Kitobni o'qish: «Пишите – не пишите. Психологическое руководство для авторов по работе с текстом и собой»

Редактор А. Новресли

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректоры Е. Чудинова, Т. Редькина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрации М. Бесфамильная

Иллюстрация на обложке www.shutterstock.com

Фото автора на обложке А. Мурашова

© Евгения Пельтек, 2021

© ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Посвящается моим родителям

Автор выражает благодарность:

Любимым мужу и сыну: первому – за то, что мужественно читал мои черновики, а второму – за добровольные просьбы: «Мама, дай почитать еще!».

Ирине Шмаковой – за редакторскую помощь и дружескую поддержку.

Ирке Малыхиной, моей школьной подруге, которая первой сказала, что «Женька напишет книгу», но, к сожалению, эту книгу не увидела…

Введение

Принято считать, что авторы пишут, используя лучшее, чем владеют: всю мощь своего таланта, самые прекрасные воспоминания. Как бы не так! Куда чаще книги рождаются из худшего. Из того, что мы считаем худшим. Из детской боли, обид, разочарований, горьких открытий. Мы отмываем, очищаем, разглаживаем это «худшее», чтобы увидеть: это и есть главный подарок жизни. Или не увидеть и запустить эту историю сначала.

Авторы пишут своими травмами. Защитами. Превентивными нападениями. Вот почему нам частенько не нравится написанное. Когда текст только появлялся, мы были в восторге от него, но стоит перечитать – и вот автор уже сгорает от стыда.

Нами движут наши шаблоны, неприятные черты характера, запреты, нелепые убеждения. И чем больше мы от них бегаем, тем дальше от нас вдохновение.

Для начинающих авторов это становится открытием: то, что они считали «ерундой», «бредом», главной помехой своей работе и упорно выбраковывали, в итоге оказывается основной темой и единственным зерном смысла.

В текстах авторы исследуют собственные границы дозволенного. Творческий импульс рождается на стыке «хочу» и «надо», на конфликте простой потребности и социальной предопределенности. Хочу спать – должен вставать, хочу общаться – должен быть один, хочу поддержки – должен заслужить, хочу дружить – должен нападать. Вариантов таких дихотомий бесчисленно много, хватит на всех авторов.

Творчество – это попытка найти новый креативный выход из социального тупика, на самом деле являющегося внутренним шаблонным конфликтом автора, к тому же родом из далекого детства. Этот конфликт обеспечивает все: и содержание, и структуру, и композицию текста. Но вот в чем загвоздка: он лежит в авторской «слепой зоне». Мы не узнаем его, даже когда черными буквами впечатываем в белый экран. Снова и снова воспроизводим в новых текстах. Чтобы наконец узнать. Чтобы найти выход.

Природе творчества и питающего его внутреннего конфликта, а также тому, как распознать свой конфликт и использовать его для выстраивания четкой структуры и композиции текста, посвящена значительная часть этой книги. Это и есть наша главная творческая тема, которая дарит вдохновение и подталкивает писать. А мы, разумеется, сопротивляемся. Потому что погружение в эту тему означает встречу с наиболее болезненными, грустными, опасными нашими переживаниями. В жизни мы предпочли их обесценить или проигнорировать, но в текстах переживания – вечные спутники каждого автора.

Карл Юнг сказал: «Я – не то, что со мной случилось, я – то, кем я решил стать». С текстами не так. Они – это то, что случилось с автором. А вот процесс редактирования текста, признания и принятия своей темы, стиля, приемов, интеграция опыта и трансформация материала – это то, кем он решил стать.

Часть I
Исцеление текстом

Тексты вызывают сопротивление у большинства авторов. Писать их бывает трудно, даже больно. Ты вытаскиваешь на свет божий «непарадные» черты своего характера, ковыряешь кровоточащие ранки обид, теребишь болезненные воспоминания. Смешки одноклассников, долгая болезнь, любовь без взаимности, страх перед новой работой, стыд, злость, печаль…

Мало того! В процесс то и дело вмешивается пресловутый «внутренний критик». Например, он говорит: «Никому не интересна чушь, которую ты пишешь». Или: «Запихни все это обратно, пока никто не прочитал!» А может и вовсе завернуть: «Чтобы писать интересно, важен глубокий личный опыт, чувство стиля, богатый словарный запас, всестороннее образование и знание тонкостей человеческой натуры».

Сложно, сложно, сложно…

Но вот парадокс! В глубине души мало кто из авторов считает, что писать – такое уж мудреное занятие. Моя трудовая биография, например, свидетельствует об обратном. В юности я не мечтала стать писателем или журналистом. «Зачем, если писать я и так умею?» – рассуждала я.

Мною владела детская идея всемогущества. Когда мне было шесть, мы с мамой часто играли в рифмы, и я была убеждена, что отлично пишу стихи. До сих пор в старой коробке хранится тетрадка с великолепными образцами: «По полу бежала мышка, на мышку упала крышка, на крышке написано слово. Какое слово? – “Корова”!»

Когда мне было двенадцать, я читала много фэнтези-романов и была свято уверена, что могу так же. Когда мне было четырнадцать, я писала по ночам истории о гномах и драконах в школьной тетрадке и в глубине души до сих пор уверена, что у меня получалось не хуже, чем у многих классиков жанра. В каком-то смысле я так и не излечилась от этой идеи. Мы все знаем буквы, так? Значит, и писать умеем все. Это просто одна из форм общения.

Работать с текстами я начала из лени. В студенчестве многие подрабатывают. Чаще студентов берут на низкоквалифицированные простые должности, где не требуется особых навыков. Некоторым удается сразу устроиться по специальности. Моя специальность (историк) оплачиваемой работы вне археологического сезона не сулила, бариста или официанткой быть не хотелось. Подработку я искала по принципу «где бы работать, чтобы не работать». И тут во мне снова взыграла шестилетняя рифмоплетка: «Что мне проще всего? – Писать».

Я была верна своей лени: редакция коммерческой газеты, куда меня приняли, находилась через дорогу от университета. С первым редактором тоже повезло. Он называл тексты стажеров-новичков «гениальнейшими», правил их одной левой и лихо цитировал Марка Твена («Впервые слышу, что для редактирования газеты необходимо что-нибудь знать!»). От него я научилась главному: без юмора писать незачем.

Свою писанину в разные журналы и газеты я считала смешной подработкой, пока однажды не обнаружила себя на собеседовании в одном из самых крупных издательских домов города, куда даже не подавала резюме. Меня взяли в журнал, который стал вторым университетом, где я уже всерьез обучилась профессии.

Тогда мне казалось, я просто иду по пути наименьшего сопротивления. Сейчас я думаю иначе: тексты помогли мне выжить и социализироваться. До двадцати лет я была закрытым человеком с прочнейшими границами. Мой круг общения был узок.

Сделав публицистику своей работой, я не оставила себе выбора, – писать для меня значило зарабатывать, общаться, повышать статус, а иногда и просто выходить на улицу. Писательство стало для меня не просто профессией, а проводником и лекарством от одиночества.

Теперь я знаю: по этому пути я шла в теплой компании других литераторов.

«Многие писатели говорят, что сочинительство – это, кроме всего, еще и своего рода терапия, – пишет, например, сценарист, писатель и преподаватель Юрген Вольф в своей “Школе литературного мастерства”. – Даже если сюжет не полностью повторяет происходившие в реальности события, то, описывая свои проблемы, страхи и душевные муки, писатель все равно освобождается от своего душевного груза и, делясь своими переживаниями с читателями, сам излечивается»¹.

Энн Ламотт в своей книге «Птица за птицей» и вовсе называет писательство «успокаивающей привычкой» – «как грызть ногти»². Вместо того чтобы бояться жизни и прятаться от невзгод, Энн предлагает стать наблюдателем и жадно впитывать все, что происходит, чтобы потом «выдать» на бумагу. Конечно, такое «зрительское» место – непростой выбор. Но, пожалуй, более продуктивный, чем просто грызть ногти.

Больше всего мне нравится, как просто и лаконично сформулировал роль писательства в жизни Стивен Кинг. «Поставьте свой стол в углу, – предложил он, – и каждый раз, когда принимаетесь писать, напоминайте себе, почему он не в середине. Жизнь – это не поддерживающая система для искусства. Все совсем наоборот»³.

О том, как искусство поддерживает писателя, и пойдет речь в этом разделе.

Глава 1
Природа творчества

У животных нет творческих порывов – это специфическое проявление человечности. Так зачем нам нужно творчество, какую роль оно играет в жизни и можно ли как-нибудь обойтись без него?

Источник вдохновения

Для начала – немного очевидного: слово «творчество» происходит от глагола «творить». Буквально это означает «делать, создавать что-то новое». Любой творческий акт предполагает создание уникального творения. «Основной критерий, отличающий творчество от изготовления (производства), – уникальность его результата, – написано в «Википедии», – …в процессе творчества автор вкладывает в материал, кроме труда, некие несводимые к трудовым операциям или логическому выводу возможности, выражает в конечном результате какие-то аспекты своей личности».

Творческие акты плохо подчиняются распорядку, планированию. Творить – писать, рисовать, шить, вязать – нам помогает некая неведомая сила. Вдохновение. Основным топливом для творчества являются эмоции, впечатления, переживания, а также воспоминания и извлеченный из них опыт.

Профессор Американского университета Бейрута нейропсихолог Арне Дитрих убежден, что творческий процесс основан на вариативном сочетании эмоциональной и когнитивной областей знаний, а также спонтанной и преднамеренной активности. Поэтому во время творческих занятий активизируются как зоны мозга, отвечающие за эмоциональное состояние человека (например, лимбическая система и височные доли мозга), так и префронтальный кортекс (лобный участок коры головного мозга), который обеспечивает логическую обработку эмоциональных впечатлений и выполняет функцию «оперативной памяти». По мнению ученого, именно в этой зоне происходит сопоставление поступающей информации и впечатлений с уже имеющимися алгоритмами поведения, поиск новых вариантов поведения на их основе и оценка этих идей. Встраивание нового в существующую «базу данных», анализ разнообразных вариантов решения проблемы на основе этих комбинаций, по мнению Арне Дитриха, и есть творческая деятельность⁴.

В итоге импульс для творчества – это конфликт между накопленным опытом и полученными впечатлениями и попытка найти новое решение на основе анализа как можно большего количества вариантов имеющихся алгоритмов. Это означает, что любой творческий акт – будь то писательство, рисование, изготовление украшений, резьба по дереву и даже кройка и шитье – является попыткой отобразить этот конфликт и приблизиться к его разрешению.

Творчество как диалог

С позиций диалогической философии любая деятельность человека есть диалог⁵, и творчество, разумеется, не исключение. У социализированного человека с нормальной функцией регуляции поведения с раннего детства накапливается значительный багаж «обломов» (фрустраций). Это неизбежно. «Не лезь в воду», «хватит реветь», «говори тише», «не ешь сладкого», «не ругайся», «перестань хвастаться» и т. д. С возрастом их становится все больше – таковы законы сосуществования в человеческом обществе. Сначала функцию контролера выполняют родители, затем человек включает «автопилот», стараясь быть приятным для окружающих, эффективно выполнять поставленные задачи.

Успешно социализируются люди с хорошо развитыми функциями автоконтроля. Как он работает? Как внутренний диалог импульсивного и разумного голосов с высокой скоростью обмена репликами. «Я хочу подпевать и пританцовывать!» – восторженно кричит импульсивная часть на концерте симфонического оркестра. «Здесь концерт вообще-то. Помешаешь людям», – резонно возражает разум. «Эх, двинуть бы ему разок!» – вопит «импульс». «Это запрещено. К тому же не решит твою проблему», – резонно отвечает внутренний оппонент.

И так чуть менее чем постоянно. Чаще всего эти диалоги вообще не осознаются, проскакивая в голове за какую-то долю секунды. В результате накапливается огромное количество невысказанных мыслей и чувств, которыми хочется поделиться хоть с кем-нибудь. Тут и помогает творчество.

Петь на концерте классической музыки не стоит, замахиваться кулаком на глупого начальника – тем более. Но можно нарисовать на него карикатуру. Или написать рассказ в стиле хоррор, пародию или фельетон.

Итак, любой творческий акт – это фактически зашифрованное послание о том, что давно накипело. Социально приемлемый способ общения с окружающими, который не нарушает никаких общественных табу. Так возникает мотивация создавать арт-объекты. И писать тексты.

Творчество как психотерапия

С точки зрения арт-терапевта, любая творческая активность – это отражение процессов бессознательного. Классические методики арт-терапии – изобразительные, чаще всего рисование и лепка. Человек изображает свой запрос на терапию художественно, метафорически. И в процессе выражает подавленные чувства безопасным социально приемлемым способом. Более того: зачастую, посмотрев на свой рисунок или скульптуру, рассказав, что там изображено, человек замечает «слепое пятно», которое привычно вытесняется психикой. Получив и усвоив новую информацию, он может расширить спектр своих алгоритмов поведения и встроить это знание в практику своей жизни.

Так же работают и другие виды творчества. Любой текст содержит личную информацию об авторе, не всегда доступную ему, но порой очевидную для читателей. Дизайнерская брошь, приколотая к воротнику, вышитый на блузке узор иногда дают нам большее представление о человеке, чем его речь, а музыка лучше любых слов передает настроение композитора.

Рассмотрим, например, шитье – казалось бы, совсем утилитарный процесс. Конечно, в нем много творчества, но где здесь работа подсознания? Ведь решение о том, какую вещь сшить или переделать, мы уж точно принимаем вполне сознательно, зачастую долго раздумывая и перебирая разные варианты. В качестве иллюстрации приведу историю моей клиентки (с ее разрешения).

Молодая девушка жаловалась на ощущение ступора, неспособность и нежелание что-либо делать после трагических событий в городе Кемерово. В ходе арт-терапевтической сессии она нарисовала красное сердце, висящее в голубой дымке тумана. Рассказывая о рисунке в соответствии с одной из классических арт-терапевтических методик, она произнесла: «На рисунке большое яркое сердце. Когда я смотрю на него, то испытываю радость. Оно теплое и живое. Оно в тумане, который ассоциируется у меня с грустью и тоской. Но даже через этот плотный туман я его прекрасно вижу». Оказалось, что ее ощущение ступора вызвано потребностью ускользнуть от грустных и неприятных переживаний, замереть и переждать, пока тяжелый шлейф впечатлений от трагического события не развеется.

Внимательно посмотрев на картинку, она вдруг улыбнулась и… достала из сумки ярко-красный пиджак с декоративными синими нашивками. Цвета полностью соответствовали рисунку. Потребность соединить красный и синий цвета (то есть позволить радости и грусти присутствовать в ее жизни одновременно) у женщины возникла спонтанно. А значит, обновленный предмет гардероба был для нее терапевтичным сам по себе.

Точно так же авторы соединяют в текстах контрастные конфликтующие утверждения, чтобы получить цельное, осмысленное живое полотно. Тексты – это тоже арт-терапия.

Творчество как способ жить

Творчество – это и способ освоения реальности. А если посмотреть шире – способ жить, эмоционально осваивая и принимая отторгаемые сознанием аспекты реальности. В творчестве значимым для автора является как процесс, так и результат. Именно творческие занятия способны обучить «людей результата» находить удовольствие в процессе, а «людей процесса» замотивировать на результат. Каждому приятно почувствовать себя творцом, который из ничего создает нечто.

Минус творческой деятельности, как уже отмечалось, в том, что она плохо поддается планированию. Многим творческим людям – художникам, авторам текстов, тем, кто занимается разными видами рукоделия, – известно состояние творческого кризиса. Когда привычный вид деятельности вместо радости вызывает лишь раздражение и желание «прекратить это». В такие моменты возникает ощущение, что все не так: любимая работа не ладится, у художника кисть буквально падает из рук, журналист никак не может закончить статью, а вязальщица – кружевную шаль. Все это – характерный маркер того, что внутренний конфликт, разрешить который помогает творчество, обострился, и новый способ «примирения сторон» пока не найден.

Если человек привык творчески осмысливать реальность, то этот ступор может стать для него серьезным испытанием, которое субъективно расценивается едва ли не как околосмертный опыт. Впрочем, раздражение, которое возникает в результате такого ступора, может стать не только источником депрессии, но и настоящим стимулом и мотивацией для творческих людей. В моменты «протеста» часто приходят принципиально новые идеи. Вместо кружевной шали вязальщица может «назло» связать четыре декоративные подушки с новым узором и красивый чехол для чайника. Журналист – написать два альтернативных материала, а художник – создать серию иллюстраций вместо не заладившейся картины.

Глава 2
Текст как терапия

Работу с текстами широко используют в своей практике психологи разных школ. Наиболее распространена такая методика арт-терапии, как библиотерапия, то есть дословно «исцеление книгой». Однако психологи и психотерапевты порой предлагают клиентам и прямые писательские практики. Разберемся, что это дает и можно ли пользоваться этими приемами самостоятельно.

Писательские практики – не только творческий, но и технически сложный процесс. Чтобы написать текст, требуется слаженная работа обоих полушарий. За речь (символическое обозначение предметов и явлений, связь между словами, логику повествования) отвечает левое полушарие. А творческий импульс, метафорический смысл слов, образное, эмоциональное содержание текста – работа правого. Поэтому писать тексты трудно. Писатели все время словно находятся в состоянии открытого конфликта между спонтанностью и правилами, импульсом и долженствованием, «хочу» и «надо». Поэтому тексты, написанные спонтанно, «по велению импульса», часто сбивчивы и невнятны. Порой приходится только догадываться, о чем вообще пишет автор.

Однако если отнестись к созданию текста как арт-терапевтическому методу, написанное не только обретает смысл, но и становится по-настоящему целебным. Терапевтические писательские техники хороши тем, что их можно использовать самостоятельно. При этом важно понимать: тексты, написанные с терапевтической целью, – не готовый писательский продукт. Публиковать их без редактуры порой небезопасно для автора. Ведь в терапевтических текстах мы исследуем свою уязвимость, эмоции, усвоенные в детстве убеждения.

До тех пор, пока автор не поймет со всей ясностью, о чем пишет, выход на широкую аудиторию может стать для него дополнительной травмой.

Экспрессивное письмо: отпустить

Автор этой техники – американский профессор Джеймс Пеннебейкер. В 80-е годы XX века он поставил серию экспериментов со своими студентами, чтобы разобраться, как влияют письменные практики на психологическое и особенно на соматическое здоровье.

Пеннебейкер разделил студентов на контрольную и экспериментальную группы и в течение двух с половиной месяцев фиксировал данные об их обращениях к врачам. После этого началась письменная часть эксперимента.

Участников обеих групп попросили за 15 минут написать текст на заданную тему. Контрольной группе достались «легкие» темы: «Что я ел на завтрак», «Как я провел выходные», «Моя рубашка». Экспериментальной пришлось несладко: за 15 минут студенты этой группы должны были написать о наиболее драматическом и болезненном событии в своей жизни. Многие выходили из аудитории в слезах, втайне считая эксперимент профессора жестоким.

Группы работали в таком режиме четыре дня, а затем в течение полугода Пеннебейкер собирал медицинские данные своих подопечных, сравнивая их со статистикой до эксперимента.

Результаты превзошли его ожидания. Студенты экспериментальной группы, которые четыре дня подряд описывали свои тяжелейшие воспоминания, стали обращаться к врачам в среднем вдвое реже. Динамика обращений контрольной группы не изменилась.

После этого профессор провел еще серию экспериментов и совместно со специалистами в области психонейроэндокриноиммунологии обнаружил доказательства благотворного влияния эмоциональных писательских практик на соматическое здоровье. Если коротко: после писательского эмоционального всплеска иммунная система активируется и в течение приблизительно шести недель более эффективно борется с патогенами⁶.

Техника действует благодаря эффекту десенсибилизации (снижения чувствительности к травмирующему событию). Многократно описывая свои переживания, автор текста не только дает выход эмоциям, но с каждым разом все больше адаптируется к ним и встраивает новый опыт в свою жизнь. При этом снижается фоновая тревога, которую провоцировали подавленные переживания, исчезает психосоматическая составляющая заболеваний, субъективно улучшается самочувствие.

Преимущество методики в том, что ее можно использовать не только в рамках терапии, но и для самостоятельных практик. При этом не обязательно описывать «наиболее травмирующие события в жизни» по рецепту профессора Пеннебейкера, вы же не участник эксперимента. Для достижения терапевтического эффекта достаточно изложить на бумаге обычные актуальные переживания. Повздорили с супругом, дочь дерзит, клиенты потеряли связь с реальностью – бумага не только стерпит, но и повысит порог вашей чувствительности к этой неприятности. Более того, зачастую не только к этой.

Экспрессивное письмо работает так: когда человек пишет о действительно ярких искренних переживаниях, они почти всегда оказываются отражением глубинных подавленных чувств и острых ситуаций прошлого. Понимать и осознавать эту взаимосвязь полезно, но не обязательно. Техника текстовой десенсибилизации сама сделает свое дело.

Этот же метод экспрессивного письма лежит в основе популярной психотерапевтической техники «письма к…», когда в качестве «домашнего задания» терапевты поручают пациенту ежедневно писать (но не отправлять) письма значимой для него персоне, которая вызывает сильные чувства.

Аналитическое письмо: найти причины

Если экспрессивное письмо – это текст «без цензуры», то повествовательное изложение – практика, которая требует большей осознанности. Ее суть, как ясно из названия, в аналитическом, а не хаотично-экспрессивном изложении материала.

Излагайте факты и констатируйте эмоциональные реакции на них по специальной формуле (одна из вариаций базовой методики когнитивно-поведенческой терапии)⁷.

Это так называемая модель АВС, где:

1. А – событие, активатор ситуации. В этой части текста нужно подробно описать, что произошло. Только факты. Излагать их следует максимально без эмоций, словно вы покадрово пересказываете видеозапись. Например: «Сегодня Вероника посмотрела на себя в зеркало. Она заметила что-то новое. Это была небольшая морщинка в уголке глаза. Вероника заплакала».

2. В – восприятие. Здесь нужно описать значимый эффект, предполагаемое последствие «активатора». Мы переживаем не из-за самого события, а из-за особенностей нашего восприятия. Так же и с Вероникой: казалось бы, мелкая морщинка, а она – в слезы. Почему? «Она поняла, что стареет. Теперь у нее нет шансов найти мужа».

3. С – эмоции, связанные с этим переживанием. Пример: «Вероника заплакала. Она почувствовала страх и отчаяние».

Важно: писать следует в действительном залоге («Вероника расстроилась»), избегать страдательного («Вероника была расстроена»). Это возвращает автору активную роль в рассказе, который является отражением жизни.

Эта техника дает возможность посмотреть на ситуацию со стороны, осознать чувства, отследить зависимость сильных переживаний от внутренних убеждений и при желании пересмотреть их.

Письмо-история: найти выход

Иногда описать свои чувства или даже проанализировать их природу недостаточно. Ситуация кажется безвыходной, человек ощущает себя в тупике. Чем более экспрессивно он рассуждает о своих эмоциях, тем сильнее в них вязнет. Где же выход?

Выйти из замкнутого круга помогает последовательное изложение событий в виде истории с завязкой, кульминацией и развязкой. Чтобы превратить переживания в историю, нужно на самом деле не так уж и много – уловить ключевой сюжетный конфликт (внешний или внутренний), который породил сильные чувства. Это может быть реальное столкновение с другим человеком, запрет, ущемление прав, лишение чего-либо, изменение обстоятельств, расставание и т. д. Когда конфликт сформулирован, остается последовательно изложить события, которые происходили с вами в связи с ним. Что предшествовало конфликту? Что произошло во время него? Чем завершилась эта история?

Трехчастная драматургическая композиция, завязка (зарождение конфликта) – кульминация (непосредственно конфликт) – развязка (разрешение конфликта), придумана еще Аристотелем. Это самая древняя и надежная схема любого повествования. Придерживайтесь ее, и вы не запутаетесь.

Например, если речь идет о переживаниях, связанных с внезапным увольнением, то три части повествования будут выглядеть так:

1. Завязка. В первой части следует рассказать о том, как вы попали на эту работу, о самых ярких эпизодах, связанных с ней, – веселых, грустных, приятных, раздражающих. Также здесь следует описать события, которые непосредственно предшествовали увольнению.

2. Кульминация. Здесь подробно опишите само увольнение. Как вы узнали о нем? Что почувствовали? Что делали в этот день? Как сообщили родным и знакомым?

3. Развязка. Рассказ о том, что произошло позже. Что происходит в вашей профессиональной жизни теперь? Удалось ли найти новую работу? Возможно, вы сменили деятельность? Или, наоборот, взяли перерыв и спите до полудня и еще немножечко после? Опишите то, что реально происходит, не подменяя фактов вашими планами, страхами и обидами. О планах, страхах и обидах, если они есть, тоже обязательно напишите.

Важно: подумайте, как вам комфортнее и интереснее писать свою историю: от первого лица или от имени персонажа. Если в сюжете есть и другие важные персонажи, обязательно включайте их в ткань повествования. Упоминайте о них, рассказывайте подробности! Можно дополнить историю от имени любого из второстепенных персонажей. Это поможет дистанцироваться от своих переживаний и посмотреть на ситуацию другими глазами. Делайте все, что вам захочется, соблюдая лишь одно простое правило – держите трехчастную структуру: завязка, кульминация и развязка. Художественная ценность текста здесь не важна – пишите для себя и о себе в комфортном для вас стиле.

Такое изложение событий позволит не просто заново пережить чувства или проанализировать их источник. С помощью техники можно наконец перестать зацикливаться на одних и тех же негативных эмоциях и начать двигаться дальше, к новым событиям и историям своей жизни.

Границы практики

Наблюдайте за собой. Если спустя сутки после письменной практики ощущение подавленности не уменьшается, а нарастает, это признак того, что проблема более глубокая, чем вы думали. Лучше обратиться за помощью к психотерапевту.

Дневниковые практики, ведение блога и даже коммерческие анонсы в социальных сетях – словом, любые сколько-нибудь личные тексты работают по этому же принципу: наша психика не видит разницы. Однако для собственной безопасности стоит понимать разницу между терапией и социальной жизнью. После публикации текст превращается из монолога в обращение. Это означает, что работа над его содержанием – больше не ваше индивидуальное дело. Вы пригласили в это поле читателя. С этой секунды начинают действовать социальные законы групповой динамики, подразумевающие не только объединение и сплоченность, но и борьбу за лидерство, конкуренцию и иерархическое распределение ролей. А это уже совсем другая история.

Глава 3
Эффект диалога

Текст, написанный «в стол», представляет собой монолог автора, его общение с самим собой. Это терапевтично, помогает «выгрузить» эмоции, посмотреть на ситуацию со стороны, стабилизировать эмоциональное состояние. Однако когда стабильность достигнута, такая рефлексия напоминает варку в собственном соку. Каждому тексту нужен контекст, а каждый автор нуждается в читателе. Ведь жизненный цикл текста полностью зависит от последнего.

Текст в руках читателя

Публикация позволяет перевести текст в режим диалога и получить обратную связь. «Текст живет, только соприкасаясь с другим текстом. Только в точке этого контакта текстов вспыхивает свет, освещающий и назад и вперед, приобщающий данный текст к диалогу», – писал русский философ и филолог Михаил Бахтин, объясняя, что монолог, не имеющий адресата, не имеет и смысла⁸.

Главное, что меняется в момент публикации, – текст обретает адресата. Просьба, претензия, приказ, жалоба, критика или иное содержащееся в нем послание теперь обращено не только к самому автору и его внутренним персонажам, но и к читателю. Этот эффект обращения, «выгрузки» мыслей и эмоций порой настолько силен, что авторы и читатели зачастую начинают путать текст с настоящим живым общением. Кажется, что вот он, автор, сидит у тебя на кухне, делится своими мыслями, рассказывает лично тебе добрую сказку, страшную историю или читает лекцию.

Стивен Кинг говорил: «Писательство – это телепатия!» Читая книгу, мы улавливаем мысли и образы, которые адресовал нам человек, живущий за тысячи километров. «Мы даже не в одном году, не то что не в одной комнате… да только мы вместе. Мы общаемся. Общение умов»⁹.

Этот эффект настолько силен, что начинает казаться, что мы хорошо знакомы с автором. Это заблуждение. В большинстве случаев к моменту встречи с читателем печатный текст утрачивает остроту и актуальность для автора. Каждый читатель наделяет его новым смыслом, привносит собственный контекст.

После публикации текст становится достоянием читателя. Взаимодействуя с ним (а не с автором!), читатель встречается на страницах книги с самим собой.

Чтение как диалог

То, что чтение является терапевтическим процессом, давно и убедительно доказано. Библиотерапия (то есть исцеление книгой) – один из разделов арт-терапии, она успешно применяется для коррекции эмоционального состояния и в качестве поддержки в кризисные периоды.

Метод основан на проективном механизме узнавания.

ПРОЕКЦИЯ (лат. projectio – бросаю вперед) – психологический процесс, в результате которого человек воспринимает собственное внутреннее содержание как приходящее извне. При этом он наделяет окружающие объекты – как людей, так и предметы, силы природы и т. п. – качествами и характеристиками, взятыми из собственного опыта.

Когда мы читаем, то сравниваем себя с героями, ставим себя на их место или, наоборот, осуждаем их или хотим помочь им. Словом, вступаем в диалог с автором, главными героями книги или их антагонистами:

«Да как автор вообще мог такое написать! Это же просто “фу!”»

«Плакала и смеялась вместе с автором!»

«Почему все восхищаются этим Холденом Колфилдом?! Это же просто инфантильный мальчик! Что в нем такого?»

«Автор, вы гений! Вы умеете видеть и чувствовать красоту!»

«А по-моему, ваша Скарлетт просто стерва!»

Пока герой действует в соответствии с сюжетом, читатель эмоционально включается в процесс, узнает в герое себя и обретает понимание собственной ситуации. Или не обретает, а начинает испытывать смутное или явное раздражение. Помните, как вас раздражал, буквально выводил из себя какой-то литературный герой? Это передавала привет ваша собственная «тень» (согласно Карлу Юнгу, «тень» – это архетип, представляющий собой относительно автономную часть личности, складывающуюся из психических установок, которые не приняты личностью из-за несовместимости с сознательным представлением о себе).

Невыносимое поведение Скарлетт, наивность Холдена Колфилда, фатальная любовь Анны Карениной, непроходимая глупость Гарри Поттера, наглость Карлсона, который живет на крыше. Если вдуматься – какое нам до них дело? Мы с ними незнакомы – и нет ни малейшей надежды, что когда-нибудь познакомимся. Срабатывает механизм проекции: мы узнали вовсе не этих героев и даже не автора. Мы узнали себя.

Действуя как защитный механизм, проекция помогает нам выносить за собственные рамки неудобные (социально осуждаемые)«теневые» качества (например, пассивность, жадность, болтливость, склонность к сплетням, агрессии и т. п.), приписывая их другим людям (или персонажам). И вот неприятие собственных «неугодных» черт находит выход в виде сильных эмоций по отношению к вымышленным персонажам.

По этому принципу читатели влюбляются в героев пьес и романов, а иногда и в авторов книг. Это еще один «привет» от неосознанных и непризнанных частей вашей личности – приятных, привлекательных, ярких, но почему-то запретных.

Правда в том, что любые сильные эмоции, которые мы испытываем, – это история о нас. Обо мне, о вас, о них.

Чтение позволяет познакомиться с собой максимально безопасным образом – как бы наблюдая за собой со стороны. А что было бы, если бы я оказался в таких обстоятельствах? А как бы я себя повел? Ну я-то уж точно бы такой глупости не сделал!

Чтение как терапия

Библиотерапия – серьезный процесс, который основан на взаимоотношениях с терапевтом, выполнении его рекомендаций к чтению и последующем обсуждении и терапевтической проработке материала. Однако каждый читающий человек стихийно удовлетворяет свою актуальную потребность – в знакомстве с собой, в поддержке, в общении. В жизни мы делаем это с помощью реального общения, контакта с другими людьми, «смотримся» в них как в зеркало, учимся у них, получаем поддержку. А в библиотерапии роль другого выполняет текст.

В библиотерапии выделяют пять универсальных базовых неспецифических процессов, которые, в общем-то, и побуждают нас читать¹⁰.

1. Успокоение

Чтение в этом случае работает почти как экстракт валерианы. А книга выступает в роли друга и учителя. Помогает успокоиться, понять, что к чему, принять решение, как действовать дальше. Популярные издания, самоучители, справочники, пособия – все эти книги мы читаем, чтобы обрести опору и спокойствие.

Обеспокоенный читатель чувствует себя более стабильно, когда получает знания о собственной проблеме из источника, который считает авторитетным. Экспертные материалы раскладывают проблему по полочкам, показывают читателю, что такие ситуации, как у него, встречаются сплошь и рядом, решаемы, понятны. Например, эту книгу вы, вероятно, захотели прочитать, так как испытываете интерес к писательскому творчеству. Не понаслышке знаете, как это непросто. Я об этом специально пишу, рассказываю о своем сопротивлении, журналистском и психотерапевтическом опыте, даю методики, описываю процессы. Значит, нас таких много, проблема не уникальна. Вот уже как-то даже и поспокойнее стало.

2. Удовольствие

Читать – это весело. Особенно когда вы узнаете себя в герое и радуетесь его успехам. Или, наоборот, испытываете превосходство, понимая: «Уж я бы так никогда не вляпался!» Откуда появляется это удовольствие? Оно – радость узнавания, обретения какой-то ценности. Почему нам так приятно читать? Уж точно не потому, что нравится следить за приключениями незнакомого героя. Наш интерес никогда не бывает абстрактным, он всегда конкретный, утилитарный. Нам каждый раз интересно что-то узнать о себе, что-то получить: знания, поддержку, новые качества, черты характера. Книги, в которых мы не узнаем себя, «проходят мимо».

3. Уверенность в себе

Автор (или герой) может – и я смогу! Примерно так мы рассуждаем, когда читаем истории успеха, сюжеты о преодолении трудностей и биографии замечательных людей. Такая литература дает опору и поддержку тем, кто в себе не уверен. И позволяет узнать себя в герое. Присвоить те самые «теневые» неинтегрированные качества: волю, право на желания и на их реализацию.

4. Высокая психическая активность

Литературные произведения активизируют эмоциональный фон. Соприкасаясь с тем, что происходит в тексте, реагируя на похождения героя или рассуждения автора, читатель на деле встречается с собственными чувствами и проживает их через книгу. Эти эмоции могут совпадать с замыслом автора, а могут ассоциативно возникать у читателя вне строгой зависимости от сюжета.

Стихийно процессы узнавания и эмоциональной проработки собственных травм (как и процессы сопротивления этому) включаются у читателя при соприкосновении с любым текстом, который он для чего-то читает. Новости, статьи, посты в социальных сетях и блогах – все это повод и возможность получить эмоциональную разрядку, поддержку, удовольствие, указание или разрешение.

5. Общее психическое развитие личности

Чтение «стимулирует целостность личности, тенденции к сложным компенсаторным реакциям, более творческому преодолению трудностей», – пишет врач-психиатр, психотерапевт, создатель метода «экзистенциальной библиотерапии» Александр Алексейчик. Проще говоря, читая, мы обучаемся жить: полнее чувствовать, разнообразнее реагировать на раздражители, нестандартно решать проблемы.

Библиотерапия на примере детских книг

Вкус к стихийной библиотерапии я ощутила еще в детстве, хотя, конечно, понятия не имела тогда об этой методике. Я была настоящим книжный червем и, кажется, ничем настолько всерьез не интересовалась, как книгами. Более того, я уверена, что именно любовь к чтению стала для меня билетом в журналистскую профессию: читая, я училась и писать. Но далеко не только этому.

Книги, которые я любила в детстве, наложили серьезный отпечаток на мое мировоззрение: они были моими друзьями, помогали мне сохранять равновесие, осознавать и формировать черты моего непростого характера, давали опору.

Успокоение: серия книг о Муми-тролле, Туве Янссон

Эти книги попали мне в руки в один из самых черных и мрачных периодов жизни, после смерти матери. Мне было одиннадцать, я отчаянно нуждалась в уютном, предсказуемом, теплом литературном одеяле. И семья муми-троллей мне его подарила.

В книгах этого цикла читатели любят и принимают (в самом буквальном смысле – в свой дом и семью) всех: вредную малышку Мю, инфантильного Сниффа, то и дело норовящего умотать куда глаза глядят Снусмумрика. Очаровательные члены семейства муми-троллей, а также их родственники, знакомые, соседи и друзья просто живут с нами и учат радоваться жизни.

У муми-троллей постоянно что-то происходит: путешествия, наводнения, природные катаклизмы, охота за сокровищами. Но вот парадокс! Славные персонажи никогда не меняются, что бы с ними ни происходило.

Хоть тысячу раз пролети комета над Муми-долом – Снифф так и останется обаятельным прижимистым трусишкой, Хемуль превыше всего будет ценить свою коллекцию, папа – хвататься за мемуары, а Муми-мама – ждать всех дома с ананасовым тортом (в который обязательно плюхнется Ондатр, но никто его за это не осудит).

В этом и заключается основная прелесть «мумиков» – они постоянны, надежны и предсказуемы. На них можно рассчитывать, они не подведут. Мир муми-троллей – это законсервированная, неизменная, как городок в стеклянном шарике, страна счастливого детства. Детства ребенка, купающегося в родительской любви. «И эта любовь до конца твоих дней останется тайной опорой твоей…»

Удовольствие: «Три повести о Карлсоне, который живет на крыше», Астрид Линдгрен

В детстве я умирала со смеху, читая о похождениях этого толстенького строптивого человечка. Да и сейчас я его обожаю. А вот в Швеции Карлсона не любят. Сотрудники посольства Швеции (Пер Энеруд, Марианна Хульберт) в своих интервью говорят о нем: «Карлсон для шведов – вредный, нечестный провокатор». Кстати, их можно понять. Это для нас Карлсон – красивое иностранное имя, а для них – одна из самых распространенных фамилий. Представьте, если бы на страницах всемирно известной книги куролесил толстячок по фамилии Кузнецов, например! Наверняка и у нас отношение к этому персонажу было бы иным.

Впрочем, как его ни назови, ясно одно: хлопот от него больше чем нужно. Карлсон только и делает, что вымогает лакомства, требует развлечений, разбрасывает вещи в комнате Малыша, ворчит, бубнит и капризничает. У вас что, нет торта со взбитыми сливками?! Нет, так он не играет!

Но с ним всегда весело, он ничего не боится, не стесняется просить (да что там – требовать, вымогать) то, что хочет. И потом, он так искренне восхищен собой, что поневоле хочется научиться этому.

И Малыш учится! Если в первой книге он немного стеснялся выходок Карлсона и отчаянно старался всем доказать, что тот существует, то в дальнейшем сам начинает понемногу влиять на поступки Карлсона и участвовать в проказах на равных. Вместе они навсегда отваживают воров, помогают двум одиноким пожилым людям обрести семью и любовь.

Многие думают, что Карлсон – альтер-эго Малыша. Это, мол, его подавленная личность, вымышленный друг, который воплотил в себе черты характера, которых так не хватало младшему сыну Свантесонов, – бойкость, эгоизм, хваткость. Что ж, можно трактовать и так. Но так ли важно, реально существовал в жизни Малыша этот обаятельный, вредный, самовлюбленный любитель тефтелек или он сам творил все эти проделки? Главное, благодаря Карлсону Малыш научился любить, принимать в себе и других эту «вредную», «эгоистичную», но деятельную сторону личности, а еще – регламентировать и направлять ее. А значит, стал более счастливым. И меня немножко научил.

Уверенность в себе: «Мэри Поппинс», Памела Трэверс

Она категорична, суха, требует беспрекословного подчинения, склонна к сардоническим замечаниям и абсолютно непредсказуема. При этом считает себя абсолютным совершенством. В замечательном советском фильме эта особенность самооценки Мэри Поппинс доведена почти до абсурда: героиня пляшет на городской площади, высоко поднимая ноги, и распевает во все горло: «Я само совершенство!» Но даже это ее почему-то только украшает.

Мэри – проводник между взрослым и детским мирами. Немножко супергерой. Немножко сверхчеловек. Она умеет говорить с животными и младенцами, гулять по картинам и знакома с фарфоровой кошкой, которая смотрела на короля. Но главное ее качество – она твердо уверена во всем, что делает, уважает себя до кончика зонта, того самого, с ручкой в виде головы попугая.

Читая книгу, я отлично понимала, что вряд ли когда-нибудь научусь летать на зонтике, разговаривать с кобрами и клеить на небо звездочки из фольги, как она. Но любить и уважать себя, восхищаться собственными достоинствами – сумею. Когда вырасту, конечно.

Высокая психическая активность: «Пеппи Длинныйчулок», Астрид Линдгрен

Самая добрая, справедливая, сильная, свободная и независимая. А еще – самая одинокая девочка на свете. Ей всего восемь, а она живет одна, заботится о двух домашних питомцах (да и вообще всех, кого встретит, готова согреть своим теплом), сама ведет хозяйство, защищается от разбойников, сама говорит себе «пора спать» строгим голосом и сама заботливо подтыкает свое одеяло. «Когда твоя мама – ангел на небе, а папа – король на негритянском острове», иначе никак. Такова цена безграничной Пеппиной свободы.

Пеппи постоянно отстаивает свое право на независимость и свободу – вопреки законам и здравому смыслу. Ей это отлично удается – не зря она «самая сильная девочка на свете». Пеппи спит, положив ноги на подушку, пьет какао из кувшина, бегает по сахарному песку (и пиленому сахару) в гостиной фру Сеттергрен. И будьте уверены, она не отправится ни в детский дом, ни в школу, даже если ее попробует принудить к этому дюжина полицейских.

С Пеппи весело, она придумывает новые игры, никогда (ну, почти) не плачет и готова помочь, если кого-то обидели. Когда читаешь истории о Пеппи, трудно представить, что и ей бывает грустно. И так до последних страниц, где мы вдруг видим ее глазами Анники и Томми – маленькую одинокую девочку, которая вглядывается в пламя свечки.

В детстве я никак не могла понять, почему от этой веселой книжки иногда бывает так грустно. Пока не увидела фрагмент старого шведского телесериала, где хорошенькая девочка с рыжими косичками смотрит на небо и говорит: «Счастливого Рождества, мама, мне подарили пятьдесят подарков! Я немного приврала. Просто я не хочу, чтобы ты за меня волновалась».

Общее психическое развитие личности: «Винни-Пух и все-все-все», Алан Александр Милн

Глупенький плюшевый мишка, кажется, вообще ничего толком не делает в знаменитой книжке. Рассуждает, сочиняет «ворчалки» и «пыхтелки». События, которые происходят с ним, если разобраться, тоже просты до смешного: вот он отправился на прогулку с друзьями, вот решил пойти в гости, вот попал под дождь. Однако не зря едва ли не каждое мельчайшее событие автор уважительно отмечает Заглавными Буквами. Так подарок становится Подарком, походные сапоги – Походными Сапогами, а уж если герои говорят «ага», то это такое АГА, что каждому понятно, почему…

Маленькие события из жизни славных плюшевых игрушек мало-помалу становятся Важными Достижениями. Волшебный мир Винни-Пуха растет, выходя за пределы детской Кристофера Робина в сказочный лес, а потом приходит понимание, что и за Пуховой Опушкой есть большой мир.

Милые истории о плюшевом мишке складываются в героический эпос, едва ли не каждый персонаж которого проходит свой путь, помогая повзрослеть Кристоферу Робину. Отражаясь в историях игрушек, мальчик учится дружить, переживать разочарования, а еще читать и писать. Чтобы в конце пути попрощаться с детством и отправиться в Новое Путешествие. Сэр Винни-Пух де Медведь, Кристофер Робин, Пятачок и все-все-все научили меня, что в жизни не бывает маленьких событий, а все вместе они складываются в Путь, Полный Подвигов.

Активная библиотерапия

Зачем я так подробно пишу о читательских процессах, ведь книга предназначена прежде всего пишущим авторам? Дело в том, что я убеждена: автор в процессе творчества руководствуется теми же неспецифическими мотивациями и погружается в аналогичные процессы, стихийные в случае самостоятельной работы и терапевтические при работе с психологом, – поиск успокоения, удовольствия, уверенности в себе, высокая психическая активность и общее психическое развитие личности. Меняется лишь угол восприятия и уровень активности.

Глава 4
Патологические состояния автора

Всякое творчество целительно. Но справедливо и то, что всякое творчество отравляет автора, заставляя его погружаться в самые болезненные коридоры бессознательного, создавая иллюзию подтверждения для нездоровых, избыточно сложных да и просто неэффективных стратегий поведения.

Творческие люди

Они не от мира сего, плохо приспособлены к жизни, не всегда знают, с какой стороны подходить к посудомоечной машине и где включается микроволновка. А еще они ранимы – как известно, «художника обидеть может каждый». Согласно устойчивому социальному стереотипу, творческим людям живется непросто. Биографии знаменитых художников, поэтов, писателей буквально нашпигованы трагическими подробностями, одиночеством, сплином, пьянством, увечьями. «Боже! И что, все поэты вот так?» – «Почти»¹¹.

Наверняка и вы не раз видели так называемого творческого человека, который ждет неведомого вдохновения и не всегда понимает, чего творчество приносит ему больше – радости или огорчений. А раз вас заинтересовала эта книга, возможно, вы его видели в зеркале.

Люди, которые выбирают творческие виды деятельности, а в особенности писательство, ежедневно имеют дело с внутренним конфликтом. И в некоторых случаях это занятие способствует его обострению и зацикливанию.

1. Насилие над собой и саботаж

Автор заставляет себя писать. Например, он убежден, что это полезно и «терапевтично», объявляет своим призванием или обосновывает коммерческой необходимостью. В итоге творческая деятельность становится идеей фикс, отнимает силы, превращается из потребности в обязанность.

Приведу пример Анны, которая до такой степени извела себя попытками написать серию коммерческих анонсов для тренингов по йоге, что перестала спать. Она исписывала горы черновиков бессвязными словами и предложениями, сочиняла и забраковывала десятки вариантов, жаловалась, что не может думать ни о чем другом, кроме этих текстов. И все же не могла написать ни одной «подходящей» строчки.

На групповом занятии, используя упражнение «Ни стыда ни совести» (см. часть III, главу 1 «Круг первый: протест»), она наконец смогла написать короткий анонс: «Группа закрыта». «Как это было легко!» – воскликнула Анна. Оказалось, она не хотела писать анонсы для этих групп. Она вообще не хотела их проводить.

Решение: насильственные тексты могут быть терапевтичными только в одном случае: когда автор перестает их писать.

2. Графомания: выйти из лабиринта

Если в случае самопринуждения автор не может начать писать, здесь он испытывает сложности, когда надо остановиться. Графоман пишет постоянно, не осмысливая написанное, сразу же забывая, что написал. Особенность такого письма – обилие эпитетов, витиеватых описаний, определений, отвлеченных рассуждений, не связанных друг с другом. В типичных графоманских текстах сложно обнаружить ядро сюжета, структуру, основную мысль, вычленить краткое содержание. Слова, избыточные конструкции превращаются в лабиринт, из которого не видно выхода.

Если писательство при этом доставляет удовольствие и автор каждый раз испытывает облегчение, то отсутствие структуры или видимой осмысленности текстов не играет никакой роли. Очевидно, что для автора ценен сам процесс писательства.

Бывает иначе, когда писательство превращается в особую форму зависимости. Так было и с Максом, участником текстового тренинга, который утверждал, что чувствует себя живым, только когда пишет. В качестве жанра он выбрал притчи о птицах. В течение полугода он писал их ежедневно. Сначала это было азартным хобби, затем перешло в привычку, а через некоторое время он понял, что тяготится своим писательским увлечением. «Я уже не понимаю, для чего это делаю, – пожаловался он. – Когда я пишу, мне кажется, что это отлично, но потом я теряю нить повествования и не понимаю, к чему веду».

Макс сумел распутать свою «нить» на том же занятии. В ходе упражнения «Обратная связь» (см. часть III, главу 2 «Круг второй: текст по адресу») он написал к своему пространному тексту о сложном маршруте перелетных птиц из Европы в Африку всего один короткий комментарий: «Даже птицы заняты делом. Найди работу». В этом случае ответ оказался простым: полгода назад он потерял работу, жил на оставшиеся сбережения и оттягивал поиск новой, заполняя свободное время текстами. Позже он поделился, что в каждом из рассказов главным для него был мотив поиска пищи. Для него это было метафорой заработка, поиска «настоящего» дела. Впоследствии Макс сумел монетизировать свое хобби: тексты писать не только не перестал, – теперь они его даже кормят.

Решение: когда автору кажется, что писательство вытесняет его реальную жизнь, ему это не кажется. Нужна помощь.

3. Зацикленность: внутри круга

Зацикленный текст моделирует замкнутую безальтернативную реальность, фиксирует ее в сознании автора. Признак зацикленности – категорическое утверждение в основе каждого текста. Подобные материалы пестрят долженствованиями («государство обязано», «психологу следует») или излишне усложненными конструкциями («в фильме вообще-то должен быть смысл»).

В долженствованиях как таковых ничего опасного нет: фактически это декларирование ценностей автора. Но порой случается, что «ядром» текстов становится одна и та же болезненная для него установка, которую он и рад бы опровергнуть, да не получается. Раз за разом он описывает ее в более или менее категоричной форме и подыскивает новые доказательства своих утверждений. В результате у него формируется еще более устойчивая «абсолютная идея», которая замыкается сама на себя.

Примером таких текстов служит любая пропаганда, которая в крайних проявлениях граничит с фанатизмом. Объектом фиксации может быть что угодно. Здоровое питание, вегетарианство, спорт, профессия, материнство, домашнее обучение, писательство – перечислять можно вечно.

Решение: лучше всего в работе с зацикленными текстами помогает прием «гипербола», который, как правило, постепенно разворачивается естественным путем. Усилив категоричное утверждение («веганство спасет весь мир и соседние планеты») автор может выйти за пределы своей ценной идеи и улыбнуться.

4. Триангуляция: «маршрут построен»

Каждый текст представляет собой отражение внутреннего диалога (речи) субличностей автора, но и сам по себе является приглашением читателя к диалогу, взаимодействию, созданию нового контекста. Иначе обстоит дело с триангулирующими текстами, которые целенаправленно вовлекают читателя в конфликт автора.

В психотерапии описана устойчивая фигура, которая отражает распространенную модель безвыигрышного социального взаимодействия. Она называется «треугольник Карпмана», или Karpman drama triangle, по имени автора теории – американского психотерапевта Стивена Карпмана¹². На трех вершинах – три взаимосвязанные роли: «жертва», «тиран», «спасатель», бесконечную смену которых и символизирует эта фигура.

В материале, автор которого становится на одну из вершин такого треугольника, нет (или очень мало) места для свободной читательской реакции. Она уже заранее косвенно прописана в тексте. Как правило, это связано с высоким уровнем болезненных эмоций у автора, не готового к спонтанным реакциям читателя.

«Тексты Карпмана» могут быть написаны от лица человека, исполняющего любую из трех ролей, оппонент, описанный в тексте, «устанавливается» на противоположную вершину, а вакантная позиция достается читателю.

«Жертвы» пишут жалобные послания с подробными объяснениями, кто «сиротинушку» обидел («тиран», конечно). Читателю в таком тексте отводится роль «спасателя». У него возникает желание немедленно что-то предпринять, поддержать автора, наказать антагониста. Если текст опубликован в социальных сетях, то автор ярких жалобных посланий получает широкую поддержку, а еще чаще – множество советов, порой снисходительных или категоричных. В ответ «жертва» чувствует унижение, возмущается, обвиняет «спасателя» – и вот она уже «тиран», маршрут треугольника запущен.

Тексты, написанные от лица «спасателя», построены чуть иначе: в них подробно описываются страдания неких «жертв», а после даются квалифицированные разъяснения, как этим «жертвам» следует поступать, чтобы меньше страдать и больше радоваться.

Для комплекта не хватает «тирана», и расположенные к этой ролевой модели читатели не заставляют себя ждать: «А вы-то кто по профессии?», «Как ты смеешь давать советы?!», «Со своей жизнью вначале разберись!», «Гори в аду!». Что происходит дальше, вы знаете.

Решение: «треугольник Карпмана» – всегда отражение внутреннего конфликта, который приписывается внешним фигурам. Текст – удобная площадка, которая помогает увидеть и осознать свой внутренний конфликт. После этого предъявлять его читателю безопаснее. Подробнее об этом – в главе 4 «Жертва, тиран, писатель» следующего раздела.

Часть II
Интернет: тексты Шрёдингера

«Он принципиально не регистрируется в соцсетях. И я его за это уважаю». «Как можно любить или не любить социальные сети! Это же просто средство связи». «А я без них уже не могу». Тексты в интернете давно стали привычной частью нашей жизни и все равно вызывают у пользователей противоречивые чувства. Почему?

Письменная коммуникация занимает важное место в человеческом общении. Социальные сети, всевозможные мессенджеры, чаты, эсэмэс… Виртуальная переписка превратилась в настолько мощный коммуникативный канал, что порой отношения – деловые, личные, даже дружеские и любовные – мы поддерживаем именно этим способом. Групповые тематические чаты и адресная переписка позволяют устанавливать связи, обмениваться новостями, устраивать виртуальные собрания. Это удобно, быстро, относительно управляемо.

В отличие от наших прадедов, дедов и родителей, которые поддерживали (а порой и заводили) отношения по переписке, у нас появилась еще одна модель коммуникации, характерная именно для нынешнего времени. Это сетевые дневники и личные страницы в социальных сетях, которые ежедневно заполняются новыми посланиями, адресованными широкому кругу читателей.

В чем принципиальное отличие таких текстов? С одной стороны, они публичны, а значит, имеют целевую аудиторию и предполагают ответную реакцию читателя. С другой же стороны, эти тексты – письма без адреса. Отправленные, как в рассказе Чехова, «на деревню дедушке», они словно бы никому и не предназначены. Мы привыкли к этой амбивалентности и даже не замечаем, как она вгоняет в стресс и автора, и читателя.

Безадресные эмоциональные тексты напоминают о принципе суперпозиции (сочетании двух взаимоисключающих состояний) из квантовой механики. Вспомните парадокс Шрёдингера. Пока ящик с «адской машиной» закрыт, неизвестно, высвободился ли яд. И все это время воображаемый кот, запертый в ящике, для наблюдателя будет одновременно немножко жив и немножко мертв.

Так же в сетевых текстах: автор одновременно и приглашает аудиторию к общению, и не делает этого. А читатель и принимает послание на свой счет, и отдает себе отчет в том, что текст написан не для него лично.

В случае с котом Шрёдингера все решалось открыванием коробки. В случае с текстами – выбор за читателем: вступать в предлагаемый диалог или проходить мимо. Реакция автора быстро прояснит его истинные намерения, и скрытое послание станет явным.

Для чего мы пишем «в интернете» и какую душевную работу нам помогают проделать опубликованные сетевые тексты, рассмотрим в этом разделе.

Глава 1
Почти как в жизни: тексты в социальных сетях

Тексты в блогах и социальных сетях – это отдельный жанр. А может быть, даже и отдельная реальность. О том, как вышло, что их часто путают со СМИ, с разговорами на кухне и даже с психотерапией, почему не стоит этого делать и какие возможности они нам дают взамен, мы поговорим в этой главе.

Все мы (многие из нас) пишем «в интернете», читаем «интернет», просматриваем социальные сети, публикуем там что-то новенькое едва ли не ежедневно. В крайнем случае помещаем фото с короткой подписью. Зачем?

Дофамин, пожалуйста

Во-первых, мы ищем приятные ощущения, чувство удовольствия и радости, вызываемые у нас дофамином и окситоцином. Пребывание в социальных сетях, публикация текстов способствует выработке этих веществ.

Дофамин – это гормон желания, он провоцирует нас действовать под влиянием импульса. Его выработку стимулирует ощущение непредсказуемости и недостатка информации в сочетании с возможностью награды. Публикуя текст в социальной сети, вы никогда не знаете заранее, какой будет реакция. Но вдруг она будет одобрительной – много «лайков» и приятных комментариев? Да, вполне возможно!

Второй гормон, который вызывает тягу к публикациям постов, – окситоцин, гормон «любви и доверия». Он усиливает привязанность к «своим» и вырабатывается при встрече знакомых, при объятиях, поцелуях и… общении в социальных сетях. Заходите в ленту, а вокруг все «свои», – интенсивно вырабатывается окситоцин. А если не «свои», но, может быть, скоро ими станут, – дофамин. Публикация получила много «лайков» – снова окситоцин. Под текстом появились новые комментарии – дофамин, дофамин, дофамин.

Даже вступая в контакт с людьми на расстоянии, мы получаем гормональный всплеск как от объятий. Отказаться от этого сложно. Привыкнуть к этому – легче легкого.

Конечно, такая цепочка формируется не сразу, для этого необходимо освоиться в сетевом пространстве, сделать его относительно предсказуемым и населить ленту «своими» (не обязательно знакомыми в реальной жизни) героями.

Разговор о себе

Кроме радости общения, есть и другое важное обстоятельство. Социальные сети и личные блоги – едва ли не единственное место, где мы можем постоянно концентрироваться только на себе.

В реальной жизни редко удается всласть наговориться о себе, любимом. Мешают социальные запреты: «я – последняя буква в алфавите». Мешает страх отвержения: «вдруг я им не понравлюсь». Мешает нехватка времени, сложно сразу ухватить эмоции и мысли, стройно и четко сформулировать их. А иногда мешают и границы собеседника: каждый ведь хочет стать главной темой разговора, не только вы.

Собственный блог или страница в соцсети – дело другое. Здесь говорить о себе можно. И – о чудо! – никто не перебьет. Времени сколько угодно, формулируй хоть полгода. После публикации текст можно дополнить, исправить, удалить.

Страх отвержения мешает и здесь, однако из-за специфических условий интернет-общения он не такой острый: пользователи субъективно чувствуют себя более защищенными, чем в «реальной жизни».

Под защитой интернета

В отличие от прямой адресной речи, в интернете адресант (автор высказывания) защищен сразу многими способами, недоступными в обычной жизни:

1. Физическая дистанция

Читатели далеко. Если даже текст им не понравится – не достанут. Во всяком случае, не прямо сейчас.

2. Временна́я дистанция

В интернет-общении время – весьма условная единица. Здесь пишут «до востребования». Автор и читатели редко общаются в режиме реального времени. Комментарии к текстам появляются не сразу. Спустя пять минут, два часа, сутки, полгода. Порой и спустя годы в ленте соцсетей вдруг оживают посты из прошлого, появляются свежие комментарии и возобновляется оживленная дискуссия с автором.

3. Условная анонимность

Даже если автор выступает под реальным именем, а не под псевдонимом или никнеймом, лица не видно. Это дает ощущение большей свободы и возможность примерить новые непривычные роли. Когда не видно лица, можно взять любую роль и в этой роли писать «злые», «заумные», «странные», «откровенные» посты.

4. Отсутствие невербальных каналов связи

Интернет-общение осуществляется главным образом посредством письма, речевой акт состоит из написания и прочтения текста. В интернете мы не видим собеседника, не можем «прочитать» и оценить выражение его лица, интонации, речевые паузы, позы, жесты. Для передачи эмоции адресант может использовать только семантические (смысловые) свойства слов, стилистические и синтаксические приемы и смайлы-эмодзи (исключение – влоги и видеозаписи; это отдельная тема для анализа).

Благодаря этим четырем особенностям у пользователей соцсетей порой складывается ощущение безопасности и даже некоторой безнаказанности. На деле эта безопасность иллюзорна, анонимность и даже физическая дистанция условны. Через тот же интернет можно установить полное имя и номер телефона пользователя, а также его физическое местонахождение. Интернет публичен. Verba volant, scripta manent – «слова улетают, написанное остается», и опубликованные тексты, в отличие от частной беседы, остаются не только в памяти собеседника, но и в открытом доступе у большого количества свидетелей вашей беседы.

Цена публичности

Высокий уровень окситоцина и дофамина в сочетании со специфическими «интернет-защитами» иногда играют с нами злую шутку. Возникает иллюзия доверительного, даже интимного общения. Как у друга на кухне, где безопасность обеспечена долгим знакомством и высоким уровнем доверия. Конечно, для того чтобы начать публично говорить о себе, необходимо преодолеть естественное писательское сопротивление (подробно о нем – в следующем разделе). Но когда этот рубикон перейден, кажется, что здесь вы можете рассказать обо всем. И – обо всех. Пользователи начинают открыто писать о дураке-начальнике, о несправедливом учителе, о дяде-тиране, забывая, что все эти люди не только реальны, но и могут присутствовать в сети.

Интернет-общение не просто не конфиденциально – оно публично! Именно этим объясняются глобальные конфликтные ситуации, которые время от времени возникают в сети. Читатели – реальные, а не вымышленные люди – узнают себя в тексте автора (иногда ошибочно) и не прощают ему огласки. Конфликт возникает в зоне, где виртуальная и реальная жизни начинают неконтролируемо смешиваться.

В некоторых случаях ощущение интимности общения так сильно, что пользователи начинают путать интернет-площадку с психотерапевтической группой. Я не раз слышала: «интернет-тексты для меня как терапия», «я пишу, чтобы получить обратную связь группы, как на тренинге». Я полагаю это заблуждением. Его корни лежат в той же «окситоциновой завесе» и глубокой терапевтичности процесса написания текстов.

Главная особенность психотерапевтических пространств – безопасность участников. Она обеспечена правилами, которые все участники обязуются соблюдать, контролем ведущего или модератора группы, а главное – конфиденциальностью.

В интернет-общении нет единых для всех правил (кроме УК), каждый приходит со своим уставом. Нет и модератора, который может обеспечить контроль и обратную связь. Что же касается конфиденциальности предъявления аудитории личных историй, эмоций или просто точки зрения автора, в этом интернет противоположен терапевтической группе.

На занятиях психотерапевтических или социальных поддерживающих групп участники могут делиться своими чувствами, демонстрировать яркие эмоции и субъективно неприятные черты поведения: обвинять других, жаловаться, нападать, ругать, плакать и т. д. Такое самопредъявление ощущается как безопасное, потому что участники находятся в границах данной группы и не беспокоятся, что своей точкой зрения, историей или проявлениями эмоций заденут чувства близких людей. В рамках группы они могут в подходящем им темпе исследовать собственную личность, варианты ее проявления, постепенно отделяя приемлемые способы самопредъявления от субъективно опасных или неприятных.

Цели публикаций в современных блогах абсолютно противоположны. Эти тексты по умолчанию подлежат максимально возможному распространению, каждая публикация рассчитана на то, чтобы ее прочитало как можно больше людей (исключение – адресные публикации для определенного круга). Таковы законы публичного пространства. Гиперпубличность и стимуляция конкуренции среди пользователей выгодны владельцам интернет-площадок, продающих средства управления аудиторией и контентом.

Это означает, что если автор действительно решится на экспериментальное исследование и предъявление социуму «теневых» черт своей психики, то этот эксперимент будет проходить в непредсказуемых условиях публичности.

Личное пространство

Еще одна иллюзия интернет-общения – ощущение личного пространства. Пользователи социальных сетей и блогов часто ассоциируют свои страницы с «домиком»: уютными стенами, крышей над головой, а главное – с дверью, которая надежно охраняет их от неприятных контактов. Это повышает ощущение безопасности, создает иллюзию контроля над ситуацией. И как в настоящем доме, блогеры публикуют у себя на странице своеобразный свод «правил этого дома»: как следует обращаться к автору, «запрещенные слова», что можно, а что нельзя писать в комментариях. В случае несоблюдения правил обычно прописаны санкции в виде удаления комментария или блокирования пользователя.

Однако у публичной страницы и у дома с запирающейся дверью больше различий, чем сходств. Аналогия была бы справедлива, если бы для того, чтобы читать материалы, нужно было каждый раз заходить на страницу автора. На заре интернета, когда он представлял собой дискретное пространство, так и было. Однако сегодня социальные сети и блоги организованы иначе. Каждый опубликованный пост автоматически попадает в так называемую ленту – общественное информационное пространство. Именно в ленте публикаций в большинстве случаев видят ваш текст другие пользователи. Здесь происходит основная сетевая жизнь – обмен комментариями, «лайками», репостами.

Публикуя пост в социальной сети, автор вовсе не бубнит себе под нос за запертой дверью. Наоборот, он выходит на городскую площадь с плакатом – красочным и ярким или мрачным и серым, пустым или до отказа заполненным информацией и призывами – в зависимости от контента.

Кто-то выходит на эту площадь в тапочках и халате, другие специально наряжаются и тщательно примеряют подходящие для выступления роли. Неизменным остается только один факт: это пространство – общественное. На этой площади одновременно «выступает» огромное количество людей, которые фактически конкурируют в борьбе за внимание читателя.

Социальная жизнь текста

С момента публикации жизнь текста подчиняется законам социального взаимодействия, где роль автора, как ни странно, более пассивна, чем роль читателя. Художественный, публицистический, личный текст на время его пребывания в ленте становится ядром всплеска групповой динамики.

СПРАВКА: Термин «групповая динамика» ввел Курт Левин, чтобы описать процессы формирования и распада социальных групп. Объединяясь в группы с общими целями (одна из важнейших и универсальных целей – реализация потребности в общении), люди проходят стадии сравнения и конкуренции, иерархического распределения ролей и сплоченности, и наконец группа распадается. Роль каждого члена группы можно определить количественными методами. Отрасль социальной психологии, которая этим занимается, называется социометрией (автор метода – Джекоб Морено). Социометрическая процедура заключается в том, что членам группы предлагают анонимно перечислить товарищей по группе, с которыми они хотели бы вместе заниматься различными видами социальной активности – работать, отдыхать, играть в теннис и т. п., в порядке предпочтения. Роли определяет статистика групповых предпочтений.

Каждый яркий текст активирует обсуждение: анализ смысла, выставление оценок автору и героям, прежде всего через сравнение их с собой. В зависимости от полученных выводов автор на время объявляется читательскими группами «мессией», «глупцом», «знатоком», «настоящим маргиналом» и т. д. Так текст становится шкалой, по которой читателю удобно измерять собственный социальный потенциал.

Во многих отношениях публикации в социальных сетях и взаимодействие с ними читателей представляют собой непрерывную социометрическую процедуру. Шкалы измерения социального «веса» человека, уровня его влияния, стабильности положения в данной группе в социальных сетях и блогах видимы, заметны. Подписки, «лайки», «охват» буквально превратились в вид современной валюты, их можно монетизировать. Текст, представленный в публичном пространстве, уже по факту своего существования и вне зависимости от желания автора включается в иерархию местной социометрической шкалы.

Текст и групповые роли

Предъявляя свой текст широкой (или не очень) публике, автор заявляет о себе и – осознанно или нет – вступает в опосредованный диалог с читателями. Он хочет поддержки, признания, помощи, порой – подчинения. В ответ на энергичное авторское заявление читательское окружение приходит в движение. Один согласен с автором и готов «подписаться под каждым словом», другой «благодарен за информацию», третий готов помочь, а четвертый беспокоится, не займет ли новоявленный «эксперт», «командир» или «жалобщик» его собственное место в сердце читателя.

Динамика читательской реакции редко бывает случайной. Каждый конкретный текст автор пишет, используя какую-то социальную роль (например, этот текст – экспертный, возможны и другие роли). Пока писатель обращается сам к себе, это не имеет социального значения. Но как только текст попадает в информационное поле, другие участники процесса считывают посыл.

Любопытно, что для самого автора роль, которую он использует, когда пишет, часто находится в слепой зоне. Прояснить эту роль ему помогает читательская реакция.

Существует немало классификаций групповых ролей. Универсальную базовую модель предложил Рауль Шиндлер¹³.

Пять основных ролей:

1. Альфа (лидер).

2. Бета (эксперт).

3. Гамма (поддерживающий лидера).

4. Омега (отвергаемый).

5. Пи (оппозиционер, противник лидера).

В расширенном варианте дифференцируются роли участников – гамма. Выделяют, например, такие устойчивые ролевые модели, как «любимчик», «шут», «моралист» и т. д. Однако основы групп формируются с распределением основных ролей.

Текст, включаясь в информационное поле, сообщает и роль автора. Читатели распознают в нем:

● «лидера», который увлекает за собой;

● «эксперта», который «разъясняет суть»;

● «рядового», продвигающего авторитетную фигуру (или концепцию, школу и т. д.);

● «отвергаемого», обиженного на весь мир;

● бунтаря-«оппозиционера» с баррикад.

Реакция читателя на текст, таким образом, зависит от того, с какой ролью он в данный момент идентифицирует себя, и того, какие его потребности вышли на первый план. Например: ассоциируя себя с «лидером» и испытывая потребность в успокоении, читатель с одобрением воспримет экспертный текст, начнет искать в нем доказательства собственных мыслей, вероятно, постарается присвоить и распространить понравившиеся идеи. Другой «эксперт» может воспринять информацию в штыки и открыть дискуссию на профессиональном языке. Реакция «отвергаемого» на текст, скорее всего, будет отсутствовать (игнорирование), «оппозиционер» же, вероятно, получит «нагоняй» от «альф» и «гамм», а возможно, и поддержку «гамм» и «омег».

Таким образом, публикация текста позволяет автору не только выплеснуть эмоции, обнаружить и отрефлексировать свой внутренний конфликт, но и вступить в диалог с читателем, протестировать свой способ решения проблем, увидеть социальные роли, которые он играет, создавая тексты. И то, насколько ему комфортно в этой роли и в данной группе.

Читатель, реагируя на текст, фактически проделывает ту же самую работу, что и автор, но находится на более защищенной пассивной позиции.

Для того чтобы безопасно и с пользой для себя писать и публиковать тексты, важно помнить: экспрессивный текст, написанный «в стол», помогает стабилизировать неустойчивое эмоциональное состояние, публикация текста – исследовать и корректировать поведенческие стратегии. А когда нет сил для писательских практик и публикации, на помощь приходит терапия чтением.