Kitobni o'qish: «Дефицит: Как в СССР доставали то, что невозможно было достать»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Ольга Равданис

Главный редактор: Сергей Турко

Продюсер и руководитель проекта: Ольга Равданис

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Евгений Яблоков, Оксана Дьяченко

Верстальщик: Максим Поташкин

Бильд-редактор: Павел Марьин

Цветокоррекция иллюстраций: Александра Фридберг

Фото на обложке: © Л. Бергольцев / РИА Новости

© Евгения Смурыгина, 2026

© ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Моему папе

Александру Анатольевичу Ермолаеву

От автора

Мой папа был, конечно, гусар. Эффектный и объективно красивый мужчина. Всегда одетый нарядно, но уместно. Женщины сворачивали головы ему вслед, и это было в порядке вещей. Цветная обувь и пиджаки, вельвет и шерсть, импортное и привезенное из Москвы (мы жили в Саратове), купленное в магазине и добытое где-то с рук. Мама была такой же, поэтому ничего удивительного, что главные байки моего детства были об одежде. О том, как блистательно выглядели родители в годы своей юности – в 70-е и начале 80-х, до моего рождения. Они без конца говорили о вещах, которые с азартом добывали / продавали / дарили / прожигали своими импортными сигаретами или попросту теряли. О впечатлении, которые производили их образы на других. Это были бешено витальные и, как потом оказалось, абсолютно бессюжетные истории о желании, радости и жажде жизни. О какой-то фантастической легкости бытия.

Папа умер летом 2021 года, уже после ковидного 2020-го, в красной зоне больницы. Когда схлынули все волны шока, стало ясно, что наряду со всеми прочими потерями я больше не слышу историй. Их стало не хватать до такой степени, что я решила поговорить с актерами и режиссерами, чья юность пришлась на позднесоветский период. Почему с ними? Ну, во-первых, их молодость – это мое детство. Я видела их в кино и по телевизору и фактически росла с ними, как, впрочем, и все мы. Во-вторых, это ровесники моих родителей – жили в те же годы в той же стране, – наши общие отцы. Бесед с женщинами я как-то и не искала – снова и снова обнаруживала напротив себя (иногда по видеосвязи или в телефонной трубке) плюс-минус ровесника моего отца, который рассказывал о совершенно конкретных вещах. И их истории заполняли в моей душе вакуум, возникший после ухода папы. Так в этой книге оказались только герои-мужчины.

Очень быстро стало понятно, что столь объемный материал попросту не может не сложиться в книгу. Стало ясно также, что она будет не только про одежду. Ведь вспоминалось самое разное: резиновые лодки и гитары, холодильники и колбаса, видеомагнитофоны и гастроли. Конечно, джинсы! Эмоции. Радость и желания. Никто из тех, с кем я говорила, не повторялся, картина на глазах становилась объемной и полифонической, отражая уникальный опыт целого поколения. Если разговор складывался удачно, то вскоре после его начала герой интервью молодел лет на 45, а я оказывалась путешественницей во времени, обнаруживая себя в конце 60-х или середине 70-х. Ныряя раз за разом в чужую жизнь, изучала топографию своего и других городов, видела магазины, которых уже давно нет, и маленькие уютные квартиры. А еще – целую галерею выдающихся людей, с которыми моим не менее выдающимся собеседникам довелось иметь дело. Например, Олег Павлович Табаков и Андрей Александрович Миронов – герои, появившиеся в книге, не сказав ни слова. Так оживали эпоха и ее действующие лица.

Я думала, что папа, наверное, умер бы от счастья, если бы узнал, что я хочу посвятить ему книгу. Кстати, очень долго не рассказывала маме, что́ и зачем делаю, – кажется, из близких она узнала вообще последней. Выслушав мою идею, она помолчала и сказала: «Ты знаешь, если бы отец мог, он бы сейчас наверняка воскрес». Я бы сказала, что во мне в этот момент что-то надломилось. Вернее, не во мне, а вокруг. Буквально на глазах, без всяких спецэффектов и без капли пафоса, любовь в ту секунду оказалась сильнее самой смерти.

Надеюсь, что эта книга поможет вам попасть в другое время. Возможно, помолодеть и ощутить легкость движений – пережить приключение. Вспомнить себя или поделиться воспоминаниями. Я начинала писать ее, будучи беременной, а сейчас, когда печатаю последние строчки, рядом спит мой двухлетний сын. Эта книга – о семье и нашей общей, коллективной памяти, о крупицах, которые нужно собирать, беречь и передавать дальше. Она совсем не о дефиците вещей. Это просто повод поговорить, даже не о чем-то конкретном. Вообще – поговорить. В конечном счете, главный дефицит, который мы испытываем, – дефицит общения, любви и открытости, которых раньше было пусть не в избытке, но, кажется, гораздо больше. Как сказал в интервью один из героев – «накормить душу оказалось сложнее, чем заполнить полки в магазинах».

Я желаю вам, чтобы самое важное никогда не было в дефиците.

Чтобы у вас всегда были любовь и искренность.

И чтобы вы никогда не думали, что в чем-то таком нуждаетесь.

А джинсы – ну ясно же, что это всего лишь штаны.

Самое важное

Самое важное – то, что происходит здесь и сейчас. Но не менее важно и то, насколько хорошо мы помним прошлое. Истории наших семей и друзей открывают богатейшую картину того, как жили наши предшественники. Воспоминания артистов, для которых наблюдательность – основа профессии, – одни из самых точных инструментов фиксации событий той или иной эпохи. Это и есть самое значимое в сборнике: воспоминания, в которых можно узнать своих отцов, друг друга, а где-то – оглянуться на самого себя. И когда мы вспоминаем наше общее прошлое, это объединяет нас – граждан одной большой страны. В пережитом, хорошем и плохом, мы остаемся собой, и в этих воспоминаниях мы вечно молодые и бесконечно родные друг другу.

ВЛАДИМИР МАШКОВ,

актер, режиссер, сценарист, продюсер,

народный артист Российской Федерации,

художественный руководитель Театра Олега Табакова и театра «Современник»

Предисловие

В Советском Союзе нехватка самых простых повседневных товаров была повсеместным явлением, характерным для плановой экономики. Нынешние двадцатилетние не могут себе даже представить, что полвека назад в мире, в целом не так уж сильно отличающемся от нашего, был возможен дефицит. Я помню его: времена тотального отсутствия всего на магазинных полках в середине 80-х, в стране моего детства. У людей были деньги, но ресурс был распределен так, что самых обычных потребительских товаров могло не хватать – или попросту не было.

Это касалось самого элементарного. Сахара, рыбы, сливочного масла. Овощей, картошки. Туалетного мыла и зубной пасты. Ситуация с постельным бельем, колготками, одеждой, обувью, электрическими лампочками была очень непростой. Стиральные машины считались предметом роскоши: для того чтобы их приобрести, нужно было получить талон на предприятии, где вы работаете, и записаться в очередь – не простую магазинную, а с длительным ожиданием, которое могло растянуться на годы. Аналогично обстояло дело с прочей бытовой техникой, автомобилями, посудой, косметикой и другими товарами народного потребления. Ситуация усугубилась в 1970-х и стала особенно острой в 1980-х.

Сейчас очевидно, что причины были системными. Централизованное планирование производства предполагало строгое следование плану. Однако существовавший план практически не учитывал реальные потребности людей. Цены держали на искусственно низком уровне. Спрос хронически превышал предложение.

Крупные города снабжались лучше – прежде всего это касалось столицы. Жителям провинции и отдаленных регионов нужно было всегда куда-то ехать, чтобы купить одежду, мебель, туалетную бумагу, батон колбасы… При такой диспропорции улучшать качество товаров и сервиса не было никакого смысла. Колбаса «из бумаги», хамство работников торговли, способы доставания самых разных вещей – все это становилось неисчерпаемым источником для большого числа анекдотов. Советский человек постоянно боролся за право обладания товарами «второй необходимости», а очереди были повседневным явлением. Порой люди даже не знали, что́ именно должны «выкинуть» в продажу, и стояли просто на всякий случай. Проблема была не временной – так жили абсолютно все.

Дефицит – этим понятием обозначались не только вещи или продукты; это и рукастый сантехник, и хорошая портниха, это возможность постричься и сделать укладку у нормального мастера, суметь попасть в ресторан или отправить ребенка в пионерский лагерь; это детский сад с нормальными условиями и более высокое качество медицины, это билеты в театр, на поезд или самолет, это путевки на юг… Так жила вся страна – доставая, договариваясь, покупая впрок все, что удавалось раздобыть: ведь в другой раз выгодная возможность могла не подвернуться. Социальные связи на всех уровнях выстраивались с учетом полезности всех участников процесса и максимальной осторожности в плане ответственности перед законом – спекуляция была делом уголовно наказуемым. Система сдержек и противовесов, своеобразного бартера, чрезвычайно стимулировала гибкость мышления граждан и очень выручала, когда требовался талон, карточка на продукты или блат, помогающий раздобыть кухонный комбайн или путевку в санаторий. Об этом удивительном и прекрасном времени молодости родителей нынешних сорокалетних написана эта книга.

Эпоха дефицита закончилась в 1990-х, в постперестроечное время, когда открылись границы и на территорию бывшего СССР хлынул поток импортных товаров. Но это уже совсем другая история.

Вадим Андреев

Советский и российский актер театра, кино, телевидения и дубляжа, режиссер дубляжа и диктор

Всю мою учебу, с 1975 по 1979 год, у меня была несбыточная мечта: настоящие американские джинсы, которые можно было купить только у спекулянтов за сумасшедшие деньги – 120, а то и 150 рублей. Мечта осуществилась уже после ВГИКа и армии: помню свое счастье, когда наконец купил не то «левайсы», не то что-то подобное.

С «Березками» я никогда дела не имел: побаивался всего, что связано с валютой. Но существовали комиссионные магазины, куда люди, имевшие доступ к заграничным вещам, сдавали пусть не новое, но интересное. И я помню, что я купил себе исландскую дубленку за 650 рублей в очень хорошем состоянии! Дубленка в те времена считалась признаком достатка. Она была чуть велика, но так хороша, что меня это не смутило. Тогда мы были дружны с Михаилом Ивановичем Пуговкиным и ездили с ним на концерты по провинции. Пуговкин хорошо одевался – он был пижон. Увидел мою дубленку и говорит: «Вадя, я тебя умоляю, продай». Но я – при всей своей любви к Михаилу Ивановичу – все-таки ее не продал, уж очень она мне нравилась.

А когда мы ездили по Сибири, то получали там доступ на закрытые обкомовские базы, в том числе книжные! Папа собирал книги, и я их тоже любил. Там можно было достать то, чего не было в свободной продаже, а книги приобретать так и вовсе ящиками. Помню одну базу в городе Черемхово под Иркутском, где был какой-то угольный разрез. Нас, артистов, запустили на эту базу, на которой было снабжение из Японии. Я помню, что купил там кроссовки на липучках (это было что-то!), вельветовый костюм и куртку-аляску! Все это было при Брежневе и Черненко, в догорбачевские времена.

Всю жизнь я мечтал о машине. В начале 1985 или в конце 1984 года в Южном порту был автомагазин, куда я просто заезжал посмотреть на машины, ведь денег особо не было. И вдруг там объявили запись на новые «Запорожцы»! Я записался и ждал эту машину девять месяцев: 968М, красненький. Зато за это время у меня была возможность подкопить денег. Стоил этот автомобиль 3965 рублей. Я был безумно счастлив: появилась своя машина! В то время она была признаком достатка, даже «Запорожец». Можете себе сейчас представить очередь на «Запорожец»?! А новые «Жигули» – это был вообще невозможный шик!

Стоил этот автомобиль 3965 рублей. Я был безумно счастлив: появилась своя машина! В то время она была признаком достатка, даже «Запорожец». Можете себе сейчас представить очередь на «Запорожец»?!

В Союзе кинематографистов, в который я как раз вступил на студии имени Горького, существовали нереальные очереди на машины. Там можно было ждать годами. Моя мама работала на заводе в районе Сущевского Вала, и заводским выделяли автомобили чаще, чем актерам. Однажды она мне позвонила (1987 год был за окном) и сказала: «Слушай, сынок, тут можно записаться и через пару месяцев получить "восьмерку"». Тогда только вышла восьмая модель «Жигулей». Их никто не брал, их обзывали «зубилами»¹, и все хотели классические «Жигули». Я говорю: «Мама, записывайся!» И совсем скоро купил себе новую «восьмерку»-зубило.

Моя первая поездка за границу была в Берлин, с Татьяной Лиозновой. Это был 1986 год, я снялся в ее последней картине «Конец света с последующим симпозиумом»: телевизионный фильм, три серии, я играл главную роль. Нас пригласили (ну то есть, конечно, ее, как известнейшего режиссера) в ГДР на премьеру на целых 10 дней. Я ездил в райком партии, первый секретарь задавал мне вопросы, а я отвечал – проверяли мою благонадежность. Хотя и так понятно было, что меня бы выпустили, это ведь было официальное приглашение, тем более с великой Лиозновой. Татьяна Михайловна снимала в Берлине «Семнадцать мгновений весны» и прекрасно знала город. А я помню свое безумное волнение в «Шереметьево–2». Жена моя отвезла нас на нашей машине в аэропорт. Красивый международный терминал… Господи, туда и входить-то было страшно! Потом все эти пограничные волнения: ведь я вез с собой огромные деньги – нам давали смешные суточные, но дополнительно можно было поменять на немецкие марки 500 рублей! И вот я поменял и с этой кучей денег прилетел в ГДР.

Татьяна Михайловна никуда не ходила, она сидела в своем номере в российско-немецком Доме дружбы, а на местном кабельном с утра до вечера крутили наш фильм. Я был страшно растерян, но у нас был товарищ, наш сопровождающий, и его жена. Она говорила по-немецки, водила меня по городу. И когда я увидел эти магазины… В них было все что хочешь – чай «Липтон» в пакетиках! Одежда! Обувь «Саламандра»² (тогда как у нас в основном «выкидывали» финскую или югославскую)! Помню, как у меня разбегались глаза. Я купил какой-то обуви, всякой одежды, и это в ГДР, а не в ФРГ! Помню, подходил к Берлинской стене. Она была высоченная, но я, дурачок, хотя мне было под 30 лет, хотел подпрыгнуть и заглянуть – посмотреть, как живут там, в Западном Берлине. Я не увидел его, конечно. Но и впечатление от Восточного было шоковым. Домой надо было везти подарки, а денег, как оказалось, у меня не так-то и много. В итоге вез те же самые чаи, который сейчас везде продаются. Господи, пакетики – это был такой подарок для людей! И я сам, помню, раз по пять заваривал один пакетик! Как ни странно, когда границы открылись, я оказался не особенно любопытным в познании мира и не так много поездил. Не был ни в Париже, ни в Лондоне, зато Германию в нулевых проехал с гастролями, а на выходных заезжал в Амстердам и Страсбург.

Мои родители были скромными людьми: папа – инженер, мама – бухгалтер. У них не было фантастических доходов. Когда я был подростком, они были в долгах как в шелках, потому что купили дачу и начали ее обустраивать. Тем временем я занимался в Театре юных москвичей при Дворце пионеров. 8–9 классы – это уже тусовочка, уже какие-то девушки и влюбленности. Конечно, хотелось хорошо одеваться, но такой возможности не было. Помню, как в 10 классе готовился к встрече после каникул – у меня было совсем плохо с одеждой. Моя бедная мама поняла это и стала шить мне брюки, не учтя того, что делала это не на машинке. Я доехал до места, сел, и швы стали расходиться. Это был кошмар. Потом мои родители поняли и что-то мне купили, например джинсы – не американские, конечно, а индийские. Так что ко ВГИКу я уже выглядел более или менее. Но в целом это было довольно бедненько. Уже во ВГИКе было много мажоров – некоторые студенты приезжали на своих машинах, хотя были и как я, нищие. Но, в общем, тогда на это было наплевать – преподаватели смотрели на то, что ты можешь, что показываешь на сцене или снимаешь. Чудесное время, нематериальное – мы не заморачивались и репетировали в институте с утра до ночи.

С продуктами тогда была беда: мы-то в Москве, а родители жены жили в Балашихе и работали на заводе. У них выходные проходили в штурме автобусов до Москвы и в очередях в продуктовых за мясом и колбасой на неделю. И не копченой, а обычной вареной: любительская, докторская, если повезет, или отдельная³ (жуть жуткая, воняющая чесноком). Зато на студии Горького, где я работал, была очень хорошая кулинария – всякие гуляши-эскалопы. Что такое очередь в кулинарию на студии Горького? В ней стояли Тихонов, Юматов, Милляр, чтобы купить, условно, азу или гуляш. Теперь мы бы это есть не стали. Сейчас открывается много ностальгических заведений, вроде «чебуречных», но то, что мы ели тогда, – это ведь было плохо.

В рестораны попасть было невозможно. Главные люди были кто? Швейцары. Там, может, и места есть, но он же стоял горой! Нужно было дать пятерку, а пять рублей – это большие деньги. На Пушкинской площади, где был Союз театральных деятелей, находился ресторан ВТО, который потом сгорел, и он, в отличие от многих, работал до 24:00. Я не был членом Союза, но бывал там: ведь лицо узнаваемое, ну или с кем-то идешь. В 1985 году я вступил в Союз кинематографистов и был счастлив, потому что по этому членскому билету мог проходить в ресторан Дома кино. Это было «вау!». Я бывал там и до этого, но с билетом мог туда ходить спокойно. Это была невероятная крутизна.

Помню 40-й гастроном на Лубянке⁴. Перед праздниками типа 7 ноября я был в числе тех, кто подходит с заднего крыльца и получает хороший финский сервелат, шпроты и баночку икры. Какие люди там стояли! И Лев Дуров, и Леонид Броневой, и кого только не было! Все как миленькие приходили к директору магазина. Все, кто сидел на дефиците, были главными и привечали известных артистов, отгружая продукты с барского плеча. Уже в 80-х годах моя жена устроилась работать в универсам в Царицыне. На несколько лет проблема с продуктами для меня была решена – ходить к задней двери было не нужно.

В начале 80-х у меня появился видеомагнитофон: купил советскую «Электронику ВМ12». На Ленинском был магазин, нужно было выстоять очередь в полгода. Он стоил 1200 рублей, а у перекупщиков можно было взять сразу за 1600, что я и сделал. Тогда с этим был безумный ажиотаж, они мало у кого были. В порядке вещей был обмен кассет: купишь три штуки и потом меняешься. У меня были знакомые фарцовщики. Они могли позвонить в девять вечера и сказать: есть пара фильмов, но надо посмотреть до утра. Возьмешь? И я срывался и летел через весь город в Медведково. Попадались хорошие фильмы типа «Сияния» или «Крестного отца». А в основном – «Терминатор», «Рэмбо» и то же, что смотрели все. Я звонил друзьям, говорил: «Дали кассеты, приходите, надо посмотреть до утра», и в моей хрущевке набивалось человек по 20 – все курили и смотрели кино до утра. Бывало, кто-то из знакомых, у кого не было магнитофона, приходил посмотреть добытые кассеты. И ведь были же еще облавы на предмет порно! Милиция знала, у кого есть магнитофон, – вырубали свет в подъезде, входили в квартиру, потом включали свет. И включалось то, что ты в этот момент смотрел: «Эммануэль», например, и т. д. Можно было получить штраф. Сам я с таким не сталкивался, но мне рассказывали. Ну а потом я купил японский магнитофон.

У меня ностальгии по временам дефицита нет. Есть – по молодости и людям, которые были добрее. Москва была домашняя и хлебосольная. Я родился и жил на Сретенке, это был уютный и теплый город. У нас не было решеток на окнах на первом этаже, не было железных дверей в подъезде, да они и не закрывались толком. Друг к другу ходили за солью и сахаром. Не было жажды наживы в глазах! Материальное не было на первом месте, можно было всем двором что-то отпраздновать. Праздник был праздником – на Первое мая мы шли от Рижской пешком до Красной площади: проходишь по брусчатке в радостной толпе, приветственно машешь рукой, идя мимо Мавзолея и потом спускаешься к метро. Здорово как-то было!

Владимир Березин

Советский и российский диктор, актер, тележурналист, теле– и радиоведущий

В свою первую поездку за рубеж я отравился в середине 80-х. Мне дали путевку в награду за активную общественную деятельность. Я был молодым телевизионным диктором в Свердловске, одним из первых стал работать на сцене. У публики появился ко мне интерес, заметили меня и на уровне руководителей региона, в числе которых была Наина Иосифовна Ельцина – супруга Бориса Николаевича. Меня выбрали основным ведущим всех главных праздников в году: день рождения В. И. Ленина, торжественное заседание, посвященное 75-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, или, к примеру, день города Свердловска.

В те времена, где-то в середине 80-х, поехать за границу было не «купил-поехал». В какой-то момент я достиг, как теперь говорят, такой медийности, что меня попросту спросили: «А вы были за границей?» За границей! Кто меня туда пустит?! Надо было получить загранпаспорт и выкупить путевку. И мне сказали: «О! Давай, чтобы это было бесплатно, ты поедешь руководителем группы в Румынию, Болгарию, Югославию и Венгрию». Обычно надо было сначала съездить в Болгарию, потом выпускали уже подальше. А тут меня выпустили в круиз по Дунаю, в программе были и социалистические, и капиталистические страны: пароход заходил в несколько портов. Я хорошо это запомнил, потому что привез оттуда то, на что хватило денег: фен для волос. Это была такая трубка, кажется, даже без насадки, которой мы пользуемся сейчас, чтобы сформировать укладку. В то время в СССР фенов не было даже как понятия. Их просто не продавали. А мне он был очень нужен, чтобы делать укладку для работы. Жена сказала: «Бери, я заодно тоже буду сушить волосы». Нам давали на обмен 30 рублей: выбирай любую страну. Что можно было купить? Я разделил эту сумму на Югославию и Венгрию, по 15 рублей. Фен ровно столько и стоил. Еще купил какие-то маленькие конфеты жене, а дочери – переводные картинки.

Денег на одежду дикторам у нас не выделяли. На ЦТ⁵ мужчинам раз в два года позволяли шить костюмы или покупать где-то в секции ЦУМа. Девушкам шили чаще – это был в своем роде Голливуд телевидения. В провинции такого не было. Но нужно было хотя бы раз в несколько лет покупать костюм! Он стоил 150 рублей – целая месячная зарплата какого-нибудь начинающего диктора. Я получал 170 – казалось бы, должно было остаться еще 20 рублей! Но я покупал костюмы за 200–250. Дело в том, что моя жена отнесла в ломбард мамино наследство: заложила безвозвратно золотое кольцо. И я шел, где-то что-то покупал. Искал на барахолке – а где еще его возьмешь, если нужен действительно качественный костюм? Чтобы купить себе какую-то стоящую вещь, не как у других и быстро, нужно было поехать на барахолку, что мы и делали. Помните: «В стране ничего нет, но в холодильниках есть все»? Это закон. В стране ничего нет, но люди одеваются, тратят деньги, покупают, перекупают, возят какие-то вещи из-за границы, продают дороже, чтобы как-то их окупить, и т. д.

Я каким-то образом записался на прием к директору Центрального универмага города Свердловска, и он меня принял! Я принес письмо от руководства телевидения, что нам нужно покупать вещи. Потому что если бы я покупал и перепродавал, можно было схлопотать какую-нибудь статью за то, что делаешь это в спекулятивных целях и т. д. Запросто! А тут нас прикрепили к магазину как телевизионщиков, и мы приезжали втихаря один раз весной, летом, осенью и зимой, ходили в какие-то подсобки, нам приносили костюмы, мы смотрели, что-то забирали, потом подгоняли под себя в ателье. Затем мы с директором универмага подружились, и я, когда уезжал в Москву, пошел попрощаться и поблагодарить. Он говорит: «Приходи завтра, я тебе кое-что с собой дам, надо же как-то устраиваться». Я говорю – хорошо. Пришел, а Михаил Дмитриевич, так звали директора, вывалил мне на стол четыре дубленки. «Михаил Дмитриевич, у меня нет таких денег!» – «Да ладно, бери так. Это тебе от Свердловска, за то, что радовал нас здесь 10 лет! Что-то оставишь себе, а остальное продай!» Мне такое даже в голову не приходило. Это 81-й год. А еще он мне подарил роликовые коньки. Мои размеры там знали, ведь я покупал в этих отделах одежду и обувь много лет. Спрашиваю: «А что это?» Он говорит: «Это сейчас модно очень, отдашь в комиссионку». Ну, я, правда, не отдал, они у меня долго лежали, и кому-то подарил. Это уже было в 1991-м, они дорого стоили. Это потом их стало много.

Помню свой костюм песочного цвета, югославскую тройку. Он был дорогой и стоил своих денег: служил мне лет пять, а может, и семь, учитывая, что я работал в нем на сцене и на съемках концертных программ. Кстати, у режиссеров этих обкомовских концертов всегда были комментарии: «А что это у вас светлый костюм? Надо бы что-то строгое, темненькое!» Еще пеняли на югославские бордовые туфли. Я их купил в магазине на Ленинском, отстоял спираль очереди! Других там тогда просто не было, «выбросили» туфли такого цвета. «Посмотри, в каких он туфлях», – оскорбительно говорил режиссер. А это был, кстати, брат Александра Демьяненко, он работал директором филармонии, которая организовывала такие концерты. Он плохо видел, и все ему не нравилось.

Все, что касалось приобретения одежды, парфюмерии или стильной обуви, – это всегда было или с рук, или кто-то принес, а еще таким занималась наша парикмахерша. Я выбил ставку парикмахера, когда стал старшим диктором, в моем подчинении было 12 человек. В нашей профессии важно быть известным и любимым, тогда у тебя больше прав. Можно было попросить какие-то вещи у друзей: скажем, одалживаешь галстук и обещаешь сказать, когда эфир, чтобы человек посмотрел и узнал свой галстук. У меня в комсомоле были друзья – фарцовщики, как теперь понятно. Поедут в какую-нибудь комсомольскую поездку, привозят оттуда галстуки, а я одалживаю. У нас в стране большого разнообразия цветов не было.

Многие дикторы становились иконами стиля. Они разбирались в одежде, консультировались, понимали уровень требований под каждый формат. Сейчас, когда на каком-нибудь канале ведущая новостей работает в кадре с голыми руками и разрезом, – это неуместно, а потому очень печально. Ведь есть закон жанра! Его составляют определенные требования и рамки.

Я начинал свою карьеру в Орле. Тогда все было тарифицировано, и мне дали третью категорию диктора. На радио и телевидении дикторов было всего четверо. Девушки всё думали, как купить какую-то одежду, – неужели придется тратить свои на эфирный гардероб? А он ведь только для работы! Я пошел к главной бухгалтерше. Зашел в кабинет, она ест гречневую кашу с мясом, запах на весь кабинет. Объясняю ей, в чем дело. «Зачем вам это?» – спросила она. Я говорю: «Да не мне – девочкам. Люди же смотрят телевизор, им нужно видеть красивое». «Зачем? – удивилась бухгалтерша. – Люди приходят домой с работы уставшие, включают телевизор. И вот муж смотрит на дикторшу, потом смотрит на жену, которая работает на заводе и не похожа на телеведущую, и думает – зачем она мне? Поэтому дикторы должны быть одеты так, чтобы не привлекать внимания! Один раз и на всю жизнь». Вот такая философия, она уравновешивала зрителя и диктора.

Главный режиссер местного телевидения сказала мне, что диктор из меня не получится, нет таланта. «Подумайте о смене профессии!» Я был ранен в самое сердце, но как же благодарен ей по сей день! Долгие годы отправлял ей цветы. Много позже, когда работал уже в статусе ведущего на федеральных каналах, она говорила, что именно она дала мне дорогу в жизнь, сказав, что нужно куда-то там поехать и расти. Что́ она сказала мне на самом деле? «Из вас не получится диктора». Я тогда ответил, что диктор Орловского телевидения из меня не получится точно. А вот главный диктор телевидения России – вполне!

Барахолки по всей стране выглядели примерно одинаково: ряды стоящих и ряды ходящих. Потоки людей идут навстречу друг другу. Фарцовщики ходили с намеками, можно было отойти и договориться. Все барахолки мира похожи друг на друга. Однажды, еще в Орле, я попытался стать участником процесса и продать полиэтиленовые пакеты «Мальборо». Брат моей жены учился в Москве. Там Первый медицинский институт – поляки, югославы. Они привозили сюда на фарцовку товар. Брат привез пакеты по три рубля (может, купил их по рублю) и сказал мне: «Иди продай 10 пакетов, ну что ты сидишь? Продавай по три пятьдесят – три рубля мне, а 50 копеек твои». Я как представил, что продам 10 пакетов и у меня будет пять рублей… Это же неделю можно спокойно жить! Уже есть маленький ребенок, можно себе что-нибудь купить. И вот я пошел, иду и торгую. Ко мне подходит какая-то женщина и говорит: «Почем?» Я говорю: «Три пятьдесят». Она говорит: «И вы туда же». В смысле? «Вы тоже фарцуете, да? Вы же диктор Орловского телевидения. Как вам не стыдно?» И у меня сразу страх, разочарование, стыд – всё вместе. Но больше страх. Потому что если только она напишет на меня, что я фарцую, то уволят с работы сразу, даже не заявляя, что у меня нет таланта. Просто выгнали бы, а может, еще и дело завели бы за фарцовку.

Нельзя не сказать про джинсы «Леви Страусс» («Левайс» мы не произносили). Они стоили 160, 170, а какие-то и 190 рублей! Вначале мы купили джинсы жене, а потом в долг купили мне. Жене достались джинсы на размер меньше. Но тогда был способ: если джинсы маловаты, нужно сунуть их в горячую воду, надеть мокрые на себя и они должны на тебе высохнуть. Как бы сесть по тебе. Моя жена так и носила по фигурке. 150 рублей – нельзя было не взять.

В Москву я приезжал на повышение квалификации. На Профсоюзной работал югославский магазин «Ядран». Я там стоял в очереди, купил жене туфли на шпильке. Еще были магазин «Будапешт» в Кузьминках и «Белград» где-то на юге. И потом, существовали же комиссионки, в которых тоже нужно было иметь блат.

В разных республиках были инвалютные магазины под разными названиями. Но в Москве были «Березки». У меня чеков⁶ не было, видимо, достаточно напуган был ситуацией на барахолке в городе Орле. Мы покупали у тех, кто покупал в «Березке». Они доставали чеки, заходили и выбирали, а после продавали чуть ли не рядом с магазином. Покупать напрямую в «Березке» все-таки было опасно. Подходишь к кассе, а тут появляется сотрудник КГБ и говорит: «Давайте разбираться, откуда у вас чеки». И ты докажи, что был за границей и тебе заплатили этими чеками. А если нет? Подарить чеки было нельзя, можно было подарить вещь. Так и работала фарцовка, таков был закон, люди за это сидели. Теперь половина фарцовщиков – олигархи. Они же имели надбавку на вещи 100%, а то и 200%! Однажды я купил у фарцовщиков в Свердловске куртку-варенку: она стоила 300 рублей, две зарплаты. Жене досталась югославская дубленка. А еще мы купили туалетную воду «Ван мэн шоу». Она раньше стоила рублей 10, наверное. А сейчас, кажется, стоит около 2000. Там есть такая нота, которая однажды меня просто спасла во время съемок. Ведь прежде было как: репетируешь полдня, а потом переоденешься – и начинается концерт. И я был без сил! Один из коллег-исполнителей в гримерке достал «Ван мэн шоу», капнул чуть-чуть. Я сразу проснулся, говорю: «Валер, а что это у тебя такое? Какой одеколон?» Он говорит: «Ну, это вот вода туалетная». – «Это женская?» Он говорит: «Нет, настоящая мужская, полынная, горечь такая». Говорит: «На́ тебе». И вот – ароматерапия. Как будто 20 минут поспал.

Еще были магазин «Будапешт» в Кузьминках и «Белград» где-то на юге. И потом, существовали же комиссионки, в которых тоже нужно было иметь блат.

С духами связаны отдельные истории. Помню, как в 1981-м приехал из Орла в Свердловск. Мне заплатили какие-то подъемные, и первое, что я купил в центральном универмаге, – это духи «Мажи Нуар» в подарок жене. Они стоили, кажется, 12.50. Это было очень дорого! Жена пользовалась «Клима»⁷. Их можно было купить только в Москве. Зачем люди ехали в Москву? Перед возвращением домой можно было купить колбасу, но только перед отъездом, чтобы она не пропала. Варено-копченая или сырокопченая стоила довольно дорого. Можно было и вареную. Ну, что «выбросят». Почему люди специально ехали в какой-нибудь универмаг «Белград»? Потому что каждый день что-то «выбрасывали». И берешь не потому, что тебе это нужно, а потому, что «выбросили» и ты думаешь – возьму, еще пригодится. Такая отметина в сознании. Я сегодня даже не могу сказать, правда ли, что у нас вообще ничего не было. Было! Но у нас не было так, как когда я впервые поехал в «Будапешт» и меня поразил в фойе запах – табачный дым с ментолом. Там никто не курил «Беломор». И еще впечатлила витрина продовольственного. Я глянул, а там нарезочки какие-то. Я не стал это привозить; правда, купил конфеты в коробочке. Они тоже были редкостью.

У меня была поклонница. Она вообще благоволила ко многим артистам в Свердловске. Она была директором хлебного магазина № 1 на центральной улице Ленина. В хлебном магазине можно было купить все, по-моему, кроме машины (хотя, если постараться, можно было купить и ее). Она жизнь этому посвятила, у нее никого не было. Я вспоминаю, как в середине 80-х приезжали мои коллеги: Ангелина Вовк, Александр Масляков. Я его спросил: «Что нужно?» Он говорит: «А что можно?» Я говорю: «Ну, можно многое». И он заказал книги, чуть ли не Мориса Дрюона. Моя директор хлебного, когда узнала, что это для Маслякова, позвонила куда-то в Нижний Тагил и мне сказала: «Денег не нужно, скажи, что подарок». Книгу привезли оттуда! Я передал ее Александру Васильевичу. Он спросил: «Откуда?» Я говорю: «У нас есть такой город Нижний Тагил». А он говорит: «Я этот город хорошо знаю». Он там сидел, когда его арестовывали.

Почему люди специально ехали в какой-нибудь универмаг «Белград»? Потому что каждый день что-то «выбрасывали». И берешь не потому, что тебе это нужно, а потому, что «выбросили» и ты думаешь – возьму, еще пригодится.

Из самого прекрасного, что было в то время, – человеческие отношения и фундаментальная искренность. Все были вписаны в одну систему, и всегда можно было что-то достать. Я помогал людям добывать все, от унитазов до золотых колец, и никогда ничего за это не брал. Разумеется, были и предприимчивые люди, которые делали из этого бизнес, – каждый устраивает свою жизнь как умеет. А я, с одной стороны, был напуган общественным мнением, что меня осудят за продажу пакетов «Мальборо». А с другой – просто помогал от души, потому что я человек такого склада. Подтверждал свой статус человека, который «может». Тогда так было принято: ты помогаешь мне, а я потом помогу тебе. Схема понятийных долгов, необходимых для выживания. Так было принято. «У тебя есть кто-нибудь в филармонии? Нужны приглашения». Билетов-то было не достать, именно поэтому на первых рядах сидела вся торговля. Товароведы, завскладами и т. д.

В Москве у меня была длинная и сложная история с пропиской. Мы продали свою квартиру в Свердловске и купили двухкомнатную в хрущевке на первом этаже в Кузьминках, со стороны парка, на улице Юных Ленинцев. Сейчас эти дома уже сносят. Прописку там я получил благодаря удивительной случайности. Однажды после одного из концертов на международном детском фестивале, куда приезжали Ангелина Вовк и Ирина Понаровская, ко мне подошла женщина. Познакомилась, сказала, что она тоже из Свердловска, что теперь живет в Москве, дала телефон. Раньше так было! Люди ездили друг к другу просто так. Когда пришла пора делать прописку, я прикинул все варианты и понял, что их попросту нет. Но позвонил своей новой знакомой, и она прописала нас к себе в квартиру просто так, без денег. Представляете? Если бы не случайная, по сути, встреча, моя жизнь сложилась бы абсолютно иначе! Таковы были тогда человеческие отношения. Конечно, все было не так просто: нужно было заключать фиктивный брак. Тогда это тоже было принято: чтобы прописаться или совершить сделку по купле-продаже, люди женились, многие брали за это деньги.

Помню последний вечер перед поездкой в Москву. Утром – самолет, меня позвали работать комментатором программы «Время» на Центральном телевидении СССР. А я не спал, я плакал. Мне было так хреново! Закрывал глаза и представлял, что иду по улицам своего города: от площади с Лениным до Уральского политехнического института. Шел и вспоминал, где какие магазины, какие двери могу открыть. И думал о том, что могу любую и везде мне будут рады, всюду помогут.

В Свердловске я жил и работал 10 лет. Я из Орла, но именно Свердловск подарил мне возможности. Здесь меня уважали, а потом полюбили. Уже в Москве вел программу «Время» не на европейскую часть, а на «Орбиту». Это то, что идет в 20:30, на Урал и Свердловское ТВ в том числе. Я уехал любимым и своим. И в каком-то смысле благодаря этой трансляции так и остался с телезрителями.

Михаил Боярский

Актер театра и кино, певец, музыкант. Народный артист РСФСР

У фарцовщиков можно было купить всё, просто нужны были деньги. В Ленинграде торговали на балюстраде Гостиного двора. Но я никогда туда не ходил, считал ниже своего достоинства.

Еще говорили, что есть какая-то «голубая гостиная» и там можно купить дубленки и джинсы. Такие секретные продажи для обкомовских воротил – я слышал об этом от Игоря Петровича Владимирова⁸. Я пошел в ДЛТ⁹ и сказал: мне нужно кожаное пальто и дубленку. Никто меня никуда не заводил – вынесли, я примерил и купил, и все. Я, честно сказать, не шмоточник. Разве что мечтал купить ботинки как у битлов, высокие, с каблуком. Николай Расторгуев рассказал, где такие продаются в Лондоне, но я искал и не нашел. Я любил одеваться как все, иное меня раздражало. Ни разу не ходил в «Березку», а в комиссионки – только посмотреть на технику в Апраксином дворе. Ее там стояло много, как в фильме «Берегись автомобиля!». А когда всего стало много, у меня пропал интерес ко всем вещам.

Как и любой мальчишка, в детстве я мечтал о велосипеде, о коньках. Мои первые коньки были просто привязаны к валенку, да и конек был один: оторванный от сапога и ржавый. Кататься я не умел, но можно было скользить на одном коньке. Велосипедов было мало, и во дворе все друг к другу приставали: «Дай покататься». Еще в цене были китайские фонарики – мы ходили с ними по подвалам, играли в войнушку. Они продавались в спортивном магазине недалеко от Гончарной, на Староневском, и стоили довольно дорого, рубля три. Там же еще продавались теннисные шарики. Футбольные мячи были на шнуровке, а мяч был один на всех, чтобы играть всем двором.

Помню, как впервые услышал «Битлз» на школьном вечере в седьмом классе. В вестибюле концертного зала нам включали музыку, и мы танцевали под Элвиса Пресли, Чабби Чекера и Билла Хейли. И вдруг ни с того ни с сего заиграла песня «От меня тебе»¹⁰. Я опешил! Побежал на последний этаж в радиорубку: кто это? «Это новая группа "Битлз"». Ух ты!!

Первую фотографию четверки я увидел в польском журнале «Урода», который кто-то принес в школу. Позже ребята в классе стали продавать снимки группы по 50 копеек.

Джинсы были дефицитом, но «Битлз» в них не выступали, поэтому эти штаны для меня не котировались. С фарцовщиками я не дружил и относился к ним с презрением, поэтому джинсы мне привез кто-то из родителей моих одноклассников: я учился с ребятами, чьи родные ездили за рубеж с Кировским театром и филармонией. Мои приятели заказывали себе, а заодно и мне, так что настоящие джинсы были у меня уже к 10-му классу. Первую пластинку битлов принес в школу мой одноклассник Сережа Печерский. Его папа играл на фаготе в Кировском театре. Он привозил с гастролей в основном классику. Эта пластинка была даже не из Англии, она была из США. Потом в музыкальной школе мы быстро освоили эти песни и могли сами что-то сыграть.

Я тогда пытался найти все, что было связано с ливерпульской четверкой. Как-то раз в нашем студенческом городке в Ленинграде была книжная ярмарка, и шел фильм об английской технике: автомобильной и музыкальной. Там был маленький зал на 10 мест, и я зашел посмотреть. В конце этого фильма неожиданно показали «Битлз» с песней «Пусть будет так»¹¹. Я онемел и попросил показать еще. Позже рассказал об этом Коле Васину, знаменитому битломану, собиравшему все, что было связано с музыкантами. У него были все журналы, Битлз-бук, и даже сам Джон Леннон прислал ему пластинку с автографом. Васин сказал: «Если ты врешь, мы тебя убьем». На эту выставку, вообще-то, никто не ходил, и тут вдруг туда, на этот фильм, в крохотный зал являются человек 300 с плакатами и криками: «Не надо нам это всё! Давай "Битлз"!» Так эта женщина пять раз прокрутила тот фрагмент. Такой праздник был на Московском проспекте оттого, что мы впервые увидели «Битлз» на экране!

Однажды у моего приятеля были две очень хорошие пластинки «Битлз». Мы отдали их послушать, а у нас их украли. И человек их не просто не вернул, он их продал! Это запомнилось, потому что это был не просто винил – это было сокровище. Советские издания «Битлз» не котировались, причем нигде, что логично. Однажды вышла концертная пластинка Пола Маккартни, и я повез в США 100 штук. Хотел продать по 10 долларов – думал, их расхватают. Таскал по всей Америке. Тяжесть дикая! В итоге пришел в букинистический магазин на Брайтон-Бич и обменял на книги: взял Булгакова и что-то там еще. Больше я бизнесом не занимался.

Помню, как-то раз мама говорит: в Доме кино показывают «Вечер трудного дня»¹². Пока я добежал, все закончилось. Мне говорят: езжайте в Белые Столбы!¹³ Я добрался, но не посмотрел и там. А потом появились видеомагнитофоны, и все это стало неважно. Свой первый я купил в чековом магазине в Москве, вместе с телевизором и дубленкой для мамы. Я тогда заработал румынские леи на съемках фильма «Мама», он вышел в 1976-м.

Однажды вышла концертная пластинка Пола Маккартни, и я повез в США 100 штук. Хотел продать по 10 долларов – думал, их расхватают. Таскал по всей Америке. Тяжесть дикая!

Мои собственные первые гастроли случились в 1975 году, когда я поехал в Париж. Мы были там неделю, суточные – 100 франков. Денег было немного, но хватило на джинсы и билет в кино. Я пошел смотреть «Пусть будет так»¹⁴ на Елисейских Полях. Иду, смотрю – афиша, и никто не толпится!

Конечно, прошелся по секс-шопам – интересно же посмотреть, что к чему! Посмотрел порнуху. Я думал: ну не может же такого быть, чтобы там всё взяли и показали вот так вот, крупным планом!? Но мне оказалось достаточно сходить один раз. Все, что доступно, никогда не было мне интересно. На Елисейских Полях ко мне подошли девушки, познакомиться. Я неплохо знаю немецкий и сказал им: «Я не могу. Я комсомолец». Во Франции меня встретила Вивьен Кончаловская, с которой я познакомился в Москве. Она заехала за мной и показала Париж. Отвела в знаменитый ресторан «Алькасар», где на стульях были таблички: на этом месте сидел Том Джонс, а на этом Джон Леннон. Позже я привел туда Алису Бруновну Фрейндлих и Игоря Петровича Владимирова. Грандиозное впечатление.

В Париже я почти не спал. Мы играли спектакли каждый день, это было «Интервью в Буэнос-Айресе». На сцене было человек 12 актеров, а в зале человека три. Хотя мне было все равно, пусть хоть совсем никого не будет, лишь бы поехать в Париж. С нами, конечно, отправили дополнительного «артиста», и всем сразу стало понятно – зачем. Он должен был за нами следить, а мы ему по любому случаю говорили, что идем в Лувр. Кстати, ничего особенного я из Франции не привез – как приехал с маленькой сумкой, так и уехал с ней же.

У Гердта в свое время было специальное определение «болезнь витринка» – когда ходишь по магазинам и не можешь оторваться от витрин. Однажды мы с Мироновым приехали в Мехико на чемпионат мира по футболу в качестве команды поддержки для нашей сборной. Это было в 1986 году, мы с Андреем шли по улице, и он говорил мне: «Видишь, какая мебель? У тебя такой никогда не будет! А видишь вон ту машину? Такой у тебя не будет никогда. А видишь, какие стоят вина? Таких ты никогда не будешь пить. Ни-ко-гда». И, конечно, всегда чувствовалась обида, что у нас ничего этого нет. Я помню, как я впервые поехал на Кубу: нас было человек 400 комсомольцев. Пересадка была в Шенноне, и вот мы спускаемся по эскалатору, а там эти магазины… Шубы, сапоги, футбольные мячи – все, что ты хочешь! Ты приехал в рай! Джинсы, костюмы, какая чистота, какие ароматы из ресторанов, какие машины, а женщины какие! Чем же мы хуже? Поэтому каждый возвращался оттуда с ощущением причастности к тому миру: «Могу выезжать!»

Однажды после съемок я выкупил плащ: кожаный, который носил в фильме «Человек с бульвара Капуцинов». Он был такой, до пят. Его шили по мне – я приходил к художнику, он снимал мерки. У этого плаща был огромный разрез для седла, я его потом зашил и поехал в нем в Америку. Там меня все спрашивали, где я такой купил! Кажется, он до сих пор есть у меня дома. Или в театре, в реквизите. Многие вещи, которые мне не нужны, я отдаю туда. Там сейчас и смокинг Андрея Миронова, который достался мне на память об Андрее, через Кирилла Ласкари. Ему он был велик, а мне как раз, я выступал в нем несколько концертов. Он сидел на мне очень плотно, красивый, хорошо сшит. Сейчас его носит другой артист, в одном из спектаклей.

Конечно, большим дефицитом и ценностью всегда были гитары. Моя первая гитара была семиструнная, фабрики Луначарского. Она стоила 7 или 8 рублей, мне подарили ее на день рождения еще в школе, в восьмом классе. Когда началась битломания, в музыкальной школе, где я учился, отрывали струны от рояля, чтобы сделать из них басовые для гитар. Первую электрическую мне купила мама ближе к окончанию школы – по старым ценам это было 110 рублей. Дорого: отец получал зарплату 75! Тогда у нас была группа «Кочевники», и я долго играл на этом инструменте. Позже гитар появилось много, и стало не обязательно иметь свою, всегда можно было взять у кого-то на вечер. Уже когда организовал группу «Сильвер», я обеспечил гитарами всех: привез из Америки. И, конечно, собрал все гитары битлов. Они до сих пор есть у меня дома.

Гитары я заказывал – на улице Чапаева был завод музыкальных инструментов. Там были ужасные гитары, но местный мастер мог доделать, и там многие заказывали. В целом я любил, когда надо что-то доставать. Приходишь в магазин, а там 1500 гитар – и не выбрать. Какой же тут азарт? Так жить неинтересно. Вот достать – это ценно! Правда, многие хорошо наживались на всяких фарцовках. Это не моя история, я и деньги-то не любил. Если на них нельзя купить гитару, какой в них вообще смысл?

Конечно, большим дефицитом и ценностью всегда были гитары.

Помню, как-то раз стоял полтора часа в очереди за носками с резинкой. Достоял – и носки закончились! Сейчас можно зайти в магазин и заработать головокружение. У меня так было, когда я в Америке первый раз зашел в винный. Бутылок – до горизонта. Спрашиваю – а водка есть? Нет. У нас тоже сейчас такие магазины, в которых не видно конца и края. Тогда это было потрясение, а сейчас, когда стеллаж с зубными щетками на полкилометра, – это все во мне убило. Какой интерес идти и покупать то, что продается всюду?!

Вадим Верник

Журналист, теле– и радиоведущий, писатель

Наша семья была определенного уровня, но не определенного достатка. До 56 лет папа не водил машину, и вот наконец мы созрели для того, чтобы у нас появился автомобиль.

За окном 1978 или 1979 год, мы с Игорем школьники. Решили, что денег хватает только на «Запорожец». Тогда он стоил 3500 рублей. Такой суммы дома, конечно, не было. Родителям надо было копить или одалживать: маме – в кассе взаимопомощи в музыкальной школе, папе – по приятелям. Набрали нужную сумму, ждем. Через пару месяцев мы уже предвкушали, каким он окажется, а когда видели «Запорожец» на улице, радовались, что тоже будет такой, гадали, какой нам достанется цвет. Но однажды папа пришел с работы убитый. Говорит, нужно посоветоваться (ну, не с нами, конечно, – с мамой). Была комиссия, сказали: «Эмиль Львович, вы главный режиссер драматического вещания всесоюзного радио. "Запорожец" – это несолидно. Давайте хотя бы "Жигули"». А «Жигули» стоили 5000 рублей! На 1500 дороже – огромные, колоссальные деньги! Мама получала в музыкальной школе 90 рублей в месяц. У папы была большая зарплата – может быть, 250 рублей. Но полторы тысячи! У нас семья; кроме нас с Игорем есть еще старший брат Слава. Папа говорит: «Ну, значит, будем отказываться». В один миг наша общая иллюзия, связанная с появлением машины, разрушилась! Но мама была волевой женщиной. Я помню, что, даже когда папа разговаривал по телефону с кем-то из великих актеров, мама была рядом и писала ему на бумажке, что сказать. Он не всегда разбирал ее поспешный почерк, и тогда она артикулировала ему. Так что он все равно говорил то, что она хотела, и фактически радио руководил не только папа. Мама сказала: «Будем одалживать». Так в нашей семье появились «Жигули».

Папа каждый день снимал «дворники» и вынимал радиоприемник, чтобы не украли. Это была красная машина, потом ее перекрасили в синий, потому что всем надоело, потом она пошла по рукам, и ее водил Игорь. Зимой на ней не ездили, она стояла во дворе, покрываясь снегом, потому что никакого гаража у нас, конечно, не было. Машина для нашей семьи была роскошью: чтобы ее поберечь и экономить бензин, мы не ездили на ней лишний раз на дачу. У Джигарханяна была «Волга». Он говорил: «С этой машиной я себя чувствую миллионэром». А когда папу после записи подвозил домой Олег Ефремов на «Мерседесе» – это же был космос! Так не бывает!

Вера Марецкая, великая актриса, с которой папа работал, передавала нам с Игорем мед или варенье. В этом была невероятная сердечность.

Мы жили на «Щербаковской»¹⁵, прямо напротив метро: там до сих пор стоят три дома, которые относились к Гостелерадио. 13-й этаж, все окна – на проспект Мира. Адский шум! В первой башне жила Валентина Леонтьева, которую папа звал Валечкой, а на одном этаже с нами жил Юрий Летунов, создатель радио «Маяк», классик телевидения и руководитель программы «Время». Еще нашим соседом был Валентин Силантьев, выдающийся дирижер и композитор. Теперь на доме висит доска в его честь, а оркестр носит его имя.

Все актеры доставали папе билеты. Родители дарили их учителям, но лишь в знак уважения и внимания – мы с Игорем и так хорошо учились. Как-то раз я должен был передать директору школы билеты на «Женитьбу» Эфроса в Театре на Малой Бронной. Директор вела у нас географию, и я стеснялся, не понимая, как это сделать при других учениках. Но как-то вышел из положения.

Мы с Игорем стояли в очередях. У нас на проспекте Мира был прекрасный обувной, там иногда что-то «выбрасывали». Например, «Саламандру». Мы покупали ее, несмотря на то что нужного размера не было, и я ходил в обуви на размер больше! А рядом еще была комиссионка, и однажды там появились стильные замшевые румынские туфли коричневого цвета. Мы с Игорем купили про запас по две пары каждый (тогда уже учились в институте и старались не обременять родителей финансово). Зачем мы это сделали? Мы и по одной-то паре не сносили! Но это была такая экзотичная обувь, ее просто нельзя было не взять! И они у нас пролежали много лет… А в «Детском мире», который был не очень далеко от нас, приобрели однажды польские костюмы – они были широкие, свободного кроя, тоже такой шик!

Была комиссия, сказали: «Эмиль Львович, вы главный режиссер драматического вещания всесоюзного радио. "Запорожец" – это несолидно. Давайте хотя бы "Жигули"». А «Жигули» стоили 5000 рублей! На 1500 дороже – огромные, колоссальные деньги! Мама получала в музыкальной школе 90 рублей в месяц. У папы была большая зарплата – может быть, 250 рублей. Но полторы тысячи!

Мы были очень близки с нашей няней Майей, звали ее бабулей. Ее дочь жила в Италии и однажды привезла нам с Игорем в подарок две пары джинсов. Одни оказались на размер больше, а другие на размер меньше. Так вышло, что Игорь всегда мне уступал. Мы еще учились в школе. Игорь взял себе джинсы меньшего размера, раскроил их, сделал какие-то вставки, чтобы можно было носить. У него были джинсы «Левайс», а у меня – «Ли».

Конечно, у нас с Игорем не было каких-то вещей, которые нам очень хотелось иметь, но мы не бедствовали. Мы жили в условиях абсолютного дефицита, но воспринимали его просто как часть жизни. Мы меняли макулатуру на книги: как-то раз нам не хватило и пришлось тащить все обратно. Просто так купить «Виконта де Бражелона» или «Трех мушкетеров» было невозможно! Потом мы боялись раскрыть эти книги: вдруг испортятся. Они до сих пор есть у меня дома.

Меломаном я не был, Игорь тоже. У нас были пластинки: «Бони М», Пугачева, Тухманов. На Калининском проспекте находился магазин «Мелодия», где можно было найти все, что хотелось. Я с радостью покупал радиоверсии спектаклей. Например, «На всякого мудреца» театра Вахтангова, с Васильевым и Максаковой. Покупал и пластинки с артистами Большого. Вишневскую было невозможно, потому что она уже уехала и была под запретом, но были Синявская и Образцова. Хороший магазин винила был также на Мясницкой напротив почтамта.

А однажды нам дали один на двоих билет на концерт группы «Бони М». И Игорь отдал его мне! Это было до Олимпиады, в 1978 году, то есть событие абсолютно невероятное, сенсация! У всех были их пластинки, все крутили эти песни. Но купить билеты было абсолютно невозможно! Я пошел на концерт и чувствовал себя ужасно, потому что думал только о том, что всего этого не видит мой брат. Это был концертный зал «Россия», 17-й ряд, все танцевали, а у меня даже не было настроения. Потом я рассказал ему о своих переживаниях, и он вернул меня в реальность словами: «Ну, ты же мне не предложил, пошел сам».

У папы был «свой» мясник. Мы заходили к нему в его «закулисье» в обычном продуктовом. Не знаю, как они подружились, – папа был хотя и не медийный, как сейчас говорят, но очень обаятельный. Его обаяние могло свернуть горы. Мы брали мясо, шли домой. Мама готовить не любила, но делала это прекрасно. Ели мы в основном одно и то же: изумительные гречку и борщ с чесноком, а еще винегреты. Фирменным блюдом было мясо с картошкой в глиняных горшочках. Но ими пользовались только когда приходили самые дорогие гости: Кадочников, Левитан, Джигарханян, Тихонов. Тогда горшочки доставали с верхней полки. Нужно было аккуратно, потому что где еще такие купишь, если что случится! У них были друзья, не имевшие отношения к искусству; они приносили ширму и показывали простые кукольные спектакли, тексты к которым писали сами. Восхищались этими пьесами наши гости, например Юрий Левитан, с которым папа дружил. Эта традиция оставалась и тогда, когда мы с Игорем уже окончили институт. В этом не было лоска, зато была невероятная теплота и что-то очень сердечное. Нас питали духовной пищей. Я любил разговоры про театр и радио, мне нравилось, когда папе в полночь звонили Татьяна Доронина или Юрий Богатырев, с которым папа должен был записывать «Золотого теленка».

Папа ездил ставить спектакли в Польшу, ГДР, Югославию и Венгрию. Когда он впервые поехал в Германию (мы еще не переехали на проспект Мира со Спартаковской), мы с Игорем учились во втором классе. И вот я увидел под кроватью у родителей игрушечную машинку. Потом папа приехал из командировки и мне ее подарил, как будто бы привез оттуда. Он экономил, потому что нужно было что-то купить там. Себе он кроме галстуков не покупал ничего, а вот маме нужно было привезти подарок. Однажды она попросила купить в Венгрии дубленку. Он обегал весь Будапешт, чтобы ее найти! А потом его с ней не выпустили, и мама ждала полгода, чтобы эта дубленка доехала в Москву с каким-то спецкором.

Первая поездка Игоря случилась, когда ему был 21 год. Он поехал в Японию с МХАТом на гастроли на три недели. На дворе был 1989 год, Игорь ничего не ел, чтобы сэкономить, и довел себя до обморочного состояния, потому что не хотел тратить ни одной лишней иены, а на три недели с собой не наберешь. Просто так привезти технику было нельзя: там была целая группа, которую почему-то возглавляла Анастасия Вертинская. У нее надо было записаться в протокол, а дальше она как-то разруливала логистику, как это все приедет в Москву. Единственная вещь, которую мне привез Игорь, – это джинсы. Остальное – техника (он тогда только женился, а я еще жил с родителями): телефоны, магнитофоны.

Конечно, у нас с Игорем не было каких-то вещей, которые нам очень хотелось иметь, но мы не бедствовали. Мы жили в условиях абсолютного дефицита, но воспринимали его просто как часть жизни.

Моя первая поездка за границу (у Игоря она была второй) – это начало 90-х: Польша, фестиваль Славомира Мрожека в Кракове. Мы возили туда спектакль МХАТа «Портрет». Я был командирован от газеты, но мне не оплачивали гостиницу, и я жил у Игоря. В его номере была одна кровать, мы спали валетом, потому что других вариантов попросту не было. В поездке с нами были Щербаков, Майорова, Проклова. Елена Проклова любила вязать и покупала там огромное количество ниток. А мы, когда приехали в Варшаву, купили себе… по банану и сфотографировались, какие мы крутые: можем просто взять и купить себе бананы и съесть их сразу. А не плащ какой-нибудь.

Мы жили хорошо. Занимались любимым делом, в этом и было счастье нашей семьи. У нас с Игорем так продолжается до сих пор.

Александр Ворошило

Народный артист РСФСР, оперный певец, директор концертного зала «Барвиха Luxury Village»

Когда-то получилось так, что я пел единственную песню, написанную о Брежневе. Она называлась «Подвиг» и была даже неплохая. После моего выступления во Дворце Съездов генсек подошел ко мне (вернее, его подвели – это был 1982 год, за полгода до его смерти) и сказал: «Спасибо! Говорят, мы с вами земляки». Для меня это было очень важно – тот заводской район, где я родился.

В 1947 году, когда мне было три года, был жесточайший голод. Мы переехали в сельскую местность, в степь. Обычно дети в этом возрасте ничего не помнят, а я помню. Нас было пятеро, все вместе мы выкопали землянку и зимовали там. Я находил лебеду или крапиву и бежал к матери со словами: «Кто-то пропустил, и я нашел!» А она говорила: «Давай положим в кипяток, и если добавить еще травы, то будет бульон». Так что, когда в 1971-м поехал в Чехословакию, – как вам описать эти ощущения? Я до этого не пил пива, а там я попробовал чешское и подумал: «Как они здесь живут!»

Я учился и служил в армии. Но это была скромная жизнь. Это время было простое, но сытое! Перловка, картошка, которую мы сами чистили, – это не голод, как в 1947-м! Мне казалось, что в армии потрясающее трехразовое питание – и хлеба было вдоволь: кусочков серого можно было взять и два, и три.

Когда приехал в Чехословакию, я учился в Одессе в консерватории и был секретарем комсомольской организации, а еще – самым старшим по возрасту, потому что поздно поступил и в 30 только закончил учиться. Какова была моя радость – еду за границу! После всех этих землянок! А потом, уже там, ко мне подходили чехи – они хотели получить ответ на вопрос: почему произошли события 1968-го? Что я мог им сказать? Я думал не о политике, а о том, как крыть переходные ноты и брать верхние, думал о неразрывной музыкальной линии, чистой интонации, о том, как строить звук, как спеть так, чтобы все раскрыли рты! Когда вернулся домой – вспомнил о том, какие чехи сытые, и о том, что хороши и их колбаски на гриле, и пиво; но понял и то, что все-таки больше любых колбасок мне нравится думать про ми-бемоль.

В моей жизни было невероятное количество поездок. Я уже в 1979 году побывал в Австралии, участвовал в открытии оперы в Сиднее. Там была группа из Большого театра, мы триумфально отработали месяц. Объехали весь мир. У меня даже был тур по Африке! Это была просветительская поездка, посвященная русскому искусству. Но африканцы этим не очень интересовались, поэтому организаторы решили соединить группу из Большого театра с шоу местных дизайнеров. Я могу сейчас показаться ироничным, но у меня остались замечательные впечатления от той поездки и того времени.

Когда я поступил в консерваторию и начал петь, выяснилось, что надо будет выходить на сцену один-два раза в каждом учебном полугодии, а потом на экзамене. Это означало, что мне потребуются костюм и туфли. И сорочка с манжетами! Но ведь я учился в Одессе, а там был «толчок»¹⁶. Возиться со мной было некому, я сам о себе заботился – быстро стал работать: меня начали брать на какие-то подпольные концерты, приглашали петь. Я заработал свои первые ощутимые деньги: 3 рублей 58 копеек (без ставки (!) за выступление). Сейчас – кто сколько назначит, столько и будет. А тогда была классификация. У моих друзей не было тарифов, а тогда все было тарифицировано. Моими друзьями были Роман Карцев, Виктор Ильченко и Михаил Жванецкий. У них программа была только на одно отделение, поэтому они звали нас, студентов. Я знал все их зарисовки, мог пересказать на каждой домашней вечеринке. Я тогда купил радиоприемник «Спидола», который брал «Голос Америки»!

Ну и, конечно, нужно было ощущать баланс: ты чувствовал, что можно, а что нельзя. Но тогда статус артиста открывал такие двери и давал такие возможности!

А на «толчок» со своими грошиками пошел купить костюм, туфли и сорочку. Думаю: вот Мишка меня позовет, а я – раз, и выхожу в костюме. Он упадет в обморок! Я уже был женат, мы жили в общежитии, поженились, чтобы жену не распределили. Мы поехали на «толчок» и купили мне черный костюм! Еще у меня был Мишка Бубец, который специализировался по санаториям и домам отдыха: везде же нужна культурная программа, всякие эти «всё, что было не со мной, – помню»¹⁷. Я вышел к нему в этом костюме, а он и говорит: «Это же для похорон, это нельзя носить!» А я мечтал, что выйду в консерватории на концерт! Но куда я выйду, туфли с картонной подошвой – это же гробовые! Важно сказать, что меня никто не обманывал, «толчок» был классный, просто я взял то, что мог себе позволить по цене. Ну, пару раз надел его – кто там видит на таком расстоянии? Но оно начало рваться: сшито же на один раз, второй раз хоронить не будут… Короче, мы его просто выбросили. Этот случай надолго отбил у меня охоту что-то покупать!

Даже коты мои не будут меня вспоминать, но всегда будут обожатели. Так устроен мир, если у тебя есть талант. Когда приехал в Москву, появилась какая-то женщина, она работала в огромном магазине, вроде ЦУМа. Она говорит: «Сашенька, привезли голландские костюмы, я заказала для вас два». Я говорю: «Анжела, это ответственный шаг, у меня концерт в Колонном зале!» Для того времени костюмы были супер. У меня и Лещенко спрашивал: «Саня, старичок, где ты это берешь? Из-за границы?» Я говорил: «Нет, я там на эту дрянь не трачу». – «Ну познакомь меня, старичок». Может быть, на мне хорошо сидело – ну, у меня их быстро стало много. Ты выходишь на сцену, и там определенные правила игры. Или ты по ним играешь – или никому не нужен.

Иногда я даже не хотел брать деньги. Допустим, меня уговаривают поехать и выступить, а я говорю – мне деньги не нужны. Дайте наряд на «Волгу». Она стоила 15 200 рублей (точно не помню). И мне давали! И у меня всегда была новая машина! Может, не было разнообразия, может, не было особого лоска. Но в то время была доступность!

Или, например, зовут меня на строительство Байкало-Амурской магистрали.

– А чего я поеду?

– А мы вас повезем на базы.

– А-а. Тогда вот вам список того, что мне нужно: джинсы, финские сапоги, дубленки и шапки, столько-то штук.

Бывало, что шапки я брал мешками из-под сахара. Я помогал всем: друзьям, родным. Если были излишки, их всегда можно было продать. Сам, конечно, этим не занимался – были перекупщики. Такой тогда была жизнь, не я ее придумал, а просто находил в ней свое место и пытался адаптироваться; и так делали все: покупали в одном месте, продавали в другом… «Вот, говорят – приезжайте, мы вам, кроме этого важного концерта, сделаем еще дополнительные концерты, обеспечим дефицитом, дубленкой». Но, понимаете, цена дубленки, предположим, 100 рублей. Если я буду покупать ее в другом месте, она достанется мне за 500 или 800! А так я брал по ее реальной цене, плюс еще получал две «лишних». Почти все музыканты, все участники ансамблей становились фарцовщиками. Это не хорошо и не плохо – просто таковы были жизненные обстоятельства.

Мы привозили детскую одежду для дочки: в СССР это был дефицит. Дети быстро растут, так что вещи доставались знакомым или родным.

Был период, когда я даже организовывал распродажи в Большом театре: люди обращались и нужно было попросту помогать. Как это работало? Допустим, мне, как популярному артисту, выражали симпатию. И оказывалось, что эта симпатия исходит от жены министра торговли республики. И ты говоришь ей: «Нам бы гречку и масло и какой-то день, чтобы все это у нас в театре устроить». Вот и все! Сейчас я не знаю, как бы смог такое провернуть, а тогда мы жили в таких обстоятельствах, это была обыденность и органика. Ну и, конечно, нужно было ощущать баланс: ты чувствовал, что можно, а что нельзя. Но тогда статус артиста открывал такие двери и давал такие возможности! Сейчас этот статус сильно девальвирован, причем во всем мире. Вы не представляете, какими значимыми были тогда имена Синатры, Корелли, Элвиса…

Когда я бывал за границей, то обычно никуда не ходил. Мир увидел только годами позже, когда стал работать в «Барвихе»¹⁸. А тогда сидел и думал: нет ли сквозняка, мне же выходить на сцену! Потом когда-нибудь приеду и посмотрю. Так что был везде и нигде не был! В Венеции знал площадь Сан-Марко и голубей, которые меня обделали, ну и прошел в каком-то переулочке закутанный в шарф. Но мне разрешали брать с собой в поездки жену. И пока я прятался от сквозняков, она могла погулять или пройтись по магазинам. Мы привозили детскую одежду для дочки: в СССР это был дефицит. Дети быстро растут, так что вещи доставались знакомым или родным.

Хорошие «Березки» были на Васильевской, недалеко от Дома кино (там работала замечательная директриса!), там, где «Экспо» и Москва-Сити, и на «Измайловской». В «Березке» на нас закрывали глаза – мы приходили с Владимиром Атлантовым, Тамарой Милашкиной, Муслимом Магомаевым и покупали там продукты не за чеки, а за наличную валюту. Официально так было нельзя, но на нас никто не обращал внимания. Это были не потраченные после гастролей деньги. На 100 долларов ты мог взять огромную телегу разных продуктов! Там были прекрасные сосиски Микояновского завода, похожие на баварские, но тоненькие, – их делали в специальном цеху. Или эскарго¹⁹ в банках. (Как их готовила Тамара! С чесночком!) Каким образом формировался ассортимент в «Березке», было загадкой – при отсутствии соответствующей гастрономической традиции вдруг завозили какой-то деликатес. Ну, и это было здорово – в первый-то раз. А человек так устроен, что он быстро привыкает ко всему хорошему. Можно было купить импортную мортаделлу, венгерскую колбасу, нормальное мясо, попадался даже норвежский лосось.