Kitobni o'qish: «Мортал комбат и другие 90-е»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издано при содействии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Екатерины Тихоновой

Редактор: Ольга Виноградова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Holystick

© Е. Овчинникова, 2018

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Недоразумение. Первое, что пришло в голову, было – «недоразумение». Худой. Белобрысая голова, водянисто-голубые глаза с бесцветными ресницами. Челка закрывает один глаз. Весь какой-то нелепый. До обидного не похож на двоюродную сестру. Наверное, похож на ее доктора наук. Виталика, кажется.

Рейс Новосибирск – Санкт-Петербург задержали на полтора часа. Пришлось сидеть в кафе и отвечать на письма с телефона. Не самое любимое занятие – писать рублеными фразами и бороться с автозаменами. Потом планерка по скайпу с коллегами в офисе, после нее – опять письма. Когда пальцы устали, встала из-за стола и прошлась по магазинчикам в аэропорту. В сувенирной лавке, яркой от матрешек и хохломы, раздалось объявление: рейс из Новосибирска благополучно приземлился. Постепенно из зала прилета вышли все новосибирцы, но Кирилла все не было. Вышли пассажиры следующего рейса, из Пхукета, – загорелые и счастливые. Вышли сдержанные и хорошо одетые пассажиры из Мюнхена.

В здании терминала наступило затишье. Я стояла в одиночестве перед дверьми зала прилета. Спустя еще час, после двадцать третьего звонка по номеру, данному мне сестрой, двери беззвучно разъехались и появился Кирилл – худой и белобрысый, нескладный. Недоразумение.

– Здравствуй …те, ты… вы – Евгения?

– Ты.

– Ты.

– Да, Евгения. Можно Женя. Это все твои вещи? – уточнила я, заглядывая ему за спину – там болтался полупустой рюкзак.

– Все. То есть не все. Еще чемодан, но его потеряли. Сказали подойти к стойке потерянного багажа.

Мы подошли к окошку, где молодой человек в синей униформе долго щелкал клавишами, потом сообщил, что чемодан уехал в Стамбул и чтобы мы заехали за ним послезавтра. Племяш заметно приуныл.

– В Стамбуле красиво, – ободряюще улыбнулась я.

Красота Стамбула Кирилла не утешила.

– В чемодане были очень нужные вещи?

– Зубная щетка, футболки, ноутбук… – начал перечислять он.

– Зубную щетку выдам. Без футболок и ноута можно пережить пару дней, – сказала я с нажимом – нужно было срочно возвращаться в город.

Аргумент (или нажим?) подействовал. Мы пошли к парковке, где стояла моя машина. Он заглянул в салон через окно – на заднем сиденье возвышалось детское кресло.

– Мне на заднее сиденье?

– Тебе что, два года?

– Э-э-э… нет, четырнадцать.

– Тогда на переднее.

Он уселся спереди, пристегнулся и вытянул ноги.

– Покатили. – Я нажала на кнопку зажигания. Очнулось и заиграло рок-радио.

Кирилл уважительно трогал кнопки на панели управления.

– Где раздельное регулирование кондиционера? Я читал, в крутых тачках такое есть.

Пришлось признать, что моя тачка не настолько крута. И на выезде заплатить штраф за превышение лимита парковки.

Петербург, особенно при свете дня, снимает все печали. Широкий Московский проспект, Лиговка. Солнце обычно не балует гостей города, но Кириллу повезло. Горячий воздух бил по нашим лицам из открытых передних окон и со свистом вылетал через задние.

Мы полчаса кружили по Виленскому и улице Радищева, искали парковку, пока наконец не втиснулись между красной «тойотой» и «девяткой» со спущенными шинами. Места было мало, Кириллу пришлось выйти и помогать мне.

– Туда немного, теперь сюда, – направлял он меня жестами. И еще три раза покрутил кистью влево.

Вылитый петербуржец – зауженные джинсы и синяки под глазами. Надеюсь, хоть не вегетарианец, а то целый месяц в моем доме не протянет.

Минут через десять зашли в квартиру. Кирилл всему удивлялся – и отдельному входу, и необычной планировке.

– Это бывший доходный дом, переделанный в большую коммуналку, а потом – в обычные квартиры. Вот тут, например, был камин. – Я кивнула на углубление в стене прихожей, которое занимала обувница.

Племянник с почтением погладил ее.

Но мне было уже не до светских разговоров.

– Вот твое полотенце, вот твоя… – Я поискала в шкафу ванной. – Зубная щетка, новая. Какая-то еда есть в холодильнике. Пароль от вайфая – семь девяток и восемь. Я буду к шести, пока.

– Пока, – ответил Кирилл, не поднимая головы. Он вводил в телефон пароль от вайфая.

В офисе удалось пробыть всего час. День был безнадежно упущен.

– Ох уж это недоразумение, – бормотала я себе под нос, забегая в ворота детского садика.

В полседьмого мы с дочкой пришли домой. Кирилл спал на диване в гостиной. Вокруг лежали упаковки от печенья и конфет, пара грязных тарелок. Удружила сестрица, что и говорить.

Нина подошла к троюродному брату и смачно шлепнула его рукой по лбу. Кирилл подскочил, озираясь.

Дочка заглянула ему в глаза:

– Дядя, ты кто?

Вечером он перемыл всю посуду и прибрался в гостиной.

– Где я буду спать?

– Заселяйся в гостиную на весь месяц.

Гостиная с огромной плазмой и приставкой явно пришлась ему по душе. Покопавшись в шкафах, я дала ему постельное белье.

– А подушка?

– С ними напряженка. Хотя… вроде осталась одна старая. Поищи в верхнем ящике шкафа.

Кирилл забрался на табуретку, открыл ящик, нашел подушку и потянул на себя. Оттуда вместе с ней вывалились листы бумаги и разлетелись по всей комнате. Я и забыла, что положила их повыше, чтобы Нина не достала. Кирилл спрыгнул с табуретки и принялся собирать листы.

– «Разлагающийся труп», – прочитал он и рассмеялся. – Что это? Та самая рукопись?

– Угу, она, – ответила я.

– Что это будет? Роман? – не отставал Кирилл и прочитал еще одно название: – «Мортал комбат». Я в нее играл.

– Пока не знаю. Пишу рассказы. Дальше – как получится. Тебе мама сказала, что?..

– Что надо будет почитать и сказать свое мнение? Ага! – с задором ответил он. – О чем они?

Я вздохнула:

– Они о моем детстве в Кокчетаве в девяностые.

Ни «Кокчетав», ни «девяностые» Кириллу, судя по всему, ни о чем не говорили.

– Начну с «Трупа».

– Нет-нет. Они идут в хронологическом порядке, по мере взросления главной героини.

– То есть тебя?

– Отчасти. Собирательный образ.

Несколько минут мы складывали рукопись по порядку. Наверх легла титульная страница.

Кирилл перевернул ее и пробормотал:

– «Снежная буря».

Снежная буря

Взволнованный папа вышел из ванной: лицо в пене, на одной щеке – аккуратная дорожка от бритвы. Бритву он держал в руке, с нее стекали на ковер пенные капли.

– Слышите? Вы слышите?

– Что? – не поняли мы с мамой.

Конец декабря 1991 года. Школьные каникулы. В зале стоит наряженная сосна под потолок. Обычное утро: папа бреется, мама варит кашу, я сижу с книжкой, громко говорит радио.

– Союз развалили!

* * *

В мае девяносто первого прошел слух, что в Кокчетав приедет Горбачёв. Новость нас взбудоражила: как же, сам президент!

Я оканчивала первый класс. Впереди было лето в деревне.

– Женя, знаешь, Горбачёв приезжает? – спрашивали меня со всех сторон.

Я обожала Горбачёва, и это было всем известно. Будь я постарше, надо мной бы жестоко смеялись. Но мне было всего семь, и надо мной добро подтрунивали.

Сейчас точно не скажу, что было причиной моей любви к президенту СССР, ибо в семь лет выбор объекта любви причудлив. Скорее всего, дело было в том, что Горбачёва ругали все вокруг. Ругали родители и родня, ругали бабушки на скамейке у подъезда, ругали в очереди за продуктами. Даже учителя и те отзывались о Горбачёве сдержанно. Мне, с врожденным чувством справедливости, было обидно за старика – так я это себе объясняю. Я не пропускала ни одного его выступления по телевизору и очень переживала из-за пятна.

– Мам, почему он не замажет тональным кремом, как ты?

Мама не могла объяснить.

– Тогда почему не пересадят на лоб новую кожу?

– Пожалуюсь Горбачёву! – возмущалась я по поводу дополнительных уроков математики.

– Может, сразу в суд по правам человека? – очень серьезно спрашивал папа.

– Сначала Горбачёву, потом в суд, – подумав секунду, отвечала я.

В середине мая в газете официально объявили, что визит состоится двадцать восьмого числа.

– Приезжает на открытие «Синегорья», представляешь? – возмущенно говорил папа, потрясая газетой.

«Синегорьем» назывался новый развлекательный комплекс с невиданным раньше нашей провинцией боулингом.

– Будто других проблем нет, – устало отвечала мама, разуваясь.

Мы с ней только что отстояли два часа в очереди за курами в мясном отделе. Грустные птичьи тушки закончились прямо перед нами.

– Будет встреча с ним на площади, – продолжал папа.

– Ух ты! Пойдем? – приставала я.

– Пишут, что площадь перекроют и выставят там зрительные места. Куда пойдем-то? Рабочий день.

Я не могла поверить – я не увижу Горбачёва?

– По телевизору каждый день показывают, – успокаивала мама.

– Мне надо живого, а не по телевизору! – заревела я.

– Может, вдвоем сходите? – предлагал папа.

– Толпа будет. Задавят, – отвечала мама.

Я показушно-настойчиво ревела еще неделю, но мама была непреклонна.

Спасение пришло с неожиданной стороны – из танцевального кружка. Два раза в неделю я ходила в Дом культуры на занятия по танцам. На одном из занятий в зал заглянула директор ДК и поманила к себе преподавателя.

– Продолжайте, – сказала нам Василиса Ивановна через плечо и вышла, отбивая такт ладонями.

Из-за незапертой двери доносился ее голос:

– Старшие на гастролях… Таких маленьких… Показать нечего… Какие «Снежинки» летом?..

Директор тихо отвечала что-то успокаивающе-завораживающее, и Василиса Ивановна сдалась.

Через минуту она вернулась и похлопала в ладоши, привлекая наше внимание. Брякнула последними аккордами на пианино бабушка-аккомпаниаторша в черном.

– Дети! Вы, наверное, знаете, через неделю в Кокчетав приезжает президент Союза Советских Социалистических Республик Михаил Сергеевич Горбачёв.

Мы с азартом закивали.

– Нашей группе поручили встретить президента танцем. С завтрашнего дня будем репетировать каждый день.

Следующую неделю мы провели в душном зале ДК, тысячу раз повторяя свой незамысловатый танец. Нас отпускали только в школу, а после выдачи табелей успеваемости пришлось репетировать целыми днями. Родители возмущались, но послушно носили нам обеды – супы и котлеты с гречкой, уложенные в стеклянные банки и замотанные для тепла полотенцем.

Конец мая был привычно нежарким и ветреным. Ветер носил белый пух, приятно щекотавший лицо. Лесопосадки за городом и посадки в Кокчетаве были почти сплошь тополиные. Они защищали поля и город от жестокого степного ветра. Пуха созревало столько, что он лежал в городе сугробами. Мы кидали в «сугробы» спички. Чей прогорит дольше всех, тот и выиграл. Огонь ярко пылал в «сугробах» высотой до колена и стыдливо расходился-догорал маленьким пламенем по пушку, прилипшему к земле.

За день до приезда Горбачёва на центральной площади устроили генеральную репетицию.

Празднично принаряженная к визиту площадь с пока еще стоявшим Лениным суетилась милиционерами, военным оркестром, белыми нашивками спортивной секции. Стояли курсанты пожарной школы. Стояли неровными шеренгами не привыкшие к торжествам группки передовиков-колхозников и творческой интеллигенции. Оркестр репетировал бойкий марш.

– Жанар, Жа-на-ар, куда ты идешь? – кричала со сцены ведущая. – Иди направо вместе со всеми!

Жанар послушно разворачивалась.

– Право в другой стороне, – устало говорила в микрофон Галина Сергеевна. – Чё встали, курсанты, выходим сразу за оркестром. Выходим за оркестром, говорю! – срывалась она на грозный крик.

– Девочки, пошли-пошли-пошли, – смягчаясь, потому что самые маленькие, говорила она нам.

Мы, одетые невесомыми снежинками, должны были приветствовать президента сразу по его прибытии на площадь. Неровный кружок, взмахи белыми лентами.

– Какие еще «Снежинки»? – возмущенно говорила ведущая Василисе Ивановне. – Лето на дворе!

Василиса Ивановна покорно объясняла, что новогодний номер – единственное, что успели подготовить.

– Хм, – хмурилась ведущая, придирчиво оглядывая нас, – тогда уж «Пушинки». И музыку замените на летнюю. – И она отворачивалась и яростно переругивалась с директором спорткомплекса, который хотел, чтобы спортсмены прошли перед курсантами или сразу после них, а не десятыми, как сейчас.

Галина Сергеевна, высокая морщинистая тетка, пугала нас своим напором. Она была полной противоположностью учительницы танцев. Под ее криками все бестолково толкались и делали еще больше ошибок.

– Так, повторяю еще раз, – объясняла она со сцены. – Подъезжает машина, выходит Михал Сергеич – сразу Снежинки, то есть, тьфу, Пушинки пошли. Пушинки прошли – выходит оркестр. Потом курсанты со знаменем. После курсантов – речь президента. Потом… – Дальше для меня все сливалось в неразборчивые звуки. Самое главное было – я увижу Михал Сергеича одной из первых.

Пушинки бегали неровным кружком, подскакивали, взмахивая белыми лентами, привязанными к обоим запястьям. На головах – невесомые короны из проволоки, опутанные ватой. Родители бережно чинили короны перед выступлением – заматывали прохудившиеся участки ватой и скрепляли поверх клеем или клейстером.

– Девочки, закончили – и разбегаемся: десять – направо, десять – налево. – Василиса Ивановна проводила рукой, разделяя наш кружок на две части. – Оттуда на трибуны к родителям, – в двадцатый раз повторяла она.

Родителям были выделены места во втором ряду трибун, выставленных на противоположной стороне площади. Мы не выступали раньше нигде, кроме сцены нашего ДК, а там все было понятно – в конце новогоднего номера Снежинки просто упархивали за кулисы.

Утро 28 мая 1991 года было солнечным. Даже воздух был каким-то искристым в день приезда Михаила Сергеевича.

Мы торчали на площади с утра – был финальный прогон представления, потом ждали в боевой готовности пару часов, пока не объявили, что президент задержится еще на час. Нестройные ряды участников приветственного парада стали бесповоротно нестройными. Курсанты пожарной школы смешались с девчонками из медучилища. Пушинки ныли и бегали к родителям за бутербродами и чаем из термоса.

Когда ватные короны на наших головах поникли, а кудри развились и мы, почесываясь и смахивая с лица тополиный пух, сидели на ступеньках сцены, с микрофоном в руках выбежала Галина Сергеевна:

– Так! Готовность две минуты, едут! Пушинки готовы! – утверждающе-устрашающе закричала она, и под ее взглядом мы вспорхнули и встали идеальным кружком. – Оркестр готов! – Военный оркестр вытянулся в струнку. – Курсанты готовы! – Курсанты поправляли фуражки и застегивали кители. – Где знамя? Знамя, спрашиваю, где?! – От аллейки парка бежал курсантик, державший наперевес, как бревно, свернутое знамя. – У, бестолочи, – бормотала она, сурово осматривая площадь: готовы ли остальные участники парада?

На проспекте, пересекавшем площадь, появилась черная машина. Снежинки-пушинки замерли с поднятыми руками в фигуре танца. Черная машина приближалась в подозрительном одиночестве.

– Три-четыре, начали! – гаркнула в микрофон Галина Сергеевна.

Огромные колонки трескуче заиграли «Лето» Вивальди. Мы отсчитали «тридцать» от начала и подпрыгнули вверх, взмахнув руками, – ленты взлетели высоко-высоко, – потом прошли пять кругов по часовой стрелке, делая волны руками, чтобы ленты колыхались, и вернулись на исходную позицию. По правде сказать, необходимости в волнах уже не было – поднявшийся ветер колыхал ленты так, как ему было угодно, рвал белые юбки и кидал волосы в лицо. Тополиный пух уже не щекотал, а бился об оголенные руки и ноги.

Я щурилась и старалась не отставать от Пушинки впереди меня, одним глазом посматривая на остановившуюся машину. Из нее вышел человек и побежал к сцене.

Галина Сергеевна растерянно смотрела на него. Было понятно, что никакой это не Горбачёв. Мы остановились и ждали команды. Василиса Ивановна маячила из-за сцены: «Продолжайте, продолжайте!» Мы продолжили, сталкиваясь и теряя короны. Увидев, что мы остановились, с другого конца площади выдвинулись курсанты. Они дошагали до нас, но мы продолжали кружиться и подпрыгивать.

– Куда? Рано! – кричала Галина Сергеевна, но из-за ветра и пуха, как снег неистово кружащегося по площади, никто не понимал, кому она кричит.

Мы как одержимые скакали кто во что горазд, хотя с другой стороны нас уже поджимал подошедший не вовремя, тоже ослепленный пухом, военный оркестр.

– А вы куда? – орала Галина Сергеевна. – Обратно, всем – обратно!

Курсанты и оркестранты растерянно двинулись обратно. Кое-кто из Пушинок осмелел и побежал к трибунам, откуда уже рвались к нам родители, но их не пускали милиционеры.

– Сначала, сначала! – командовала Галина Сергеевна, закрывая одной рукой лицо.

Оставшиеся Пушинки сбились в кучу и бестолково топтались на месте.

Ветер, казалось, поднял весь пух в городе. Он сбивал с ног.

– Уводите детей! – крикнула Галина Сергеевна. – Начинаем с оркестра через две минуты. – В пуховом буране, закрывшем небо и землю, она как-то разглядела приближающиеся автомобили Михаила Сергеича, на этот раз настоящие.

У меня остановилось сердце.

Пушинки, получив освобождение, упорхнули кто к трибунам, кто к Василисе Ивановне за сцену.

Но я не могла уйти. Я должна была дождаться Михаила Сергеича. Можно было спрятаться за колонкой, я и отправилась туда, но ветер взвыл на площади, поднимая невиданное количество пуха, и окончательно меня ослепил. В белом мареве доносились визгливые трубы оркестра. Пух, смешанный со слезами, закрыл от меня площадь, президента, курсантов, крикливую ведущую – не осталось ничего, кроме ветра и пуха.

Нужно было бежать к трибунам, где меня ждала мама, но я уже не понимала, в какую сторону нужно бежать.

Никто не заметил девочку в белом, мечущуюся по площади в снежном шторме.

Наконец я увидела спасительный силуэт трибун. Какие-то люди помогли мне взобраться повыше. Площади отсюда было почти не видно. Неровными рядами ходили участники парада – музыки не было слышно из-за ветра. И где-то там, за снежной стеной, остался невидимым Михаил Сергеевич.

Полгода спустя папа, выйдя из ванной, сказал нам, что Союз развалили и что мы живем теперь в другой стране. Мама готовила кашу. Кипел чайник. Мыльная пена капала на ковер. Мы молчали и не знали, что сказать.

– Пена на ковер капает, – заметила мама.

Папа ушел добриваться.

* * *

Газеты еще несколько дней разгневанно писали о «недопустимо плохой организации встречи президента» и о том, что пора принять меры по поводу тополей. Со следующего лета тополя стали обрезать и вырубать.

В танцевальный кружок я больше не ходила.

Наутро Кирилл составлял «Список достопримечательностей на месяц». Он так и назывался – краем глаза я увидела в телефоне.

– Куда лучше для начала, в Русский или Эрмитаж?

– Для разминки больше подойдет прогулка по Невскому – ноги в руки и пешком отсюда до Дворцовой.

Я достала из кухонного шкафа и дала ему клеенную-переклеенную скотчем туристическую карту центра. Он с сомнением посмотрел на нее, но взял.

– Куда в городе еще можно сходить?

– Смотря что тебе интересно. Музеи, театры или опера. Есть миллионы всяких развлекательных центров, экскурсии за городом. Даже летом есть чем заняться.

– Я прочитал вчера «Бурю», очень… очень… – Он подбирал подходящее слово, видимо, чтобы меня не обидеть. – Неплохо. А чем вы занимались на каникулах?

Я припомнила деревню, игру в карты с тетей, перечитываемые в сотый раз одни и те же книги и пожала плечами:

– Ничем особенным.

Корова

Корова сбежала пятнадцатого июля, в самую жару.

Я уже месяц была в деревне. Сидела одна в огромном пустом доме: двоюродные сестры гостили в Сибири у родни, тетя и дядя были на работе. Сухое пекло Казахстана благосклонно позволяло появляться на улице утром и вечером, а днем награждало тепловым ударом или просто ожогом. Можно было заниматься двумя вещами: перечитывать скромную библиотеку и тискать полумертвых от жары кошек.

Утром тетя Маша уходила в школу. Пару раз я ходила с ней – расчерчивала журналы, пока она была на педсовете, потом с учителями мы пололи школьный огород. Но журналы закончились, а в жару сорняки не растут.

За годы, проведенные летом в деревне, мы выработали ритуал. В три сорок я ставила на плиту чайник. В три сорок пять приходила тетя Маша. Мы пили чай, потом играли в карты. Вечером с базы приходил дядя Миша. Что он делал на базе, я толком не знала, но вместо денег дядя получал «натуру» – картошку, сено, комбикорм.

Конечно, было хозяйство – корова, две свиньи, десяток кур. Сарай был по ту сторону участка, со своей калиткой, через которую корову выводили на выпас и вечером пригоняли обратно. Калитку охранял престарелый Черныш.

Мне было девять, я носила модный хвост и легинсы и считала себя почти что подростком. Вечерами я гуляла туда-обратно по улице, замедляя шаг у предпоследнего дома. Там гостили двое белокурых братьев из Караганды – Эд и Вова. Эд был так себе, а Вова – ничего такой. Когда жара спадала, они вытаскивали на улицу велосипед, ставили его колесами вверх и бесконечно чинили. Возле их дома вечерами собирались подростки, а я прогуливалась мимо, надеясь, что, несмотря на малый возраст, меня пригласят в тусовку.

Так вот. Пятнадцатого июля, часов в одиннадцать, когда я стояла между грядками, раздумывая, мыть ли вырванную морковку или хватит обтереть ее о штаны, прибежал Бауыржан, соседский пацан.

– Тьоть Маш, дьять Миш здесь?

– На работе, – ответила я и откусила от морковки.

– Ата просил передать: ваша Майка сбежала. – Отец Бауыржана работал пастухом. – Всьо поняла? – уточнил Бауыржан. Он важничал, сообщая плохую новость.

Я кивнула. Сосед хлопнул калиткой. Звякнул колокольчик.

Рыжая Майка была слегка того. Тетя Маша жаловалась, что вечером, когда стадо пригоняют в деревню, корова бегает задравши хвост и не идет домой.

– Идиотка ненормальная, – добавляла она в конце каждого рассказа о коровьих похождениях.

Я доела морковку, закрыла дом, положила ключ под коврик и побежала в школу.

Тетя Маша была занята и встретила меня недовольно:

– Ну а я что, спрашивается, сделаю? У меня совещание районное. Шла бы сразу к дяде Мише.

В класс вошла практикантка.

– Мария Петровна, начинается, – сказала она, волнуясь так, будто начинался конец света.

Выходя, тетя Маша бросила через плечо, чтобы я шла на базу.

– Скажи Михаилу, пусть разбирается.

Я не успела сообразить, что не знаю, где находится база.

С горя зашла в магазин «на горке». Приземистый одноэтажный домик стоял в самом деле на горке. В девяносто третьем он назывался «У Ларисы», но местные всегда говорили «сходить на горку». Деревянное нутро магазина пахло хлебом. За прилавком сидела с книжкой толстая Лариса. Я купила стакан томатного сока; Лариса спросила, как я поживаю. Узнав о моих неприятностях, она рассказала, как добраться до базы.

– Подожди, – поднимая очки на лоб, сказала она.

Ушла в подсобку и, погремев, вытащила велосипед.

– Вот. Так будет быстрее.

На велосипеде висели клочья паутины и было спущено заднее колесо. Я погромыхала на базу. Еще через полчаса беготни по гулким бетонным зданиям стало ясно, что меня бросили один на один с бедой: дядя Миша уехал в соседнюю деревню за культиватором.

Я села на скамейку у входа. К сожалению, в голову даже не пришла мысль о том, что можно оставить все как есть. Зато стало понятно, что для спасения мира (и коровы) мне нужно ехать за Майкой самой.

Утром стадо выгоняли за деревню, и пастухи водили коров вдоль узенькой речки.

Велосипед вздыхал и скрипел. Я неслась по песчаной дорожке с колеями от мотоциклов. Оглушительно орали кузнечики. Стоял смертельный степной полдень: высокое солнце жгло лоб и плечи.

В плоской, как блин, степи негде было спрятаться от солнца, зато все было видно как на ладони. Поэтому я сразу увидела большое пестрое пятно за ходящим волнами воздухом – стадо. И маленькую красную точку вдалеке от него – нашу Майку.

Я была чуть жива, когда доехала до коровы. Она жевала траву и не обращала на меня внимания. Отдышавшись, я стала соображать, что делать. Вернуть Майку в стадо или увести домой? И каким образом? Корова не собака, ее не увести на поводке. Взять палку и гнать, куда пойдет?

Палок на берегу почти пересохшей речки не было. Я оторвала от куста самую тонкую ветку и осторожно пошла к корове. Она в первый раз подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Вспомнился рассказ дяди Миши о том, как однажды днем Майка отбилась от стада и вернулась в сарай, разломав заднюю калитку в щепки.

Майка пошла в обход боком, угрожающе переставляя копыта. В голове замелькали картинки из телевизора: на узкой испанской улице бык поднимает на рога замешкавшегося бегуна. Майка сорвалась с места и бросилась через речку, взбаламутила грязную воду и скрылась за кустами на том берегу.

Втянув голову в обгоревшие плечи, я ехала обратно. Солнце жгло согнутую от позора спину. Корова побила меня одним взглядом. Хуже было только в гимназии, когда я на глазах всего класса села мимо стула. Класс хохотал так, что учителю пришлось отложить начало урока.

В деревне все вымерло. Велосипед оставлял след в расплавленном жарой асфальте. Переднее колесо – тонкий и изящный, заднее колесо – толстый и расплющенный.

Но меня поджидало еще одно разочарование. У дома, где жили белокурые братья, распахнулась калитка, и из нее вышли Вова и Эд. Я из последних сил подняла голову и приняла независимый вид. Плохо управляемый велосипед подвел меня – руль дернулся влево, колесо попало в засохшую грязную колею, и я с шумом рухнула на обочину, подняв облако пыли. В глазах засверкало.

– Вот корова, – безразлично обронил Вова.

Они прошли мимо.

Окончательно разбитая, я отряхнулась и пешком дошла до дома. Там я смазала обожженные лоб и плечи сметаной и засела в прохладной кухне.

Тетя Маша вернулась как обычно. Я не стала рассказывать о том, что случилось после поездки на базу. Мы играли в карты и ждали дядю Мишу. От усталости и переживаний меня сморило. Сквозь сон я слышала, как он вернулся домой, тяжело топает из веранды в ванную и на кухню под ворчание тети Маши.

Сорок лет работы школьным учителем и завучем наложили на тетю пожизненный отпечаток. Она всеми командует и все комментирует.

Дядь-Мишин топот сопровождался бубнежом, сквозь сон я слышала:

– Корова сбежала, а он… бу-бу-бу… ребенок один… бу-бу-бу… какой еще культиватор… бу-бу-бу… Михаил, ты что копаешься?.. бу-бу-бу…

Дядя Миша, добродушный толстяк и простой работяга, страдает тугоухостью. И только это, насколько я понимаю, позволяет ему не сойти с ума до сих пор.

– Жуй быстрее… бу-бу-бу… он еще переодеваться вздумал… бу-бу-бу… мотоцикл…

На слове «мотоцикл» я – тыннь! – подскочила с дивана. Сборы переместились во двор, к гаражу. Солнце спускалось к горизонту. Небо еще не краснело, но жара была уже терпимой. Сухой ветер гнал запах мальвы из палисадников.

Дядя Миша молча выгонял из гаража мотоцикл с люлькой. Обстоятельно протирал сиденье, стучал по спидометру, заглядывал в бачок для бензина, надевал и пристегивал шлем.

Обстрел комментариями не прекращался:

– Зачем мы, спрашивается, платим пастуху?

– Михаил, тебе бензина хватит?

– Нет, ну как это можно – самому гоняться за коровой?! ЗА КО-РО-ВОЙ? Когда есть пастух!

– О, проснулась, красавица. – Она увидела меня спиной.

Стараясь слиться с пейзажем, я прокралась к мотоциклу и надела шлем, надеясь своими глазами увидеть расправу.

– Ты куда это собралась? Он сам убьется и тебе голову сломает. Что я матери скажу?

Дядя Миша наконец оседлал свой «Урал». Я открыла ему ворота и с тоской закрыла их, когда мотоцикл взревел на дороге. Вторая часть охоты на корову грозила состояться без меня.

Но тетя Маша меняла на веранде цветастый халат на лоснящееся трико с лампасами.

– Ты куда? – не поняла я.

– Пойдем ее, дуру, встречать, – непедагогично ответила тетя. – Может, придет со всеми.

Мы вышли через заднюю калитку и оставили ее открытой. Я взяла с собой велосипед. Сломанный звонок звякал, когда я перетаскивала велосипед через кочки.

К полю, куда пригоняли коров, вела широкая асфальтированная дорога. Туда стекались людские ручейки со всей деревни.

– Здравствуйте, Мария Петровна, – раздавалось со всех сторон.

Тетя Маша приветливо кивала.

На поле было громко от мычания. Черно-бело-красная коровья масса откликалась на зов хозяев и расходилась по домам. Вились в воздухе тучи комаров. Смачно падали коровьи лепешки.

В деревне принято было называть коров по месяцу их рождения:

– Апреля! Сентябрина! Марта!

Наконец мы остались одни на сильно пахнущем истоптанном поле. Солнце сползло к горизонту, окрасив выжженную степь в красный цвет. И когда за спиной стихло мычание, мы услышали рев нашего старого «Урала». Далеко в степи неслась Майка, ее догонял на мотоцикле дядя Миша. С другой стороны по направлению к корове скакал на лошади и размахивал кнутом пастух.

И тут – не вынесла душа поэта! – я вскочила на велик и рванула брать реванш.

– Евгения! – раздался мне в спину недоуменно-встревоженный крик.

Дядя Миша и пастух гоняли Майку туда-сюда без особого успеха. Я замкнула круг. Корова остановилась и мотала головой, соображая, кто из нас слабое звено. Кого она выберет, мы поняли одновременно. Майка бросилась на меня (картинка из телевизора: раненый тореадор лежит на поле, истекая кровью). «Урал» взревел наперерез корове. Романтичный и таинственный в красном свете, скакал пастух.

В ужасе от несущейся мощи – вот-вот меня сомнут колеса и копыта – я закрутила педали прямо на Майку. Но на разгоне у старого велика сорвало цепь, меня по инерции выкинуло вперед. Я кувыркнулась через голову и плашмя упала на землю. Правая рука взорвалась дикой болью.

– А-а-а-а-а-а! – заорала я так, что чуть не оглохла сама.

Майку будто отбросило звуковой волной моего вопля – она затормозила, подняв облако пыли, и, высоко вскидывая задние ноги, побежала в противоположную сторону. Следом за ней, щелкая кнутом, скакал пастух.

Дядя Миша усадил меня в люльку. Отбрасывая длинную тень на фоне прекрасного заката, к нам бежала тетя Маша.

Ночь я провела в больнице. У меня был несложный перелом, и все лето до школы пришлось ходить в гипсе.

Корова гуляла до утра, дядя Миша гонялся за ней по степи на мотоцикле, но в конце концов она вернулась сама. Через пару дней ее продали от греха подальше.

* * *

В конце девяностых семья тети переехала в городок на Волге. Недавно я гостила у них. За чаем мы вспоминали деревенскую жизнь. Тетя с дядей долго смеялись, слушая мой рассказ о корове, но потом сказали, что я сломала руку, катаясь на велосипеде по улице, а все остальное – моя выдумка.

– Так это все было или нет? – в пятый раз спрашивал меня Кирилл по дороге в Пулково.

– Что-то было, чего-то не было.

– Вот конкретно с коровой – было?

– Ты поверил?

– Не знаю. Наверное, да.

– Руку я на самом деле сломала. – И до того, как Кирилл задал следующий вопрос, быстро сказала: – Все, приехали. Мигом за чемоданом, здесь можно стоять не больше пятнадцати минут.

Через несколько минут чемодан Кирилла выкатили из службы розыска багажа.

– Проверь, все ли на месте, – посоветовала я.

Он открыл чемодан прямо на полу. Несколько скомканных футболок и ноутбук. На дне лежали, сцепившись буквами Г, ролики.

– Ты серьезно вез ролики в Питер? – изумилась я.

– Я без них не могу, – смутился он.

– В отпуск с родителями тоже берешь? – съязвила я, уверенная, что ответ будет отрицательным.

– Беру. Мама проверяет чемодан, но я выбрасываю ненужные вещи и кладу ролики прямо перед выходом из дома. Или кладу в рюкзак, и родители узнают, когда уже поздно, – поделился он секретом.

Из-за такой упертости я впервые почувствовала к племяннику уважение.

– Твои ролики – прожженные туристы, я смотрю.

Он рассмеялся.

– Часто летаете?

– Не, мама боится. В основном на поезде тащимся.

Поезд в Караганду

Садимся в темноте. Передаем сумки и чемоданы. Сталкиваемся, наступаем друг другу на ноги. Начинаем говорить и тут же забываем. Окликаем и поторапливаем.

– Быстрее, быстрее, не успеем же! – говорит в темноте мамин голос.

– Все успеют, стоим сорок одну минуту, – успокаивает ее другой, незнакомый, видимо проводницы.

– Мы сорок минут вагон искали! Ни одного номера!

– Номера есть, вы, наверное, в темноте не заметили.

Проводницы помогают затащить сумки. Кто-то из старших подхватывает меня под мышки и поднимает наверх.

– Что ж у вас темень-то такая, хоть глаз выколи? – возмущается тетя Маша.

– Распоряжение экономить, – отвечает невидимая проводница.

– Экономят они, смотри-ка! – ворчит тетя Маша.

В вагон следом за мной поднимаются тени: мама и сестры – Таня, Лена и Ира.

У тети Маши забраться не получается. Вышедшие покурить пассажиры, смеясь, подсаживают ее. Входим в вагон. Глаза привыкают к темноте. Вокруг сидят и лежат люди. В узком проходе с верхних полок торчат ноги. Пахнет дошираком, табаком, печным дымом, семечками, носками, всем вместе и по отдельности. За столиками играют в карты или едят.

Наши места в середине вагона.

– Вот тут, все четыре и боковые напротив, – говорит тетя Маша.

Начинаем разбирать сумки, и кто-то восклицает:

– Ой, пароварка-то где?

Несколько секунд обшариваем вещи, потом тетя Маша гаркает тренированным голосом завуча:

– Товарищи, пароварку забыли!

Коробка обнаруживается на перроне, ее поднимают и водружают на почетное место – третью полку, по бокам подпирают сумками, чтобы не упала.

Сестры Таня, Лена и Ира отправляются за постельным бельем.

Пока мы разворачиваем огромные отсыревшие матрасы, проводница проходит туда-обратно:

– Отправляемся! Провожающие, просьба покинуть вагоны!

Поезд вздрагивает и со скрипом трогается. Плывут редкие огни Кокчетава, потом их сменяет непроглядная темнота.

– Сели, слава богу, – говорит мама.

Проводница просит билеты.

Подсвечивая фонариком, проверяет и интересуется:

– Куда это вы такой компанией?

Мы едем в Караганду на день рождения тети Нины и везем в подарок пароварку. На яркой коробке – ее фотография в окружении овощей. Брокколи, тонко нарезанная морковка, цветная капуста, тыква, помидоры и баклажан. Они прижимаются к сияющему боку пароварки, а к ним, в свою очередь, жмется жареная курица, блестящая, словно покрытая лаком. Настоящая электрическая пароварка – пластмассовая, не какая-то алюминиевая мантоварка, какие есть в каждом доме, – была заказана через знакомых челноков в Китае. Обошлось чудо техники недешево, скидывались три семьи. Дяде Паше сделали операцию на желчном, и теперь ему можно только вареное и пареное. Я представляю себе, как мы вручим подарок тете Нине, а она ахнет и скажет, что мечтала о пароварке всю жизнь.

Кроме пароварки мы везем соленое сало в двух трехлитровых банках, три саженца ранеток, домашние закрутки капусты по новому рецепту, помидоры и огурцы, тоже по новым рецептам, российскую сгущенку, петропавловские конфеты, самодельный коньяк – в общем, сумок больше, чем нас, и все – неподъемные.

Пока все суетятся, стелют постели, я сажусь на боковое место и воображаю Караганду, тетю Нину и дядю Пашу. По рассказам мамы, у них огромный, на полкомнаты, аквариум с золотыми рыбками.

– Мам, хочу чаю! – требует Лена.

– Какой вам чай? – отвечает тетя Маша. – Ночь-то потерпите, утром приедем!

– Ну ма-а-ам!

Идем за чаем. Проводница выдает нам шесть стаканов, пакетики с «Принцессой Нури» и светит фонариком, пока мы, обжигаясь, наливаем кипяток из бойлера, который топится обычными дровами.

Возвращаемся и просим у тети Маши конфет.

– Угомонитесь вы или нет? – возмущается тетя Маша.

Конфеты найдены и розданы, наступает короткая тишина. В вагоне пять блеклых лампочек – заявляют о своем существовании, но ничего не освещают. За окном изредка мелькают на горизонте огоньки – то ли далекая деревня, то ли фары машины. В душную летнюю ночь окна открыты, впускают разогретый ветер и лязг колес. Пассажиры ведут задушевные разговоры, отчего в вагоне стоит ровный гул. Мои глаза быстро привыкают к темноте, и я различаю силуэты тети Маши и мамы, каждой из сестер и белое пятно пароварки наверху.

Мама и тетя Маша тоже пьют чай, и, когда они поднимают стаканы, в них появляются едва заметные лучи – отблески фонаря на локомотиве.

– Интересно, телеграмму получили, нет?

– Не дождемся – сами доедем.

– С такими-то сумками?

– Главное – подарок довезти.

Тетя Маша боится, что пароварку украдут, пока мы будем спать. Она хотела положить ее в ящик для багажа под своим сиденьем, но коробка не влезла, и теперь стоит наверху, открытая посторонним взглядам.

Я забираюсь на вторую полку, высовываю голову в проход и смотрю вправо-влево вдоль вагона. С приближением полуночи гул голосов не ослабевает, наоборот, попутчики говорят всё громче. Я прислушиваюсь к соседнему купе.

– На границе надели всё на себя, чтобы за килограммы не платить. Шубу надел, шапку. На шубу пуховик.

– И чё, пропустили?

Ответа я не слышу, потому что шептавшиеся до того сестры взрываются хохотом на весь вагон.

– А ну-ка, всем спать! – шепотом рявкает на них тетя Маша.

Сестры укладываются по местам и продолжают хохотать в подушки до тех пор, пока тетя Маша не издает рык завуча. У меня уже закрываются глаза и перед взором плывут рыбки, Караганда, в которой я ни разу не была, тетя и дядя. Но тут дает знать о себе выпитый стакан чая. Я разлепляю глаза и вытягиваю шею в проход. Темно.

– Ма-а-а-ам, – шепчу я, свешиваясь к столику. – Я в туалет хочу.

– Спи, скоро приедем.

– Девчонки, сводите ее в туалет, – говорит тетя Маша. Она уже легла и накрылась простыней.

– Пусть сама идет, здоровая уже!

– Какая здоровая, девять лет!

– Давай я тебя научу, – говорит Лена и свешивается ко мне с полки напротив.

Она вытягивается в проход, и я следую ее примеру.

– Иди вон в ту сторону до конца, там туалет. Видишь, ноги торчат? И вот на полках люди?

– Ну вижу, – отвечаю я, не понимая, к чему она клонит.

– Представь, что по моргу идешь и это трупы лежат! – торжествующе заканчивает Лена, и сестры снова взрываются смехом.

– Ты что делаешь?! – восклицает тетя Маша. – Ребенка напугаешь!

Сестры снова хохочут в подушки. Я выглядываю в проход, смотрю на трупы и чувствую, как волосы становятся дыбом на затылке. Хватаю подушку и ложусь головой к окну.

– Пойдем со мной, – говорит тетя Маша, трогая меня за руку.

Мы идем по проходу с трупами и входим в комнатушку, где лязгает в сто раз сильнее, чем в вагоне. Дверь в туалет ходит туда-обратно, ударяется о косяк и тоже издает сильный железный лязг.

– Заходи, – говорит тетя Маша, открывая дверь.

Внутри горит та же тусклая лампочка, которая ничего не освещает. Я вглядываюсь в очертания унитаза. Окно открыто, и со всех сторон бьется и гремит железо, стонут колеса, хрипит что-то неизвестное, дребезжит кран, воют невидимые струны – то ли провода, то ли привидения, летящие за поездом. Я торопливо выхожу.

– Все, что ли? – спрашивает тетя Маша.

Я забираюсь к себе. Тетя Маша проверяет третью полку, притискивает сумки ближе к пароварке.

– Прислушивайся, чтоб не утащили, – говорит она.

Тетя засыпает, и некого попросить сходить в туалет снова. Я стараюсь уснуть, но привидения за окном стонут, колеса гремят, пассажиры разговаривают.

Я спускаюсь к соседям. Они щелкают семечки и приглушенно смеются. Хорошо пахнет маслом и солью.

– О, ребенок, ты откуда?

– Отсюда, – отвечаю я, тычу пальцем.

Мне выдают конфету, и я сую ее в карман шорт.

– И вот, привез его в больницу, а больница закрытая! Вахтер с фитильком сидит. Нету, говорит, никого.

– И что?

– Куда я с ним с размозженной башкой? Оставил на кушетке, вахтер мне адрес врача дал. Пока нашел его…

– У нас тоже случай был, когда в роддоме свет выключили, а там трое рожают!

– Да что рожают, у нас одна девчонка из окна выбросилась, в больницу привезли – света нет. Пришлось фарами в окно светить, чтобы…

Я подскакиваю, бросаюсь обратно на свою полку. Струны-привидения снова воют, да еще под полом кто-то кряхтит и шумно ворочается. Я мечусь, думая, кого разбудить. Мама и тетя Маша спят. Сестры тоже. Я присаживаюсь на край маминой кровати и сижу, пока страх не притупляется.

Лезу к себе, но наверху тоже воют, стучат и дребезжат невидимые хищные твари. Поэтому возвращаюсь к живым людям, прошмыгиваю мимо купе, где щелкают семечки и рассказывают о размозженных головах, и останавливаюсь в следующем.

Здесь еле слышно играет маленький магнитофон на батарейках и три безразмерные женщины сидят при свете крошечного фонарика, зажатого между двумя кружками. Женщины приветливо рассматривают меня – все трое на одно лицо, с одинаковыми короткими завивками. Две из них играют в карты, а третья вяжет, поднося спицы близко к фонарику.

– Держи шестерочку бубен. Собиралась открывать вторую точку на рынке, присмотрела свободное место, так пришел начальник, зараза.

– Девять.

– О, и девятка найдется. Говорит, занято оно, дам, если с владелицей договоришься, уже неделю не появляется. Дал адрес ее.

– У меня тоже девятка, держи. И поехала ее искать?

– Забираю, нечем бить.

Тянутся за новыми картами. Говорят одинаковыми хриплыми голосами.

– Приезжаю, стучусь – а дверь открыта!

– Семь крести. Да ладно?

– Вхожу – пустая двушка, приличная. Ни мебели, ни вещей, как будто там и не жил никто. Только в прихожей на полу валяется заячья шуба. Такая старая, штопаная-перештопаная. Семь козырная.

– Отбой. И куда делись-то?

– Постучала к соседям. Сказали: собрались всей семьей и уехали в Ленинград. Только шуба и осталась.

– Квартиру бросили?

– Никто не знает. Вернулась, в общем, к директору, говорю: так и так. Отдал мне место.

Поезд начинает сбавлять ход, и я возвращаюсь к себе, сажусь на край полки, где, свернувшись, спит мама. Сижу до тех пор, пока поезд не тормозит в какой-то деревне. Гравий вместо перрона, по нему бегут люди с сумками. Тетя Маша подскакивает и проверяет пароварку.

– Стоит, – говорит она. – Никто подозрительный не ходит?

– Нет, только я.

Она дергает коробку, убеждается, что та надежно прижата сумками, и спускается вниз.

– Спать давай. Чего сидишь?

– Не могу уснуть.

– Ладно, карауль пароварку тогда.

Поезд снова катит в темноте. Угадывается только полоска степи там, где она соединяется с небом. Я считаю овечек, и рыбок, и пароварки, но уснуть не получается. Соседи ложатся спать, но из головы вагона доносятся голоса.

В предпоследнем купе курят и тихо разговаривают. Пассажиры достают что-то из коробки на столе, передают друг другу и возвращают обратно.

– За сколько думаешь?

– Пятьсот попробую, там посмотрим.

– За пятьсот баксов не возьмут. Я б не взял.

– Чистокровки!

– Откуда они знают, что твои бумажки настоящие? Другое дело – через клуб, а тут на рынке с рук.

Мне суют в руки мягкий теплый комок – сонного щенка. Он дышит мне прямо в ладонь.

– Амстаффы сейчас в моде, может, возьмут у него, ладно тебе.

– В Караганде будешь пробовать?

– Ну. Не продам – в Алмату поеду.

Я глажу щенка по короткой шерстке и передаю дальше. За окном справа небо начинает светлеть. Ветер, который за ночь остыл и стал прохладным, выдувает липкую духоту из вагона. Дышать становится легко. Солнце поднимается и разгоняет темноту. Страх уходит. Я возвращаюсь на свое место, забираюсь на вторую полку и смотрю, как небо синеет, голубеет, как поднимается солнце и заливает степь красным светом.

Когда становится совсем светло, я иду в туалет сама.

Стою над громыхающим железным унитазом, говорю ему:

– Я тебя не боюсь.

Первой просыпается тетя Маша. Она видит, что я не сплю, гладит по голове и первым делом лезет посмотреть, не украли ли ее драгоценную пароварку. Коробка стоит на месте. Чистим зубы, умываемся, бегаем за чаем. Поезд прибывает в Караганду в половине девятого. В восемь по расписанию – предпоследняя остановка.

Мама и тетя Маша снимают сверху тяжелые сумки. Вдруг у станции поезд резко тормозит, потом дергается два раза, и от того оставшаяся в одиночестве пароварка, не поддерживаемая капустой и солеными огурцами, слетает с третьей полки, ухает вниз и приземляется с глухим звяком на пол, к счастью никого не задев. Все замирают. Тетя Маша опускается на корточки, раскрывает коробку и достает пароварку. На ее блестящей пластиковой крышке во всю длину тянется большая трещина, от которой – будто притоки от реки – расходится множество мелких трещинок. Часть желтоватого корпуса раскрошилась в пыль. Мне кажется, что тетя Маша, гроза школы и железная леди, сейчас расплачется, но она запихивает агрегат в коробку и задвигает ее ногой под стол.

– Куда ее теперь? – спрашивает мама.

– Здесь оставим.

На перроне нас никто не встречает.

– Пойдем, может, на выходе ждут, – говорит мама.

Сестры возмущаются, что сумки тяжелые, и плетутся за нами, бурча.

На площади перед вокзалом тоже никого нет, и мама с тетей решают, поехать на автобусе или на такси. Но выходит, что в одно такси мы не влезем, а два не очень-то по деньгам. Пока они спорят, перед нами лихо выруливает и тормозит голубой пазик. Дверцы открываются, и из него выскакивает дядя Паша. Он по очереди обнимает маму и тетю Машу, а сестры виснут на нем, и он раскручивает их.

– Телеграмма утром пришла. Не успел в автопарке отпроситься. На рейсовом за вами. – Он кивает на номер «7» на лобовом стекле автобуса. – Как доехали-то?

– Ай, – машет рукой тетя Маша.

– Это все ваши сумки? – спрашивает он, указывая на наш внушительный багаж. – Давайте быстрее, я с пассажирами. Наши ждут уже.

Сумки перекочевывают в автобус, следом загружаемся мы. В автобусе с десяток людей, которые недовольно нас разглядывают.

Когда мы рассаживаемся, дядя Паша кричит:

– Минут за десять доедем, тут недалеко.

– Подождите, уважаемый, – раздраженно говорит дядька с портфелем на переднем сиденье. – Куда это мы доедем? Вы сказали: только на вокзал, и все.

Другие пассажиры тоже возмущаются.

– Вам куда надо? – по-доброму спрашивает дядя Паша.

– Мне в университет ко второй паре!

– Не волнуйтесь, успеем. Сейчас завезу родню и срежем по-быстрому.

– А, ну тогда ладно, – говорит дядька и отворачивается к окну.

Автобус минует привокзальную площадь и выезжает в город. Я достаю из кармана конфету, которой меня угостили ночью, и ем ее. За окном мелькают утренние пейзажи: широкие улицы, тополя, спешащие по делам прохожие. Я прислоняюсь головой к стеклу и, глядя на мелькание людей, деревьев и улиц, засыпаю.

– Чего это не ездил? Ездил я в плацкарте! Несколько раз, между прочим. И тоже боялся ходить в туалет, – возмущался Кирилл.

– Ну ладно, ладно. Думала, таких поездов уже нет.

– Проводница топила бойлер такими маленькими дровами, как будто деревянные таблетки.

– Значит, опытный путешественник, – успокоила его я.

Кирилл посмотрел на меня подозрительно, но не увидел подвоха.

Мы уложили Нину спать и ждали, когда закипит чайник, чтобы сделать чай и посмотреть сериал. Кирилл полез в холодильник за припасенным тортом. Когда захлопнул дверь, от нее отвалился магнит в виде извергающейся Этны.

– Вроде как магниты уже не в моде, – поморщился племянник, возвращая вулкан обратно на дверцу. – Хотя некоторые прикольные.

Он снял с двери и покрутил в руке сувенир из Болгарии, сделанный в форме сладкого перца. Усатый антропоморфный перчик ухмылялся и подмигивал.

– Это моя дремлющая тяга к коллекционированию. Успокаиваю ее магнитиками, чтобы держать в узде.