Kitobni o'qish: «Германская модель военных реформ»

Ф. О. Трунов
Германская модель военных реформ

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ

Отдел Европы и Америки

Рецензенты:

Золотарев В. А. – доктор исторических наук, профессор, генерал-майор, Действительный государственный советник Российской Федерации 1-го класса, президент Ассоциации историков Второй мировой войны

Мирзеханов В. С. – доктор исторических наук, профессор, заместитель директора Института всеобщей истории РАН, заведующий Отделом Азии и Африки ИНИОН РАН

© ФГБУН «Институт научной информации по общественным наукам РАН», 2022

* * *

Посвящается моей матери Труновой Наталье Ивановне

Сведения об авторе: Трунов Филипп Олегович – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Отдела Европы и Америки ИНИОН РАН. Автор трех монографий и свыше 90 статей по внешней политике ФРГ и вопросам международной безопасности.

About the author: Trunov Philipp – Senior research fellow at the Institute of Scientific Information for Social Sciences of the Russian Academy of Sciences (INION RAS). The author of 3 monographs and more than 90 articles devoted to the foreign policy of Germany and the problems of international security.

Введение

Современный этап развития мирополитической сферы характеризуется заметным возрастанием скорости и масштаба её эволюции – прежде всего, в вопросах изменения соотношения потенциалов между различными акторами, конфигурации образуемых ими партнёрств (в том числе стратегического характера) и союзов. Иллюстрация тому – сложность как минимум с начала XXI в. поиска термина для ёмкой характеристики того миропорядка, который, быстро трансформируясь, сложился после распада биполярной системы. Так, понятие «постбиполярный» является слишком расплывчатым; термины «многополярный»¹, «полицентричный» и «многополюсный»², равно как и «новая биполярность»³, – каждый сам по себе ещё не обрели консенсусной поддержки в среде исследователей-международников, в том числе в России.

В данной связи неизбежен поиск ответов на следующий комплекс научных проблем: насколько прогнозируема настоящая и особенно перспективная трансформация международного политического ландшафта в его «объёмном» выражении? Можно ли найти чёткую детерминированность хотя бы части идущих и намечающихся процессов? С точки зрения автора, задача «просчитать» в деталях все возможные сценарии развития, с учётом массы случайных и в целом субъективных факторов (в частности, связанных с особенностями поведения высших должностных лиц, прежде всего людей-политиков не из числа технократов-профессионалов), представляется для современной науки о мировой политике и международных отношениях грандиозной, едва ли решаемой. Однако «нащупать» и раскрыть ряд закономерностей, задающих контуры развития мирополитического ландшафта, является вполне посильным. Один из примеров тому – выявление круга «восходящих» или «поднимающихся» держав, которые самим фактом своего появления и активностью существенно меняют ситуацию на международной арене в целом и отдельных сферах, в том числе в области безопасности и обороны.

Подавляющее большинство данных акторов, вновь пробивающихся в категорию наиболее влиятельных государств, находится в бывшем «третьем мире», либо это страны, достаточно короткое время принадлежавшие или лишь условно относимые к «первому» и «второму» мирам. В данной связи Евро-Атлантическое сообщество и близкое к нему понятие «коллективный» Запад⁴ традиционно воспринимались в качестве международно-политической общности, основы которой сложились длительное время тому назад (первое десятилетие предшествующей «холодной войны»). Это объединение демонстрировало способность и заинтересованность в расширении (иллюстрацией чему явилось масштабное увеличение состава стран – участниц НАТО и ЕС с конца 1990-х годов, а также распространение формы соглашения об ассоциации с Европейским союзом среди стран в близлежащих регионах). Притом качественные изменения внутри Евро-Атлантического сообщества прежде всего рассматривались в контексте развития ЕС, результатов и пределов углубления интеграции внутри него, трансформации лидерства (приобретавшего черты гегемонии) США как на уровне региональной подсистемы, так и в мире в целом. Феномены Брекзита (де-юре стартовал в марте 2016 г., осуществлен 1 февраля 2021 г.), трампизма – политики 45-го президента США (2017–2021), шедшей вразрез по большинству пунктов с традиционными принципами функционирования Евро-Атлантического сообщества⁵, образование военно-политического союза Австралии, Великобритании и Соединённых Штатов (сентябрь 2021 г.) наглядно продемонстрировали, что и «коллективный» Запад подвержен глубоким и достаточно внезапным по своему старту и масштабам изменениям. Значимым фактором, явно и латентно определяющим среди прочих данную тенденцию, выступает наличие внутри «ядра» Евро-Атлантического сообщества «восходящей» державы – Германии.

Будучи ведущим агрессором в годы Второй мировой войны и Великой Отечественной войны как её важнейшей составляющей, Германия капитулировала и временно потеряла национальную государственность. Её восстановление (1949), особенно в случае Западной Германии, стало отправной точкой долгого пути продвижения к роли региональной державы с перспективой утверждения в положении полновесного глобального игрока. Этот процесс представлял собой достаточно органичное сочетание латентных и открытых форм, притом с неоднократным преобладанием скрытых (особенно в первые десятилетия, а также периоды кризиса отношений со «старыми» западными державами в лице США, Великобритании и Франции), что подкреплялось динамичным разноплановым развитием ресурсной базы внешней политики ФРГ. Так, постепенно и плавно отходя от роли «политического карлика» уже в годы предшествующей «холодной войны», ФРГ достаточно быстро заняла одно из ведущих положений не только экономически (как в смысле развития промышленности, так и объёмов внешней торговли), но также идеологически и в военном отношении, в двух последних случаях к своей выгоде используя опасное географическое расположение на «передовой» конфронтации Запад – Восток. Заметный рост политико-дипломатического влияния ФРГ проявился уже в период «разрядки», резко ускорившись в условиях свёртывания противостояния «классической» «холодной войны». К концу 1990-х годов объединенная (1990) Германия утвердилась в роли региональной державы, а символами тому стали прецедентное после окончания Второй мировой войны силовое применение вооружённых сил страны на Балканах (прежде всего, против Югославии из-за ситуации в Косове в 1999 г.) и фактический перенос столицы из Бонна в Берлин (1998), ассоциировавшийся с имперским периодом истории.

Соответственно, с начала XXI в. стартовал процесс приближения ФРГ к положению полновесного глобального игрока. Если экономически (прежде всего, в смысле развития внешнеторговых связей и предоставления нуждающимся официальной помощи развития) это государство накопило огромный опыт проникновения в различные части мира уже в биполярную эпоху, то в политико-дипломатическом и особенно военном отношениях данный процесс проходил намного медленнее. Немаловажной причиной тому стал фактор исторической памяти: роль нацистской Германии как ведущего поработителя мира посредством применения силы в самых различных формах в годы Второй мировой войны и перед ней. Это существенно затрудняло задачу распространения военного присутствия ФРГ на мировой арене, заставляя искать формы максимально «мягкого» восприятия оного, но отнюдь не деактуализировало данную острейшую проблему. Её решение являлось неотъемлемой и необходимой составляющей достижения уровня глобального лидерства ФРГ. Она стремилась придерживаться формулы «стратегической сдержанности», т. е. демонстрации предельно взвешенного подхода к использованию своего военного потенциала, тем самым стараясь уменьшить негативное внешнее (прежде всего, со стороны стран, наиболее пострадавших от агрессии Третьего рейха) и внутреннее впечатление от наращивания военной мощи. Уже с начала 1990-х годов официальный Бонн, даже ещё до завершения всех процедур, связанных с вхождением ГДР в состав ФРГ, начал делать первые шаги по использованию контингентов войск вне зоны ответственности НАТО. Данные шаги были резко интенсифицированы, увеличены по своему объёму и географически диверсифицированы в 2000-е – конце 2010-х годов, охватив пространство от Западного Сахеля до Афганистана.

Безусловно, подход Германии к масштабу и, главное, характеру – переход от почти исключительно боевых (силовых) форм к преимущественно небоевым (несиловым) – использования своей военной мощи резко изменился по сравнению с XVIII – первой половиной XX в. ФРГ разносторонне последовательно стремится подчеркнуть отдаление от традиций Пруссии и прусского (германо-прусского) милитаризма в своей деятельности в Европе и мире⁶. Однако при всей разнице социокультурных кодов и формул поведения элит нельзя отрицать исторической взаимосвязанности современного германского государства и старопрусского, расположенных между ними хронологически Первого и Второго рейхов. Помимо таких факторов, как единое историческое наследие, общность языка и географического положения, все данные формы государственности на немецкой земле стремились утвердиться в роли державы (региональной, мировой, сверх-). Это стремление неизменно сопровождалось осуществлением эффективных военных реформ как неотъемлемой (но, разумеется, отнюдь недостаточной самой по себе) части будущего «стратегического рывка» во внешней политике в целом. Иными словами, данное положение было актуально как для Пруссии «раннего» Фридриха II (когда страна впервые стратегически задумалась о своей роли в Европе и мире), так и современной Германии, столкнувшейся с риском деградации позиций на международной арене, особенно на рубеже 2010-х – 2020-х годов. До безоговорочной капитуляции во Второй мировой войне наличие большой военной мощи и способность её эффективно проецировать как минимум в Европе являлись не просто символами, но своеобразным «барометром» дееспособности прусского, а затем германо-прусского и германского государства.

Формируясь уже в первой половине XVIII в., это положение стало аксиоматичным с правления Фридриха II (1740–1786), проведшего успешную военную реформу. Выиграв Силезские войны, он утвердил Пруссию в качестве нового, второго и во многом альтернативного официальной Вене центра притяжения на уровне германских земель, находившихся в состоянии раздробленности. Если блестящие победы прусского оружия на южном (против австрийских Габсбургов) и западном (против Франции) фронтах в первые годы (1757–1758) Семилетней войны утвердили Пруссию в положении одной из европейских держав, то последующие поражения – особенно от российской армии при Кунерсдорфе 1759 г. – поставили официальный Берлин перед угрозой полного политического краха⁷. Лишь «чудо Бранденбургского дома»⁸ позволило Пруссии удержать большинство позиций, перед тем уже утраченных в ходе Семилетней войны, притом будучи на «последнем издыхании» в военном отношении. Не этим ли фактором объяснялась последующая осторожность Фридриха II во внешней политике, особенно в вопросах боевого использования королевских войск?

Полный разгром прусской армии в сражениях при Йене и Ауэрштедте в октябре 1806 г. привел к обрушению не только военной мощи Пруссии, но и её «государственной машины»: символом этого стала стремительная (в течение 1–2 месяцев) капитуляция массы сильных крепостей в западной и центральной частях страны, означая установление над страной контроля наполеоновской Франции⁹. Прусское королевство оказалось на грани исчезновения с политической карты мира. И хотя усилиями российской дипломатии Пруссия была сохранена, она оказалась в тяжелейшей разноплановой зависимости от Французской империи. Одним из символов этого стало прецедентное в истории страны (точнее, первое, но отнюдь не последнее) установление жёсткого «потолка» численности прусской армии, т. е. лимитирования развития мощи вооружённых сил страны. Военная реформа Г. Шарнхорста – А. Гнейзенау стала органичной составляющей широкого комплекса преобразований Пруссии на рубеже 1800-х – 1810-х годов. Эти трансформации на практике открыли возможность быстрого количественного и качественного роста военного потенциала страны, во многом благодаря его использованию в коалиционных войнах с Францией в 1813–1814 и 1815 гг., позволив официальному Берлину вернуть роль европейской державы.

Объединению Германии «железом и кровью» под эгидой Пруссии при О. фон Бисмарке, достигнутому в результате австро-прусско-датской (1864), австро-прусской (1866) и прусско-французской (точнее, германо-французской, 1870–1871 гг.) войн, способствовала продуктивная военная реформа, осуществленная при ведущем участии Х. Мольтке-старшего. Она обеспечила официальному Берлину сильные военно-стратегические позиции, позволив ему не только создать Второй рейх, но и впервые поставить в практической плоскости вопрос о превращении в мировую державу. Итогами попыток выстраивания германоцентричного миропорядка, важнейшей составляющей которого была концепция германоцентричной «Mitteleuropa»¹⁰, стали поражение и капитуляция Второго рейха по итогам Первой мировой войны 1914–1918 гг.

Однако тот факт, что германские войска не были до конца разгромлены (более того, армии на Западном фронте капитулировали на оккупированной, а не немецкой территории¹¹), стал одной из важнейших предпосылок для зарождения военного реваншизма в Веймарской республике. Среди прочего его появление стимулировалось новым (вторым после 1807 г.) введением жёсткого «потолка» для развития вооружённых сил в количественном и качественном (запрет на разработку, оснащение войск и использование тяжелых вооружений различных типов) отношениях согласно Версальскому договору (1919). Формально внешняя политика Веймарской республики (1919–1933) стала аномалией для традиций германо-прусского государства, будучи предельно демилитаризирована. Однако де-факто искались, преимущественно в латентных формах, пути воссоздания военной мощи – точечно, на образцовых участках, с тем чтобы в дальнейшем, при возникновении возможности реализовать наработанные техники строительства вооружённых сил в большом масштабе. Примечательно, что эти попытки ограниченной, но с большим перспективным потенциалом ремилитаризации Германии, тесно сочетались со стремлением руководства Веймарской республики (особенно в период пребывания Г. Штреземана на посту министра иностранных дел в 1923–1929 гг.) войти в лагерь «западных демократий», используя это для движения в сторону от роли побежденного в Первой мировой войне. И хотя данные усилия оказались в целом неудачными (особенно с учетом ставшего в начале 1930-х годов перманентным внутриполитического, социального и экономического кризиса в Веймарской республике), именно они, с точки зрения автора, во многим обусловили успех согласия франко-британского тандема на стремительное восстановление военной мощи уже нацистской Германии при «раннем» А. Гитлере.

В исследуемой области его режим воспользовался «наследием» Веймарской республики не только во внешнеполитическом, но и военном отношениях. В середине – второй половине 1930-х годов была проведена глубокая реформа «военной машины» Германии, которая частично использовала задел, созданный в период Веймарской республики (в частности, в теории развёртывания и применения крупных танковых и моторизированных соединений). С точки зрения качества войск военные успехи нацистской Германии, чьи вооружённые силы до ноября 1942 г. являлись сильнейшими в мире, оказались обусловлены высокой эффективностью военной реформы 1935 – первой половины 1941 г. Третий рейх, как никакая другая форма национальной немецкой государственности, вплотную подошел к утверждению в статусе сверхдержавы – вне советско-германского фронта ни одна другая страна (включая лагерь «западных демократий») не могла в военном отношении одерживать крупномасштабные успехи над вермахтом, что во многом явилось результатом правильных ответов командования последнего на вопросы перспективной военной организации и использования войск в ходе предвоенной реформы вооружённых сил. По сути, единственным, но оказавшимся фатальным, препятствием на пути первоначальных блестящих успехов вермахта оказалось сопротивление РККА и советского народа в целом.

Примечательно, что как и в период Первой мировой, в ходе Второй мировой войны наблюдался не только огромный количественный «скачок» в численности войск (по сравнению с довоенным временем), но и оснащение их массой тяжёлых вооружений качественно нового уровня, о которых в принципе не шла речь в ходе самой военной реформы. Однако, несмотря на это, её результаты постепенно растрачивались в том отношении, что уровень слаженности и продуктивности действий «военной машины», воинского искусства на всех уровнях стал все более стремительно отставать от противников. Прежде всего, это проявилось в перехвате стратегической инициативы и обратном дисбалансе (т. е. уже в пользу Красной Армии) на советско-германском фронте между ноябрем 1942-го и маем 1945 г. Во многом утраченный потенциал реформы второй половины 1930-х годов стал причиной полного военного разгрома и безоговорочной капитуляции Третьего рейха в мае 1945 г.

Данный весьма печальный и одновременно поучительный исторический опыт не мог не отразиться на характере подходов к использованию «военной машины» ФРГ – тем более что на протяжении всей своей политической истории она стремилась последовательно подчеркнуть глубокие отличия от Третьего рейха во внутренней и внешней политике. Историческая ответственность за агрессию определила, во-первых, отказ от развёртывания бундесвера за пределами государственных границ ФРГ – де-факто он сохранялся до 1991, де-юре – до 1994 г.¹² Этот рубеж – время, когда уже объединённая ФРГ стала использовать свои войска как вне зоны ответственности НАТО (в основном для борьбы с угрозами нестабильности, особенно исходящими из зон вооружённых конфликтов), так и внутри неё (в военно-тренировочной деятельности и демонстрации присутствия). Во-вторых, это стремление истеблишмента ФРГ минимизировать число случаев боевого (силового) применения бундесвера. В годы предшествующей «холодной войны» такая возможность де-юре допускалась только в случае перерастания конфронтации в «горячую». В условиях крушения постбиполярного миропорядка германские вооружённые силы стали использоваться в силовых операциях несколько шире: дважды (1995; 1999) силы люфтваффе были задействованы в военно-воздушных операциях НАТО на постюгославском пространстве, что стало важным фактором утверждения ФРГ в положении региональной державы. В XXI в. несколько раз наличествовало точечное боевое применение сил специальных операций (ССО), притом не декларируемое официально, в зонах боевых действий на Среднем и Ближнем Востоке (Афганистан в начале 2010-х годов, Сирия и Ирак в середине 2010-х годов¹³). Эти факты уместно рассматривать в качестве «пробных шагов» на протяженном пути утверждения ФРГ в положении полновесного глобального игрока. Однако доминирующими оставались небоевые формы использования войск – для решения задач по миротворчеству и поддержанию мира; военно-тренировочной и консультационной деятельности; охране коммуникаций, особенно морских. Наконец, в-третьих, с момента создания бундесвера существовали ограничения его развития: «потолки» количественного (прежде всего, численности военнослужащих) и качественного (добровольный отказ от производства, владения и распоряжения ядерным, биологическим / бактериологическим и химическим оружием) характера. Притом если Западная Германия принимала данные обязательства только перед «западными державами» (в Парижском соглашении от 23 октября 1954 г.¹⁴), то уже объединившаяся ФРГ – в отношении не только них, но и СССР (в Московском договоре от 12 сентября 1990 г.)¹⁵.

Однако наличие данных ограничений (де-юре и в значительной степени де-факто носивших форму добровольных) отнюдь не означало отказа ФРГ от создания и развития своего военного потенциала в принципе. Он был важен как значимое, хотя и не особенно подчёркиваемое (что тоже являлось своеобразным ограничением), подтверждение державных амбиций Боннской (1949–1999), а затем и Берлинской (с 1999 г.) республик¹⁶. Иллюстрация этого – проведение между 1949 г. и серединой 2010-х годов трёх военных реформ, направленных на воссоздание и совершенствование одной из передовых «военных машин» в мире. Притом важно подчеркнуть важнейшее внешнеполитическое отличие преобразований войск в ФРГ от осуществления этих шагов в германо-прусском и прусском государстве. Наличие отмеченных выше ограничений (которые неизбежно учитывались при планировании и проведении реформы) сочеталось с органичным интегрированием Федеративной Республики Германии в состав Евро-Атлантического сообщества в целом и круг «западных держав» (США, Великобритания, Франция) в особенности.

Как уже отмечалось, впервые попытка усилить военную мощь (проводя прообраз самой военной реформы) была предпринята Веймарской республикой в широком контексте сближения с лагерем «западных демократий». Однако, в отличие от Г. Штреземана, К. Аденауэр сумел успешно завершить оба данных процесса, тесно их переплетя между собой. Так, в период Веймарской республики её вооружённые силы в принципе не мыслились как часть некоего многонационального военного союза, хотя британский экспедиционный корпус и бельгийская армия были связаны тесными узами с французской «военной машиной» в Первую мировую, межвоенный период и первые месяцы Второй мировой – до капитуляции Третьей республики¹⁷. Качественно иная ситуация сложилась в начале 1950-х годов: старт воссоздания «военной машины» Западной Германии предваряли длительные переговоры К. Аденауэра, последовательно позиционировавшего планировавшийся к созданию бундесвер в качестве органичной части общеевропейских (особенно когда речь о возможности реализации «Плана Плевена»), а затем общесоюзных с партнерами по НАТО вооружённых сил¹⁸. Результатом этого стала исключительно высокая степень интегрированности бундесвера в Североатлантический альянс. Этот показатель оставался значительным (хотя и несколько уменьшаясь) в 1990-е – 2010-е годы¹⁹. Истеблишмент ФРГ стремился продемонстрировать приверженность западным демократическим ценностям и правилам поведения, устанавливая многоуровневый независимый контроль над развитием «военной машины». Внутри страны его осуществлял Бундестаг (соответственно, обретший де-юре необходимые инструменты контроля над использованием войск и вне зоны ответственности НАТО с 1994 г.²⁰), вовне – партнёры по Североатлантическому блоку, а в последующем также по Европейскому союзу.

Обеспечив данные рамочные политические условия, ФРГ в конце 1950-х – начале 1960-х годов провела первую послевоенную реформу вооружённых сил, притом, по сути, создав их заново. Будучи строго лимитированы по своим количественным параметрам – в частности, имея втрое меньше (36²¹ и 12 соответственно²²) дивизий наземных войск, чем нацистская Германии уже на первых фазах собственной военной реформы, Боннская республика создала первоклассный для своего времени военный потенциал. Он воспринимался таковым как на уровне НАТО, так и на международной арене – подкреплявшим постепенно обозначаемые державные амбиции ФРГ. Эта военная реформа уникальна в нескольких отношениях: тем, что, в отличие от германо-прусского государства, бундесвер впервые возникал как составная часть многонациональной военной организации, и тем, что в последний раз в ходе неё создавались односоставные «классические» вооруженные силы, предназначенные для ведения широкомасштабной войны, притом именно в Европе.

Военная реформа 1956–1962 гг. обеспечила ФРГ²³ роль одного из ведущих «вкладчиков» в решение вопросов обороны и безопасности НАТО вплоть до конца 1980-х годов. Распад биполярного миропорядка, приведя к масштабному расширению и изменению остроты угроз и вызовов международной безопасности, потребовал поиска адекватных ответов и от «военной машины» ФРГ. Сколь сложен и протяжен был путь чёткого определения данных проблем, столь же непростым оказался и «поиск себя нового» для бундесвера: процесс преобразований растянулся с 1990-х до начала 2010-х годов, притом его наиболее активная фаза пришлась на начало – середину 2000-х годов. Бундесвер перестраивался в качестве двусоставных вооружённых сил, должных обладать способностью решать коллективные задачи по обеспечению территориальной обороны (т. е. борьбе с традиционным вызовами), также и противодействовать нетрадиоционным вызовам, особенно в зонах локальных вооружённых конфликтов²⁴. Несмотря на неоднократные срывы планов как с точки зрения сроков, так и особенно масштабов, к началу 2010-х годов ФРГ благодаря преобразованиям своей «военной машины» сумела существенно продвинуться в области наращивания стратегического присутствия на международной арене – прежде всего, на Среднем Востоке и в северной части Африки.

Однако новая «холодная война» между Евро-Атлантическим сообществом и РФ (с 2014)²⁵, а также растущая поддержка США со стороны государств-партнёров в вопросе «сдерживания» КНР (с конца 2010-х годов)²⁶, обусловливая необходимость участия ФРГ в выстраивании новых разграничительных периметров в военном отношении, создали тем самым серьёзное препятствие не только для наращивания, но даже для сохранения имевшихся объемов использования германских войск вне Европы, т. е. на глобальном уровне. Трудности усугублялись масштабным падением количественных параметров мощи бундесвера за четверть века, прошедшей со времени окончания прошлой «холодной войны»²⁷, вкупе с незавершенностью и наличием фактических ошибок в проведении реорганизации бундесвера в 1990-е – 2010-е годы, которые дали «отложенный», т. е. незаметный сразу, негативный эффект²⁸.

Так, если в начале 2010-х годов для борьбы с экзистенциональными угрозами безопасности (а не сугубо гипотетическими как «российская») вне зоны ответственности НАТО ФРГ была способна задействовать не менее 7 тыс. своих военных²⁹, то в середине 2010-х – порядка 3,5 тыс.³⁰, а в начале 2020-х годов – менее 2,0 тыс.³¹ (притом с учетом возвращения части контингентов, временно выведенных на родину в пиковые периоды пандемии COVID-19). В этой ситуации успешные преобразования «военной машины» становятся для ФРГ сверхактуальной задачей – разумеется, в том случае, если германский истеблишмент эпохи пост-Меркель будет заинтересован в недопущении дальнейшей деградации стратегических позиций на глобальном уровне.

* * *

В рамках монографии автор поставил цель – исследовать направленность, содержание и результаты (на момент фактического завершения) военных реформ в прусском, германо-прусском и германском государстве в середине XVIII – начале XXI в., выявив их общие закономерности и на основе этого выстроив обобщенную формализованную модель проведения.

Логика осуществления научных изысканий определяется хронологическим принципом: автор планировал последовательно изучить семь военных реформ в различные исторические эпохи. Здесь следует подчеркнуть, что он в принципе не ставил перед собой задачу дать обзор богатейшей канвы германской (прусской) военной истории (вплоть до современного этапа). Создание научной картины великого множества событий оной, прежде всего сражений, знаменовавшихся как крупными победами, так и катастрофическими поражениями, является едва ли подъёмной, сложнейшей задачей для любого исследователя, тем более в рамках одной книги. В представленной монографии внимание будет сосредоточено лишь на достаточно узких (обычно несколько лет) временных отрезках, когда проводились военные реформы, т. е. глубокие качественные преобразования «военной машины» германского (германо-прусского, прусского) государства, обычно сопровождаемые серьёзными количественными изменениями (как вниз, так и вверх) основных параметров «военной машины», в том числе личного состава. Иными словами, не запланировано в принципе проведение детального изучения использования потенциала войск Германии (Пруссии) в многочисленных военных и вооружённых конфликтах. Хронологически в случае подавляющего большинства из них очередная реформа либо была осуществлена, либо еще не была начата.

Здесь возникает значимый вопрос: как определить, что конкретный промежуток развития вооружённых сил является именно реформой, а не временем рядовых эволюционных изменений «военной машины» государства? Для этого следует обратиться к методологической основе работы – теории строительства вооружённых сил. Согласно ей, «военная машина» рассматривается в качестве постоянно меняющего свой внешний облик и внутреннее строение организма.

Безусловно, рассмотрение «военной машины» государства в статике удобно для самого исследования, позволяя прежде всего четко зафиксировать возможности оборонного / военного потенциала. Так, для специализированной отечественной историографии характерно детальнейшее изучение состояния вооружённых сил страны по состоянию на весну – начало июня 1812 г. (т. е. в преддверии Отечественной войны)³² и особенно к 22 июня 1941 г., т. е. момент, предшествующий началу Великой Отечественной войны³³. Соответствующие реперные точки для описания и анализа статичной структуры определялись и уже в ходе Великой Отечественной войны: традиционно ими выступали даты, предшествующие началу крупных контрнаступательных / наступательных операций – 4 декабря 1941 г.³⁴ (накануне битвы под Москвой), 18 ноября 1942 г.³⁵ (перед началом операции «Уран» под Сталинградом), 1 или 23 июня 1944 г. (вблизи комплекса крупномасштабных наступательных операций в летнюю кампанию 1944 г.)³⁶. Вместе с тем, сколь ни удобно рассмотрение «военной машины» в статике, оно в большинстве случаев совершенно недостаточно для среднесрочной, не говоря уже о долгосрочной, оценки её развития – для этого исследование должно проводиться именно в динамике, что и заложено в концепции строительства вооружённых сил.

Данная теория в полной мере лежит в основе исследований прикладного и теоретического характера советской (в частности, мемуарах выдающихся полководцев Великой Отечественной войны³⁷), а в последующем и российской военной науки³⁸.

Согласно теории строительства вооружённых сил данный процесс беспрерывен. В чем тогда проявляются реформы как его особая часть? Оные означают глубокие преобразования «военной машины» государства – как качественного (особенно), так и количественного характера. Исходя из наработок военных исследователей, прежде всего отечественных³⁹, уместно представить следующие положения данных изменений. В первом случае (качественные преобразования) речь идёт о кардинальной или как минимум существенной перестройке системы функционирования вооружённых сил (ВС), а именно:

– трансформации целей, задач применения ВС, приоритетов их использования под новый облик государства как института и осуществляемой им внешней политики;

– во многих случаях – пересмотре старой системы комплектования;

– изменении организационно-штатной структуры, что подразумевает:

а) создание новых видов и родов ВС;

б) упразднение или резкое сокращение потенциала (с возможностью передачи его в урезанном виде в другие) устаревших видов и родов ВС;

в) существенное усиление / ослабление имеющихся видов и родов ВС, соответствующее изменение численности личного состава, количества единиц парка вооружений и военной и техники (ВиВТ), обновление парка последних вкупе с реорганизацией их внутренней структуры: изменениями штата объединений (в случае наличия таковых в мирное время), соединений, частей и подразделений, а также числа всех данных типов войсковых единиц.

Притом в начале проведения военной реформы эти качественные изменения могут часто сочетаться с предварительными количественными сокращениями ВС. Это может быть обусловлено широким комплексом причин: прежде всего, увольнением (демобилизацией для периода с конца XIX века) части военнослужащих с целью их возвращения в гражданскую хозяйственную сферу и её подъема; необходимостью высвобождения денежных средств (особенно в условиях невозможности увеличить военный бюджет) для проведения самой реформы. Притом исключительно важной детерминантой выступает ещё одна, обычно не афишируемая: сократить старую военную организацию до предельно допустимых размеров с тем, чтобы её оказалось легче ломать и строить на ее месте новую. Как показывала практика, чем значительнее была предстоявшая реорганизация «военной машины», тем более масштабными (в абсолютном и особенно удельном отношениях, т. е. от числа первоначально имевшихся военных ресурсов) были осуществляемые сокращения. В тех случаях, когда военная реформа проводилась после крупных неудач в войне решение задачи по осуществлению редукций облегчалось: в этом случае завершившиеся боевые действия сами уже существенно ослабляли «военную машину» (и готовность её прежнего руководства сопротивляться преобразованиям). Причём, если внешними акторами в отношении поверженной (проигравшей) стороны вводились ещё строгие ограничения количественных значений её военной мощи, то часто они не превращались в преграду для проведения военной реформы – однако, лишь в самом начале этого процесса.

Перестраивая организацию ВС в уменьшенном (или как максимум имеющемся количественном) виде, в последующем, в том числе на завершающем этапе преобразований, государство стремилось к наращиванию параметров реорганизованной мощи. И в этом случае лимиты, особенно жёсткие, практически всегда становились препятствиями для развития ВС, требуя своей отмены.

Обращаясь к теоретическим аспектам военных реформ, нельзя не осветить ряд вопросов: насколько продолжительной должна быть военная реформа? И может ли она проводиться непосредственно в период войны?

Прежде всего, следует вновь подчеркнуть, что реформа – это перестройка, глубокая реорганизация системы, а значит, в период преобразований последняя становится хрупкой, наиболее подверженной поражению в случае ударов извне. Это особенно опасно для ВС, обеспечивающих иммунитет государства как института в военно-политической сфере. Очевидно, что начало полномасштабных боевых действий окажется очень болезненным (вплоть до катастрофического) для любой «военной машины», проходящей стадию реформирования. Наиболее иллюстративный пример тому: масштаб неудач РККА летом – осенью 1941 г. в ходе наступления вермахта, вызванный во многом тем, что Красная Армия находилась на 22 июня 1941 г. в состоянии ускоренной масштабнейшей реорганизации⁴⁰. Разумеется, история не имеет сослагательного наклонения, однако автор данной монографии полностью разделяет мнение о том, что удары вермахта, случись они летом 1940 г. (когда преобразования только стартовали, ещё не став полномасштабными) и особенно весной – летом 1942 г. (когда они в основном должны были завершиться), имели бы совершенно иную, существенно менее разрушительную силу.

Соответственно, успешное в принципе проведение реформы должно обеспечиваться двумя важнейшими условиями: относительно небольшой хронологической протяжённостью и наличием спокойной внешнеполитической обстановки, т. е. отсутствием угрозы широкомасштабной войны. Первое условие означает, что продолжительность преобразований не должна превышать нескольких лет: минимум это 2–3 года (за меньшее время переформатировать «военную машину» государства с учётом ее инертности едва ли представляется возможным), максимум – 5–7 лет. Превышение данного временного срока, как и в случае любой другой, т. е. невоенной, сферы (в частности, промышленной, здравоохранения, образования, государственного управления), будет объективно свидетельствовать о «пробуксовывании» и (или) отсутствии адаптивности к реалиям проводимых преобразований, т. е. их фактической неудаче. Превращаясь в перманентное явление, реформа либо ведёт к резкому ослаблению системы (в данном случае – военной организации), либо перерождается в некую «повседневность», переставая представлять собой действительно глубокие и значимые преображения.

Можно ли сократить продолжительность военной реформы? Да, если грамотно провести предварительный этап или фазу подготовки – время максимально чёткого планирования (притом и на концептуальном уровне, однозначно отвечая на вопрос: к отражению каких угроз и вызовов должны готовиться вооружённые силы будущего), а, возможно, и осуществления точечных преобразований, т. е. «реформирования в миниатюре». Решение этой задачи облегчается, если государство, готовящее глубокие изменения, может в той или иной степени (разумеется, с учетом национальной специфики) использовать достигнутые результаты в области строительства вооружённых сил других игроков – в частности, понимать, каковы наиболее общие требования к войскам во вновь наступающей эпохе развития миропорядка. Вместе с тем, иногда данное положение характерно для частично ведомых государств (со стороны других, более влиятельных акторов). Это не только облегчает, но одновременно и затрудняет развитие собственного военного потенциала, который может не оказаться способен самостоятельно отвечать базовым требованиям завтрашнего дня. Притом стремление к предельному сокращению хронологической протяжённости преобразований ВС (желанию провести по «ускоренному варианту») может дать отрицательный результат: реформа может оказаться незавершенной полностью или частично, таким образом создав определённый разрыв между «новыми» и «старыми» элементами военной организации с риском её деградации. Примером тому служит незавершённость военных преобразований в правление Фёдора Алексеевича (1676–1682), за чем последовало резкое падение боеспособности армии в регентство Софьи Алексеевны (1682–1689). Это значит, что скорость не может быть принесена в жертву эффективности.

Отмеченным выше другим условием успешного проведения реформы должна стать относительно спокойная внешнеполитическая обстановка как минимум на протяжении большей части (особенно пиковых фаз оных) преобразований. А если таковые остро потребуются в ходе крупномасштабного конфликта? Одна ситуация возникает, если в ходе него беспрерывно, а точнее, без сколько-нибудь длительных пауз ведутся активные боевые действия на широком пространстве, причем наличествует непосредственная угроза для территорий самой страны. В этом случае у государства два основных варианта: попытаться «дотянуть» до заключения мира / перемирия с имеющейся военной организацией (в этом случае степень жёсткости условий будет во многом обусловлена уровнем её устаревания и ослабления) либо, напрягая все силы, всё же перестроить её, но неизбежно ценой исключительных усилий. Вариант выбирается в зависимости от конкретной обстановки, а главное – критичности данного военного конфликта для сохранения государства в принципе. Так, в случае Первой мировой войны пришедшие к власти большевики, остро нуждаясь в передышке для создания с почти нулевой отметки своих вооружённых сил, пошли на заключение тяжелейшего Брестского мира (3 марта 1918 г.) с Германией и в целом Четверным союзом. В данном случае СНК оказался перед сложнейшим выбором: либо потерять значительные, весьма развитые, территории на западе страны, либо, по сути, лишиться всего – по достижении понимания этого руководством РКП (б) в целом (а не только В. И. Лениным) и был выбран первый вариант как единственно возможный⁴¹. При этом была очевидна неготовность – не в силу нежелания, но вследствие отсутствия достаточных ресурсов в условиях продолжения борьбы Германией на Западном фронте⁴² – Второго рейха и его союзников (точнее, практически уже сателлитов) к оккупации всей территории бывшей Российской империи и слому устанавливаемой Советской власти. Совершенно иная картина наблюдалась в ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: нацистский Третий рейх желал поработать народы Советского Союза, уничтожить в принципе его государственность, т. е. речь шла о выживании Отечества в принципе. В этой связи руководство СССР во главе с И. В. Сталиным сумело провести глубокие преобразования, в том числе в экстренных условиях осуществить те планы реформы, которые были задуманы ещё перед Войной и доказали правильность на практике – они были осуществлены в окончательном виде в ходе «коренного перелома»⁴³. Однако завершение преобразований (с частичным изменением их траектории) оказалось исключительно тяжёлым испытанием для страны в ходе первого периода Войны.

Качественно иная ситуация возникает, когда наблюдаются длительные промежутки без ведения активных боевых действий – прежде всего, на территории самого государства, осуществляющего военную реформу. В этом случае появляется возможность успешно её провести. Характерный пример – первый этап Северной войны, т. е. временной отрезок 1700–1708 гг. между «Нарвской конфузией» и вторжением основных сил шведской армии во главе с Карлом XII в Россию. К началу Северной войны Петр Первый уже утвердился в понимании необходимости создания регулярной армии (а не полков «нового строя», имевших многие элементы непостоянных войск), однако окончательный путь её создания ещё не был определён: силы под Нарвой включали и старые стрелецкие полки, и частично переформированные войска «иноземного строя». После поражения под Нарвой основные силы «военной машины» Карла XII более чем на пять лет «увязли» в Речи Посполитой, тем самым не представляя непосредственной угрозы для России. Это время было использовано Петром I для проведения основного этапа военной реформы: была создана структура регулярной армии (фузилёрные и гренадёрские полки в полевых пехотных войсках, драгунские – в кавалерии, учреждены отдельные артиллерийские части), определена новая система её комплектования (посредством рекрутских наборов)⁴⁴. Притом Петр I сумел задействовать две группировки войск (постепенно обновляемые в рамках реформы) для занятия побережья Финского залива и оказания содействия Речи Посполитой – с тем, чтобы она как можно дольше притягивала к себе максимум внимания Карла XII. Все преобразования удалось в основном завершить к кампании 1708 г.⁴⁵, т. е. моменту появления уже реальной угрозы территории России, что в итоге резко изменило соотношение сил в её пользу. Иллюстративно также, что завершение наиболее масштабных организационно-штатных преобразований в РККА (в частности, формирование однотипных танковых армий, создание подразделений с автоматическим оружием во всех стрелковых частях, усиление артиллерии⁴⁶) пришлось на апрель – июнь 1943 г. Это было относительно спокойное время на советско-германском фронте, предшествовавшее грандиозной битве на Курской дуге, к началу которой Красная Армия приобрела уже окончательно преобразованный облик.

В данном отношении проведение военных реформ, начиная с возникновения биполярного миропорядка, существенно облегчилось, так как угроза начала широкомасштабного военного конфликта реально снизилась. Фактор ракетно-ядерного сдерживания, а также обусловленные им вырабатываемые неофициальные правила стратегического поведения и взаимной этики – прежде всего, на уровне сверхдержав с последующим принятием их широким кругом государств «первого» и «второго» миров – содействовали достижению стратегической стабильности. Безусловно, после крушения биполярной схемы миропорядок стал иным: так, возросла степень хаотизации международных процессов и взаимоотношений между акторами. Однако вероятность крупномасштабного военного конфликта продолжает оставаться всё же достаточно низкой и скорее гипотетической. Речь здесь ни в коем разе не идёт о том, что ВС в принципе не должны рассматривать такой сценарий, но совершенно о другом: внешнеполитическая обстановка для проведения реформы «военной машины» всё же остается достаточно благоприятной. Локальные вооружённые конфликты, при всей их опасности (прежде всего, проецировании угроз нестабильности их зон осуществления организованного насилия, особенно с участием террористических группировок), всё же не могут пока создать столь опасное состояние для безопасности и обороны стабильного государства, которое стало бы запретительным препятствием на пути любых коренных перестроек ВС страны.

Однако данный благоприятствующий фон отнюдь не снижает остроту принципиальных вопросов, неизбежно возникающих в ходе реформы:

– способность чётко сформулировать требования к перспективному облику вооружённых сил, в том числе с точки зрения их выполнимости в вопросе обеспечения с учётом состояния ресурсной базы внешней политики страны, на долгосрочную перспективу;

– недопущение того, чтобы реформа превратилась в перманентный процесс;

– соответствие планов преобразований реализации долгосрочных приоритетов внешней политики в целом, а также идеологическим (ценностно-информационным) установкам;

– для реализации изложенных выше пунктов – наличие группы профессиональных политиков и администраторов-технократов (способных работать вместе), чётко представляющих модель вооружённых сил будущего (разумеется, с использованием экспертных наработок) и обладающих волей, способностью провести необходимые решения на всех уровнях, особенно через парламент.

Здесь, особенно во второй половине XX в., для возрастающего числа государств мира (прежде всего, «западных демократий») возникает комплекс проблем, связанных с продолжительностью одного президентства или срока пребывания на посту премьер-министра (в зависимости от особенностей политической системы) – на эту проблему применительно к внешней политике США в целом обращал внимание ещё Г. Киссинджер⁴⁷. Так, в большинстве стран – участниц НАТО и ЕС данный срок составляет 4 года. За вычетом времени на практическое вхождение в круг должностных полномочий данный промежуток сокращается до 3,5 лет, а если ещё прибавить время на подготовку к новому электоральному циклу и особенно возможность пребывания в статусе «хромой утки» (в случае проигрыша выборов в первый же срок), то он уменьшится до 2,5–3 лет. Притом почти наверняка вновь избранный президент / премьер-министр прежде всего обратит внимание на другие сюжеты – социальные, экономические, в целом внешнеполитические, далеко не сразу будучи готов приступить к обсуждению преобразований «военной машины». Если учитывать время подготовительных мер, то реформа едва ли может быть осуществлена в рамках одного электорального цикла – на её проведение в отдельно взятом таковом может остаться лишь 1–2 года. Следовательно, для осуществления преобразований «военной машины» требуется достаточно длительное (два срока и более) пребывание у власти конкретного высшего административного лица и его команды либо наличие широкого консенсуса в вопросе реорганизации ВС между действующим политиком и его преемником. Более того, всё чаще нормой политической жизни стран – участниц Евро-Атлантического сообщества является коалиционный характер правительств, т. е. их образование и функционирование при участии двух и более политических партий. Достижение согласия между ними по такому чувствительному вопросу, как военная реформа, является весьма непростым делом, требующим значительного времени – опять же, с учётом того обстоятельства, что после очередного электорального цикла партийный состав кабинета изменится или как минимум иным станет соотношение влияния и властных полномочий между политическими силами, его образующими. Притом управленцам, работающим в системе исполнительной власти, следует учитывать вероятное негативное отношение той или иной части депутатского корпуса к росту расходов на ВС, их численности, а также изменение целеполаганий их использования. Не менее важно иное – жёсткая критика, если еще реформируемые или, того хуже, уже завершившие процесс преобразования вооружённые силы окажутся неспособны эффективно противодействовать какой-либо значимой угрозе безопасности (прежде всего, из числа неклассических).

Есть ли выход из представленного комплекса внутриполитических препятствий, и если да, то какой он? Таковой имеется, представляя собой наличие широкого межпартийного и межинституционального (т. е. основанного на единстве подходов представителей не только исполнительной, но также законодательной, а по возможности и судебной власти) консенсуса как минимум по принципиальным вопросам проведения реформы «военной машины».

В ФРГ ведущую роль в проведении военной реформы 1956–1962 гг. и современной (с конца 2010-х годов) играл блок ХДС / ХСС, причем примечателен заметный вклад не только христианских демократов, но и ХСС (в частности, Ф.-Й. Штрауса на посту министра обороны в 1956–1963 гг.) в осуществление преобразований. Руководству христианских демократов – командам канцлеров К. Аденауэра и А. Меркель соответственно – удавалось обеспечить согласие со своим курсом свободных демократов (в обоих случаях), а также СДПГ (прежде всего, во втором). Проводимые в 1990-е – начале 2010-х годов преобразования, пик (основная фаза) которых пришелся на начало – середину 2000-х годов, явились плодом совместных усилий христианских и социал-демократов. Притом именно вторые при канцлере Г. Шрёдере внесли решающий вклад в определение направленности реформы – здесь ставшая (2005) канцлером представитель ХДС А. Меркель была скорее «дореализатором» идей предшественника, а получивший широкую известность К.-Т. цу Гуттенберг (2009–2011, ХСС) на деле внес существенно меньший принципиальный вклад в развитие бундесвера, чем представитель СДПГ П. Штрук (2002–2005).

Что подразумевается под широким консенсусом элиты? Речь конкретно идет о наличии чёткого представления о том, что такая реформа необходима для реализации эффективного внешнеполитического курса страны. Каковы побудительные мотивы, формирующие данный консенсус? С точки зрения автора монографии, их можно условно разделить на три основные группы. Первая – это настоящие (сегодняшние) потребности, вызванные усложнением ситуации в сфере безопасности и обороны для государства, неспособностью устаревшей военной организации справляться с вновь возникающим кругом проблем. Вторая группа – это способность военных технократов среднего и высшего уровня представить обоснованный оптимальный вариант преобразований ВС, его соответствие ресурсным возможностям страны. Так, в условиях отказа многих стран – участниц НАТО от смешанной (прежде всего, основанной на призыве)⁴⁸ системы комплектования вооружённых сил и их переводу исключительно на контрактную основу сверхострой стала проблема набора достаточных по численности контингентов и мотивация службы. Не менее сложный вопрос – выделение необходимых денежных ассигнований, притом, как минимум, на среднесрочную перспективу (для обеспечения стабильности финансирования). Наконец, третья группа мотивов – понимание объективной необходимости реформы ВС для обеспечения должного уровня военной мощи с учетом роли, которую страна пытается играть на мировой арене – в данном случае речь прежде всего идет о круге держав, в том числе «восходящих». Третья группа причин носит наиболее фундаментальный и долгосрочный характер, однако в имиджевом плане она обычно «затушевывается» из-за невыгодного имиджевого восприятия – прежде всего, как вне страны (обвинение в «бряцании оружием» и милитаризации внешней политики), так часто и внутри, что особенно актуально для Германии с учетом её исторического наследия. Поэтому часто данная группа факторов «маскируется» посредством педалирования первой их группы. В этой связи показателен пример новой «холодной войны», инициированной весной 2014 г. Евро-Атлантическим сообществом в отношениях с РФ и приобретшей среди прочих полноценное военно-политическое измерение. Интересно следующее совпадение: конфронтация, стимулируя рост военных потенциалов (под предлогом сдерживания якобы существующей «российской угрозы», а в последующем и вызовов со стороны КНР), наступила в период, когда «военные машины» многих стран Запада в своем развитии путем длительных редукций дошли до «дна» своих возможностей, «пробивание» которого оказалось чревато деградацией внешнеполитических позиций в целом. Уже отмечалось выше, что ФРГ в полной мере столкнулась с данной проблемой к середине 2010-х годов. Причём как минимум на кратко- и среднесрочную перспективу, с учетом сложности перестройки работы всей громоздкой «военной машины», участие в противостоянии становится также и сдерживающим, а не только благоприятствующим фактором для развития её потенциала. В долгосрочной открывается возможность для его наращивания (прежде всего, в смысле войск общего назначения), однако и ограничители продолжают оставаться существенными.

Геометрически военная реформа представляет собой не прямую, но изогнутую линию, включающую как минимум три этапа. В ходе первого чётко формулируются планы, осуществляется ломка (полная или частичная) старой военной системы. На втором, основном или кульминационном, этапе осуществляется уже демонтаж всех ненужных элементов и их массовая замена с последующей апробацией. Наконец, на третьем, завершающем, происходит упорядочение вновь сформированной системы с закладыванием возможности внесения в неё частных корректировок, представляющих собой результат эволюции в рамках процесса строительства вооружённых сил. Одновременно осуществляется рост их количественных параметров.

Именно на последовательном изучении каждой из данных фаз – особенностей, «узких мест», промежуточных результатов, а главное – «механики» осуществления – предполагается выстроить представленное монографическое исследование.

* * *

Его основными методами избраны: ивент-анализ, т. е. изучение важных шагов в области строительства ВС, сравнительный анализ, а также принцип исторической реконструкции, позволяющий систематизировано изучить процесс преобразований, по возможности восполняя пробелы в освещении их содержания и «узких мест» проведения.

Разумеется, процесс военных реформ в целом и особенно его развитие в конкретных государствах уже давно получают подробное освещение со стороны исследователей. Так, Институтом военной истории Министерства обороны РФ публиковались труды, посвящённые как непосредственно военным реформам в Отечестве⁴⁹, так и их изучению в контексте развития военной стратегии страны⁵⁰. Исторически именно со стороны германо-прусского (прежде всего, в Первую мировую войну) и германского (в Великую Отечественную войну) государства исходили наиболее масштабные угрозы для обороны Российской империи и СССР. Притом агрессия Третьего рейха, опиравшаяся на колоссальный и первоначально очень хорошо организованный военный потенциал, несла крупнейшую угрозу для самого существования национальной государственности нашей страны. Всё это обуславливало широкий интерес отечественных исследователей к развитию и прежде всего использованию (что вполне логично) «военной машины» официального Берлина.

Необходимо подчеркнуть, что в отечественной историографии практически не рассматривалась по отдельности сама по себе каждая из военных реформ в Германии (Пруссии), т. е. их сравнительный анализ и тем более выделение общих черт на протяженном историческом отрезке XVIII – начала XXI в. ещё не получили существенного освещения, что обуславливает научную новизну данной монографии. Показательно, что единичными являются работы, представляющие собой попытки осмысления развития «военной машины» Пруссии, германо-прусского государства, Германии на философском уровне⁵¹.

Для специалистов научных школ ФРГ, находящихся под сильным влиянием англосаксонских традиций исследований, характерно рассмотрение процесса строительства вооружённых сил в целом и преобразований в частности с фокусом на социологические сюжеты⁵².

В случае военной реформы Фридриха II отечественными историками внимание уделялось историческим предпосылкам зарождения феномена прусского милитаризма ещё в XVII в.⁵³, общим аспектам стратегии данного монарха⁵⁴, а сами преобразования прусской армии рассматривались в основном в контексте боевых действий – Силезских и особенно Семилетней войны⁵⁵. Немецкие историки стремились вписать изучение данного этапа в общую канву развития прусской армии с середины XVII в. до начала XIX в. (вплоть до разгрома Наполеоном старопрусской «военной машины» в 1807 г.)⁵⁶.

Распространённым также было изучение военных реформ в контексте строительства вооружённых сил прусского, а затем и германо-прусского государства на ещё более протяженном временном отрезке – до 1933 г. (времени прихода нацистов к власти)⁵⁷ или 1945 г.⁵⁸

Преобразования «военной машины» Прусского королевства Г. Шарнхорста – А. Гнейзенау традиционно рассматривались в увязке с поражениями от наполеоновской Франции 1806 г.⁵⁹ и в более общем контексте широкой трансформации структуры государства под руководством Г. фон Штейна и А. Гарденберга⁶⁰. Интерес представляет попытка немецких историков исследовать в рамках единого цикла две военные реформы XIX в.⁶¹ Притом менее подробное освещение в отечественной литературе нашли военная реформа в Пруссии начала 1860-х годов – прежде всего, она рассматривалась в контексте войн за объединение Германии⁶² и призму полководческого и военно-организационного таланта Х. Мольтке-старшего⁶³.

Исследователями был создан колоссальный задел в изучении боевых возможностей вермахта и его применении в ходе операций Второй мировой войны в целом и Великой Отечественной войны в частности. Однако, как ни странно, при этом ограничено количество работ, посвященных довоенным преобразованиям «военной машины» Германии – Веймарской республики и первых лет существования Третьего рейха⁶⁴, когда формулировались военно-тактические и стратегические установки ведения будущей войны.

Создание бундесвера в 1956–1962 гг. исследовалось в более общем контексте внешней политики К. Аденауэра – прежде всего, идеи общеевропейских (применительно к европейским странам-участниц НАТО и ЗЕС) военных сил⁶⁵. Акцентировалось внимание на глубоких отличиях подхода ФРГ и прусского, а затем и германо-прусского государства к фактору использования военной силы во внешней политике и идеологии. Для немецких исследователей характерно вписывание реформы 1956–1962 гг. в широкий хронологический контекст развития бундесвера в период «холодной войны» в целом⁶⁶.

Российские и иностранные исследователи стремились охарактеризовать направленность и дать промежуточную периодизацию преобразованиям бундесвера 1990-х – начала 2010-х годов⁶⁷. При этом наибольшее внимание уделялось прикладным вопросам – новым возможностям, открывающимся при использовании бундесвера вне зоны ответственности НАТО, и их реализации⁶⁸. Публиковались узкопрофильные работы, посвященные отдельным составляющим эволюции вооружённых сил ФРГ в постбиполярную эпоху⁶⁹. Среди немецких аналитиков наибольший интерес к реформированию бундесвера наблюдался по результатам работы комиссии Р. фон Вайцзеккера (2000)⁷⁰, проекту министра обороны П. Штрука (2003–2004)⁷¹ и переходу к полностью контрактной армии в 2010–2011 гг.⁷²

На фоне педалирования в политической и общественной, в том числе в СМИ, дискуссии внутри Германии вопроса о критическом ослаблении военной мощи как результате длительных редукций её различных составляющих заметно вырос интерес к данной проблематике и в российском экспертном сообществе⁷³. Повышенное внимание уделялось вписыванию развития бундесвера в общий контекст видения ФРГ своей современной и перспективной политики в области безопасности и обороны⁷⁴. При этом вопрос о том, какую направленность приобретет вновь стартовавшая на рубеже 2010-х – 2020-х годов военная реформа, в это время ставился в достаточно ограниченном числе работ⁷⁵. Вместе с тем ход, первые промежуточные результаты данных преобразований и их перспективная модель еще не нашли отражение в работах российских экспертов по состоянию на начало третьего десятилетия XXI в., будучи несколько подробнее освещены в трудах немецких исследователей⁷⁶.