Kitobni o'qish: «Послание к десятой Эви»

Глава 1. Об Эви

Часть 1.

Ещё минуту назад Эви сжимала в руках коричневый шейный платок, вдыхала его запах. Пальцы помнили нежную шелковую ткань, а обоняние сохранило особый аромат. Запах спокойствия, запах дома. Это был не просто кусок материи - это был якорь, удерживающий её в прошлом, там, где она была не так одинока. Она не знала, вернёт ли платок странный фиолетовый куб по имени Иллюстрандис, который только что всосал ткань внутрь себя, но выбора не было. Ей нужно было получить ответ на свой главный вопрос, и ради него она была готова пожертвовать даже собственным пальцем.

В том, что платок исчез внутри прибора, винить было некого, кроме самой себя. По наущению профессора Манки, обещавшего ответы, она сама запихнула ткань в отверстие.

— Эй, мы так не договаривались! — закричала Эви. — А ну верни обратно! Это не обычная тряпка! Ты должен сказать мне... кто мои родители?! Где они?!

Куб замигал, и в воздухе вспыхнула надпись «Материал принят. Что ты хочешь узнать?»

— Контакт есть! — обрадовалась девочка и обратилась к прибору: — Иллюстрандис, выясни, кто мои родители!

Её сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот проломит рёбра. Нужно успокоиться… Но как тут успокоишься? Сейчас решалось всё.

Нельзя сказать, чтобы сейчас ей жилось плохо, её приёмная мать заботилась о ней как умела. Но желание узнать, почему настоящие родители её бросили в этом странном мире, никогда не покидало Эви.

Наконец она поднялась с кровати, взяла куб и проговорила:

— Тот платок, который я тебе дала, был сделан из моего детского одеяльца. Это единственная вещь, доставшаяся мне от родителей. Могу ли я попросить тебя выявить их энергетику?

Профессор Манки говорил, что в мире существуют приборы, способные по частицам энергии описать всю биографию существа. Он же уверил Эви, что эти частицы уникальны и не изменяются с течением жизни или в случае трансформации.

Иллюстрандис засветился, затем выдал: «Анализ невозможен. Сущности высшего порядка стерли информацию о предыдущих владельцах твоей ткани. Сожалею, моими методами ответить невозможно». И отключился.

Эви стиснула зубы. Значит, снова тупик. Сдаться? Ну, уж нет!

— Эй, а вернуть?

— К сожалению, я не обладаю возможностью восстанавливать вещи после распада на молекулы.

Иллюстрандис вновь погас.

— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — процедила Эви. Она шагнула в сторону — мир смазался на мгновение, и вот она уже стояла посреди школьного коридора. — Я покажу тебя профессору Манки. Уж он-то знает, что с тобой делать.

Девочка любила уроки профессора Гриппозо Манки, особенно когда тот с жаром рассказывал о технологиях древности. Но сейчас она была зла на профессора. Если бы он предупредил, чем всё обернётся Эви отрезала бы от платка небольшой лоскуток, который не так жалко терять. Расставаться же с единственным артефактом, дороже которого у неё ничего не было, она не собиралась.

«Если у профессора Манки в мастерской найдётся хороший лобзик, я распилю этого дурацкого Иллюстрандиса!» — думала Эви, толкая дверь в кабинет.

В школе было раннее утро. Профессор Манки сидел за столом и ручкой с зелеными чернилами выводил строки в синей амбарной книге — он принципиально не доверял транспаренторам.

Писал он резюме последнего урока в классе Эви.

— Вот, например, такой интересный прибор - «сотовый телефон», — увлечённо вещал он ученикам тогда, показывая изготовленную из папье-маше модель. В его аудитории пахло минеральной водой и от мороза щекотало в носу, но зато детям на его занятиях разрешалось сидеть в пледах и пить тёплое какао. — Смотрите, с помощью этой штуки люди древности общались друг с другом на расстоянии.

— Профессор, это аналог наших транспаренторов? – спрашивал отличник Аспер.

— Ваш транспарентор - куда более сложный технический прибор. Многофункциональный. Но мне он не по душе, вернее будет сказать, для меня он слишком бездушный.

— В моем транспаренторе написано: «Шестимерный прозрачный куб. Содержит нанонейроны Гоукинса-Пальти…» О, прикол какой! - громко рассуждал здоровяк Дэн. - Предна.. предназначен для записи, воспроизведения и хранения информации. Выберите форму хранения данных и в случае допущения их э-во-лю-ци-о-ни-ро-ва-ния передвиньте желтый тумблер». Эй, куда тянешь лапы к моему какао? Тебе не всё равно, из какой кружки я пью вообще-то?

Профессор пытался успокоить ребят, сказав, что напитка сварено достаточно. На этом он закончил запись и посмотрел на дверь.

На его пороге стояла разозлённая Эви. Профессор вздрогнул.

— Эксперимент не удался?

— Не удался? — выпалила она. — Он прошёл отвратительно! Я ничего не узнала! Этот гад Иллюстрандис сожрал мой платок!

— Иллюстрандис? – удивился профессор. – Почему ты его так назвала?

— Он сам назвался. Сначала казался милым, а потом разобрал мой платок на атомы… - хмуро произнесла Эви. – Что мне теперь делать?

Девочка умолчала, что купила этот транспарентор на блошином рынке. Продавец уверял, что модель рабочая.

« Смотри, короче, сюда записываешь сюжет и допущения, — тараторил парень-продавец скороговоркой. — А вот тут выбираешь жанр: детская сказка, боевик, любовная драма, мультфильм, сектантская брошюра и это… впрочем, неважно. Через пару минут выдаст результат. Деньги давай и он твой».

Эви понимала, что её прибор отличается от тех, что были у более обеспеченных одноклассников, но надеялась, что он поможет. Ведь накануне она подошла к профессору Манки и спросила, можно ли при помощи транспарентора узнать что-то о её пропавших родителях. Тогда профессор предложил метод поиска по энергетическим частицам.

— Значит, это транспарентор с именем... И вот так он отреагировал… Эви, я... Я не ожидал такой реакции. По моим расчетам частицы должны были вернуться в исходное состояние. Я сам в тупике. Похоже, что это не обычный прибор, а нечто гораздо более древнее. То, что имеет имя.

— А предупредить раньше нельзя было?! - Девочка затопала ногами. - Не могли сунуть туда вначале что-нибудь своё? Зачем нужно было втягивать меня в этот дурацкий эксперимент?!

Она приготовилась кричать от досады. Её руки всё ещё помнили шёлк. Теперь там пустота. Как будто ей отрубили палец. Нет, хуже. Палец можно и пришить. Эви начала бить себя ладонями по голове, виня во всём случившемся.

— Ну, ну, Эви, погоди. Мы ведь ожидали результата? Так. И готовы были рискнуть ради него. Но результата нет…

— Как и платка, – выкрикнула девочка.

Профессор Манки задумчиво потряс куб и вынес вердикт:

- Не спеши отчаиваться. Мне кажется, я смогу вытянуть из него больше информации. Но мне нужно время. Приходи ко мне сегодня после уроков. После педсовета буду тебя ждать.

Эви раздражало спокойствие и некая отмороженность профессора Гриппозо Манки. Ведь он сам был необычным существом, целиком сделанным изо льда. Поговаривали, что его нашли в каком-то древнем леднике, более сотни лет назад, что ему больше миллиона лет и большую часть времени он провёл в анабиозе.

Дети, в том числе и сама Эви, поначалу относились к учителю-снеговику со скепсисом, ожидая, когда тот растает. Но вопреки всему рядом с ним Эви заряжалась странным ощущением того, что как бы ни складывались обстоятельства, всё реализуется как нельзя лучше. С этим чувством можно было пережить даже урок Истории.

Часть 2.

Эви ненавидела уроки Истории. Как-то ещё в начале учебного года учитель сказал им «История учит нас тому, что великие личности меняют мир».

Эви тогда подняла руку и спросила:

- А как быть тем, у кого нет великих родителей? Кого просто бросили?»

Класс замер. Историк поправил квадратные очки и сухо ответил:

- Историю пишут дети чьих-то родителей, даже не великих. А вот сироты, девочка, редко творят историю.

Из-за этих слов Эви сильно на него обиделась. Поскольку извиняться он даже не думал, её ненависть к предмету превратилась в личный бунт против системы. А сегодня утром настроение подпортила пропажа любимого шейного платка.

Настроение было паршивым, а тут ещё Ивон застыла в дверях, разглядывая свои крашеные когти. Когда Эви протиснулась в двери, слегка задев её плечом, блондинка театрально вскрикнула и рухнула на пол. Поднимал её пухлый паренёк по имени Томас, который как раз шёл отвечать домашнее задание к школьному цилиндру – сильно эволюционировавшему аналогу классной доски. Он поддерживал девочку так, словно она была сделана из дорогого фарфора. Та даже не взглянула на него, фыркнула и прошла на своё место. Мальчик блаженно закрыл глаза, вдыхая аромат её духов. Даже если бы сейчас вдруг случился конец света, он бы знал, что прожил жизнь не зря.

В отличие от Эви, Томасу история нравилась. Сейчас речь шла о периоде эры Междуцарствий и мальчик активно жестикулировал, подражая учителю. Эви поначалу пыталась слушать, но мысли быстро унесли её далеко-далеко. Вскоре девушка слишком погрузилась в свои заботы, чтобы вникать в рассказ Томаса. Это было состояние полного погружения в себя, в свои мысли, когда абстрагируешься от реальности настолько, что начинаешь засовывать в ноздри и уши лежавшие на столе карандаши.

«Интересно, сможет ли профессор Манки что-нибудь выяснить? Или хотя бы вернуть мой платок обратно. Но если опять ничего не получится?».

Она вспомнила Тишху. Приемная мать и так на каждый день рождения всем рассказывает эту историю. Она нашла Эви у своего порога, завёрнутую в одеяльце. Но кто мог оставить девочку там? Как-то раз Тишха упомянула две гигантские фигуры, которых испугалась и поспешила забрать ребенка, пока чудовища его не съели. «Вот бы найти этих гигантов! Может, профессор Манки всё-таки что-то выяснит?»

Девочка нервно кусала ногти. Больше всего на свете ей хотелось получить ответ, но урок как назло тянулся невыносимо медленно.

— В историю Эдреса эта эра вошла как эпоха Перемен, — монотонно вещал Томас, — ибо тогда перед миром, едва сбросившим иго прежних угнетателей, возник соблазн сложить оружие и установить гегемонию девяти великих народов…

Эви положила голову на парту. Ей было плевать на девять народов и на их гегемонию. Её родители пропали, пропал платок, а они проходят какие-то древние, никому не нужные войны. Как это может помочь их найти?

Она покосилась на Ивон. Та тоже витала в облаках, демонстративно игнорируя Томаса.

—. Между тем, в тот самый исторический момент их взаимная неприязнь наконец достигла предела, — продолжал нагнетать пафос толстяк. — Тогда лишь вмешательство восьми наложниц смогло спасти мир от надвигающейся катастрофы…

— Кого-кого? Наложниц?! — изумленно переспросил учитель, поправляя спадающие на нос квадратные очки типичным жестом поучающих кого-то очкариков. Стоящий возле школьного цилиндра паренёк залился пунцовой краской, а класс разразился громким хохотом. Ни в одном мире нет класса, который при удобном случае не позлорадствовал бы неудаче товарища.

— Восемь наложниц, они там… решили… — вызубренный на пятёрку урок безнадёжно катился в тартарары. Пухлый Томас покраснел как рак, в глазах проступили слёзы.

— Вот придурок, «наемниц» перепутать с «наложницами», — раздался бас крупного парня по имени Дэн, личности в школе известной, если не сказать — легендарной. Будучи абсолютно уверенным, что обязан проучиться столько лет, какова цифра класса, Дэн неукоснительно следовал собственному правилу, изобретенному им самим. Сейчас это был его четвертый раз в шестом классе, и парень буквально разбивался об стенку, чтобы остаться на второй год. Хотя их классный руководитель, профессор Манки, прямо пригрозил: если надо будет, то переведет его насильно. Вылететь из школы здесь не грозило никому. Ведь это была необычная школа, и за всю ее историю отсюда никого не выгоняли.

— Дебилоид! — диким хохотом ревел Дэн, и ему вторил практически весь класс, кроме стоявшего у доски раскрасневшегося мальчика Томаса, учителя и тех ребят, считавших, что смеяться над товарищем плохо.

— Восемь… Наемниц… они, в общем… того… — вызубренный слово в слово текст оказал мальчику медвежью услугу. Споткнувшись о первый же камень, он потерял нить рассказа и растянулся между двумя смысловыми дорогами. Сейчас ему было важно только одно, чтобы Ивон над ним не смеялась. Он вынес бы любые насмешки от кого угодно, но только не от неё. К счастью, блондинка полностью погрузилась в изучение своих ногтей

— Какая скукотня, — произнесла про себя Эви, отвлекшись от мыслей. — Опять битвы, воины. Ничего интересного. История скучна. Школа — вынужденная нелепость. Жизнь — слепая вероятность.

На уроке Истории Эви сидела как ворона на ветке: молчаливая, недовольная, готовая в любой момент вспорхнуть и улететь. Из того, что привлекает детей её возраста в сказках и историях, Эви не нравилось абсолютно ничего: ни волшебники, ни герои, ни прекрасные принцессы. Девочка понимала, что настоящих магов в их мире нет, герои — дремучий пережиток прошлого, а вероятность для нее вдруг стать принцессой была примерно на полпроцента выше, чем, например, для Дэна. Будучи редкой разновидностью детского скептика-пессимиста, Эви всегда убеждала себя в бессмысленности происходящего. Она представляла собой собирательный образ вечно недовольной школьницы, не умеющей заводить друзей. Впрочем, такие люди обычно притягивают приятелей сами.

— Рассказывай быстрее, — нервно торопил мальчика учитель. — Нам уже нужно переходить к новой теме, а мы все еще размусоливаем эту. Чего молчишь?! Ладно, все понятно, иди на место. Знаешь, древние говорили: «Негоже курице нести гусиные яйца». Если ты был не готов, зачем сам вызвался? Надеюсь, в следующий раз ты выучишь лучше.

Если бы урок проходил в нашем мире, у тех, кто хорошо знает людей, вроде Томаса, возник бы резонный вопрос: как этот парень вообще мог что-то вызубрить?! Лень и апатия Томаса были карикатурно утрированы, если не сказать, гиперболизированы. Чтобы выучить хотя бы две строчки, мальчику требовались все его скудные волевые резервы. Так бы оно было, если бы урок проходил в нашем трехмерном мире. В этой же Вселенной, самой большой из вселенных, дикообразном многомерном мире, время было величиной инертной, наподобие массы, а поэтому времени, выделенного на подготовку уроков, хватало и отличнику Асперу, который всегда с аптекарской скрупулезностью готовил домашние задания, и школьному трутню Дэну, который делал уроки с усердием морской звезды. Хватало этого времени и Томасу.

Эви же не считала нужным учить Историю вовсе. Учитель прекрасно знал об этом отношении, потому что она озвучивала его неоднократно. История не могла описать то, что случилось с её родителями – об этом историк честно предупредил на первом занятии, — а значит, была бесполезной.

— В эпоху Перемен девять народов едва не уничтожили мир. Но что их остановило?

— Опять битвы… Какая разница? – вполголоса буркнула Эви.

— Восемь наёмниц! – взволнованно выпалил Томас, пытаясь оттенить неудачу блестящим ответом. – Они вмешались и спасли всех!

— Наёмниц? Или наложниц? – ехидно уточнила Ивон. Класс снова захихикал. Парень покраснел ещё сильнее, чувствуя, как между ним и блондинкой вырастает гигантская пропасть.

— Важно не только то, что произошло, но и почему, — произнес учитель. – А что бы вы сделали на их месте? Вот ты, Ивон?

— Им повезло, что Ивон не оказалась на месте кого-то из них, — хмыкнула Эви про себя. – Иначе нам пришлось бы учить совсем другую историю, полную розовых соплей и глупых капризов.

— Я не знаю! – честно призналась Ивон. – Сейчас посмотрю, что скажет мой транспарентор.

В этом мире транспарентор служил средством коммуникации, правда работал он иначе, чем работает мобильный телефон. О древних средствах связи упоминал профессор Манки, но их устройство оставалось для школьников загадкой. Здешние школьники не были настолько зависимы от транспаренторов, как древние дети от мобильных телефонов и использовали их для конспектирования лекций и подготовки к урокам. Но у транспарентора была одна занимательная особенность – запоминать текущую обстановку и воспроизводить её. Об этом Ивон узнала случайно. Она нажала кнопку внутри прибора, надеясь получить подсказку.

Неожиданно аппарат включился на воспроизведение, и все присутствующие оказались в комнате Ивон. Сама девочка удивленно уставилась на саму себя, сидящую за обеденным столом. По бокам расположились мужчина и женщина – её родители.

— Завтра в школу пойдешь с грязными чулками, — сказала женщина. – У нас нет денег, чтобы стирать одежду каждый день. Побрызгаешь духами, никто и не почувствует ничего.

— Выключите это, пожалуйста, — замахала руками девочка. – Это очень личное! Я обещаю, что выучу вашу историю, только выключите!

Учитель поднял транспарентор и, не смотря на Ивон, произнес, обращаясь к классу:

— Ну что, ребят, выключить?

— Не, не надо выключать, — хотела бы произнести Эви, если бы желала, чтобы блондинка опозорилась по полной. Но промолчала.

— Да, давайте смотреть, это прикольно, — пробасил Дэн. – Лично я – за!

— Что вы делаете? — возмутилась одна девочка. Обычно она так тихо сидела, что Эви на неё ровным счетом никакого внимания не обращала. – Отдайте транспарентор обратно!

В этот момент Томас, стоявший ещё возле школьного цилиндра, раскрутил его. Со всех сторон на его поверхность упали бледные световые лучи и, отражаясь, будто от зеркала, явили перед шестиклассниками проекцию битвы князя Валисира и герцога Орза. Причем явили настолько отчетливо, что ребята сами будто бы очутились внутри сражения. Комната Ивон ушла на далёкий задний план.

— Вот, держи, — сказал Томас, отдавая Ивон её прибор.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить девочка. По её виду было понятно, что у нее внутри кипела злоба. На учителя, на Дэна и тех одноклассников, которые за неё не вступились, даже на толстого Томаса, который вынудил её сказать ему «спасибо».

Долговязый учитель истории в вязаном белом пиджаке, напоминающем видавший виды больничный халат, носился по полю битвы, постоянно кликая пультом и делая оригинальные жизненные паузы, как на видеомагнитофоне, чтобы успеть указать тот или иной ракурс сражения. Ученики следили за ходом мысли со своих мест и конспектировали ключевые моменты в свои транспаренторы. В принципе, чтобы всё детально разглядеть, школьникам даже не нужно было подниматься из-за парт; сидячих мест здесь не было вообще, а все ученики стояли, облокотившись о парту — деревянное возвышение, напоминающее лекторскую кафедру. Чтобы ноги не уставали, сзади была предусмотрена специальная мягкая спинка в рост ученика. Настолько уютная, что некоторые, в частности Дэн, умудрялись спать стоя.

Между тем по аудитории, превратившейся в голографическое поле брани, летали отрезанные головы и отрубленные конечности — зрелище, в принципе, жуткое даже для взрослых, но ребята наблюдали за ним с неподдельным интересом.

— Гляди, сейчас будет, — один из учеников знаками показал своему ближайшему соседу. — Сейчас появятся… — от предвкушения искромётной шутки он обслюнявил собственный кулак, — восемь «наложниц»!

Восемь воительниц с диким победоносным криком жестоко вмешались в ход сражения. Их атаки были стремительны и мощны, так что многим войнам пришлось спасаться бегством.

— Ты видел? — жестами спросил паренёк у своего соседа, но тот покачал головой.

Его товарищ разозлился: — Ну ты даёшь, Аспер! Приглядись-ка повнимательней, какие огромные груди у той стриженной! — мальчик показал на себе примерно пятидесятый размер груди (хотя потом отряхнулся, чтобы ничего такого к нему не пристало), но такие габариты явно не соответствовали действительности. Десятый, одиннадцатый — не больше.

— Я не могу разобрать, кто из них кто, а ты про «сиськи»! Почему тебя волнует только это?! — раздражённо заметил сосед.

Эви посмотрела в сторону толстяка Томаса, который от страха спрятался под партой. Ей даже показалось, что она почувствовала его страх, хотя точно знала, что бояться им нечего. Тем более на уроках истории.

Все школьные кабинеты и студенческие аудитории этого мира устроены одинаково: впереди учеников всегда доска, справа находится дверь, а слева — окно. Кто придумал именно такое расположение — до сих пор неизвестно. Правда, рассказывают, что один профессор из Северной Италии решил поменять местами мебель в кабинете так, чтобы дверь находилась слева, а окно справа. Каково же было его удивление, когда ученики начали выходить в окно и смотреть на дверь. По-видимому, у них произошёл когнитивный диссонанс. По крайней мере, именно это профессор написал в своём отчёте перед расстрелом за подрыв доверия к североитальянскому образованию. Разумеется, потом преподаватель счастливо спасся от гибели и до конца своих дней зарёкся что-то где-то переставлять. Тем не менее несчастный опыт североитальянца никак не остановил тех, кто спроектировал школьные кабинеты этого мира.

Аудитория, в которой проходил урок Истории, как и многие другие, была круглой — внизу находился учитель и классный цилиндр, а ученики сидели как зрители в цирке, на уходящих вверх рядах. Разумеется, это была многомерная школа, а значит, и аудитории других типов здесь тоже были: прямоугольная, квадратная, в форме песочных часов и в форме ракушки. Старшеклассники говаривали, что им однажды пришлось работать в аудитории, сделанной в форме пряничного человечка.

Прозвенел звонок, если так можно назвать гигантский колокол на школьной башне. Эви быстро засобиралась выйти из кабинета. Может быть, профессор Манки что-то выяснил?

— Извиниться не хочешь? — произнесла Ивон, когда Эви завязывала развязавшийся шнурок сапога. Девичья рука поправила воротник рубашки подруги. — За то, что толкнула меня! И за то, что не заступилась. Подруга называется. Хорошо хоть сегодня не спорила с учителем, как обычно. Так спорить с учителем может только бешеная сорвиголова. Даже Дэн такого не может себе позволить. А ведь он дурак.

— Я просто высказываю свою точку зрения, — сказала Эви, поднимаясь с корточек и глядя на собеседницу. Ивон, её одноклассница и местная красотка (если так можно называть шестиклассницу), надула губки. Она считала, что так выглядит ещё привлекательнее. По крайней мере, в её классе практически все девочки завидовали красоте Ивон: её манере одеваться, краситься и причёсываться. Эви же, быть может, и было знакомо чувство зависти, однако она совершенно не понимала, как и в чём ей следует завидовать размалёванному пугалу, одетому в такую одежду, какую она никогда бы в жизни не надела. Ну, за исключением тех случаев, когда можно было кого-нибудь хорошенько позлить.

В свою очередь, Ивон была очень привязана к однокласснице и всем подряд говорила о том, что Эви является её лучшей подругой. Оно и понятно, ведь трудно представить кого-либо другого, на чьём фоне Ивон выглядела бы более эффектно. За исключением, быть может, толстяка Томаса.

Отличительной чертой одежды Эви раньше был коричневый шейный платок в виде короткого галстука, который она сама сшила из шёлкового детского одеяльца. Само одеяльце сгорело при пожаре, и единственное, что от него осталось — небольшой лоскут ткани. Платок она носила всегда — это была и дань памяти пропавшим родителям, и какое-то подобие строгости в школьной форме, которую безуспешно требовали учителя. Когда девочка злилась, она имела привычку прикусывать платок зубами, и к настоящему моменту ткань была уже штопана-перештопана, стирана-перестирана. Кроме платка, на Эви была тёмно-зелёная куртка, похожая на пиджак, голубая рубашка, дико яркие оранжевые шорты и не менее яркие гольфы цвета «взрыв на конфетной фабрике», причём каждый разного оттенка. Они напрочь перекрывали то подобие строгости, что было выше пояса.

Волосы Эви росли каштановыми клоками и были совершенно непослушными — торчали во все стороны и никак не хотели признавать средства для укладки. Девочка подвязывала их белой ленточкой, которая никакой смысловой нагрузки не имела, а болталась на волосах, как приставший к спине кота обрезок скотча.

Ивон же была одета совсем иначе: кружевное белое платье, похожее на свадебный наряд ретроградной цыганки, и диадема из стекляшек делали её похожей на принцессу в представлении детей возрастом до трёх лет.

Очевидно, администрация школы была более благосклонна к одним ученикам, позволяя носить что вздумается, другим же предъявляла жёсткие требования. Пару десятков лет назад пытались внедрить эластичные комбинезоны белого цвета, покрывающие тело с ног до шеи. Застёгивался этот комбинезон дурным образом на молнии сзади. Ах да, сверху ещё был капюшон, скрывающий волосы так, что непонятно, кто стоит перед тобой — мальчик или девочка. От идеи отказались, позволив выбирать одежду самим, но тогда ученики решили носить что-то строгое. Правда, в случае отличника Аспера это был строгий костюм с галстуком, чистый и выглаженный, а в случае второгодника Дэна — чёрные шнурки. Неясно, правда, выглаженными они были или нет.

Любая строгость повредила бы образу Ивон, но учителя простили бы ей, даже если бы она пришла в скафандре. Главным оружием красавицы-шестиклассницы были большие круглые светлые глаза, которые сейчас смотрели на Эви особым взглядом, не обременённым перегрузками, в особенности умственными.

— Ты это… извини меня, Ивон, — обычным тоном произнесла Эви. — Я и правда не хотела обидеть… Но после того случая ты что-то выглядишь слишком радостной, аж противно. Иди молока кислого выпей, что ли.

— А ты думаешь, поможет? — обрадовалась Ивон. У неё был абсолютный иммунитет против сарказма, на который она реагировала по-своему, по-ивоновски, оставляя в голове лишь безопасные огрызки фраз. Например, если бы ей сказали: «Ты красивая, но такая дура, Ивон», она бы услышала: «Ты красивая, Ивон».

— Надо будет попробовать. Слушай, у меня к тебе дело. Ты ведь не откажешь мне, правда-правда?! Скоро состоится большущий спортивный фестиваль. Подруга, ты себе не представляешь! И там же будет он, Грегори! Ах! Самый красивый парень в школе! Он такой лапочка! Такая душка! Послушай мой план.

Ивон подхватила медленно уползающую в сторону Эви — та предвидела, что будет происходить далее, — и притянула ближе к себе. Грегори Газго был спортивным красавцем из выпускного класса. За ним бегали практически все школьницы — и его параллели, и младше. Идеально сложенный блондин с телом небожителя имел лишь один видимый недостаток: он был младшим двоюродным братом шестиклассника Дэна, того самого великовозрастного обалдуя.

— Ты должна пойти со мной, — произнесла Ивон, и её глаза вспыхнули, как два бенгальских огня. — Мы обязаны попасть с ним в одну команду! Это мой шанс! Нужно узнать, в каком виде спорта он будет соревноваться. Поможешь?

— Мне кажется, это глупая затея, — произнесла было Эви, но не успела договорить, как её рука была подхвачена подругой, и они унеслись в сторону соседнего здания. Тело девочки потянулось вслед за рукой, молекулы встали на места. Правда, возмущение Эви сильно запоздало, оно застопорилось при перемещении.

Часть 3

Мироздание — огромная величественная крепость — всегда было во всех существующих мирах той осью, вокруг которой эти самые миры и вращались. Их существовало бесконечное количество: огромные и совсем маленькие, огненные и ледяные, цветные и чёрно-белые, волшебные и вполне обычные, заурядные. Было время, когда люди не верили в существование других вселенных, пока однажды утром не проснулись и не обнаружили, что живут в совершенно новой реальности. Мир стал неожиданно необыкновенным, волнующим и пугающим для обывателей, уже привыкших к размеренной жизни. Миллиарды существ из бесконечного числа измерений оказались лицом к лицу друг с другом. Вначале между ними существовала взаимная неприязнь: они боялись, воевали. Однако постепенно все научились жить в новом мире, потому что тот хранил бесконечное число возможностей для осуществления любой, даже самой дерзкой мечты; неисчислимое множество вероятностей, способных вскружить голову даже сказочному чародею.

Этот мир был одновременно и похож, и не похож на те сферы, из которых он был соткан, подобно веществу, которое учёные синтезируют из известных ингредиентов. Здесь простирались белые равнины под вечным льдом, плескались бескрайние океаны, манили к себе глубокие пещеры, а воздушные острова с замками и монстрообразные мегаполисы просто поражали воображение. На раскинувшихся от горизонта до горизонта полях так же неспешно, как и сотни лет назад, паслись ленивые коровы, а пастухи ровно так же, как их деды и прадеды, заигрывали с пастушками. Огромные яки помогали расчищать снег для прохода в замок ётунов, неподалёку от которого росло Мировое древо.

И в таком мире была Школа. Школа была именно Школой, а не привычным учебным заведением в нашем понимании. Для каждой параллели классов выделялось не то что отдельный кабинет, а отдельное здание, а то и целый комплекс, как это было у выпускного класса. Школа была отдельным городом, ограждённым по периметру стеной с восемью башнями. Внутри стены располагались корпуса, а внутри круга находился парк со всеми климатическими зонами, которые только могут быть. Здесь были озёра с разноцветными птицами, бескрайние равнины, горы, тёплые моря и заснеженные океаны.

Между зданиями восьмого и десятого классов находился зверинец. Причём звери жили не в клетках, а гуляли по специальному парку. Ведь давным-давно прошло то время, когда овцы боялись львов, а мыши — кошек. Здесь волки паслись рядом с курами, которые не обращали на них никакого внимания. Ни одно животное не было голодным или грязным.

О масштабах расстояний можно было судить хотя бы по такому факту: в водоёме, который располагался на территории зверинца, могло разместиться триста тысяч китов. Разместиться таким образом, что за сто пятьдесят лет своей жизни они могли ни разу не встретиться. А ведь водоём занимал лишь одну двадцатую часть парка.

Каждое школьное здание было выдержано в своём архитектурном стиле. Например, корпус Эви и её одноклассников тяготел к готике, а здание старшеклассников демонстрировало структурализм. Однако от того, что каждой параллели отводилось целое строение, количество учеников в них не прибавлялось — скорее, наоборот. Старшеклассников здесь было больше, чем среднего звена, а шестые и седьмые классы оставались намного многочисленнее начального. Пока Эви и Ивон об этом не задумывались, но если бы они не телепортировались, а прошли пешком, то увидели бы закрытые и обветшалые корпуса младшей школы. Все заведения с первого по пятый пустовали. Класс, в котором училась Эви, был последним годом набора объединённого мира. Они были последними детьми этого странного измерения.

В обычном трёхмерном мире у двух учениц на путешествие до корпуса старшеклассников ушло бы около трёх сотен лет, и то при условии поездки на реактивном вертолёте. Но Эви и Ивон были сущностями иного рода, живущими в бесконечномерном пространстве, поэтому дорога заняла меньше секунды.

Кампус выпускников, где учился Грегори, был настолько специфическим, что одного беглого взгляда хватало, чтобы уверенно заявить: «Да, старшеклассники обитают именно здесь». По крайней мере, для девочек это был громадный замок великанов. Не всегда дружелюбных, кстати говоря.

Вероятность столкновения двух девушек, возраст которых балансировал между детством и подростковым периодом, со старшеклассником Грегори в нашем мире составила бы меньше трёх-пяти процентов. А учитывая, что коридоры в «замке» по размеру не уступали футбольному полю в ширину и гоночной трассе в длину, шансы уменьшились бы в десятки раз. Однако наше повествование идёт о необычном мире, поэтому немудрено, что девочки столкнулись с Грегори и его товарищами лицом к лицу.

Вечно бледная Ивон вдруг покраснела, как помидор, а тут ещё Эви подталкивала её всё ближе к парню. От волнения блондинка будто позабыла все слова.

— Привет, э-э… Грегори… — пролепетала красавица, с трудом разжав челюсти. — Понимаешь, мы хотели узнать у тебя…

Грегори посмотрел на неё таким взглядом, каким обычно смотрят на собственные тапки. Но в этот момент мимо пробежал кто-то из старшеклассников и так толкнул Эви, что она едва не упала. Грегори среагировал мгновенно, подставив руку.

— С дебилками не общаюсь, — резюмировал он одной фразой, отпустил Эви и отвернулся к друзьям — двум парням и двум девушкам.

Будто кто-то дунул на горящие в глазах Ивон бенгальские огни, и они потухли. Это была рёвная бомба, которая, словно бешеный огурец, грозила взорваться от простого прикосновения.

— Как ты назвал нас, петух?! — вскипела Эви. — Пусть Ивон и дебилка, но ты мог хотя бы выслушать! — Блондинка от таких слов окончательно разрыдалась.

— Узнай, что хочет эта идиотина, — попросил Грегори. Один из парней подошёл к Эви и, сморщив нос, будто от неё пахло средневековым бродягой, повторил вопрос.

— С тобой я разговаривать не буду, — рявкнула девочка, и парень получил щелчок по носу, да такой сильный, что со стороны показалось, будто голова прокрутилась вокруг шеи на триста шестьдесят градусов. Из носа потекла кровь, но, когда юноша мотнул головой, она исчезла.

— Пусть этот петух попросит прощения! — кричала Эви, когда её и Ивон сзади обхватили руки приятельниц Грегори. Тогда Грегори улыбнулся своей лучезарной улыбкой, от которой школьницы приходили в трепет, подошёл к кипящей от злости Эви и, поцеловав её в лоб, тихо произнёс — так, что слышала только она: — А у тебя дикий характер, мелкая дурнушка. Это может быть полезно… когда-нибудь.

Ивон задрожала, но не от обиды, а от того, что поцелуй достался не ей. А вот Эви сильно взбесилась. Хорошо ещё, что Грегори был спортсменом и вовремя отскочил, а руку девочки вовремя остановила проходящая мимо эффектная женщина. Иначе вырвавшаяся Эви поставленным ударом, которого боялся даже Дэн, отправила бы хамоватого парня в нокаут. Женщина медленно подняла девочку за предплечье, не обращая внимания на брыкания.

— Быстро извинись перед ними! — строго приказала незнакомка Грегори. — А вы обе — за мной!

— Да кто ты такая?! — заартачился было парень, но, увидев протянутое удостоверение и стальной взгляд, сразу сник и пробурчал нечто среднее между «извините» и «достали».

Довольная собой, женщина схватила шестиклассниц за руки, поволокла вдоль коридора, а затем переместилась по винтовой лестнице в полуэтаж, в странную шестиугольную аудиторию, где уже сидел их класс. Немного смущённые, девочки отыскали свободные места и встали за парты.

В этом мире, где можно легко переместиться за миллиарды километров, возможность пройтись пешком была по-своему притягательной. Как древние римляне ценили пустое пространство, жители объединённого мира ценили прогулки по галереям Города. Внутри каждой царила та жизнь, которую хотели видеть её обитатели. Бесконечные эллинги с искусственным солнцем, зоосады, океанические галереи с островами для пиратских приключений, реликварии и кафе.

Не было лишь галерей-библиотек, ибо библиотека в объединённом мире была одна. Зато какая! Ну а всё, что не находилось в галереях и зданиях, называлось Улицей. Недоброе слово, которым родители пугали детей. Ни одна мать добровольно не стала бы посылать ребёнка туда. Безопаснее сунуть голову в пасть бегемоту.

— Разрешите представиться, — объявила женщина, переменившись в лице. — Меня зовут Глория Элтока. С сегодняшнего дня начинается моя служба в этой школе. Я буду вести у вас один из новых предметов, и с этого дня именно я — ваш классный руководитель. Надеюсь, поладим.

— А что случилось с нашим предыдущим? — спросил один из близнецов. — Мы даже не успели как следует привыкнуть к профессору Манки. Он был прикольным, хотя отмороженным, что ли.

Нанятый в начале года профессор оказался ледяным демоном. От сильного теплового удара он растёкся большой лужей прямо во время двухчасового педсовета, чем никак не снизил показатели школы. Обычное событие, достойное дежурной строчки в дневнике происшествий. Правда, детям знать это было необязательно. Во время педсоветов случались вещи и пострашнее, так что инцидент с профессором считался заурядным.

Теперь у них была новая классная — стройная девушка с длинной белой косой, одетая в чёрное платье и чёрный пиджак с брошью.

— Он уехал, — спокойно произнесла учительница. — Теперь я ваша руководительница. Давайте знакомиться. — Вокруг её руки сформировался список класса.

— Аспер, — произнесла Глория. Один из учеников поднял руку: — Здесь!

«Как это «уехал»? — перепугалась Эви. — «Он же должен был выяснить, что случилось с моими родителями. У него остался мой транспарентор. Ладно, дойдёт очередь до меня — спрошу».

— Бхардарт, — назвала Глория. Руку подняла миловидная девочка, которой куда больше подошло бы имя Бэла или Мария, но никак не Бхардарт. Эви помнила, что именно она сегодня защищала Ивон от позора.

— Эви, — при звуке своего имени девочка слабо махнула рукой и посмотрела на учителя без эмоций. Стандартная формальность. Руководители у них не задерживались, и новенькой предстояло пополнить длинный перечень фамилий.

— Скажите, Глория, не говорил ли профессор Манки что-нибудь перед отъездом? — спросила Эви. Она знала, что тайна станет достоянием всего класса, но готова была рискнуть. К тому же нужно было проверить нового учителя.

— Профессор оставил ключ, который я должна передать девочке по имени Бхардарт. Но ты извини, Бхардарт, я его куда-то задевала…

— Он говорил, что передаст мне какие-то записи… — промолвила Эви с надеждой.

— Никаких записей. Только ключ.

Бхардарт? Почему именно она, если ключ наверняка от сейфа с записями? Что происходит? Дальше по списку прозвучали имена Дэна, Ивон, Томаса и ещё двух десятков ребят: всего в классе обучалось двадцать шесть учеников. Последними назвали близнецов Сильвию и Сильвера — странно, ведь их имена всегда стояли посередине списка. И девочка, и мальчик были русоволосыми, носили одинаковые причёски с естественным зеленоватым оттенком. Оба одеты в тёмно-серые костюмы. В таком состоянии они были неотличимы.

— Справа Сильвер, слева Сильвия, — произнесла Глория. Учительница посмотрела на них взглядом, который скоро станет легендарным. Взгляд человека, знающего твою тайну, пока ты сам теряешься в догадках. Он просто смотрит, ничего не говорит и улыбается. Именно таким сверлила близнецов Глория.

— Вы правы, — ответили дети и покраснели. — Но как вы догадались? Только наши родители могли нас отличить…

— У меня свои методы, — хмыкнула учительница. — Предупреждаю: мне известно абсолютно всё про каждого. — Она встретилась взглядом с Эви. Та нахмурилась, но не подала виду, что по спине пробежали мурашки.

В этом году должно было появиться три новых предмета: футурология, материаловедение и ТПиВУ, но никто не знал, что будет вести новенькая. Напустив страха, Глория Элтока лучезарно улыбнулась и поправила причёску.

— А вести я у вас буду… — Она откинула руки назад, облокотившись на то, что современный читатель назвал бы непонятной цилиндрической загогулиной (хотя это был обычный стол), и выдержала паузу. — Футурологию.

Глава 2. Об уроках

Часть 4

После того как с момента первого знакомства шестого класса с новой учительницей прошло две недели, ребята уже могли судить, что в школе не было более интересного и одновременно более бесполезного предмета, чем футурология. По шкале ценностей учеников дисциплина набирала то малое количество баллов исключительно стараниями самой Глории Элтока. Она была из тех женщин, которых называют эффектными и потрясающими. И это при том, что одевалась подчёркнуто строго, носила очки и никогда не расплетала длинную косу светлых волос, доходящую до середины спины. Для поддержания осанки она предпочитала крепить её к вороту пиджака. Обычно под него Глория надевала платье тёмно-синего цвета с высоким воротником и длинной прямой юбкой до пола.

— Представьте, что завтра будущего не станет. Что вы сделаете сегодня? — задала свой провокационный вопрос учительница.

— Ну… — начал Аспер.

— Неправильно, — прервала его Глория. — Никаких колебаний быть не должно. Как вы знаете, в нашем мире будущее научно доказано, определено и заранее предопределено формулами. Их мы сейчас с вами запишем.

— А что насчёт прошлого? — выкрикнула Эви. Высокая, ростом около ста восьмидесяти сантиметров, стройная и молодая Глория Элтока быстро вскарабкалась к ней по лестнице и, наклонившись, проговорила:

— Ретроградная футурология меня не интересует. Как и настоящее. Как ты знаешь, Эви, настоящего не существует — есть лишь временная прослойка между прошлым и будущим. Она настолько тонкая, что длится меньше секунды. Но если тебе хочется узнать что-то о прошлом, почему бы не обратиться к вашему учителю Истории?

«Бестолку», — подумала Эви и положила голову на парту. Никто ничего не знает. Оставалась одна надежда — на Иллюстрандиса, который остался где-то у профессора Манки. В том, что прибор был не обычным транспарентором, вернее, транспарентором вообще не был, а являлся чем-то иным, девочка уже поняла. Теперь она хотела заполучить от него свою информацию. Да, это был сильный риск — использовать единственный артефакт, но жажда узнать правду перевесила опасность. До этого Эви перепробовала все способы поиска родителей, какие знала. Она буквально терроризировала Тишху постоянными требованиями рассказать о том дне, когда девочку оставили у порога. (О том, что Эви приёмная, Тишха никогда не скрывала). Но добродушная женщина только отшучивалась, говоря, что девочка — подарок богов ей, мечтающей о дочери.

Глория тем временем спустилась вниз и продолжила читать лекцию, то и дело выводя на школьном цилиндре сложные формулы. За ней конспектировали все, даже Дэн, ведь учительнице удалось завоевать почтение класса. Если бы не она, предмет давно угас бы, поскольку по остальным показателям был абсолютно ненужным. Глория же была либо очень талантливым педагогом, либо не менее талантливым аферистом от образования, выдающим дисциплину за нечто важное.

Ребята конспектировали формулы, смысла в которых было столько же, сколько мяса в гоголь-моголе. Но если учитель их пишет, значит, они для чего-то нужны. А Глория выводила всё более сложные трёх-, четырёх- и даже десятиэтажные дроби, добавляла кучу значков, совершенно никому не понятных.

— Знаете, я ввёл несколько формул в транспарентор, и он мне ответил, что либо это полный бред, либо мир скоро погибнет, — сказал Аспер. — Явятся какие-то межпространственные чудища и захватят нас.

— Аспер, транспарентор отзывается на эмоции владельца, — пояснила Глория. — Возможно, это просто реакция на твоё состояние. Я же даю вам эти формулы не для расчёта, а чтобы вы научились видеть закономерности там, где их нет.

У Эви не было транспарентора, и она всё записывала по старинке карандашом. И тут внезапно она обнаружила рядом с собой записку. Огляделась: Эви сидела одна на задней парте, поэтому никто из одноклассников не мог её подбросить. Да, они жили в многомерном мире и могли телепортироваться куда пожелают, но то, что касается одежды, тела или личной комнаты, было неприкосновенным. Иначе Ивон периодически переносилась бы в комнату Грегори и стаскивала вещи для своего иконостаса. Из личной комнаты, как и из карманов, нельзя было ничего ни стащить, ни подложить при помощи перемещения.

Значит, записку оставил кто-то, кто недавно стоял рядом. А рядом могла быть только учительница. «Есть разговор, Эви. Это касается твоих родителей». Девочка встретилась глазами с Глорией. Учительница смотрела так, как смотрят на человека, чью самую большую тайну ты знаешь. В её взгляде была жалость… или нет, не жалость. Понимание. Глория медленно кивнула, и Эви осознала: записку написала именно она. А это значит, что учительница знает о родителях. Знает, где они или что с ними случилось. Эви сразу захотелось встать, подойти и потребовать ответы. Но вместо этого она сжала бумажку в кулаке и попробовала осмыслить содержание. Девочка почувствовала напряжение: поскорее бы закончился урок. Тогда она сможет спросить то, что так волнует.

Эви даже заёрзала на стуле, по спине пробежали мурашки. Казалось, нетерпение вот-вот даст о себе знать. Но кричать об этом при всех? Нет уж, увольте.

После уроков к Глории подошёл Аспер и спрашивал такую ерунду, что Эви едва не обругала его вслух. Потом Питер поинтересовался, как пишется определённый знак. Эви стояла и закатывала глаза к небу: ну откуда столько вопросов?! Её вопрос самый главный. Вопрос жизни и смерти.

Наконец все ушли, и учительница осталась наедине с девочкой.

— Я знаю, что ты их ищешь, — сказала Глория. — Мне рассказывал об этом профессор Манки. Но, моя милая, ты даже не представляешь, во что ввязываешься. Твои родители бросили вызов Высшему Совету. Теперь тебе даже думать о них запретно. Если кто-то об этом узнает, тебя могут очень сильно наказать.

Эви сглотнула. Это было серьёзнее, чем она думала. Учительница смотрела так, словно знала о ней всё: каждую ночь, когда та плакала в подушку, каждый день, когда делала вид, что ей всё равно.

«Высший Совет…» — шептала Эви себе под нос. «Если мои родители пошли против них, то они не просто исчезли. Их стёрли. Как ошибку в тетради. Нет… Нет-нет-нет. Это неправда! Она лжёт! Она просто хочет напугать меня. Но… Почему мне так страшно? Почему сердце колотится так сильно?»

— Но разве я не достойна узнать правду? — нахмурилась она.

— Достойна, — ответила учительница. — Но докажи мне, что ты способна выдержать эту правду! Выдержать и не сломаться. Пока я вижу перед собой просто маленькую девочку. Сейчас ты не выдержишь.

— А я докажу вам, что выдержу! — крикнула Эви. Она развернулась и убежала из аудитории.

Часть 5

Древние правильно говорили: «Всё познаётся в сравнении». После того как у шестиклассников прошёл первый урок по материаловедению, дети поняли, что до этого момента в их жизни всё было не так уж и безрадостно. Ученики, привыкшие доверять учителям, в этом странном мире пытались конспектировать и за этим преподавателем.

Преподаватель материаловедения, кстати, классный руководитель выпускного класса, в котором учился Грегори Газго, профессор Пакмэ Ипкис был человеком эпатажным и эксцентричным. Когда ребята поняли, что записывать за профессором бесполезно — поскольку его мысли скакали, как стадо полугодовалых горных козлов: то на один холм, то на другой, а тембр голоса сменялся от тихого шёпота до пронзительного визга, — дети решили просто наблюдать за ним. Благо профессор никогда не задавал заданий и не проверял тетради.

— Когда-то давным-давно люди верили в то, что в мире существует магия. Однако сейчас мы можем утверждать, что магия есть не что иное, как облачённые в сенсорно-активные формы энергетические частицы иных измерений. — В руке профессора возникло яблоко кричаще-розового цвета, которое практически сливалось с его шёлковой блузой, застёгнутой разноцветными пуговицами крест-накрест. — Но для простоты будем называть это «магией».

— По-моему, магия — это чушь, — выкрикнул, смеясь, один паренёк.

— Тише, Преццемоло, я записываю, — шикнул на него сосед по парте.

— Раньше считалось, что мир состоит из пяти стихий: огня, воды, воздуха, земли и эфира, — продолжил профессор Ипкис, совершенно не заботясь о том, слушает ли его кто-нибудь или нет. Он поправил искусственное ухо, прикреплённое ко лбу на присоску, и начал хаотично жестикулировать правой рукой и левой ногой. — Но это было в старые времена, когда люди верили в сказки. В нашем же объединённом мире стихии совсем другие. Это «материя», «энергия» и «информация». Но я называю их по-старому, чтобы вам было интереснее. Вода — это материя. Огонь — это энергия. А пряник… Он улыбнулся странной улыбкой. В кабинете запахло корицей и кардамоном. — Пряник — это информация, облачённая в форму, которая доставляет удовольствие. Это самая сложная магия из всех. Магия пряника — это метаформа преобразования информации в материю. Глядите!

Одна рука Ипкиса вдруг загорелась огнём, другая заплыла водным облаком, и, когда учитель их соединил, в центре непонятных письмен образовалась неоднородная субстанция коричневого цвета.

— Магия пряника! Кремовая коврижка! — выкрикнул профессор, и на его столе возник вкусный торт с изюмом и взбитыми сливками. — Вначале мы одно-два занятия посвятим изучению простой магии воды, затем ещё парочку занятий — магии огня, а в довершение всего до конца года будем заниматься великой магией пряника. Вы должны прочувствовать и впустить в себя его силу. Профессор раздал всем по куску торта, чем снискал признательность шестиклассников: десерт оказался на удивление вкусным, и понятно, что потом на уроках Пакмэ Ипкиса весь класс сидел тише воды ниже травы и записывал магический рецепт в транспаренторы. Всем хотелось создать что-то подобное.

Хотя, как показала практика, после трёх-четырёх занятий к Ипкису отказывались ходить даже рьяные сладкоежки. Ведь всем хотелось сохранить свою голову в здравом уме.

Часть 6

Задумавшись, Эви шла по коридору, как вдруг упёрлась лбом в чей-то живот. Подняв голову, она увидела перед собой огромную девушку выше двух метров ростом, которая явно была чем-то недовольна.

— Это ты тут обижаешь старшеклассников? — спросила она. — Я Зегунда Росси, староста класса. Знаешь, драться нехорошо. Нужно извиниться.

— Перед петухом? — возмутилась Эви. — Да ни в жизни! Чего он обидел мою подругу?

— А ты сорвиголова, девочка. О твоей подруге я тоже хотела бы поговорить. Нехорошо, когда за старшеклассником бегает шестиклассница. Это подрывает его авторитет. Поэтому будет лучше, если ты сама с ней поговоришь о недопустимости такого поведения. Просто иначе может быть хуже, причём не только ей.

Эви посмотрела на высокую суровую Зегунду, зажмурила глаза и твёрдо сказала: «Нет, не стану!» Затем развернулась и приготовилась к тому, что сейчас ей будет очень больно. Но неожиданно Зегунда Росси рассмеялась.

— Дерзкая, не то слово, — произнесла она. — Ты не подумай, я ничего не имею против того, что твоя подружка влюблена в Грегори. На самом деле он парень неплохой, но не в моём вкусе. Не люблю спортсменов и заучек.

— Кого же ты любишь? — пролепетала Эви, когда поняла, что опасность миновала. У неё начали подкашиваться ноги. — Мне нравятся странные люди. Был бы профессор Ипкис чуть помоложе, мы бы наверняка начали встречаться. Хотя я вообще не встречаюсь ни с кем, кто ниже меня ростом. А тут все ниже. Следовательно, я одиночка.

— Извини, мне пора идти, скоро начнётся урок по ТПиВУ, надо успеть.

— Не парься, — похлопала её по плечу Зегунда. — От пропуска этой лекции ты не потеряешь вообще ничего. Мы перестали ходить на занятия профессора Жаэ примерно через полтора урока. Ты вообще видела профессора Жаэ хоть раз?

Эви замотала головой.

— Я не знаю, что с ним случилось. Возможно, когда-то он выглядел по-другому, но сейчас это младенец. Самый настоящий полугодовалый ребёнок с соской и погремушкой. Он пытался нам что-то объяснить, рассказать, но единственное членораздельное слово — это «Атьч». Что конкретно оно означало, у нас так никто и не понял. Знаешь историю, что это слово ввели в транспарентор и получили кучу разных формул?

— Спасибо, что сказала. А как расшифровывается это ТПиВУ?

— Я забыла, — призналась Зегунда Росси. — Но наши ребята перевели это как «Теория пуканья и внезапного уа-уа». Сходи на лекцию, если хочешь, но я посоветовала бы заняться чем-нибудь более полезным.

Зегунда оказалась права. Почти час дети наблюдали, как профессор Жаэ проползал весь путь от кабинетной таблички до своего рабочего места. Затем начал гукать и пускать пузыри. В конце концов радостно наделал в памперс и заревел сиреной. Дети не знали, что им следует делать, поэтому просто смотрели. Даже циничный Дэн казался растерянным. Кто-то предложил позвать взрослых. На зов прибежала молодая учительница Айокейст. Она быстро оценила ситуацию и напялила младенцу поверх грязного подгузника ещё один, но чистый. Последующие занятия проходили по той же схеме, пока большая часть класса вовсе не перестала их посещать.

Часть 7

Тем временем в многомерном мире начался спортивный фестиваль — время, когда всех обитателей самого большого из существовавших миров охватывала эйфория от предстоящих побед. Можно с уверенностью сказать, что такого физкультурного мероприятия не было ни в одной из прежних вселенных. Достаточно сказать, что в двух футбольных командах, которые должны были играть в финале, насчитывалось по двадцать шесть миллионов человек, пять тысяч ворот и столько же мячей. Весь матч проходил на одном поле, поэтому для зрителей это было поистине потрясающее зрелище.

В принципе, здесь всё работало как с конусом: разрежь его поперёк параллельно основанию — получишь круг, вдоль — треугольник. Нарежь под разными углами — на срезе выйдут замысловатые геометрические фигуры. Так и со спортивными состязаниями в многомерном мире: режем в одном направлении — получаем Олимпийские игры, в другом — соревнования между «Б» и «Г» классами средней школы 14 на эстафете в 20 метров.

Участвовали все без исключения. Конечно, можно было отказаться — это не возбранялось. Однако отказы не поощрялись и осуждались обществом хуже, чем штрейкбрехеры при двадцатичасовом рабочем дне в начале XX века. Специальные арбитры распределяли участников по видам спорта и категориям.

Школьники обычно участвовали либо в беге, либо, кто посильнее, в борьбе. Когда-то они фехтовали и плавали, но арбитражная комиссия постановила ограничить участие подростков в травмоопасных дисциплинах во избежание проколов или утопления. По неизвестным причинам борьбу в этот список не внесли.

— Профессор… Ипкис? — если бы не горшок с алоэ на голове, Ивон не узнала бы профессора материаловедения, одетого в чёрный костюм и чёрную рубашку — форму всех арбитров. Лицо преподавателя было искажено гримасой: ему запретили прийти в любимой голубой накидке и малиновых трусах. Это был последний человек, к которому Ивон решилась бы обратиться, но на кону стоял риск потерять Грегори навсегда. Ведь он учился в выпускном классе, а значит, скоро покинет школу. Действовать нужно было быстро.

— Ученица Ивон, чего тебе надо? — вблизи Ипкис казался ещё страннее. По крайней мере, издалека, где сидела Ивон, не было видно его косоглазия. Теперь чудилось, будто глаза профессора настолько ненавидят друг друга, что готовы разбежаться в разные стороны.

— Грегори Газго… Вы ведь его классный руководитель, — пролепетала Ивон, стараясь смотреть в правый глаз учителя. — Вы можете сделать так, чтобы я оказалась с ним в одной команде?

— Сделать могу, — произнёс Ипкис, пробегая взглядом по списку. — Правда, он сам ещё толком не решил, где именно будет участвовать: в беге или в борьбе. Так, посмотрим… У бегунов осталась куча мест, а вот у борцов всего одно. Тебе нужно поторопиться попасть к ним, пока его никто не занял.

Перспектива получить вокруг своих прелестных глазок два совершенно непрезентабельных фингала несколько остудила пыл блондинки. К тому же, окажись она в команде борцов, Грегори туда точно бы не попал — место всего одно. Светлая голова сработала, как у девушки, высчитывающей скидку на спа-салон.

— Запишите мою подругу, — схитрила Ивон. — Она говорила, что с детства мечтает о бойцовском турнире. Её зовут Эви.

Профессор Ипкис занёс имя Эви в транспарентор и отвлёкся на группу пожилых фигуристок. Ивон пулей помчалась к подруге, желая её «обрадовать». Но больше она думала о том, что у Грегори Газго не останется другого шанса, кроме как попасть в команду по бегу. А там уж она за него возьмётся. Уж своего Ивон не упустит.

— Ни за что! — насупилась Эви. — У тебя мозги есть вообще?! Сразу видно — блондинка! Надо же додуматься записать меня в борьбу! Где я, а где борьба?!

— Ну подруга, ну прости… Ты можешь просто сразу сдаться, а потом будешь отдыхать весь фестиваль. Я просто хочу быть с Грегори… Он такой красавчик! Мы созданы друг для друга! Как он на меня тогда посмотрел! Ах!

— Грегори то, Грегори сё, — злилась Эви. — Как ты могла променять нашу дружбу на этого петуха?! Он же тебя отшил тогда! Пойми, ты ему не интересна!

— Ничего ты не понимаешь, он будет моим, наши сердца бьются вместе. Ты сама видела, как он смотрел?!

Тот факт, что за Грегори бегали практически все девчонки школы, похоже, Ивон вообще не волновал. Мало её заботила и разница в возрасте. Но раз Эви против счастья подруги, её дружба и гроша ломаного не стоит. Так решила Ивон.

— Правильно говорят, что у тебя несносный характер, Эвичка! Тебе сложно порадоваться за подругу?!

Эви долго смотрела на неё, пытаясь понять, как близкий человек мог предать ради какого-то парня. Они ведь обещали помогать друг другу и быть честными. А теперь Ивон даже не извинилась, не объяснила, почему записала именно её, а не, скажем, Дэна.

— Знаешь, Ивон, — произнесла Эви холодно, но в голосе звучала боль. — Я не смогу просто так забыть, что ты сделала.

Много обидных слов наговорили девочки. Конечно, потом Эви бегала к профессору Ипкису, чтобы тот вычеркнул её из числа борцов, но оказалось, что списки уже ушли наверх, и девочке пришлось искать тренировочные перчатки.

Эви размышляла, что стоило бы наведаться в кабинет Манки за своим транспарентором. Но об этом она подумала лишь вскользь, а всё остальное время кипела от негодования. Тьфу на эту Ивон! Та сама не знает, что представляет собой этот придурок Грегори! Эви-то знала породу таких самовлюблённых красавчиков. В её любимом сериале «Могучие молотодробилки» был похожий персонаж, жутко бесивший девочку.

Ивон же, сплавив подругу на борьбу и совершенно не заботясь о её судьбе, уже потирала руки в предвкушении встречи с Грегори. Она ощущала себя паучихой, хитро сплетшей сеть, куда все и попались. Правда, девушка не учла одного: помимо неё и обожаемого Грегори, в команду бегунов попали и другие люди. С близнецами Сильвером и Сильвией, заумником Аспером, плаксивой Генриеттой и грубым Дэном Ивон ещё смирилась бы, но там находился и Томас — тот самый толстый увалень.

Дело было так: Томас, услышав объявление, хотел пройти мимо. Быть зрителем — максимум участия для мальчика, который, казалось, с детства был обделён даже безусловными рефлексами. Невероятно толстый, с лицом неприлично красного цвета, он всегда был предметом насмешек. Но мимо прошла Ивон с подругами, и мальчик услышал, как она говорит про эстафеты. Её смех звенел колокольчиком, и Томас, словно загипнотизированный, подошёл к одному из арбитров зарегистрироваться.

«Может быть, если я буду участвовать, то…» — думал он, хотя сам не знал, что в таком случае может произойти. Так далеко он ещё не заглядывал.

Ивон поморщилась, увидев имя Томаса в таблице. Быть с ним в одной команде означало неизбежный проигрыш. В довершение ко всему оказалось, что Грегори, её обожаемый Грегори, находился в другой группе. Конечно, тут висела табличка с распределением этапов: в каждом бежали две команды, победитель проходил дальше.

Правда, у Ивон не было времени вникать в схему. Она лишь отыскала имя Грегори Газго. Девушке прикинула: чтобы соревноваться с его командой, нужно показать хороший результат в пяти этапах. При условии, что чемпион школы по бегу сам не вылетит раньше.

Состязание было простым — передавать эстафетную палочку стоящим по периметру товарищам. При этом передающий должен был не просто перекинуть снаряд, как делали нерадивые спортсмены прошлого, а вместе с ним пересечь черту принимающего.

Ивон покосилась на Томаса и вздохнула. Этот парень мог уничтожить все планы, поэтому его нужно было устранить на первом же этапе. А лучше — до него. Стоявший рядом Томас перехватил её взгляд и принял за поддержку. Он сильно зажмурился и прошептал:

— Я не подведу тебя, Ивон. Не подведу.

Часть 8

Когда Эви спустилась в подвал к борцам, то почувствовала себя пушистой белой болонкой среди чёрных, брызжущих слюной ротвейлеров. В таких соревнованиях участвовали лишь самые матерые и мускулистые старшеклассники. И, разумеется, не лишним будет упомянуть, что все они были парнями.

— Здрасте, — пролепетала Эви, пытаясь слиться со стеной. Она старалась прошмыгнуть к какому-то непонятному маленькому светлому пятну, которое смогла зацепить взглядом.

— Ты ещё кто? — гаркнул один из борцов. — Чего забыла здесь, малявка?

— Я Эви, — сказала девочка, глядя в пол. Ведь она впервые видела столько мышц в одном месте. — Я буду участвовать в турнире. Надеюсь, не подведу вас. Постараюсь…

— Ты? — дико загоготали парни. — Не-е, ты драться не будешь. Максимум, на что ты способна — быть нашим талисманом. Ну, будет у нас два талисмана, что скажете, парни?

— Два талисмана? — разум девочки начал приходить в себя. — А какой первый?

— Первый талисман — это я, — «пятно» сформировалось в милую девочку, в которой Эви узнала одноклассницу Бхардарт. — Я тоже попала сюда так же, как и ты. Арбитры подумали, что я мальчик, поэтому поместили меня в этот список. Смешные, да?

Глаза Бхардарт всегда выглядели так, будто она плакала и незадолго до встречи успокоилась, поэтому нельзя было сказать, грустно ей сейчас или весело. В любом случае их задача теперь состояла в том, чтобы попрыгать перед рингом с метёлками — абсолютно безопасное занятие. Если опустить случай с чирлидершей Анной Уотсон из Джорджии, которой завистливые коллеги подсовывали чугунные пипидастры. Девушка настолько хорошо накачала бицепсы, что досрочно выиграла чемпионат по рестлингу, в котором даже не участвовала. Потом, разумеется, она закончила школу и поступила в институт на учителя черчения. Довольно безопасная профессия, если не начинать выбивать хулиганам зубы пластиковым транспортиром.

— Нам нужно поговорить, — шепнула Эви. — Насчёт ключа.

— Ключа? — удивилась Бхардарт. — Ой, да, ключа. Тебе он нужен? Но у меня его нет. Учительница Глория сказала, что отдаст его мне, когда наведёт порядок в своих вещах. Но, знаешь, я чувствую, что он должен быть у тебя. Ты ведь ищешь ответы.

— Спасибо, милая Бхардарт, — восторженно произнесла Эви, сжав руки подруги в своих ладонях. — Этот ключ, возможно, хранит разгадку тайны пропажи моих папы и мамы.

Повеселев оттого, что им не придётся избивать старшеклассников, две шестиклассницы вышли наружу с приятным чувством. Поэтому они совсем не заметили, как позади неожиданно возникла фигура профессора Ипкиса.

— Ученицы! — загадочно-торжественно произнёс профессор. — Вы должны пойти со мной. Вы обязательно должны это увидеть. Это сенсация! Да что там сенсация, это просто бомба!

Похоже, Ипкис свыкся с костюмом арбитра, который был измазан каким-то кремом. Теперь на голове у него была люстра с висюльками — обычный головной убор часонского чиновника, за исключением того, что в убор древнекорейского функционера обычно не вкручены разноцветные лампочки.

В каморке профессора, которую он называл двухэтажной научной лабораторией, на узкой плите — такой, что снаружи торчали лишь конфорки, — кипел небольшой тазик молока. Рядом на полу валялись пики взбитых сливок, изюм и мазки цветной глазури. Всё это соседствовало с начерченной бездрожжевым тестом схемой, походившей на круг с письменами, внутри которого была насыпана маленькая горка ломаного печенья. Надо полагать, земляничного.

— Вот оно! — профессор Ипкис ткнул пальцем в горку и принялся пританцовывать, отчего люстра на его голове неприятно забряцала.

— Это печенье! — поняла Эви. — Сами вы печенье! — изумился профессор невежеству девочек. — Перед вами самый совершенный искусственный человек — пряничный гомункул.

Из обломков вначале показалась рука, а затем высунулась голова человечка. Когда пряничный гомункл выбрался полностью, он отряхнулся и гордо зашагал к тазику с молоком. Он долго и старательно карабкался внутрь — несколько раз падал, но поднимался, и наконец, забравшись на край, бухнулся в кипяток.

— Это потрясающе! — радовался профессор. — Перед вами самая совершенная форма жизни.

— А ничего, что он сварился? — скептически заметила Эви.

— Да?! — смутился Ипкис, хотя детский сарказм волновал его меньше всего. — Нет-нет! Молоко — это лишь этап! Оно должно было закалить его, сделать сильнее. Или сварить… Хм… Надо перепроверить формулы!

— Мы можем идти? — спросила Эви. Несвязное бормотание профессора девочки приняли за согласие и вышли из каморки.

— Здравствуйте, девочки! Эви, Бхардарт! — послышался знакомый голос классной руководительницы. На Глории был такой же костюм, как на профессоре Ипкисе, за исключением того, что на ней был еще черный галстук. Её волосы были аккуратно уложены в хвост, и в них не болталось ничего лишнего вроде горшка с цветами или бронзового подсвечника.

— Вы тоже арбитр? — изумились ученицы и с досадой добавили: — Жалко, что мы поздно узнали об этом. Представляете, нас записали на борьбу.

— На борьбу? — смутилась учительница. — Надеюсь, вам не придётся драться. Если что, напишем жалобу в комитет…

— С моим везением — придётся, — суховато констатировала Бхардарт.

— В таком случае следуйте за мной, — строго сказала Глория. — Дам пару советов, которые помогут спасти ваши прелестные глазки и носики. Но для начала немного прогуляемся. Только давайте пойдём пешком, без телепортации.

— Мы не будем телепортироваться?! Но это ведь может быть опасно! — испугалась Эви.

— Кажется, вы давно не выходили на Улицу, — улыбнулась учительница. — Очень давно.

— Никогда не выходили, — поправили её девочки.

Глава 3. Об Улице и том, что на ней

Часть 9

Выходить во внешний мир, или на Улицу, для школьников объединённого мира было сродни просмотру фильмов для взрослых — интересно, но чревато последствиями.

Вообще-то под Улицей подразумевалось всё, что находилось вне зданий и галерей, а для Эви и Бхардарт — вне школы и дома. Там росли дикие деревья, бродили животные, в высохших лужах отражалось небо, стояли сломанные и заржавевшие гигантские звездолёты, покрытые травой полуразрушенные памятники — свидетели старых битв. Здесь пахло сухими растениями и песком, который разносил блуждающий ветер.

Для девочек, выросших в защищённом пространстве школы и дома, внешний мир олицетворял первозданный хаос. Это была terra incognita — место, где можно не просто заблудиться, а исчезнуть навсегда.

Последние восемьдесят лет, когда население начало пользоваться ментальными телепортами, потребность в Улице отпала. Чтобы переместиться из точки А в точку Б, жителю нужно было просто шагнуть в сторону, задумавшись о месте назначения. Человек оказывался там, куда хотел, будто превращаясь в самого себя, уже находящегося в ином месте. В мире ментальных телепортеров, где сами жители стали многомерными существами, вопросы безопасности имели иную природу, чем в нашем. Впрочем, каким бы безрассудным ни был этот мир, никому не понравилось бы обнаружить в своей постели незнакомца, поэтому при перемещении люди обычно следовали здравому смыслу.

За пределами школьного мира, за крепостной стеной с башнями, находился Город. Это был внешний мир, но всё-таки это была Улица. Место оказалось многогранным организмом, впитавшим черты всех существовавших городов и даже тех, которые могли возникнуть лишь в теории. На его окраине, подобно громадному мировому древу, располагалась великая Крепость Мироздания, где, согласно легендам, обитали члены Высшего Совета.

О Крепости в школе говорили с придыханием и трепетом даже те, кто никого не боялся и не уважал. Девочки не на шутку перепугались, когда Глория показала рукой на цитадель и объявила, что их дорога ведёт именно туда.

— Зачем нам туда идти? — спросила Эви, которой стало страшно, особенно после того, как она заметила шмыгающие по углам странные фигуры. — Мы пойдём выведывать тайну пропажи моих родителей?

— Нет, милая! Вы же хотите, чтобы я вас натренировала? — спокойно произнесла Глория и улыбнулась. — Вдруг вам и в самом деле придётся драться. К тому же выход за пределы школы считается частью обряда инициации для вас, девочки.

«А ещё нужно сказать Эви правду», — подумала учительница про себя. — «Но не здесь, не сейчас. Пусть сначала увидит этот мир без прикрас».

Вообще-то ученицы её об этом не просили, но обе решили не спорить. Особенно когда Глория улыбалась своей легендарной улыбкой, после которой развязывались рты даже у самых молчаливых ребят, а у черствых детей раскрывались сердца.

Проходя под арками одного из домов, Глория вдруг свернула налево и схватила за подол убегающую фигуру. С неё спала мешковина, обнажив голое и грязное тельце красивого ребёнка.

— Это мальчик, — удивлённо проговорила Бхардарт. — Иди сюда, не бойся нас, малыш.

— Ты что делаешь?! — цыкнула на неё Эви. — Хочешь потом отмываться от этой грязи? Лично я к нему не подойду!

Однако подруга не слушала. Бхардарт подошла к чумазому мальчику, которому было от силы шесть лет, попросила у Глории платок и вытерла ему лицо.

— Кажется, так лучше, — сказала она и хотела отдать ткань, да только мальчуган выхватил её и, вырвавшись из рук, скрылся за обломками межпланетного корабля.

— Это альв, — учительница Элтока ничуть не расстроившись потере платка, предвосхитила вопрос, сформировавшийся в глазах Эви. — Когда-то давно их раса намного превосходила человечество по уровню развития, знаниям и культуре. Они были горды… слишком горды!

— А что с ними случилось?

— Было время, когда они бросали вызов богам! Люди были их рабами.

— А что такое «рабы»? — спросила Эви.

— Вы должны были проходить это по Истории… — напомнила Глория, но тут же спохватилась. Нелюбовь Эви к предмету знала вся школа. — Это люди, которыми распоряжались как вещами. Вот ты можешь делать со своей лентой для волос что угодно: выбросить или подарить. Так и рабами владели как хотели: женили без ведома, избивали, заставляли работать без права на отдых.

— Значит, это наши бывшие «хозяева»? — удивилась Бхардарт.

— Да, ты права. Но альвы возгордились: красивые и гордые, поставили себя выше богов. Запрещали другим расам говорить на их языке. Долго это продолжаться не могло, и теперь некогда могущественный народ находится на одном уровне с животными. Жалкая участь великого народа! — Глория тяжело вздохнула. — Когда-то они были вместе и сильны. Теперь люто ненавидят друг друга, готовы биться со своими соплеменниками до смерти. Вот почему мальчик убегает — он боится, что кто-то из его рода найдёт и убьёт его.

— Давайте тогда возьмём его с собой, — предложила Бхардарт.

— Ты что! Вдруг он опять захочет иметь… «рабов» и поработит нас? — закричала Эви.

— Нельзя, нельзя, — покачала головой Глория. — Альвы очень гордые и скорее погибнут от руки другого альва, чем примут помощь от людей… — Учительница выдержала паузу. — Хотя, как вы знаете, люди тоже когда-то были разбиты на множество рас и народов. — Она глянула на измеритель времени, пульсирующий в кармане. Это была клепсидра, по которой из одной ёмкости внизу в другую вверху перетекала ярко-золотистая желейная масса.

Они свернули за угол и спустились по широкой лестнице. Глория упомянула, что среди альвов вполне могли быть людоеды. Ведь пищи за пределами зданий почти не осталось.

— Но у нас ведь много еды, почему они не приходят к нам? — удивилась Бхардарт.

— Ты забываешь, девочка моя, что телепортироваться могут только люди как многомерные существа. Альвы остались ограниченно-мерными; им, чтобы добраться до наших зданий, нужно бежать много лет. Но странно, что этот мальчик смог вырваться из резервации. Это подозрительно.

— Резервация? — воскликнула Бхардарт. — Они что там, как животные? Несправедливо это! Я вырасту, стану политиком и освобожу их!

Наивная Бхардарт! Тебе же сказали — там людоеды! Зачем тебе освобождать каннибалов? Спустя некоторое время Эви немного успокоилась и начала размышлять о том, что великие народы забываются, и от них не остаётся ничего. Но с людьми такого никогда не произойдёт. Это же они, «люди», а не какие-то иные расы.

Девочки прошли мимо гигантской скульптуры — человек это был или нет, неясно, но некто величественный восседал на огромном серебряном троне. Эви подошла к пальцу ноги статуи и обнаружила ведущие к ней толстые трубы. Трубы словно волоски пронизывали палец титана. Холод серебра пронзал до костей. На металле виднелись царапины и вмятины — следы когтей, ударов, отчаяния. Кто-то пилил, кромсал и взрывал эту статую, но она оставалась невредимой.

— Кто это? — спросила поражённая Эви, почувствовав себя крошечной. — Такой огромный! Один его ноготь больше, чем вся моя комната.

— Это искусственный бог, — ответила Глория Элтока. — Я расскажу о нём подробнее на лекциях. Скажу лишь, что когда-то это существо внушало настоящий ужас.

— Оно и сейчас внушает, — переглянулись девочки.

Эви вдобавок споткнулась обо что-то и вздрогнула. Перед ней лежал скелет человека в скафандре. Шлем был разбит, обнажая сухую голову. Редкие седые волосы покрывали практически облысевший женский череп.

— Кто это? — шепотом спросила Эви.

— Это… хм… наверное, кто-то из тех, кто боролся против искусственного бога, — предположила Глория. — Это было до объединения миров. Сейчас победить подобного врага не под силу никому.

На скафандре читалась надпись «Эвника». Эви спросила, имя ли это, название команды или страны.

— Если начну отвечать, боюсь, мы не успеем…

И вдруг скелет начал преображаться. На голом черепе появилась молодая кожа, разгладившая следы времени. Седые волосы обрели цвет, глазницы заполнились глазами под закрытыми веками. Казалось, девушка просто уснула, и лишь отсутствие дыхания говорило о том, что она мертва.

— Но как это возможно? — пролепетала Эви. — Почему она… почему она так похожа на меня?!

— Да, вылитая ты, — закивала Бхардарт таким тоном, будто видела подобное каждый день. Обе посмотрели на Глорию. Учительница казалась потрясённой до глубины души и выглядела так, словно впервые не знала, что сказать.

— Я… я не ожидала увидеть это здесь, — прошептала она. — В вашей школе есть ученики с невероятными способностями. Найти этих ребят — моя главная задача. Твоя способность, Эви, проявилась здесь. Ты заставила этот скелет измениться.

— Но я же не специально! Давайте уйдём отсюда, мне не по себе.

Они пошли дальше, миновав искусственного бога, скелета и пару разрушенных башен, наконец выйдя на открытое пространство площади.

«Что за выдающаяся способность? Почему я о ней не знала? Сколько мы идём? Почему не телепортируемся?» — думала Эви. — «Глория хотела показать альвов и бога? Но зачем? Скелет наверняка её трюк. Она хочет, чтобы я испугалась и бросила поиски?»

— А платок Эви потеряла, — услышала девочка голос Бхардарт, рассказывающей о ней Глории. — Это был её любимый платок.

— Да, я его потеряла! — с болью произнесла Эви. — Пожертвовала Иллюстрандису… единственную вещь от родителей! Не могу без него! Ещё профессор Манки как назло куда-то уехал! Обещал найти разгадку! Не прощу ему этого!

Глория остановилась и посмотрела на Эви. Та расплакалась. Напряжения последних дней было слишком много, плотину прорвало. Это был мощный поток, который невозможно удержать. Учительница и даже Бхардарт сильно удивились — они не знали, что вечно недовольная Эви способна на такие эмоции.

— Это же подарок от папы и мамы! — ревела она. — Как они теперь меня найдут без платка?!

Своих родителей девочка почти не помнила. Они покинули её в три года. В голове остались лишь тени и смутные образы, а наяву сохранилось только шоколадно-коричневое шёлковое покрывало. Правда, соседка Тишха уверяла, что купила его сама. Однако Эви оставалась непреклонна: одеяло кардинально отличалось от розовых и сиреневых фарфоровых кукол, которые ей дарила приёмная мать. Вывод напрашивался один — это частичка родительского дома.

Кем были родители и куда ушли, Эви не знала. В классе она была не единственным брошенным ребёнком. У Питера отца съел межпространственный бобр. Родители Генриетты погибли на войне. Близнецы Сильвия и Сильвер похоронили мать и отца, умерших от мокрой лихорадки. Лишь родители Эви пропали бесследно. Как будто их никогда и не было.

Глория присела на корточки на уровень глаз девочки, взяла её за плечи и слегка тряхнула. Эви от неожиданности перестала плакать. Учительница взглянула на Бхардарт, та отошла в сторону, дав им побыть наедине.

— Я знала твоих родителей! — уверенным голосом произнесла педагог. Затем сняла с себя чёрный галстук и повязала его на шее Эви. — Это галстук твоего отца. Я хранила его до этого дня. Твои родители были путешественниками, исследовали миры. Я не могла рассказать об этом в школе, там даже у стен есть уши. Но здесь, на пустыре, нас вряд ли услышат.

Эви заплакала ещё сильнее, принимая галстук как драгоценный артефакт и обняла учительницу:

— Расскажите мне про папу, пожалуйста.

— Твой отец был очень храбрым человеком, — ответила Глория. — И добрее всех, кого я знала. Он был моим лучшим другом.

— А мама?

— Твоя мама была очень красивая. Прямо как ты, — улыбнулась Глория. — И, кстати, не вини профессора Манки. Он никуда не уезжал, эта теория для отвода глаз. На самом деле… он погиб.

— Погиб… — прошептала Эви. — Из-за меня? Нет! Это я виновата! Он узнал какую-то тайну про родителей. Высший Совет убил его за это.

— Не клевещи на Высший Совет, девочка! — строго произнесла Глория. — Даже если они виноваты, прими это как должное. У тебя нет методов борьбы с ними. В нынешнем состоянии ты умрёшь от того, что член Совета просто подумает о тебе. Тебе нужно окрепнуть.

«Мне нужно найти ассистента профессора Манки, — размышляла Эви. — Он должен знать, что тот выяснил».

— Кажется, мы скоро придём, — прервала её мысли Глория. И правда, за поворотом раскинулось величественное здание библиотеки. Девочки удивились, что не заметили такую громадину раньше. Но оно и понятно: каким бы огромным ни было хранилище знаний, перед Крепостью Мироздания оно казалось песчинкой в хаосе многомерного Города.

— Я обязательно расскажу обо всём позже. Сейчас идите внутрь. В библиотеке вы сможете найти то, что вас интересует, — улыбнулась учительница. — Только сделать это вы должны сами. Мне пора на состязания.

Девочки кивнули. Глория исчезла.

Часть 10

Две девочки спешили в библиотеку. Но поскольку Город был многомерным конгломератом, любая дорога вела прямиком сюда. Так же, как она привела бы в любое другое место, стоило только захотеть туда попасть.

Школьницы ступали по вымощенной мостовой, плавно переходящей в асфальт. Им рассказывали, что раньше для перемещения нужно было преодолевать расстояние пешком или на транспорте. В то счастливое время не было порталов между мирами, но не было и случайных внезапных телепортаций, которые, как показала судьба отца Питера, чреваты встречей с межпространственным бобром. После окончательного объединения бесконечности измерений необходимость в каких-либо порталах просто отпала. Поэтому неудивительно, что девочки могли попасть в библиотеку, просто выйдя из своей комнаты. Стороннего наблюдателя удивило бы скорее то, что они предпочли этого не делать, решив пройти путь до книжной башни пешком.

Вселенская библиотека хранила много тайн. Начнём с того, что здесь находились все книги и рукописи, когда-либо кем-то написанные: от полного собрания энциклопедий и гримуаров до кассовых чеков и записок вроде «Не валнуйса мама я пашол пакакать».

Удивительным было и то, что отсюда нельзя было выйти, пока не вернёшь взятое. Тогда недра библиотеки превращались в лабиринт, где ты будешь блуждать, пока совесть не взыграет. Согласитесь, это более действенные меры, чем санкции современных хранилищ, давящих читателей непомерными денежными штрафами. Разумеется, в масштабах одной библиотеки это копейки, но если учесть их количество во всём мире… На эту сумму можно купить кило сосисок и литр кефира. Поражает самоотверженность тружеников, готовых ради книжной пыли терпеть маленькие оклады. Такими же работниками были и люди Города: дремлющий охранник, пропустивший девочек внутрь, снующие в колпаках инвентаризаторы и сам библиотекарь, прославившийся тем, что «выгреб из храма бумаги всю голографическую шушель».

Высокие деревянные двери тяжело открылись, и школьницы очутились внутри башни. Библиотека уходила ввысь, теряясь в сумраке ярусов. Пол выложили красным деревом, воздух дрожал от шёпота миллионов книг. За массивным дубовым столом в бархатном кресле восседал пожилой мужчина в очках, перебирая карточки. Стёкла поблёскивали в свете лампочек над головой.

— Эви, Бхардарт, дорогие мои! — библиотекарь знал всех в лицо и поимённо, даже тех, кто ни разу не заходил. Однажды он поверг в шок карманника Гарри, забежавшего переждать погоню. Старик назвал его по имени и выдал подробности биографии, от которых бедняга заалел как рак и углубился в чтение философии. Философия так увлекла Гарри, что он передумал быть жуликом и стал новым Диогеном. Правда, жил он не в бочке, а в прекрасном доме, ходил не голым, а в приятных одеждах, да и сильных мира сего не критиковал. Но в остальном они были словно братья-близнецы.

— Что вас интересует, красавицы? Поразвлечься хотите или чего серьёзного почитать?

Девочки недоуменно переглянулись. Из них двоих красавицей была одна лишь Бхардарт. Эви же таковой назвать было нельзя даже с натяжкой. Парни и девчонки считали её пацанкой, что немало удивляло саму девочку, ведь она почти всегда носила юбку. И удивлялась бы дальше, если бы Ивон не растолковала ей, что «пацанство» проявляется в поведении. Эви послушалась подругу и долго старалась выгрызть из себя рубаху-парня, но после последнего конфликта тот вылез наружу и отказался прикидываться кем-то ещё. По крайней мере, девочка поняла, что интеллектуально опережает Ивон ровно в такой степени, как дисковый телефон опережает подушку-пердушку, а значит, следовать её советам не обязана.

С Бхардарт отношения лежали в другой плоскости. Маленькая, со стрижкой-каре и постоянно плаксивыми глазами, подруга оказалась настоящим колоссом. За несколько дней знакомства Эви стало казаться, что та опережает её по личностным качествам на порядки. Доселе неведомое чувство проникло в сердце. Сперва оно таилось маленьким чернильным пятнышком, но теперь наполняло его капля за каплей. Возможно, оно никогда бы не раскрылось, сложись обстоятельства иначе. Но это случится позже, а пока детские глаза обеих учениц недоуменно смотрели на библиотекаря, который снял очки и смущённо улыбнулся.

— Нам нужна литература по борьбе, самоучитель, если можно, — в один голос протараторили девочки.

— Прямо так и по борьбе? — изумился старик, осмотрев их ещё раз, уже без очков. Кому-то могло показаться, что школьницы не те, за кого себя выдают. Заблуждаться не будем — библиотекарь был едва ли менее образован, чем директор школы, который (или, вернее сказать, которые) слыл гениальнейшим человеком. Поговаривали, что старик лично восстанавливал утерянные книги по памяти. Утверждать, что он растерялся, мог бы только неграмотный гамадрил. Библиотекарь просто был уверен: девчушкам нужно совсем не то, о чём они робко просят. — Есть у меня одна книжица тысячелетней давности. Не такая уж древность, но история поучительная.

Библиотекарь нажал кнопки на стойке. Сверху, из уходящего в небо стеллажа, резко опустилась целая галерея шкафов. Конструкция с грохотом пронеслась вниз, затормозив в паре сантиметров от пола, подняв лишь столбик пыли, и плавно встала на ножки.

— В одном из них находится нужная книжка. Вы сможете отыскать её, но только если ваше время пришло. Иначе вам её никогда не найти.

Сказав это, библиотекарь отвернулся к своим делам, оставив двух девчушек наедине с грудой книг. Рассмотрев пару корешков, Эви и Бхардарт поняли: либо читать всё подряд, либо отказаться от затеи. Второй вариант отпадал: назвался груздем — полезай в кузов.

Эви оглядела полки, каждая из которых могла вместить школьный кабинет. Даже определившись с секцией, им предстояло провести недели рядом с книгами. Поэтому девочка решила взять первую попавшуюся книгу наугад. Рука вытащила том в чёрном переплёте. Корешок подклеен скотчем, на форзаце синий экслибрис.

— «История величайшего воина» — вот он, тот самый труд. Не сговариваясь, девочки обеими руками схватили потрёпанную книжонку. Раскрыв пожелтевшие страницы, Бхардарт и Эви прочитали исповедь:

«Моё имя не так важно, как моя история. Меня называли сильнейшим из людей, и я верил в это. Верил, потому что видел, как враги падали ниц, моля не разрушать города. В моих руках было оружие, утверждавшее силу там, где в ней сомневались. Против меня выходили сотни и тысячи, но ни вместе, ни порознь они не справлялись. Я бросал вызов героям, а победив всех, замахнулся на небожителей. Они трусили и сбегали, пока мне не надоели, и я бросил щит в этих трусов. Без божественного мандата меня переполняла эйфория. Казалось, вызови меня вся вселенная разом — я сломлю всех. Тогда пришла идея турнира. Победители битв должны были сразиться со мной.

Турниров было много, но хватало одного пальца, чтобы могучие воины просили о пощаде. Таким должен был стать девятнадцатый турнир. Я удивился, увидев юношу, почти подростка, худого как тростник. Говорили, он наследник сильного рода, но я не придал этому значения. Тому, у кого боги обжигают горшки, негоже переживать из-за вымирающего рода. Как же я ошибался. Ему удалось то, что не удавалось никому — он победил меня. Теперь он лидер, турниры должны начаться снова, но парень запретил их, сбив остатки моей спеси.

Я спросил, как ему удалось победить непобедимого. Юноша ответил: Я не знал, что тебя нельзя победить. А если и знал, то забыл. Все твои противники концентрировались на твоих слабостях и своих сильных точках, поэтому проиграли. Я же знал свои слабости, чтобы ты не мог в них бить, а сам бил по сильным сторонам. Преодолеешь мою силу — слабости будут не страшны. Потом он стал мне другом, почти младшим братом, но всегда напоминал о проигрыше, когда я начинал зазнаваться. С посланием к потомкам, С.Л.Д.»

— Кто такой этот СЛД? — спросила Бхардарт.

— Кто-то очень сильный, — уважительно закивала Эви. — Если мне предстоит победить, я просто забуду о слабостях. Эх, какой хитрец этот паренёк, будто это так просто.

— Я поняла, — таинственно произнесла Бхардарт, хотя сама ещё ничего не осознала, а только готовилась понять. — Если не возражаешь, посмотрим кое-что ещё?

Эви сделала изумлённое лицо, но когда подруга сказала, что хочет узнать об альвах, отказать не смогла.

— Печатной литературы по альвам у нас нет, — с горечью произнёс библиотекарь. — Хотите знать почему? Спросите министра образования, то есть директора вашей школы. Здесь хранятся тексты, которые выпускали люди. Да, мы победившая раса, но других зачем принижать? Хотя… Я знаю, как помочь. — Он повернул ручку, и стол начал опускаться вниз, вращаясь по винтовой лестнице. — Это незаконное хранилище: здесь находятся идеи!

Девочки оглядели подземную залу, вмещавшую весь мир. Каким бы огромным ни было здание, это лишь верхушка айсберга. Здесь в подземелье могла бы затеряться целая звёздная система.

— Как же я найду нужное? — грустно спросила Эви, взяв с первой попавшейся полки четырёхугольную резинку с железной дыркой посередине. — Нам жизни не хватит добраться до полки. Ой! — Резинка вспыхнула светом и исчезла.

— Это идеи, — повторил библиотекарь. — Они ценятся невероятно. То, что было в твоих руках, кто-то наконец-то «придумал». Вернулся в прошлое и материализовал.

— Но разве так можно? — удивилась Бхардарт. — Нам говорили, вмешиваться в историю запрещено.

Библиотекарь отмахнулся. На его левой руке висел деревянный медальон наподобие африканского талисмана. Им он постучал по пустой полке. Место тут же заняли новые книги.

— Идеи рождаются и умирают, — констатировал старик. — Полки сдвигаются. Даже я не знаю, что будет происходить через мгновение. Когда идеи формируются окончательно, они попадают в настоящую библиотеку. А вот ваш проводник.

Порыв ветра — и перед девочками возникла морда ярко-оранжевого животного, похожего на японского кирина. Тело зверя состояло из книг и манускриптов.

— Это книжный червь, его зовут Шандо. Надеюсь, поладите.

Бхардарт подошла к зверю, пытаясь погладить гриву. Червь встрепенулся, фыркнул, но понял, что ему зла не причинят. Позже позволил себя гладить и Эви.

— Просто садитесь, — сказал библиотекарь. — Эти существа читают пожелания наездников. Довезёт куда нужно.

— Спасибо! — Девочки поблагодарили старика и устроились на спине: Эви впереди, Бхардарт сзади.

— Только не дергай за усы, — шепнул библиотекарь. — Они этого не любят. Вы не упадёте, но если что — хватацтесь за холку. Слушайтесь Шандо, иначе потеряетесь среди материй.

Книжный червь вытянулся змеёй, затем изогнулся в другой плоскости, найдя частоту. Поднявшись на пару метров, выпрямился и полетел. Иногда он пролетал сквозь плотные стены шкафов, и девочки проходили через материю тоже, словно духи. Насчёт своей материальности Эви была уверена, поэтому держалась за шею Шандо обеими руками. Бхардарт держалась за неё.

На верхних ярусах закончились аккуратные полки. Наверху царил хаос. Сквозь тело червя проходили мыслеформы. Часть пикировала вниз на полки верхней библиотеки — идею завершили. Другие оставались незаконченными, парили стаями, надеясь на интерес.

Девочки летели мимо других посетителей, восседающих на таких же червях. Там были школьники, их одноклассники. Ребята ориентировались в хаосе Залов Идей легко — они явно бывали здесь не впервые.

Идеи принимали вид книг, бумаг, документов. Дальше звучала музыка — не какофония, а отдельные мелодии. Проносились киноленты, диски, голографические шары. Фильмы, которые только собирались снять. Внезапно сидевшая впереди Эви закрыла глаза: промчалась новая серия «Могучих молотодробилок», а она смотрела сериал и не хотела портить впечатление вырванными кадрами.

Отдел за отделом Шандо искал нужную полку. Испуганная Бхардарт прижалась к спине подруги, стараясь не смотреть вниз, особенно над проектами зданий. Идеи архитекторов достраивались и рушились так быстро, будто прокручивали плёнку.

Червь нырнул вниз. Пролетев почти до пола, сделал мёртвую петлю, перевернулся и полетел вниз головой так, что волосы едва касались натёртых досок.

— Что такое? — испугалась Эви. Воздух становился гуще, тяжелее. Мыслеформы здесь не светились и не пели. Они корчились, стонали, взывали о помощи.

— Сейчас мы пролетим секцию запрещённых идей, — пояснил Шандо. — Очень опасная зона. Чтобы мировоззрение не исказилось, мы пролетим вверх ногами. Лучше закройте глаза.

Бхардарт зажмурилась сильно-сильно. Эви решила одним глазком посмотреть на одну такую идею. Однако она увидела нечто страшное. Всю секцию занимало одно громадное чудовище. Сердце десятилетней девочки забилось, как у мыши, попавшей на клей. Оно было настолько огромным, что взгляд не охватывал его целиком. Только зубы. От напряжения Эви начала теребить галстук.

— Ты что-то видела? — строго спросил Шандо.

— Нет… — произнесла Бхардарт. Эви же не могла ответить, хотя вопрос предназначался ей — девочка дрожала от страха, холод сковал душу. От беглого взгляда она потеряла способность радоваться.

«Если такое существует здесь, — думала Эви, — должно быть, оно сожрало моих родителей».

Хотя девочка промолчала, червь решил вернуться. Шандо выпрыгнул из секции и остановился возле трёх ничем не примечательных полок.

— Скажи, кого ты видела? — спросил он.

— Я никого… — произнесла Бхардарт, но Эви прервала её.

— Там было чудовище. Огромное, косматое, с уродливыми глазами и зубами до пола. Мне страшно…

— То, что ты видела, было межпространственным бобром, — с грустью произнёс Шандо. — Если он появился здесь — жди беды. Такие твари просто так в отдел идей не проникают. Если бобёр здесь, значит, брешь в небытие становится тоньше.

— Это он съел папу Питера? — вспомнила Бхардарт.

— Вряд ли, — качнул синей холкой Шандо. — Каждый, кто коснётся его зубов, будет предан забвению. Ваш одноклассник просто не помнил бы о нём — в этом мире исчезло бы всё связанное с ним, кроме его детей. Исчезли бы фото, голограммы, имя стёрлось бы отовсюду, даже из памяти. Раз Питер его помнит, встреча обошлась без последствий.

Глава 4. О родителях и прочих родственниках

Часть 11

В полутёмном кабинете, освещённом лишь небольшим канделябром на массивном столе, отдыхал человек. Откинувшись в кресле с высокой спинкой, он смотрел на тени стопки отчётов. Перьевая ручка отбрасывала прямоугольную тень на висящий под портретом «Эванджелин Ойли. Автопортрет». На картине девушка в викторианском платье кокетливо сжимала зонтик, по которому сейчас незаметно полз таракан. Обыкновенный прусак с усами длиннее тела уверенно засеменил к её лицу. Спящему мужчине хватило доли секунды не для убийства — чтобы засунуть насекомое в деревянную коробочку из-под скрепок. В тот момент его реакции позавидовал бы даже хамелеон, выпускающий язык с молниеносной скоростью.

Мужчина резко развернулся и… очутился в другом месте. Подойдя к огромному инсектарию во всю стену, он открыл коробочку и выпустил пленника. Насекомое повисло на ветке вниз головой, упало на спину в песок и зашевелило ножками.

— Папа, ты нашёл его! — раздался радостный мальчишечий голос. — Я уж думал, он сбежал. Это же редкий экземпляр. Спасибо!

— В следующий раз, Аспер, следи за своими питомцами лучше, — сухо отрезал мужчина. — Ещё раз увижу — раздавлю, не пожалею.

— Я понял, — сглотнул Аспер. Неужели правда раздавит? Отец вполне мог воплотить угрозу в жизнь. Он не считался с жизнью людей, что уж говорить о насекомых. Нужно быть осторожнее и сказать, чтобы заделали щели инсектария. Но странно, что отец всё ещё здесь. Он хочет его наказать?

— Знал ли ты, Аспер, что когда-то эти существа считались едва ли не более живучими, чем мы, люди?

— Кто? Тараканы? — удивился мальчик. — Они же такие… беззащитные. В нашем мире насекомых почти не осталось. Почему так?

Отец всегда начинал издалека: нейтральная тема служила предвестником удара под дых. Нужно было понять, что именно последует.

— Как дела в школе? — голос мужчины был холоден как лёд. — Ты ведь до сих пор в шестом классе? Впрочем, чего ещё ожидать от такого, как ты. Твой брат в твоём возрасте уже учился в университете.

Вот оно. Сравнение с братом. Конечно, тот был идеален, но он мёртв, а я жив. Как сделать так, чтобы отец это понял? Аспер сжал кулаки. Он знал этот тон — за ним всегда следовал укол, который должен был сделать сына сильнее.

— Прости, папа, что я не он, — стиснув зубы, произнёс Аспер. — Я другой. Но я докажу тебе, докажу, что тоже достоин носить твою фамилию!

— Как ты собираешься доказывать это, ничтожество?! — рявкнул отец. — Разве что переместишься в прошлое и умрёшь вместо него! Нет, Аспер, для тебя будет особая роль. Пока продолжай делать то, что делаешь, и ни в коем случае не пропускай занятий, каким бы глупым оно тебе ни казалось.

— Даже профессора Жаэ?

— Что за профессор Жаэ? — удивился отец.

— Выглядит как младенец и ведёт себя соответствующе. Мои конспекты заполнены лепетом!

— Его занятия посещать обязательно, — резюмировал мужчина. — Я скоро пойду на аудиенцию в Высший Совет. Если склоню их на свою сторону — хорошо. В противном случае мы начнём претворять в жизнь другой план. — Спустя паузу он спросил: — Какие у тебя отношения с Эви?

— Э-э-э, мы не дружим, она же не пойми кто, без роду и племени, — протянул Аспер. Зачем отцу эта девчонка? Спросил бы про Ивон, та хотя бы симпатичная. Что особенного в этой малявке? Хотя если отец ей заинтересовался, она должна быть опасна. Странно, что я не чувствую угрозы. Она просто тупая и наглая.

— Что-то не так с этой девчонкой, — пробурчал отец. — Она не вписывается в картину моего мира. Когда мои предки стояли у истоков объединения миров, они доверили мне… впрочем, неважно. Важно другое: глаз с неё не спускать! Обо всех странностях докладывай мне. А если понадобится — используй силу, чтобы подчинить её.

Часть 12

После посещения библиотеки девочки отправились домой к Эви. А точнее, в то место, где она жила. Хотя сама Эви порывалась пойти поговорить с Глорией, Бхардарт остановила её, сославшись на занятость учительницы. Пообещала, что они поговорят позже. Эви нехотя согласилась, стараясь скрыть бурлящие чувства. Ведь впервые кто-то решился заговорить с ней о родителях, и девочка не хотела упускать даже призрачную возможность узнать о них правду. Ещё нужно было отыскать ассистента профессора Манки, но для этого предстояло пробраться в учительскую.

Учительская в этом мире тоже была необычной комнатой. Словно все кабинеты педагогов объединили в одну мегаучительскую. Стол, шкафы с классными журналами и странная тумба, на которой обычно стоят цветы, хранили столько тайн, которые не снились даже великим детективам. Эви боялась этого места как огня и откладывала визит туда как можно дольше.

— Вот, оказывается, как ты живёшь, — протянула Бхардарт. — Скромненько, но мило. Мне нравится. — Девочка подошла к полке и взяла рамку с фотографией: Тишха, Эви и Томас. Детям на вид лет пять. Эви, как всегда, казалась недовольной, зато Томас улыбался во весь рот.

— Ух ты, а Томас правда твой брат, — протянула Бхардарт. — Я удивляюсь, ведь в школе вы почти не общаетесь. Меня всегда интересовало, как живёт такой человек, какие у него интересы. Может, у него даже есть девушка.

— У кого-о, у Томаса? — прыснула со смеху Эви. — Ну ты насмешила! Откуда у толстяка может быть девушка? Ему, наверное, и не нравится никто.

В списке потенциальных женихов самой Эви — куда входили реальные люди, персонажи книг и сериалов — Томас занимал почётное девяносто седьмое место, болтаясь между второгодником Дэном и профессором Ипкисом. Под самым последним, сотым номером стоял учитель истории. Эви боялась, что в случае свадьбы он припомнит ей все сорванные уроки и закопает прямо у алтаря в подвенечном платье.

— И он мне, кстати, не брат, — напомнила Эви. — Он просто сын женщины, которая меня вырастила. Я не считаю их семьёй, скорее соседями. Учительница Глория обещала рассказать про родителей, когда я их найду. Тогда я съеду отсюда прочь. Съеду и не вспомню.

Эви воспитывала Тишха — миловидная женщина, похожая на крестьянку с упаковки молока. На какую именно? Да на любую: как увидите на пакете изображение дамы, знайте, перед вами Тишха. Сама опекунша лишь отшучивалась, что девочку притащили великаны и оставили у порога.

Когда сыночек Томас приходил из школы, Тишха пекла ему фигурные миндальные пирожные с взбитым кремом. К Эви же относились примерно так же, как к нелюбимому домашнему питомцу — сладостей ей не доставалось, хотя она их очень любила. Мальчик съедал всё: с тарелки вмиг исчезали абсолютно все пирожные. Воспитанному маменькиным любимчиком, ему даже в голову не приходило, что у окружающих людей могут быть свои желания.

Комната Эви была крошечной — едва ли больше крупного шкафа. Узкая кровать занимала почти половину пространства. Стены оклеили старыми обоями с выцветшими цветами, а единственное окно выходило во двор, где росло кривое дерево. Словом, комнатка была такой маленькой, что Томас и Тишха остерегались заходить в неё: боялись ненароком повернуться и застрять навсегда.

Эви тоже последние полгода не заглядывала к названному брату — знала, что там не найдёт ничего интересного. Наблюдать за голотуриями было бы увлекательнее, чем день за днём лицезреть наискучнейшую жизнь толстяка Томаса. Та выделялась лишь завидным постоянством: школа, пирожные, лежание на диване, уроки, школа…

Каждый вечер, делая домашнее задание, Эви мечтала о перемещающейся комнате. Такие жилища появились всего тридцать лет назад и стали настоящей революцией технологий объединённого мира. Если вам не нравится ваша комната, можно поменять не только интерьер, но и экстерьер: расширить пространство или перенести его куда захочется. Правда, для этого нужно обратиться в архитектурную комиссию. Она согласует заявку с другими разрешениями и даст добро на расширение. То, что документы должны быть оформлены аккуратно, доказывает ставший хрестоматийным случай гидравлика Пьера. Тот ютился в каморке три на четыре метра. Когда он заказал улучшение условий, написав «Хочу увеличить квартиру на сто тыщ раз», то не ведал, что заявку выполнят буквально. Теперь Пьер живёт в той же каморке, только с уходящим к звёздам потолком.

Нельзя сказать, что девочке совершенно не нравилось общество Тишхи и Томаса, но и в диком восторге от них она не была. Ей хотелось иметь свой спокойный угол, где никто не будет мешать. Особенно новый ухажёр соседки, которого все звали дядя Охре. На самом деле мужчину звали Дик, но когда он злился — а случалось это постоянно, — начинал заикаться: — Я охре… я охре… от вас… Так мужчина и стал дядей Охре.

— А у тебя не осталось ни одного изображения настоящих родителей? — спросила Бхардарт. — Я бы тоже помогла тебе, пока мы ждём учительницу Глорию. Может, помнишь их лица?

— Помню только в общих чертах, — ответила Эви и вздохнула. Зачем она об этом спрашивает? Хочет нащупать слабое место. Но я сама его назвала. Набивается в друзья? У меня никогда не было друзей, я даже не знаю, каково это — дружить. Почему же мне хочется рассказать ей всё?

Эви чувствовала: ещё немного, и она разрыдается. Девочка не понимала причину нахлынувших эмоций. Они словно были заперты долгое время и вот-вот должны были накрыть её снежной лавиной.

— Ну-ну, — погладила её по голове Бхардарт. — Почему у тебя слёзы?

Эви не выдержала и завыла, уткнувшись зареванным носом в плечо первой настоящей подруги. До фестиваля девочки практически не общались, но теперь открывали друг в друге новые грани. Несмотря на возраст, Бхардарт уже была цельной натурой, не разменивающейся по мелочам. Даже если обстоятельства складывались плохо, она делала вид, что всё идёт по плану. Эви же заряжала одноклассницу смелостью и дерзостью.

— У меня появилась идея, как тебе помочь, если ты, конечно, захочешь выслушать, — сказала Бхардарт чуть строже обычного. Эви сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Если твои родители живы или умерли в других мирах, они всё равно должны оказаться здесь. Все люди, когда-либо жившие на свете, находятся в нашем мире. Тебе нужно найти кого-нибудь из предков и расспросить их, они точно знают. Я тоже могу поспрашивать своих прапрадедов. Ну, это пока Глория занята состязаниями и не может помочь.

— Спасибо тебе, — произнесла Эви, сгорая от нетерпения узнать правду. — Давай сделаем что-то… Что-нибудь…

— А ну спать! — раздался пронзительный женский голос из-за стенки. — Эви! Шагом марш в кровать!

Девочка скорчила гримасу, уменьшив свою привлекательность раз в двадцать. Вечно эта Тишха встрянет невовремя! Но делать нечего. Эви спустила с потолка кровать, разделившуюся на две половинки. На одной спала она, на другой лежали куклы. Теперь на второй половине осталась подруга. Наверное, первая настоящая.

Стоило девочкам уснуть, как к Тишхе пришёл дядя Охре в своём обычном стельку пьяном состоянии. Будучи многомерным существом, как и все остальные, Дик напивался тоже многомерно и дикообразно. В этот раз прогорланил любимую песню про чайку, которая никак не могла поймать рыбу, сделал даме сердца сомнительный комплимент, получил хороший шлепок и, мгновенно протрезвев, предложил загладить вину походом в ресторанчик.

Так проснувшиеся от крика девочки остались в доме одни. Разумеется, за стенкой спал толстяк Томас, вновь оттачивавший мастерство художественного храпа, но его можно было не считать.

Пытаясь уснуть заново после песни дяди Охре, Эви гнала из головы слова Глории о родителях и старалась думать о чём-то другом. В конце концов, её мысли занял чумазый мальчуган-альв, с которым они столкнулись днём, и те странные слова учительницы. До этого момента девочка вообще не думала, что в мире может жить кто-то отличный от них. Конечно, она сталкивалась с ётунами, полугномами и даже демонами, но это были существа её круга, ассимилировавшиеся с людьми и мало отождествлявшие себя с прежними расами. Тот мальчик был совсем другим. Внешне он не отличался от неё или одноклассников, но Эви чувствовала между ними непреодолимую пропасть, которую не перескочить даже на межгалактическом звездолёте. Это напоминало эффект зловещей долины: когда кто-то похож на тебя, но в то же время сильно отличается. И это пугало ещё больше. Сколько таких детей существует на самом деле? Тех, кто не ходит в школу… Почему они там не появляются? Где их родители? Размышляя об этом, девочка наконец уснула и проспала бы до самого утра, если бы посреди ночи её не разбудил настойчивый толчок.

— Чего тебе? — спросонья спросила Эви.

— Там Томас! Он хрипит, кажется, подавился чем-то, — испуганно произнесла Бхардарт. Мальчик за стенкой действительно сипел и кашлял. Девочки бросились в комнату Томаса через кухню. Не рассчитав ловкости, Эви задела локтем кастрюлю на столе и едва не опрокинула её на пол.

— Тесто? — удивилась она, учуяв запах дрожжей. Подняв взгляд, увидела миску с белковым кремом. Оказывается, Тишха хотела приготовить пирожные, но то ли не успела, то ли забыла про них. Эви не удержалась, зачерпнула крем ладонью и быстро слизала его на бегу.

Бхардарт уже была в комнате Томаса. Раскрасневшийся мальчик лежал на полу, выпучив глаза. Он пытался произнести что-то членораздельное, но выходило лишь мычание.

— Помоги мне, — скомандовала Бхардарт. Две девочки попытались поднять толстяка. — Нужно разжать ему челюсти! Что-то блокирует рот изнутри!

Когда Эви посмотрела на Томаса, то ни минуты не колеблясь произнесла:

— Я пойду за кухонным молотком. Чтобы разжать челюсть, придётся выбить ему все зубы.

Томас побелел от ужаса, поднатужился и выплюнул странную белую субстанцию прямо в живущую в мусорном ведре чёрную дыру.

— Не надо зубы, — заныл он. — Это просто был эк-эк-эксперимент.

— Что за эксперимент? — нахмурилась Эви. Только опытов Томаса ей сейчас не хватало. Тут она заметила у него на тумбе тарелку с сырым тестом.

— Ты ел сырое тесто? Хотя погоди, простым тестом, даже кулебячным, подавиться нельзя, это даже Дэн знает. Что ты с ним сделал?

Томас рассказал, что провёл над массой такой же эксперимент, как профессор Пакмэ Ипкис на прошлом уроке. И хотя у учителя получился вкуснейший торт-безе, а у мальчика — рвотная масса пряничного гомункула, ошибок в рецепте не было. Просто магию профессора мог воспринимать лишь его воспалённый мозг, а попытки учеников повторить опыты Ипкиса были обречены на сокрушительный провал.

— Мама дорогая! — перепугалась Эви, когда вдруг перед ней возникла Ивон. — Ты-то что здесь делаешь?

Но блондинка не отвечала, а просто раздражённо улыбалась с большой фотографии. Помимо снимка, в комнате висели десятки голограмм, смотревших на вошедших. Все они посвящались блондинистой однокласснице: кокетливо улыбающейся или брезгливо отворачивающейся. Это были мыслеформы Томаса. Поняв, что тайна раскрыта, мальчишка покраснел и принялся закрывать телом свои экспонаты.

— И здесь она! — вскипела Эви. — Да она ещё и улыбается, после того как отправила меня на турнир борцов! А ещё называла себя подругой. Променяла дружбу на петуха!!!

— Не думай сейчас об этом, — спокойно произнесла Бхардарт. — Нам нужно извиниться перед Томасом и пойти спать.

— Не смотрите сюда, это не имеет значения, — раскрасневшийся парень пытался спрятать мыслеформы, но они не подчинялись, выскакивая из-под подмышек и кружась над девочками.

— Пойдём же, — сказала Бхардарт, взяв Эви за руку. Между ними прошёл небольшой разряд статического электричества, и обе отдёрнули ладони. Разряд немного отогнал назойливые образы, и школьницы покинули комнату, не оборачиваясь.

Засыпая, Эви подумала, как славно было бы, будь Бхардарт её мамой. И тут она осознала: одноклассница ведёт себя более взросло, чем многие подростки и даже некоторые учителя. Рядом с ней было по-летнему тепло и по-настоящему уютно. Даже маленькая прохладная комнатка Эви в присутствии подруги будто стала больше. В душе девочка очень хотела быть такой же, как Бхардарт, и спокойнее относиться ко всему.

Но сейчас её душа клокотала при одной мысли, что вот-вот узнает правду о родителях. От этого чувства она не могла уснуть. Ей безумно хотелось переместиться домой к Глории и выведать всё.

«Учительница говорила, что после соревнований мы сможем заполучить ключ. Побыстрее бы. Нет, не сейчас. Почему эти мысли лезут в голову?» — сетовала девочка.

Надо подумать о чём-то отвлечённом, ведь сейчас ничего не сделаешь. Глория вряд ли обрадуется ночному визиту. Но Томас её удивил. Чего ради у него в комнате делает эта предательница Ивон? Летает и нагло улыбается. Предательская морда! Огреть бы её чем-нибудь тяжёлым. Предательницу!

Так Эви сама не заметила, как уснула.

Часть 13

— «Милый Грегори, пишет тебе самая красивая девочка в школе Мэри Диваль. Мне кажется, что только такой красавчик, как ты, способен быть моим парнем…» — прочитал вслух Дэн и, скомкав бумагу, кинул её в мусорное ведро.

Для циника Дэна, который вскрывал письма брата, читал их и высмеивал чувства осмелившихся написать первому красавцу школы девочек, это было в порядке вещей. Иногда они собирались вместе с бывшими одноклассниками, такими же оболтусами, и читали послания писклявыми голосами. При этом парни хохотали так громко, словно обезьяны-ревуны.

— Давай теперь я, — прохрюкал один из трёх парней с лицом тюленя, проглотившего кактус: оно было небритым и колючим, хотя борода оказалась очень жидкой. Дэн протянул ему запечатанное розовой сургучной печатью письмо, и тот начал читать вслух, нарочито изменив голос на более писклявый:

— Дорогой Грегори, пишет тебе твоя давняя поклонница. Ты должен меня знать, меня зовут Ивон, я учусь в шестом классе. Хочу извиниться за поведение своей подруги. Она у нас немного глупенькая… ЭЙ!

Грегори выхватил у него письмо и дал затрещину. Парень попытался возразить, но остальные, в том числе и Дэн, его остановили. Спортсмен Газго при желании мог уложить всех на обе лопатки.

— Что там случилось, Грегги? — поинтересовался Дэн. — Какая-то Ивон перед тобой извинялась.

— Это же твоя одноклассница, — сказал кто-то. Дэн скорчил удивлённое лицо и расплылся в улыбке пациента психиатрической клиники.

— А, эта! — буркнул он. — И чё она? Брат? Тебе нравится, да?

— А ну пошли вон отсюда! — гаркнул Грегори и выставил всех за дверь, поставив запрет на перемещение в комнату, чтобы никто не помешал. В его руке было письмо, содержимое которого парня никак не интересовало — как и текст остальных писем, сваленных кучей на столе. Он сгрёб их и бросил в мусорное ведро. Опять эти девичьи розовые сопли, как же они раздражали.

В каждом письме были пространные объяснения, почему он, Грегори Газго, должен быть именно с автором. Ещё никто не поинтересовался его собственными желаниями. Он был трофеем, которым хотели обладать, чтобы поставить на полку и хвастаться. Поначалу Грегори читал всё, но вскоре надоело. Всё это было не тем, а они — не теми, кто ему нужен.

Так получилось, что одно письмо осталось лежать на столе. Совсем обычное, с белым конвертом, без украшений. Да и пахло оно обыкновенной бумагой и чернилами, в отличие от других посланий, политых женскими духами так сильно, что от чтения начинала кружиться голова.

Грегори взял листок и повертел в руках. Кроме надписи «Грегори Газго», ничего: ни завитушек, ни розовой печати. Немного подумав, парень разорвал конверт надвое и бросил одну часть внутрь живущей в ведре чёрной дыры. Та быстро заглотила обрывок. Вторую половину ждала бы та же участь, если бы в носу не защекотало от терпкого запаха. Странный запах. Создавалось впечатление, что Грегори уже чувствовал его, но не мог вспомнить где. Запах пробуждал потаённые воспоминания из настолько далёкого прошлого, о котором обычно забываешь. Парень вытащил половинку листа и прочитал: «Грегори. Вот уже десятый раз я обращаюсь к тебе так. Ты должно быть не помнишь меня, но я хорошо тебя помню. Потому что мы встречались много раз. Сейчас у меня другое имя, но наша судьба вновь переплетена. Но странно, что в этом мире оказался ещё один человек, чья судьба связана с твоей так же сильно, как и моя». О нет, теперь их двое. Грегори пересилил желание бросить чтение и продолжил скользить глазами по строчкам: «Знаешь, я хочу распутать этот узел реинкарнаций, который связывает нас. И тогда тот человек, который с нами связан, будет свободен. Ей нужно прожить свою собственную жизнь. Мы же с тобой д…» Письмо обрывалось, но оставалась оборотная сторона. «Ты слишком любишь себя, чтобы сделать это, — продолжил Грегори. — Но если не сделаешь, мир погибнет. Будет много смертей, земля содрогнётся и сожмётся. То, во что мы верим, окажется лишь бутафорией. Когда декорации падут, всё погрузится в первозданный хаос. Я не стала бы уговаривать или отговаривать, знаю, твой поступок не отсрочит гибель мира. Но он даст возможность…»

— Кто ты? — вопрошал Грегори, вертя клочок бумаги. — Кто ты такая?

Часть 14

На следующее утро Эви чуть свет побежала в школу, захватив сонную Бхардарт. Томас любил поспать и почти всегда опаздывал, но девочка, хоть и вставала рано, принципиально не хотела его будить.

— Госпожа Глория, — произнесла Эви, останавливая учительницу буквально на бегу. — У вас есть минутка?

— Минутка у меня есть, — ответила Глория. — Что ты хотела? Говори быстро, мне нужно бежать.

— У меня только один вопрос, — едва скрывая волнение, выпалила Эви. — Почему родители оставили меня здесь и пропали?

Глория наклонилась к уху девочки, чтобы слышала только она, и произнесла:

— Они защитили тебя. И готовы будут защитить снова, когда придёт время. А теперь извини, мне нужно спешить.

Но так не должно было быть. Слишком общие фразы, которые мог произнести кто угодно, даже человек, вовсе не знавший её родителей. Не такого ответа ждала школьница. Девочка сжала кулаки, соображая, как остановить Глорию, собиравшуюся перенестись в другое место.

— Моя мама… это ведь вы! — выкрикнула Эви, используя козырь, который берегла для другого случая. Фраза прозвучала так, словно никто, даже сама Эви, в неё не верил. Но подействовала: Глория остановилась, вновь подошла к ученице и взяла её ладони в свои.

— Я бы очень хотела иметь такую дочку, как ты, — сказала она, улыбаясь. Эви лишь закатила глаза. Ей было бы приятно слышать такое в другой ситуации. Сейчас же гораздо важнее была конкретика. За эту правду девочка готова была драться даже с той, кто ей очень нравился.

— Не надо так! — запротестовала Эви. — Просто ответьте: да или нет. Неужели это сложно? Я уже не маленькая, не надо жалеть мои чувства.

— Как скажешь, — ответила Глория. — Если ты не маленькая, докажи это. Выиграй турнир. Тогда, я отдам ключ и расскажу историю своего знакомства с твоими родителями.

— Но как я могу… — прошептала Эви. — Меня записали на борьбу!

— Я знаю. И знаю, что тебе вряд ли придётся там драться. Но если придётся — ты должна непременно победить. Победишь — узнаешь всё, что знаю я.

Эви осталась стоять на месте. Страх начал сковывать сердце: вдруг ей всё же придётся сражаться. Она всего лишь девочка, пусть и умеющая постоять за себя. Да она не продержалась бы и секунды против умелого бойца. Оставалась надежда, что парни в команде отлично со всеми расправятся, а они с Бхардарт продолжат играть роль талисманов. В голове всплыл недавно прочитанный рассказ о пареньке, победившем самого сильного человека в мире. Но он был парнем, а она — всего лишь девочка.

Часть 15

После школы Бхардарт повела Эви к себе домой. Дом возвышался над садом, словно белый корабль с сотней башенок и балкончиков. Фасад украшали витражи и колонны разных форм, по стенам вились гирлянды светящихся цветов. Внутри пахло свежей выпечкой и воском: паркет блестел, с потолка свисали хрустальные люстры. В каждой комнате чувствовалась забота — от вышитых подушек до картин с семейными портретами.

Это был настоящий дворец, да такой роскошный, что по сравнению с ним Версаль казался хижиной. Эви не без досады заметила, что собачья будка здесь была гораздо просторнее её комнатушки. Да и украшена будка была богаче, чем жилище у Тишхи.

Из конуры донёсся радостный лай, и к Бхардарт ринулся пушистый белый пёс. От великого счастья он облизал и хозяйку, и гостью. Та, видевшая собак лишь в книжках, стояла как вкопанная, боясь пошевелиться и расстроить любвеобильное существо.

— Снежок, место! — скомандовал высокий красивый мужчина с длинными усами, торчащими в стороны. Это оказался папа Бхардарт.

— Познакомься, Эви, это мой папа, его зовут Клачик Клечик…

Эви, пытавшаяся сдержать смех при виде усов, услышав имя, прыснула. К её удивлению, мужчина ничуть не смутился невоспитанности юной особы, а присоединился к веселью, весело подёргивая усами.

— Твой папа, должно быть, очень смешной, — сказала Эви, когда они прошли в дом. — И имя такое забавное.

— По-моему, совсем обычное, — растерялась Бхардарт. Она искренне не понимала, что смешного может быть в имени отца.

Ляска, Мама Бхардарт — маленькая хрупкая женщина, практически одного роста с дочерью или даже меньше — произвела на Эви не меньшее впечатление, чем Клачик Клечик. Может быть, впервые девочка смотрела на взрослого не снизу вверх.

— О, Бхарди, ты привела подружку? — пропела мама. — Ты, должно быть, Эви, да? Можно я буду называть тебя Эвиденс? Ну можно? Ну пожалуйста!

— Ну да, — произнесла гостья, всё ещё находясь под впечатлением.

— Я бы хотела угостить подругу чем-то вкусным. Мам, бабушки что-нибудь приготовили?

— Нет, — нахмурилась женщина. — У них сейчас картинг.

— Что? — переспросила Эви.

— Пойдём, увидишь сама, Эвиденс, Эвиденс.

Женщина повела гостью через арку и лабиринт из кустов за дом. Бхардарт следовала за ними. Там оказалась широкая лестница, ведущая вниз к набережной. Вдоль неё пролегала шоссейная дорога, но машин не было — только два болида, похожих на большие серые сигары. Из каждого торчала задорная голова в очках.

— Бхардарт, это кто? — спросила Эви.

— Это бабушки. Они любят устраивать гонки. Не стой близко к трассе.

Предупреждение оказалось кстати: болиды рванули с места и едва не сшибли зевак по другую сторону шоссе. Эви заворожённо смотрела на соревнование. Она никогда не видела ничего подобного. Гоночные машины то взмывали вверх в мёртвой петле, то пикировали вниз.

— Вот паразитки! — раздался сзади старческий голос. Обернувшись, Эви увидела седого как лунь старика. — Молодёжь вечно не слушается мудрых советов нас, стариков, хочет сделать по-своему.

— Это пра-прадедушка Когито, — шепнула Бхардарт. — Мои бабули — его внучки.

«Такие старые родственники, и все живут в одном месте», — подумала Эви. Она никогда не была в гостях и не знала, как себя вести. Правда, в кино она подсмотрела, что приличные девушки делают книксен. Тогда девочка схватила себя за полы куртки и присела в реверансе. Однако тот получился настолько нелепым, что она едва не потеряла равновесие. При этом старалась выглядеть невозмутимо.

В этот момент случилось то, чего Эви никак не ожидала. На пра-прадедушку сзади напал ещё один старик с длинными волосами: он обхватил горло Когито и начал душить, зажимая голову между плечом и предплечьем. Тот вдруг изловчился, вырвался и перекинул обидчика через голову. Тот перекувырнулся в воздухе и встал на ноги.

— Триста двенадцать тысяч пятьсот девять, триста двенадцать тысяч пятьсот шесть в мою пользу, — захихикал длинноволосый. А Когито с диким улюлюканьем погнался за обидчиком.

— Это двоюродный брат дедушки Когито — Эгосум. Они соревнуются с детства, пока родителей нет рядом.

— У них что, ещё и родители есть? — обиженно произнесла Эви. Шутка ли, даже у таких древних стариканов есть родители, а у неё — нет.

Заметила Эви и то, что среди присутствующих не было детей. Получается, Бхардарт одна такая на всю ораву родичей? Сколько же их должно быть? Непонятно. Но что насчёт её родителей?

Бхардарт опечалилась: ей очень хотелось познакомить подругу со всеми родственниками вплоть до пятнадцатого колена. Но Эви настаивала на своём.

— А что насчёт тех, кто ещё старше? — вопрос вертелся на языке, и она всё-таки произнесла его вслух. — Тех, кто может знать про моих родителей.

— Я точно не знаю, — пожала плечами Бхардарт, — но папа рассказывал когда-то, что вдали от объединённого мира есть ещё один, больше нашего. Там нет тревог и забот. Когда человеку стукнет несколько тысяч лет, он отправляется туда.

— Как же хорошо, что наша Бхарди обрела подругу, — перевела разговор мама девочки и протянула гостьям по сдобной булочке и большой кружке шепталы.

— Ты уж, пожалуйста, не обижай Эвиденс, дочка.

Прожевав булочку с маком, сдобренную тщательно скрываемыми слезами, Эви даже не притронулась к компоту. Она вдруг поняла, чего ей так не хватало все эти годы. Девчушка была готова растягивать время, лишь бы выпечка не заканчивалась как можно дольше. Ведь у неё не было мамы, которая наказала бы беречь подругу. Плакала она и оттого, что её признали личностью, с которой можно — и главное, хотят — дружить.

Булочка была ещё тёплой. Эви откусила кусочек и почувствовала, как внутри что-то ломается. Это был вкус детства. Вкус дома, вкус матери.

— Мама, — выпалила она, не подумав. — Спасибо, мама.

Ляска замерла, но сделала вид, что не заметила слабости. Эви хотела забрать слова обратно. Хотела сказать, что это ошибка, что она имела в виду другое. Но не смогла. Потому что это была правда.

— Попробуй, мама варит отличный компот из шепталы, — сказала Бхардарт, словно не замечая бури чувств подруги. — Никогда не знаешь, попадётся персик, абрикос или абрикосин.

Бхардарт достала изо рта косточку, наполовину гладкую, а наполовину исчерченную точками. Абрикосин. Не долго думая девочка подбросила её вверх, и та обратилась в мозговую кость. Собака на лету подхватила предмет и уволокла с собой.

— Что это было? — удивилась Эви.

— Что? Ах, это… — протянула Бхардарт так, будто речь шла о чём-то обыденном. — Я могу менять свойства вещей, пока только маленьких и бесполезных.

— А можешь... сделать меня невидимой? — заговорщически проговорила Эви. Она знала, что Глория хранит дома свидетельства об её родителях. Если стать невидимкой, можно всё разузнать. Но Бхардарт покачала головой.

— Я могу менять только неодушевлённые предметы и немного — саму себя. Вот смотри. Бхардарт вытянулась и стала вдвое выше. Попробовала шагнуть, но не справилась, будто шла на ходулях, и рухнула на землю. Благо здесь царило лето, и мягкая трава смягчила падение.

Но в тёплом климате болезнетворные микроорганизмы развиваются быстрее. Та зараза, что попала в сердце Эви, наконец приняла очертания. Почему мир так несправедлив? Почему у Бхардарт столько родственников, а у неё никого? Совсем никого! Да ещё эта способность. За что ей это? Кто так решил? Ей бы хотя бы одного захудалого дедушку, но своего собственного. Родного. Для которого она тоже была бы родной.

Почему в голове так много вопросов? До боли знакомое чувство: обида от несправедливости начинает съедать изнутри. Как ни силилась, как ни старалась, Эви не могла остановить поток этих чувств. Душа напоминала страницы книги: они были либо такими хрупкими, что едва не рассыпались, либо слипшимися между собой. Девочка даже не знала, что написано внутри, потому что пришлось бы попотеть, чтобы разъединить склеенные листы.

— Всё хорошо? — спросила Бхардарт.

— Да, нормально, — пролепетала Эви и улыбнулась страшной улыбкой.

Глава 5. О спортивных состязаниях

Часть 16

Наступило время спортивных соревнований, а это значило, что предстоящие события должны были увлечь даже тех, кто к спорту имел самое примерное, если не сказать «приблизительное», отношение.

Стадион напоминал гигантскую раковину: трибуны уходили ввысь, а дорожки состояли из неравных секторов, которые ещё и распределялись неравномерно. Пол покрывала глянцевая мастика, отражавшая разноцветные огни прожекторов. В воздухе висел гул ожидания, над ареной парили голографические табло с именами участников и участками, которые им предстояло пробежать.

Ивон с облегчением увидела, что её дистанция занимает всего десять метров — пробежать такой отрезок для девочки было проще простого. Но когда блондинка заметила, что Томасу досталась дорожка длиной всего полметра, она вскипела. Разумеется, даже такое расстояние толстяк преодолевал бы около десяти секунд, но для парня это был спустившийся с неба шанс пройти во второй тур. Он смущённо посмотрел в сторону Ивон, которая тоже смотрела на него — возмущённо и растерянно. Нет, в такой ситуации он точно не проиграет. А значит, останется и на второй этап! Это совершенно не входило в её планы.

Ивон взвизгнула от досады. Мимо прошёл Грегори, и, как показалось девочке, даже посмотрел в её сторону. У блондинки закружилась голову, ей стало всё равно, участвует ли в эстафете кто-то ещё, кроме неё самой и Газго.

«Если мой план сработает, толстяк не продержится дальше второго тура, — думала Ивон. — И тогда мы с Грегори попадём в одну команду, будем сидеть вместе и планировать победу!»

Мысли утянули девочку далеко в мир розовых грёз. Если бы не подошедшая к Грегори старшеклассница, Ивон так бы и продолжала восторженно смотреть в его сторону. В девушке не было ничего примечательного, Ивон видела её впервые, но сразу поняла, что ненавидит незнакомку. Потому что с ней Грегори был любезен и даже широко улыбался без всякой фальши.

«Что это за фифочка?! — подумала Ивон. — Ишь, захотела моего Грегори захапать. Минутку… Где же я могла её видеть?.. Впрочем, неважно. Грегори мой, и точка!»

Тут Ивон вспомнила эту девушку: когда они с Эви подходили к спортсмену, та была среди других старшеклассников.

Ах да, Эви. Ивон, конечно, переживала из-за разрыва с подругой, но быстро убедила себя, что та виновата сама. Значит, именно Эви должна первой прийти просить прощения, а уж Ивон, так и быть, подумает, прощать или нет. К тому же Эви была какой-то там родственницей противного толстого Томаса, и уже одно это, по мнению Ивон, не сулило ничего хорошего.

В этот момент Томас, который сидя на банкетке надевал бутсы, посмотрел на блондинку. Заметив её взгляд, парень покраснел и расплылся в самой идиотской улыбке, на которую только был способен.

— О, как же ты меня бесишь, — вздохнула про себя Ивон. — Ну ничего, вылетишь в первом же туре.

Часть 17

Наконец наступил долгожданный первый день соревнований. Арбитры должны были следить за правилами турниров, а точнее — за тем, чтобы никто не пользовался перемещениями, особенно в беге. Они блокировали все телепортации специальной магией. Посредниками выступали учителя школы и преподаватели университета, за исключением профессора Жаэ по понятным причинам — он бы просто забил участников деревянной лошадкой.

Уже привыкшая к большим сооружениям как существо многомерного мира, Ивон буквально обомлела, увидев стадион. Это было здание, о котором говорят, что оно одновременно повсюду и нигде. Искривлённые в разных пространствах арены вмещали бесконечное количество мест для бесконечного числа зрителей. И странно: если людей станет на тысячу больше, им всё равно хватит сидений. Вот такой необыкновенный стадион.

А ещё там был намазанный мастикой деревянный пол и разлинованные белой краской участки. По традиции побеждённые участники каждого турнира обязаны были предоставить победителям так называемое право на желание. На первом этапе это были простые вещи вроде рукопожатия или свитков, однако с каждым новым раундом ставки росли.

Ивон слышала истории о том, как люди меняли судьбу одной победой. Особенно её вдохновлял случай Деборы Дунсон, прозванной за недюжинную силу духа Дважды Упёртой. Серая мышка Дебора много лет безуспешно пыталась добиться взаимности от начальника. Тот мало того, что в упор не замечал попыток вызвать симпатию, так ещё публично осмеял девушку и выгнал с работы. Но Дебора не сдалась: десять лет назад она выиграла у команды босса турнир по бегу с препятствиями. Начальнику не осталось ничего другого, кроме как жениться на ней. Таково было её желание.

Ивон этот пример очень вдохновлял. Не знала она только, что вскоре после свадьбы Дебора разочаровалась в новоиспечённом муже — большом бабнике. Спустя год с небольшим девушка вновь участвовала в турнире, но уже затем, чтобы начальник навсегда покинул её и больше никогда о ней не вспоминал. Излишне будет упомянуть, что Дебора победила и в этот раз.

Блондинка решила, что станет Трижды Упёртой Ивон, хотя сама не понимала, почему предшественницу звали «Дважды», зная её историю лишь поверхностно. По-видимому, девочке казалось, что численное усиление здесь предназначено исключительно ради крутости.

Первый же турнир по бегу дал неожиданные результаты. Во-первых, дисквалифицировали Сильвию и Сильвера: они оделись в одинаковые костюмы и пытались смутить судей. К счастью, учительница Глория легко определила, кто есть кто, и сама сопроводила учеников на скамью запасных.

Во-вторых, Томас отличился тем, что уснул на низком старте. Как это получилось, мальчик сам не понял. Он честно встал на одно колено, нагнулся вперёд и задумался. Прибежавший сзади старшеклассник сунул эстафетную палочку шестикласснику под мышку. От переданного импульса Томас наклонился вперёд и, каким-то образом пройдя отведённое ему расстояние в полметра, рухнул на намазанный коричневой мастикой пол.

Подхвативший палочку Дэн, конечно, не удержался бы от соблазна хорошенько пнуть толстяка, если бы периферическим зрением не увидел, что его обгоняет соперник.

Когда вывесили списки участников второго тура, Томас с немалым удивлением снова увидел в них своё имя. Толстяк тяжело вздохнул и поплёлся на скамейку. Со стороны могло показаться, что его разморило, но он был по-своему счастлив. Ведь он оказался рядом с Ивон, со своей обожаемой Ивон.

Разумеется, мальчишка скорее принадлежал к тем людям, которым трудно даже лечь в направлении цели — обычно он плыл по течению и ждал, пока обстоятельства сами выстроятся наилучшим образом. Чтобы достичь результата, Томас не привык ударять пальцем о палец. Правда, будем честны, ни одна из его мечт так и не воплотилась в жизнь, за исключением мечты вдоволь наесться пирожных со взбитыми сливками. Дружбой парень тоже не дорожил, поскольку свято верил, что с ним-то дружить уж точно никто не захочет.

Ивон для Томаса была объектом влюблённости, подобной донкихотовой Дульсинее Тобосской, то есть объектом вымышленным и к настоящей Ивон, которая стояла рядом и с нежностью подглядывала в щёлочку за командой соперников, к той Ивон, что взвизгнув, брезгливо отдёрнулась, поняв что рядом с ней стоит толстяк Томас, абсолютно никакого отношения не имеющая.

Часть 18

В разгар перерыва между турнирами в небольшой домик, напоминающий гостевой флигель викторианского замка, прилетела странная птица. Немного покружив для порядка над крышей — ведь так всегда бывает в фильмах: прежде чем опуститься вниз, нужно немного полетать над домом, — она спикировала к круглому окну, покрытому толстым слоем паутины. Иллюминатор из толстого стекла больше напоминал окно затонувшего корабля, да и сам домик походил на судно, выплюнутое океаном на сушу, чем на обыкновенное жилище. По крайней мере, неискушённому глазу могло показаться, что за ним давным-давно никто не ухаживает.

— Привет-привет, — раздался из домика неожиданно приятный голос. — Погоди секундочку, сейчас впущу.

Вместо окна появилось небольшое отверстие, похожее на чёрную дыру, куда птицу буквально всосало. Отряхнувшись от попавшей на перья паутины и недоеденных пауками букашек, черно-белая гостья вспорхнула и села на бюст композитора, стоявший на испорченном рояле. В инструменте не было клавиш и струн, но хозяйке он был дорог, поэтому служил кладовкой или даже обеденным столом.

Если бы в доме учительницы Глории Элтоки побывал кто-то из учеников, он сильно удивился бы обстановке. Ведь Глория, чей костюм всегда был выглажен без единого пятнышка, чья причёска казалась безупречной, дома была жуткой неряхой.

Комната напоминала склад забытых вещей: стопки тетрадей неизвестной давности, сложенные до потолка, уже выглядели как часть интерьера; красный ковёр, покрытый вековой пылью, едва проглядывал из-под чёрного рояля, из-под крышки которого торчал обрывок ткани. Наверху стоял бюст, который можно было принять за Моцарта засунувшего голову в пчелиный улей, а рядом лежал ящик с отвёртками. Вместе с ними валялся запачканный чёрной ваксой носовой платок, две медицинские банки и половинка шоколадной обёртки. Вторая половина вместе с шоколадкой обнаружилась внутри кадки, где вместо цветка воткнули деревянную щётку. Воздух пропитал запах кофе и старых книг.

— Извини, я не успела убраться к твоему прилёту, — улыбнулась Глория. Об улыбке учительницы можно было слагать оды. Это было ошеломительное оружие, способное сбить любую спесь, которым женщина пользовалась без зазрения совести.

Глория уселась на диван, скинув вниз большой резиновый мяч с красной окантовкой. Тот покатился, окрасился в рассыпанном по полу мелу и застрял посреди кучи малярных кистей, запнувшись о гипсовую руку.

— Давно не виделись, — произнесла учительница. — Неужели ты пришла потолковать о старых временах? Можем выпить чаю. Вспомним былые годы…

— Я пришла поговорить о том, что тебе и так известно, — протрещала сорока. — Ты осознаёшь риск? Та девочка… Она же в твоём классе учится, да? Её судьба уже разлинована. Все их судьбы разлинованы.

— Они все мои ученики, — нахмурилась Глория, — не очень хорошие в плане успеваемости, но как люди мне нравятся. Очень нравятся.

Учительница сидела на диване, сжимая чашку с остывшим кофе. Руки дрожали, но не от холода. Сорока смотрела на неё чёрными бусинками глаз с бюста Моцарта.

— Что ты будешь делать, если её убьют? — протрещала птица. — Ты знаешь правила. Девять раз ты пыталась спасти мир, и девять раз он погибал. В этот раз всё будет так же. Глория не поднимала взгляда.

— Я устала быть единственной, кто помнит. Устала хоронить их снова и снова.

— Тогда почему сопротивляешься? — в голосе сороки появились нотки сочувствия. — Ты ведь знаешь: если Эви и Грегори встретятся, всё начнётся заново. Петля затянется.

Глория наконец посмотрела на птицу. В глазах читались усталость и решимость.

— В прошлый раз… Эви была старше. Ей было двадцать три года. Она была сильнее, умнее, опаснее. И она погибла.

— А в позапрошлый раз? — спросила сорока.

— И в позапрошлый. И ещё семь раз до этого, — ответила Глория. — Я помню каждую из них. Помню имена, лица, последние слова. В этот раз мне не хочется следовать правилам. Я не дам ей умереть. Даже если придётся нарушить всё.

Сорока взмахнула крыльями, подняв столб пыли.

— Ты понимаешь, что Совет тебя не простит? Тебя сотрут из истории быстрее, чем моргнёшь.

Глория устало улыбнулась.

— Пусть попробуют. Я уже мертва для них столько раз, что одной смертью больше, одной меньше… Я устала быть инструментом. Буду бороться за этих детей.

— Тебе дана особенная сила, но даже тебе не исправить их души, — произнесла птица. — Не забывай, почему осталась одна. На протяжении восьми циклов ты продолжаешь быть одна. Если даже он ушёл от тебя. Он ушёл, а ты теперь печёшься о его дочери.

— Да, он ушел, — грустно произнесла Глория. — И если бы ты знала, как мне его не хватает! Как мне их всех не хватает! Поверь, мне недостаёт даже твоего общества. Что касается силы — она почти вся ушла. Теперь я не более чем простая учительница.

— Кстати, об Эви: не тешь ребёнка пустыми надеждами насчёт родителей. Ни к чему ей знать. Думаешь, если девочка узнает, что это ты покалечила её мать, чтобы быть с отцом, она когда-нибудь простит?

— Я не убивала её! — строго произнесла Глория и резко поставила чашку на стол. Кофе расплескался прямо на бумаги.

— Да кого ты хочешь обмануть? Меня? Или себя?

Глория отвернулась к стене, даже не попрощавшись с птицей. Та вылетела прочь, даже не отведав крепкого чая, который учительница умела заваривать как никто другой.

Однако одиночество продлилось недолго: со стороны школы к дому направлялись дежурные. Двое учеников десятого класса шли пешком, потому что наверняка знали: с неожиданно телепортировавшимися перед носом людьми госпожа Элтока делает что-нибудь противоестественное.

Жизнь учителей не была большим секретом для школьников. Все, например, знали, что профессор интеграловедения Шао Фей любит ходить по дому нагишом, а темнокожая пожилая профессор Малара фанатеет от коллекционирования редких кафельных плиток.

Всё же после того, как маленький толстенький профессор интеграловедения превратил дежурных в мраморные статуи и провёл для них шестичасовой мастер-класс по танцам живота, ни один ученик не осмелился бы возникать у домов преподавателей. Ребята потом признались, что ничего более гадкого, чем танцы голого профессора, они не видели.

Был правда прецедент, когда к новой учительнице иридологии Айокэйст — фиолетоволосой мулатке с ослепительной фигурой — телепортировались пятеро старшеклассников. Среди них были те, кто уже бывал у Шао Фея. Парни рассудили, что пытку танцами от красавицы Айокэйст выдержат. Каково же было удивление, когда они попали в дом профессора Шао Фея — Айокэйст оказалась его женой. Неизвестно, что там происходило, но у ребят выработалось патологическое отвращение к греческим амфорам. Предполагается, что внутри их пытали старыми и несмешными анекдотами про греков.

Однако жизнь учительницы футурологии оставалась тайной. Никто не знал, куда уходит и откуда приходит госпожа Глория. Она будто сама собой возникала перед дерущимися хулиганами или появлялась на экзамене, чтобы отнять шпаргалки. Дома у неё никто не бывал, поэтому среди учеников ходила легенда, что она живёт в школе. Что, впрочем, было недалеко от истины.

— Профессор Глория Элтока, — спросили дежурные, — вас хотят видеть на педагогическом совете. Проводим, если не возражаете.

Глория пожала плечами, что-то пробурчала, взяла небольшую дамскую сумочку и покинула свой домик.

Часть 19

Педсоветы и всякого рода отчёты были дьявольскими изобретениями: они существовали лишь для того, чтобы педагоги не могли уделять время ученикам и учить их разумному, доброму, вечному. Это безобразные пожиратели чужого времени, которое вместо педагогики или чего-то полезного уходит на споры о том, у какой фирмы закупать стулья, или на лекции о новых формах заполнения профессорских карточек, меняющихся год от года.

На прошлом педсовете, к примеру, профессор Манки — бывший классный руководитель Бхардарт и Эви — принёс кучу заполненных бумаг со всеми заслугами профессора и высчитанными таблицами успеваемости. На этом же совете постановили, что таблицы должны иметь иную форму, нежели те, что предлагал Манки, а бланки его заслуг признали устаревшими из-за синей печати вместо новой зелёной. Всё это случилось после того, как на позапрошлом заседании профессор лично несколько раз опросил администрацию об этих документах. Все дружно кивали, а потом, когда Манки от нервного перенапряжения растёкся лужей, предпочли скорее забыть о нём, чем признавать собственные ошибки.

«В этот раз всё произошло гораздо быстрее, чем раньше, — думала Глория, сидя среди коллег в ожидании директоров. — Сейчас придут директора и скажут, что случился инцидент: одна из учениц увидела то, что не должна была видеть. Я скажу, что присмотрю за Эви. Затем начнутся происшествия, а Эви и Грегори придётся отправиться в прошлое. После этого мир попадёт во временную петлю, и снова возникнет та самая ситуация».

Глория вздохнула: она переживала эти события уже в девятый раз. А больше десяти попыток Вселенная исправить ошибку не даёт. Никому не даёт.

Пока администрация говорила что-то о фиксации межпространственного бобра в недрах библиотеки, Глория размышляла, чем эта реальность отличается от тех девяти других, приводивших мир к аннигиляции. Отличия должны быть. Они всегда есть. Главным костяком оставались Эви и Грегори, которым суждено попасть в прошлое: Эви — в поисках родных, Грегори — как случайный сопровождающий. Правда, в тех мирах не было Бхардарт и Томаса, но вряд ли они способны изменить реальность, если до них никто не смог. Особенно Томас.

Их было девять, девять реальностей, и Эви в них различались характером, внешностью и даже возрастом. Одну из них звали Эвальда, ей было девятьсот лет, и она была глухой как пробка. Была и совсем маленькая шестилетняя Эвридика, и красивая, но опасная шпионка Эванджелин. Ещё одно воплощение Эви по имени Эвника, они встретили возле статуи искусственного бога.

Путешественница Эвия – обладательница самого уникального в мире транспортного средства – мотоцикла «Дэй Зорг» не боялась никого и ничего.

Рассказывая про воплощения после пятого, Глория слукавила перед сорокой. Она их не встречала и даже не знала, кем они были. Знала она лишь то, что девятая Эви была очень могущественной женщиной. Она могла одна удержать в плену огромное чудовище, способное сожрать целый континент.

Что касается характера, то у нынешней, десятой Эви он был более вздорным, чем у предыдущих. От мира к миру её окружение — друзья, одноклассники, дети или внуки, возлюбленные или мужья — непрерывно менялось. Так или иначе, судьба девочки напоминала тождественное уравнение, дающее один результат вне зависимости от переменных.

В любом случае, план действий готов. Учительница вздрогнула от нахлынувшей волны адреналина. Это был знак. Знак того, что в этот раз нужно руководствоваться своим выбором, а не чужими приказами и, что гораздо вреднее, здравым смыслом.

Часть 20.

У новоиспечённых титанов реслинга, Бхардарт и Эви, на первом турнире случился настоящий триумф. Девочки сами не ожидали, что их визгливые кричалки могут кого-то взбодрить, однако когда они перекричали группу поддержки соперника, к борцам их команды пришло второе дыхание. То же самое повторилось во втором и третьем турнирах. Двух девчушек буквально носили на руках, и Эви злорадствовала по поводу того, как много потеряла Ивон: ведь несколько бравых мускулистых парней вполне могли бы заставить Грегори не только начать встречаться с ней, но и проследить за тем, чтобы на его лице не дай бог не выскочила недовольная мина.

— Ну, девоньки, ну молодцы! — пробасил один из парней, который был выше, чем Бхардарт и Эви, даже если тех поставить друг на друга. — Такие малявки, а столько энергии. Ух!

Никто не знал, что для Эви это было делом принципа. Пока они могут кричать и махать пипидастрами, поддерживая команду, — они будут это делать. Если от силы её крика зависит победа, девочка готова сорвать голос, лишь бы выиграть.

— Слушай, нам нужно выучить Историю, — напомнила Бхардарт. — На прошлом уроке спросили Томаса, а значит, на следующем занятии вызовут либо нас двоих, либо Генриетту.

— Пусть спрашивают Аспера или Преццемоло, — отмахнулась Эви. — Аспер умник, а его друг… тоже умник. Они пусть за нас и отдуваются.

Бхардарт призадумалась.

— Теперь, когда ты сказала, я вспомнила, что ни разу не видела, как отвечал Преццемоло. Но при этом у него все пятёрки, хотя он производит впечатление такого беспечного весельчака. Ты знала, что ему нравится Генриетта?

— Да ладно? — поразилась Эви. С тем же успехом ей могли сказать, что парень выращивает в ушах петрушку. — Она же рыжая и очкастая!

— Видишь, подружка по несчастью, все девочки в нашем классе кому-то нравятся, кроме нас с тобой.

— Ну и хорошо, — решительно сказала Эви. — Ну и пусть. Не хватало мне ещё тратить время на дурацкие розовые сопли. Эта дурочка Ивон влюбилась в придурка Грегори, теперь с ней невозможно общаться. Слушай, Бхардарт, — Эви схватила подругу за плечи и потрясла, — обещай мне, что не влюбишься ни в какого придурка.

— Тот, кого я полюблю, будет героем, — мечтательно произнесла Бхардарт.

Часть 21.

Дэну, который соревновался в эстафете, на втором туре досталась нелёгкая доля: его дорожка оказалась длиннее, чем у других ребят в команде. Он сожалел, что записался на бег, поскольку думал, что много бежать не придётся. Но вышло так, что профессор Шао Фей — арбитр, распределяющий дорожки по участникам, — мнения юноши не разделял. Во втором и третьем турах Дэну доставались участки всё длиннее, в то время как дистанции одноклассников становились короче. Единственным, что радовало парня, было то, что его кузен Грегори бежал ещё более длинный путь.

Дэн хоть и был родственником Грегори, но отличался от него как половник от веника. Оба они были высокими и широкоплечими, подобно тому, как эти два предмета могут иметь одинаковую длину. Но, как и они, кузены имели совершенно разные формы применения и больше различий, чем сходств. Грегори был подчёркнуто правильным, идеальным, в то время как Дэн вполне способен на грубость и маргинальные поступки. Например, вырезать на чужих деревянных шкафчиках свои инициалы, чем он и занимался в тот момент, когда его застигли врасплох недружелюбно настроенные ребята. А те шкафчики, на дверях которых Дэн основательно вытесывал гвоздём своё имя, принадлежали им. Причём тот, на который парень потратил кучу времени, изобразив даже нечто вроде рисунка, принадлежал самому большому старшекласснику, которого остальные называли «Синий Джет».

Почему Джет синий, Дэн узнать не успел — двое крепышей из окружения великана выволокли шестиклассника в коридор и ударили в отсутствующий пресс. Разумеется, Дэн делал зарядку и даже качал мышцы, которые были неплохи по меркам десятилеток. Но те парни просто разбили его живот, как каратист доску. Комок крови подступил к горлу, и мальчика вытошнило прямо на штанину Синему Джету.

— Дэн, послушай… Упс, простите, я обозналась, — Ивон увидела избиение одноклассника и сразу позабыла обо всём. Она хотела обратиться с просьбой, но испугалась попасть под горячую руку драчунов и поспешила оказаться подальше. Зато Дэн наконец понял, почему Джета называют Синим. Дело было в цвете лица, которое менялось от ярко-розового к красно-пунцовому и, переходя в сине-зелёное, выражало ярость.

Красная кровь Дэна вперемешку с соплями отлично смотрелась на белых брюках великана и привлекала внимание, как размазанный по потолку маринованный помидор.

— Не, ну он это, нарывается, — Дэн уже чувствовал дыхание Джета, и оттого, что громила нависал над ним, великовозрастному шестикласснику становилось совсем не по себе.

К счастью для Дэна, мимо проходил Грегори. Достаточно мимолётного взгляда на лежащего на каменном полу кузена, чтобы прочитать в его глазах: «Брат, помоги! Они же убьют меня!». Дэн посмотрел на Грегори и не увидел ничего, кроме усталости. Словно красивый парень давно устал быть красивым, идеальным и одиноким.

— Ты же мой брат, — прошептал Дэн. — Ты должен помочь мне!

— Я никому не должен помогать, — ответил Грегори, не глядя на него. — Я уже потратил всю энергию, чтобы выжить самому.

Старшеклассник ухмыльнулся, подошёл к хулиганам, вставшим в боевую стойку, и, махнув рукой — дескать, продолжайте, мешать не буду, — забрал лежащий на полу гвоздь Дэна, лишив того последней возможности обороняться.

— Неужели ты не поможешь мне, брат?! — завопил от боли Дэн. — Они меня убьют. Точно убьют.

— Это меня не касается, — спокойно ответил Грегори. — Ты сам это заслужил, дегенерат. Может, ребята преподадут тебе урок хороших манер.

— Меня зовут Дэн, хватит называть меня «дегенерат»! — Парень поднялся, но тут же получил новый удар по спине. — Хорошее имечко — Дэнгенерат, — глупо расхохотался Синий Джет. — Теперь будешь дэнгенератом. Ну что, давай исправляй свои надписи, дэнгенерат.

Дэн собрал силы в кулак и вновь поднялся. Он мог простить обидчику что угодно, кроме коверкания своего имени. Тем более он ненавидел тех, кто называл его дегенератом.

— Меня зовут Дэн, — крикнул он так громко, что услышали не только хулиганы и Грегори, но и Ивон. Та дрожала от страха, спрятавшись в дальнем углу, так как не могла найти выход. Телепортации на аренах были под запретом, а жителям объединённого мира приходилось заново осваивать таблички «Запасный выход» и «Осторожно, порог». Потому блондинка и была неподалёку, всё слышала. Слышала она и голос профессора Ипкиса, которого великовозрастные оболтусы почему-то очень испугались.

«Что такого может сделать Ипкис? Разве что закидать кремовыми тортами?» — размышляла Ивон. — Кажется, ушли… Пора вылезать из укрытия».

Блондинка высунулась из-за угла и засеменила в сторону горящих спортивных вывесок.

Часть 22.

Бхардарт всё-таки удалось познакомить Эви со всеми своими многочисленными родственниками. Не отдавая себе отчёта в том, что чувство зависти уже прочно поселилось в душе, Эви силилась запомнить имя четырнадцатиюродного дяди Клёпы и не перепутать его с точно таким же рыжим пучеглазым дядей Лёвой.

В этом мире будущее Бхардарт было чётко очерчено семейными границами, в то время как завтрашний день Эви был предоставлен ей самой и обречён болтаться в череде одиноких дней, коих в жизни девочки будет ещё великое множество.

В чужой семье и чужом доме Эви поначалу чувствовала себя выползшим из сумки-переноски котёнком: хотелось убежать в дальний угол, чтобы тебя там не достали и не трогали. Постепенно девчушка привыкла и к большому количеству родственников, и к их неблагозвучным именам.

Очень добрая Ляска, мама Бхардарт, всегда гладила девочек по голове и говорила ласковые слова, от которых сердце Эви таяло быстрее, чем брошенное в доменную печь мороженое.