Kitobni o'qish: «Солнце везде одинаковое. Книга-поддержка о том, как пережить испытания и найти опору в семье и маленьких моментах счастья»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Эта книга посвящается моим любимым людям: родителям, мужу и детям, всем близким друзьям и родственникам, поддержавшим нашу семью в трудную минуту.

Огромная благодарность врачам, которые боролись за меня и спасли.

И, конечно, моим читателям.

Спасибо, что вы есть!

Все вы дали мне много сил, чтобы двигаться вперед.

Евгения Касаткина

Вступление

Меня зовут Евгения Касаткина. Женщина, жена, мама, «хранительница очага», член большой и дружной семьи, блогер, путешественница, а теперь еще и автор своей книги – это все я. Моя жизнь похожа на жонглирование яркими мячами, где самый хрупкий и ценный из них – семья. Я стараюсь удерживать баланс между всеми ролями. Учусь сохранять огонь в очаге и оставаться собой настоящей, передаю детям понимание, что дом – это не стены, а сердца, которые в нем живут. Именно о семье, о нашем внутреннем тыле и о силе, которая рождается из тепла, а не из боли, я и решила написать.

Чтобы собрать эти мысли в книгу, понадобился внешний толчок, даже не один.

Пару лет назад я была в Индии и помню тот день. Мы приехали в бесконечно красивый розовый город Джайпур, целый день гуляли, а вечером наш гид – как мне тогда показалось, в шутку – предложил на следующее утро сходить к местному астрологу. В городе он известен, и как раз появилось свободное окно. Я, привыкшая всегда говорить «да» любым новым возможностям, конечно же, согласилась.

Как мы обычно представляем кабинет эзотерика? Множество магических символов, кристаллы, благовония… Однако у этого человека были только книги, пара тетрадей и ноутбук.

Он осмотрел мои ладони, как хиромант, уточнил дату моего рождения, что-то ввел в специальную программу на компьютере и первым делом сказал: «Тебе нужно написать книгу. Ты умеешь передавать свои мысли в словесной форме и должна это сделать». Меня это поразило. Ведь у меня уже было написано несколько глав – как будто к будущей книге, которую я собиралась, возможно, когда-нибудь издать в глубокой старости. Я писала их лежа в больнице, во время одного из самых сложных периодов в своей жизни. Тогда слова были для меня действенным лекарством от боли.

После встречи с тем загадочным индийским астрологом все и завертелось. Я действительно написала книгу – сейчас вы держите ее в руках. Я сразу отказалась от формата «как я чуть не умерла и что из этого вышло». Моей целью была живая и честная история-помощница, способная стать для кого-то фонариком в собственных темных коридорах.

Да, здесь упоминается моя болезнь, но книга – не о боли. Она – о том, что происходит вокруг болезни, когда смех в больничной палате звучит громче страха. О том, что наступает после – когда жизнь подчиняется графику капельниц. О том, как не раствориться в суете чужих ожиданий и собственных обязанностей. И больше всего – о семье, которая согревает, поддерживает и помогает решиться на перемены. Семья становится тем самым тылом, где тебя любят не за силу, а просто потому, что ты есть. Эта книга о силе рода, атмосфере, в которой ребенок взрослеет не вопреки потрясениям, а благодаря вниманию и поддержке. О доме, выстроенном из общих взглядов жены и мужа, из семейных традиций и свободы быть разными, но вместе. О том, как это помогает вдали от родины. Возможно, вы увидите в этой истории что-то свое, и одна случайная фраза усилит в вас созревшие мысли или зажжет новые.

Взглянув на сырую рукопись, я поняла, что выступать с таким замыслом в одиночку – не лучшая идея. Для разговора с читателем мне нужен был человек, который слышит глубже слов, замечает то, на что обычно мы смотрим не особо внимательно, и делает это не жестко, а по-человечески.

Мудрым попутчиком стала Наталья Михайловна Виноградова – психолог, мой преподаватель в Высшей школе экономики, человек редкой чуткости и профессионального такта. В конце каждой главы она бережно и с уважением расставила психологические акценты, отвечая на мои вопросы об описанных там событиях. Я искренне благодарна Наталье за то тепло и глубину, которые она подарила этим страницам.

И вот – моя история. Читайте. Спорьте и улыбайтесь. Вспоминайте свое. А потом – закройте последнюю страницу и обнимите своих близких. Или просто себя.

Надеюсь, моя история подскажет вам что-то о вашей.

Глава 1
Второй день рождения

В день своего тридцатилетия я оказалась в реанимации. Лежала, уставившись в потолок, и не понимала, что я там делаю? Как будто это была не я и все происходило не со мной. Меня ждали родные, друзья… И вообще, все должно было быть иначе!

Два месяца я готовилась к юбилею – и вот он, особенный праздник! Выбрала уютный ресторан с авторской кухней, составила список гостей, перебрала кучу нарядов, чтобы найти тот самый, а еще – двухъярусный торт, цветы, шары и десятки мелочей для идеального вечера. Домой доставили шелковое платье в пол, а я облачилась в нелепую больничную ночнушку в цветочек – на голое тело.

На часах 22:00. Меня привезли из палаты инфекционного отделения. В полном сознании и недоумении я смотрела на людей в белых халатах. Откуда взялась такая тоска в их глазах? Посмотрели мои анализы и ничего не сказали! От испуга слегка затошнило.

– Привет, я – Миша. Как тебя зовут? – заговорил со мной медбрат с уставшим лицом.

– Женя.

– Эх, Женечка, и что же ты здесь делаешь?

Этот вопрос я и сама себе задавала, но в ту минуту где-то в параллельной вселенной здоровая, веселая Женя задувала свечи на торте в окружении близких людей. В то же время в палате рядом за шторкой раздавалось прерывистое дыхание – там умирала бабуля.

– Доктор, я умру? – вырвалось у меня, как только к койке подошел уже знакомый врач.

– Мы вас пока не отпускаем. Не все так быстро, запаситесь терпением.

Сказал он это доброжелательно, но в глазах читалась тревога: он действительно не знал, что со мной. Немудрено. У меня отказали почки и печень, я отекла, пожелтела. Посмотрела на руки – под кожу будто влили яичный желток.

Перед тем как раздеться и сдать на хранение одежду, украшения и телефон, я успела написать родным, что меня перевели в реанимацию и связи пока не будет. Вдогонку отправила мужу сообщение: «Если что – кремация», снабдив текст смайликами. Паша хорошенько меня «послал».

Первый сон в реанимации.

Все черно-белое. Вижу себя – иду в белом платье к морю. Меня сопровождает неизвестный человек. Понимаю, что он – мой проводник. Мы оказываемся на помойке, простирающейся до горизонта. Ни клочка природы, исчезли птицы, деревья, земля покрыта грудой вонючей мешанины из пластика, бутылок, ошметков картона. Приходит осознание, что я нахожусь в будущем. Появляются люди, в основном мужчины неопрятного вида: они пытаются найти что-то в мусоре, копаются там, по локоть зарываясь руками, перебирают предметы, скидывают в кучи металлолом. На вид – сломленные люди. Они стараются обойти нас стороной, оглядываются, провожают подозрительными взглядами. Я их не боюсь, будто знаю, что опасности нет. Они слабы.

А я так сильно хочу увидеть море! Знаю, что найду там успокоение и защиту. Мои ноги вязнут в мусорной жиже, от вони срабатывает рвотный рефлекс, еле сдерживаюсь. Проводник неслышно ступает рядом.

Выхожу к возвышению, с трудом удерживая равновесие на шатких помойных предметах. Вдалеке переливается морской горизонт. Всматриваюсь, а мусор проник и в море: у берега в серой пене волн покачиваются покрышки, вспоротый пластик, распухший поролон – словно кладбище погибших медуз. Небо затянуто такой же безжизненной пеной. Пульсирует мысль – выхода нет…

Здесь и далее под каждой главой встречайте комментарии психолога

Почему в состоянии сильного шока возникает чувство нереальности происходящего?

Когда происходит что-то внезапное и сильно меняющее реальность человека, он всегда немного отстраняется, как бы смотрит на себя со стороны. Соотносит две реальности: ту, которую он ожидал, и ту, которая произошла. Раз случилось что-то из ряда вон выходящее, то внутри возникает состояние, похожее на резкое торможение. Наш мозг складывает две картины: ожидаемую и фактическую. Наше сознание странно устроено, ему нужна определенность и стабильность в переменчивом мире. Психологический шок – это потрясение, реакция организма на травмирующее обстоятельство – то, чего не может быть (для нашего мозга). Мы думаем, что всегда будем жить и с нами ничего ужасного не случится. Даже если иногда и тревожимся по этому поводу, это все равно не похоже на ситуацию, когда на самом деле случилось страшное событие.

Расшифровка сна

Когда в жизни происходит событие, резко и внезапно меняющее ее, мозг продолжает активно работать даже ночью. Он продуцирует сны, в которых продолжает обрабатывать произошедшее. В этих снах часто возникают яркие образы и ощущения. Их смысл обычно довольно прозрачен.

Все черно-белое – мир разделился пополам.

Сопровождает неизвестный человек – скорее всего, это врач из больницы или собирательный образ тех, кто помог в сложившейся ситуации.

Вокруг сломленные люди, ничего живого – символ катастрофы и внутренних ощущений.

Желание увидеть море – стремление выйти из текущего состояния.

Рядом проводник – мы всегда находимся рядом с собой. Наше высшее «Я» сопровождает нас в тяжелые моменты.

Организм истощен, поэтому вид моря не приносит облегчения: оно тоже засорено.

Разум не нашел выход – во сне это так и звучит.

Сон о том, что с организмом произошло что-то плохое и пока это состояние длится.

Глава 2
Корни тепла: Познакомьтесь с моей семьей

Мне около двух лет. Дедушка поднимает меня высоко над елкой, и я вижу, как движутся стены, мебель, нарядно накрытый стол – я как будто лечу над лесом прямо к солнцу, которым стала круглая желтая люстра. Я громко смеюсь и хочу, чтобы игра продолжалась как можно дольше. Это мы с родителями приехали к бабушке и дедушке (со стороны папы) отмечать Новый год. Таким сохранилось мое первое воспоминание из детства. Мама говорит, что я это придумала, глядя на фото, где мы в тот день вместе сидим за столом. Тем не менее я действительно помню свой детский полет, дедушкины руки, смех и бесконечное счастье.

В историях успешных людей часто цепляет то, что они родились в неблагополучной семье, годами выстраивали собственный комфорт и в итоге стали миллионерами. Этот же факт и вдохновляет. Парень с детства упорно учился, тренировался, проявлял смекалку, в пять лет заработал первые деньги и содержал семью. Или девушка из российской глубинки стала мировой моделью и суперзвездой. Раньше она голодала, а теперь лучшие рестораны мира рады видеть ее в качестве своей гостьи. Все эти истории довольно мотивирующие. Уважение вызывает не только успех, но и сам путь к нему. Когда у человека не было ничего – ни денег, ни поддержки, ни возможности опереться на чужой опыт, – а в итоге он построил новую жизнь с нуля. Создал свое будущее. Это истории о победе над обстоятельствами, о лучшей доле, вырванной у судьбы. Однако редко кто задумывается: каким было их детство? Сколько в нем было боли, одиночества, страха. Пока другие играли и смеялись, эти люди учились терпеть и выживать. Именно из этого выросла та сила, которая потом позволила им взлететь. Выходит, нас цепляет контраст: тяжелые условия – обеспеченная, успешная жизнь. Поэтому когда я рассказываю о собственном пути, то испытываю неловкость, поскольку достичь успеха без «истории с надрывом» – это вообще законно?

Я росла в замечательной большой семье, где меня любили безусловно. Мама, папа, бабушки, дедушки, тети и дяди – мною занимались все. Не помню, чтобы мама говорила что-то обидное, даже если проявляла строгость, наоборот, всегда поддерживала меня. Папа всегда много читал – фантастику любил больше всего. Вечерами сидел в кресле с книгой и зеленым яблоком, но даже сильно уставший, погруженный в чтение, всегда находил время для меня. Именно он в детстве часто занимался со мной математикой.

Детские и юношеские годы прошли, наполненные любовью. Я росла в ней, жила ею – и сейчас продолжаю жить. Мне повезло не знать, каково это – иначе, но я точно понимаю, каково быть напитанным любовью, ведь именно ее потом отдаешь – себе, семье, детям…

Моя семья – почти хрестоматийный пример. Мама и папа – из обычных московских семей среднего класса, познакомились подростками на даче, когда им было всего четырнадцать. Поженились в конце восьмидесятых, едва успев повзрослеть: папа только вернулся из армии, мама его дождалась. Через год появилась я. Мама тогда училась в РЭУ им. Г. В. Плеханова. Она до сих пор вспоминает, как на четвертом курсе тяжело было с животом ездить на пары и сдавать экзамены, а на пятом, перейдя на вечернее отделение, – совмещать учебу и материнство с годовалой мной, но академический отпуск она брать не стала. Шутит, что диплом защищала вместе со мной. Папа окончил МАДИ. Его юность пришлась на девяностые годы, и где он только тогда ни работал: мясной комбинат, торговля у метро, табачный ларек, парковка. Говорит: «Интересное, хоть и сложное было время. Работал сутками, но и денег прилично калымил. Свой путь в турбизнесе начал с простого курьера». Бабушка работала медсестрой физиопроцедур в больнице МПС¹, по вечерам сменяла маму, когда та уходила на учебу. Дедушка – ветеран тыла, о нем напишу чуть позже. Так и крутились. Молодая семья, трудное время.

В трехкомнатной квартире панельной девятиэтажки мы жили большой семьей: мама, папа, бабушка, дедушка и я, а позже еще и собака. В середине девяностых мама устроилась на госслужбу, а папа занялся туристическим бизнесом.

Первая заграница у нас случилась в 1994 году: мне тогда было всего лишь четыре с половиной года. Затем – Египет, Турция, Испания, Франция… Так родители привили мне любовь к путешествиям. Они старались раз в год обязательно съездить на море, но дачи с бабушками – это было святое. Каждое лето я проводила сначала у одной, потом у другой. Там пахло свежескошенной травой и пирогами из духовки, я училась плести венки и слушала сказки не только на ночь. В те годы родители много работали, и в основном бабушки занимались моим воспитанием. Наверное, поэтому лето с ними навсегда сохранилось в моем сердце как символ беззаботного счастья.

Так насколько «законно» считаться успешным человеком, не имея «истории с надрывом»?

Бабушка Саша (по маминой линии) была самой строгой. Она родилась в 1937 году и прошла войну ребенком. Рассказывала, как голодали, как прятались от обстрелов, как чудом выжила их семья. Деревню заняли немцы и творили страшные зверства, а перед отступлением согнали жителей в баню и заминировали ее. При перестрелке пуля попала в мину, часть дома взорвалась, начался пожар. Часть людей придавило бревнами, остальные бросились врассыпную. Бабушка Саша с братом убежали, спрятались в воронке из-под снаряда и просидели там до ночи, пока их не нашла мама. Я слушала и не могла поверить, что такие ужасы могли произойти с моей любимой бабушкой.

Она приучала меня к труду, показала, как мыть полы, познакомила с рукоделием. Еще бабушка часто повторяла, что самое главное для девушки – образование. Она мечтала, чтобы я стала врачом, воплотила ее несбывшуюся мечту. Истории о войне стали для меня первым уроком, что рядом с болью всегда есть место теплу и любви – только они и лечат.

Другая бабушка – Нина – была полной противоположностью: мягкая, добрая, готовила вкуснейшие печенья и водила меня в музеи. С ней детство превращалось в праздник: вкусная еда, объятия и разрешение почти на все. Даже подожженный мной ковер не вызвал гнева, а только тревогу за меня и утешения. Когда мне было четыре года мы с бабушкой прогуливались мимо парикмахерской. Оттуда вышла знакомая девочка и поспешила похвастаться только что надетыми сережками.

– Я тоже хочу!

Едва я сказала это бабушке Нине, как спустя пятнадцать минут в моих ушах красовались синие «гвоздики», которые я сама и выбрала. Мама сердилась из-за того, что ее не спросили, но я-то была счастлива! Бабушкина любовь из детства запомнилась теплой и всепозволяющей.

А еще я любила, когда летними вечерами после шашлыков семьей мы устраивались во дворе за столом, разводили костер, и папа с дедушкой пели под гитару – благодаря им я знаю песни Высоцкого и «Кино» наизусть.

Да, мне не пришлось проходить путь от борьбы с ужасными условиями к успеху, но я унаследовала не меньшее богатство: модель семьи, где ребенка любят, окружают вниманием и учат жить. С поочередными строгостью и лаской, рассказами о войне и пирогами, трудом и праздниками, я впитывала умение смотреть на мир добрыми глазами. Это дало мне ощущение прочного фундамента. Сейчас понимаю, что сильный характер рождается не только из преодоленных травм, но и из безусловной любви, заботы и мудрого примера старших. Своего рода «привилегия», которая не делит, а объединяет – вырасти в надежном тылу, где тебе всегда рады. Мир привык восхищаться историями преодоления, но, быть может, настоящая редкость или, если хотите, революционное наследие – это история сохраненного тепла? Что, если именно из этого корня – не из боли, а из любви – вырастает подлинная сила?

Насколько велика сила, рожденная из любви, а не из травмы?

Автор как будто извиняется за свое счастливое детство, а на самом деле – это как раз норма. Ребенок должен расти в заботе и тепле; важна правильная организация времени – как совместного, так и личного. Героиня имела отдельный контакт с каждым членом семьи. Немаловажно, что в семье была собака – это тоже проявление любви. Вообще, в описанной истории много крепкой душевной связи, передающейся из поколения в поколение.

В финале главы автор задает вопросы про силу характера и условия роста и развития. Крепкий дух рождается вопреки травмам, а не благодаря им. Расти всегда лучше в благоприятной почве. История Жени – этому подтверждение. В атмосфере любви человек вырастает цельным, открытым миру и восприимчивым к новому опыту. Чувства из детства остаются в нас и первыми реагируют на события во взрослой жизни. Поэтому радость, любовь, доверие – все это прочный фундамент для будущего.

Последний вопрос автора о подлинной силе очень точен. Подлинная сила не требует надрыва и рождается из благоприятных условий.

Как сегодняшним родителям перенять у старших поколений их стержень – строгость, трудолюбие, уважение к знаниям, но при этом не обделить детей легкостью и радостью детства? Где искать баланс между строгостью и всепозволяющей любовью?

Знакомясь с членами семьи Жени, мы видим, что каждый внес свой вклад в ее личность. Она взяла от каждого что-то свое: умение заботиться о доме, терпение, любовь к знаниям и искусству, интерес к вкусной еде, а главное – безусловную любовь. Кажется, что все сообща вкладывали в маленькую девочку что-то ценное и неповторимое. Кто-то был строг, а кто-то добр. История каждой семьи – уникальна. Каждое новое поколение видит воспитание чуть иначе, чем предыдущее. Нашим детям предстоит жить в мире, которого мы не узнаем, и наша задача – подготовить их к тому, чего сами не ведаем. Сегодня техника делает вместо нас массу бытовых задач, а родители, и особенно старшее поколение, переживают, что молодежь вырастет неприспособленной и ленивой. Такая позиция не помогает – наоборот, лишает детей веры в свои силы. А ведь те же малыши так рвутся помогать! Наша задача – не отмахнуться, а вовлечь их в работу, разделить радость общего дела. Ну и самое лучшее воспитание – это личный пример.

Часто современным родителям не хватает строгости, им трудно проявлять волю по отношению к ребенку. Тем не менее это одна из важнейших сторон воспитания. Строгость и определенность показывают детям границы: что можно делать, а что нельзя и где нужно приложить усилие, чтобы получить результат. Секрет в том, что твердость рождается из внутренней убежденности. Если родитель сам не понимает, зачем учить ребенка или доводить начатое до конца, никакой строгости не получится. Я как-то размышляла, чем меня покорила любимая первая учительница, и поняла: она была одновременно доброй и строгой. Эти качества необходимы детям именно в паре. Будьте добры и строги – тогда результат воспитания вам точно понравится.

Глава 3
«Счастливая» реанимация

Врачи не понимали, что со мной. Несколько дней не могли поставить диагноз. Каждый день становилось хуже: тело отяжелело, от слабости глаза открывались с болью, отеки выдавали катастрофическое нарушение организма. К моему случаю подключились лучшие нефрологи и гематологи города, за что я им очень благодарна.

Все началось за неделю до юбилея. Я поужинала запеченным лососем с картофелем, который сама же и приготовила, а дальше – тяжесть в животе, боль… Была ли рыба несвежей, или просто ужин не понравился моему организму, но процесс запустился, будто кто-то щелкнул выключателем и активировал режим сбоя. Симптомы напоминали тяжелое отравление. Я побывала у всех врачей, которые должны были, по идее, помочь: терапевт, гастроэнтеролог и даже инфекционист. Пила лекарства от отравления и антибиотики, но ничего не помогало. Я перестала есть, даже пить заставляла себя, чтобы не допустить обезвоживания.

Так продолжалось около пяти дней, а потом я не смогла подняться с кровати. Мы с мужем решили самостоятельно поехать в больницу. Меня сразу положили в инфекционное отделение с подозрением на вирусный гепатит В и сильным обезвоживанием, потому что кожа и белки глаз пожелтели.

После всех анализов гепатиты А, В и С не подтвердились, УЗИ показало, что в брюшной полости собралась жидкость – я не могла даже сходить в туалет. Стало очевидно, что отказали почки. Состояние ухудшалось, а диагноза так и не было. Меня перевели в реанимацию. Мир сузился до размеров палаты.

Палата оказалась большой, на шесть человек. Кто-то в сознании лежал, кто-то без. Трое, вместе со мной, «загорали» там больше десяти дней. Остальных привозили на пару дней после операции или снять острые симптомы, а потом распределяли в обычные палаты.

За это время в реанимации побывали девушки после неудачного ЭКО, старики после операции на сердце, молодые женщины на последней стадии рака кожи. Неимоверно тяжело было наблюдать за их страданиями. Круглосуточный пост сменяли две медсестры или медбрата и дежурный врач реанимации. Их смена начиналась в восемь утра и заканчивалась следующим утром в это же время. Я познакомилась со всеми, и мы часто с удовольствием болтали, как будто я лежала не в палате для тяжелобольных, а у них в гостях, только под капельницей вместо посиделок на дружеском чаепитии.

Персонал запомнился мне удивительно доброжелательным – даже слишком для такого места. В учреждении, где ожидаешь суровых лиц и строгого тона в общении, вдруг оказывается… почти уютно. Тебя берут в оборот по расписанию: 3–4 раза в день кровь, капельницы, какие-то новые лекарства или процедуры. В остальное время – лежи себе и читай, как на странном курорте без связи с внешним миром.

Знаете, что больше всего меня поразило? Не аппараты, не уколы, не бесконечные анализы. Меня поразил юмор!

Например, медсестра, поглядев на старика с капельницей, который, кряхтя, пытался повернуться на другой бок, как-то вздохнула:

– А что вы хотели? Танцевать с трубками – это вам не вальс. Тут хореография посложнее будет.

И ведь права была – организовать палату под разные процедуры – целая балетная постановка, только без музыки.

Другая медсестра, уговаривая хмурого мужчину съесть больничный суп, сказала:

– Зато, когда выпишетесь, сможете гордо заявлять: я выжил после их столовки!

Мужчина впервые за все дни улыбнулся.

Вот в этом и заключался парадокс реанимации: боль и страх соседствовали с шутками, которые будто спасали всех сразу. Это был не циничный смех над бедой, а скорее шифр, позволявший оставаться человеком в месте, где техника и диагнозы пытались стереть личность.

В мое первое утро в реанимации к нам заглянула медсестра.

– Ну что, – бодро спросила она меня, накладывая манжету, – давление померить или судьбу предсказать? У нас тут, если что, совмещенный сервис.

Помню, как мой страх на мгновение притупился. Или другой случай: у пациента напротив, ветерана нескольких операций, ни с того ни с сего поднялась температура. К нему пришел молодой врач, и, не будь у него халата, я никогда не угадала бы его профессию, настолько беспечный вид придавала ему рыжая челка. Он взглянул на градусник и, не моргнув глазом, изрек:

– Так, здесь все понятно – саботаж. Организм устал от режима и объявил забастовку. Придется уговаривать выйти с нами на переговоры.

Казалось бы – что такое слова? Однако юмор действовал на нас магически, был странной, окольной формой эмпатии. Порой мы надрывали животы от смеха, который не отрицал тяжести ситуации, а просто рисовал на ней забавные рожицы, чтобы мы не сошли с ума от тревожности. Благодарю медиков за эту поддержку. Они смеялись не над нами. Они смеялись вместе с нами – над болью, над страхом, над жестоким абсурдом нашего положения в четырех стенах, где каждый день жизни казался подарком. Теперь я отлично понимаю, что означает фраза Бернара Вербера в «Империи ангелов»: «Любовь как шпага, юмор как щит»². Во многом этот «щит» помог мне выкарабкаться.

Еще одна особенность отложилась в памяти. Не знаю, как часто такое случается, но наша реанимация была как будто… счастливой. Да-да, именно – на редкость удачливой. За две недели, что я там провела, никто не умер. Представляете? Даже бабулечка, которую я мысленно уже записала в «список убывших», неожиданно выжила, и ее держали в стабильном состоянии. В нашей «счастливой» реанимации мы обсуждали капельницы так, будто оценивали ресторанные меню.

– А у тебя сегодня что? Глюкоза или физраствор?

– О, я вчера отведал электролиты – бодрят.

Обмен свежими новостями через шепот казался главным развлечением дня. Журналов у нас не было, телевизоров тоже, зато каждая медсестра, входившая в палату, становилась живым выпуском новостей. С пациентами, которые попадали к нам всего на пару дней, я успевала перекинуться словом, а то и обменяться историями. Помню девушку лет двадцати пяти, которую положили рядом после очередной неудачной попытки ЭКО. Третьей подряд. Она была красивая, тонкая, со слишком взрослыми глазами для своего возраста. Они с мужем приезжали из далекого северного города, и каждая их поездка в Москву была попыткой перехитрить судьбу. Не знаю, как сложилась ее жизнь дальше, но хочу верить, что где-то сейчас она улыбается своему ребенку.

В это же время моя собственная жизнь висела на волоске: почки упорно молчали, как подлые забастовщики. Раз в два дня меня подключали к аппарату гемодиализа, через день – к плазмаферезу. Кровь мне не переливали, но чужая плазма текла во мне рекой – я уже и сама не знала, сколько процентов составлял коллективный вклад добрых доноров. Анализы не радовали. Врачи смотрели на меня так, словно уже репетировали прощальную речь. Вероятность выжить была мизерной. Однако я все же не чувствовала трагизма – словно играла в азартную партию со здоровьем, где ставкой была всего-то жизнь. Я смотрела вокруг. На бабулечку, что дышала напротив, на упрямую девушку с Севера, на персонал – от нянечек-санитарок до врачей, – который не позволял нам унывать. И этот «счастливый» реанимационный островок дарил мне самое главное – иррациональную веру. Если выживают все вокруг, значит, и я смогу.

Однако самое трудное, на удивление, оказалось даже не то, что тело перестало мне принадлежать и превратилось в объект процедур и обсуждений, а то, чтобы заставить себя лежать. Казалось бы, что может быть проще? Лежи себе спокойно и отдыхай, но нет: лежать без дела – это пытка, о которой я раньше и не подозревала. Спина горит, бок ноет, а ты словно прибита к матрасу и можешь лишь иногда совершить маленький трюк века – повернуться на другой бок.

Иногда мне позволяли вставать, но только вставать, не ходить. Так что вся моя дневная физическая активность равнялась примерно пяти минутам на ногах. Остальное время – горизонтальная жизнь, достойная тюленя в неволе.

Чтобы окончательно не превратиться в мебель, я устраивала подпольные тренировки. Сгибала руки, тянула ноги, растягивалась насколько хватало фантазии. В общем, играла в йогу уровня «нулевой асаны». В те дни я мечтала даже не о путешествии, после того как выберусь из больницы… если выберусь. Нет. Я мечтала всего лишь расстелить спортивный коврик и как следует вытянуть спину.

Первые три-четыре дня в реанимации, когда было совсем плохо, приходили жуткие сны. Я не особо дружила c эзотерикой. Истории об умерших родственниках, являющихся с предостережениями, о потусторонних мирах и множествах жизней после смерти, казались выдумкой. Но те несколько ночей… Я пережила полноценное турне по загробному миру с элементами иммерсивного перформанса. Если это и были галлюцинации, то мой мозг, отравленный лекарствами и болью, обнаружил в себе талант Дэвида Линча уровня «Твин Пикс»³.

Начнем с того, что эти «сны» не имели ничего общего с моей обычной ночной жизнью. Обычно безобидные видения испарялись, как только я просыпалась. Здесь же все было иначе. Монохромно. Предельно детализированно. Я помню каждую трещинку на асфальте в том мире, каждую тень, звук, а вернее – пугающую тишину, которую лишь изредка прерывало бульканье. Это было не засыпание, а погружение. Меня спускали на лифте куда-то вглубь, на этаж пониже ада, в некое техническое помещение вселенной – чистилище для чайников.

И самое главное – я была в сознании! Прекрасно отдавала себе отчет, что лежу на больничной койке, ночная медсестра щелкает компьютерной мышкой, рядом ритмично шипит чей-то аппарат ИВЛ. Однако параллельно с этим я была в жутком дополненном режиме реальности, наложенном поверх больничных стен. Чаще всего снилась вода – черная, мутная, с мусором и грязью. Казалось, я тону, борюсь за жизнь или просто за то, чтобы не сдаться. Получался странный парадокс: реанимация с ее режимом и аппаратами – реальный мир, а сны учили меня, что настоящая борьба начинается в голове.

Второй сон в реанимации.

Опять все черно-белое. Я плыву в огромном пруду под слоем ила и скользких водорослей. На лицо налипает что-то черное, вязкое, со сладковатым запахом гнилых листьев. Смотрю сквозь толщу темной, плотной воды на поверхность, которая не пропускает ни луча света, и двумя руками цепляюсь за мощный панцирь. Он огромный, размером с морскую черепаху, шероховатый и крепкий под пальцами. Вокруг в мутной воде появляются другие крупные тени, медленные и бесшумные. Моя черепаха вроде бы пытается меня спасти: тянет, вытаскивая из этой жижи, к невидимому берегу. Тем не менее черная вода везде, она живая и злая, норовит залить рот и нос. Я судорожно сжимаю губы, стискиваю зубы, задерживаю дыхание, пока в глазах не темнеет. Главное – не сделать вдох. Не дать этой жиже проникнуть внутрь. Не захлебнуться.

Как юмор и легкость помогают детям и всей семье справляться с кризисами?

Ленни Равич, автор книги «Юмор как психотерапия: забавные случаи на пути к просветлению»⁴, делает такой вывод: «Любовь, оптимизм и смех – самые мощные инструменты, доступные человечеству». В жизни Жени мы видим много любви и оптимизма: даже в реанимации она улыбается шуткам персонала и пациентов.

Юмор смягчает монотонность и чрезмерную серьезность, отвлекает от тревожных и депрессивных мыслей, показывает, что жизнь, несмотря на трудности, может быть веселой и приятной.

Юмор способен проникать глубоко, в самое сердце нашей души. Когда мы улыбаемся или смеемся, наши силы прибавляются, а вера в жизнь крепнет. Короткие смешные фразы хорошо запоминаются; они веселые и одновременно несут глубокий смысл, за который можно зацепиться, чтобы двигаться дальше. Это все помогает мозгу и душе справляться с тяжелой реальностью. Поэтому врачи так часто шутят. Они, словно волшебники, заходят в палаты и раздают порции остроумных шуток, а у пациентов появляется пища для размышлений – есть что осмыслить.

Почему могут происходить галлюцинации и странные сны?

Когда человек находится в критической ситуации, ему часто приходят видения и странные сны. Это происходит со всеми, независимо от веры или неверия во что-то большее. То ли это игра разума, то ли действительно есть в этом мире нечто большее – каждый отвечает на этот вопрос по-своему, исходя из своего мировоззрения. Ясно одно: в такие моменты сознание человека меняется, в нем рождаются непривычные образы. Люди, испытавшие травматичный опыт, рассказывают о подобных вещах, хотя открыто обсуждать такие темы не принято. Нередко они делятся пережитым лишь спустя годы, да и то только с близкими, или вовсе хранят это в себе. Однако все сходятся в одном: увиденные сцены казались настоящими и не походили на обычный сон.

Расшифровка сна

Второй сон в реанимации – это прямое продолжение мучительного состояния тела: борьба за жизнь на грани. В реальности героиню пытаются спасти (во сне это воплощается в виде черепахи), но положение остается стабильно критическим. Она хватается за шанс на спасение, а повсюду – черная вода. Эта жижа символизирует жидкость, которая копится в организме и отравляет тело. Если эта грязь попадет в рот и нос – это конец. Женя сжимает губы, стискивает зубы, задерживает дыхание. Главное – не захлебнуться и выстоять; борьба не прекращается – девушка не сдается.

Глава 4
Ковер, который помнил все

Если бы меня в четырнадцать лет спросили, было ли у меня счастливое детство, я бы фыркнула и указала на стену в нашей проходной гостиной. Вернее, на жалкие крючки, с которых я сорвала громадный советский ковер.

Это была отдельная драма. Красный, с узорами, на всю стену. Я устроила мини-бунт: хотелось позвать друзей, но перед глазами у них висело бы это «персидское обязательство советского интерьера». Я решила его снять, но не рассчитала тяжесть. Он свалил меня на пол и накрыл с такой торжественностью, будто только и ждал момента отомстить за то, что я в четыре года случайно подожгла его «собрата» в квартире бабушки Нины. Правда, тогда меня не ругали, но в этот раз так просто не обошлось. Стену я отвоевала, а битва с бабушкой Сашей продолжалась несколько дней.

– Этот ковер видел тебя в пеленках! – возмущалась она.

– Отлично! Тогда пусть не смотрит, как я взрослею! – парировала я.

В итоге на стене поселились плакаты Земфиры и Linkin Park из журнала Cool Girl – мои первые кумиры того времени. Эта стена стала моим личным Вавилоном, моей Стеной Плача и символом того, чего мне так не хватало. Личного пространства.

В те времена казалось естественным, что у ребенка может не быть своей комнаты. Моя потребность в собственном уголке упиралась в суровую реальность проходной гостиной, где собирались все. Спала на диване, за большим столом мы ели, в кресле вечно сидел дедушка и смотрел невозможно громкий телевизор; рядом теснились мой письменный стол, советская стенка и святое – тот самый злосчастный ковер на всю стену.

Я мечтала о комнате, где можно закрыть дверь и молчать на своих условиях; где можно самой передвинуть мебель, перекрасить стены в немыслимый цвет и повесить плакаты, от которых взрослые морщатся. Хотелось своего мира – пусть крошечного, но с ключом, который есть только у меня. Помню, как не могла сосредоточиться, редко удавалось побыть наедине со своими мыслями. Все детство и юность упрашивала родителей: «Ну хотя бы шторку, перегородку – да что угодно!» Однако так и жила в проходном «аквариуме» на перекрестке семейных маршрутов.

«Все так жили!» – часто говорят о том времени. Возможно. Правда, справедливости ради замечу, что наша семейная экосистема все же запомнилась мне целым миром: шумным, тесным, до невозможности родным.

Когда думаю об этом, понимаю, что вовсе не уникальна в своем хаосе любви. Булгаков, Набоков, Цветаева, Есенин – все они тоже росли в гуще семейной заботы, пусть и в совершенно других декорациях. Булгаков, старший из семерых детей, вырос в киевском доме, который во многом напоминает дом Турбиных из «Белой гвардии». Он был любимым сыном родителей и обожаемым старшим братом. Набоков, первенец в аристократической семье, купался во внимании отца, который обучал его шахматам, английскому и всячески баловал. Цветаева, хоть и не была единственным ребенком, стала для своего отца особенно важной – доверенной наследницей его мыслей и проектов, человеком, с которым он делился идеями, переживаниями. Есенин, первый и долгожданный внук, несколько лет оставался единственным любимцем в доме бабушки и деда, где все его баловали. Их миры не имели ничего общего с нашей панельной трешкой. Тем не менее мне видится схожесть: ощущение себя долгожданным, любимым, особенным.

Если спросить меня сейчас о детстве – отвечу, что оно было счастливым. Закон семейной физики не знает сословий и площадей, и любовь не нуждается в лишних метрах. Та проходная комната была моим хаосом и тихой гаванью. Теснота научила близости. Я жила в большой семье, где хватало места для смеха и споров, для безусловной любви. Как иначе я научилась бы чувствовать настроение бабушки по одному вздоху из-за двери? Выходит, детское счастье измерялось уверенностью, что мой приход в этот мир был желанным. А ковры… Ковры можно и поменять.

Как отсутствие личного пространства в детстве влияет на развитие ребенка?

Каждый из нас нуждается в личном пространстве, и особенно остро это желание ощущается в переходном возрасте. Подросток начинает осмысливать свое «Я»: изменения в теле, в переживаниях, в отношениях. Эмоциональная нестабильность и естественная усталость от всего требуют уединения. Ребенок все чаще хочет отдыхать и переваривать события своей жизни без лишних глаз. Кроме того, личное пространство – это укромный уголок, в котором безопасно и спокойно, где можно прислушаться к себе и познакомиться со своим формирующимся, но уже достаточно глубоким «Я». Умение взглянуть на себя со стороны и поразмышлять приходит в отрочестве. Для этого нужны тишина и уединение, которые должны сменяться яркими событиями и общением. Печально, когда процесс самоидентификации постоянно прерывается. Для подростка его комната – это пространство, где он может творить свою жизнь: вешать плакаты любимых групп, убираться, когда захочется, устанавливать свои правила – словом, учиться быть собой. Иногда сорвать ковер – все равно что прорасти сквозь асфальт, заявляя о праве на личную жизнь.

Как, несмотря на скромный быт, дать детям почувствовать, что главное богатство семьи – это они?

Имеют ли значение для детей условия, в которых они живут? Конечно, да! Каждый ребенок, подрастая, мечтает о своей комнате или собственном уголке. Автору такие мечты хорошо знакомы – это естественное стремление ребенка по мере его взросления. И все же чувство нужности и причастности к жизни семьи, подкрепленное хорошим отношением, рождается в совместных делах. Именно это становится ключом для формирования внутреннего мира малыша и подростка. Ритм семьи, распорядок дня, домашние праздники или повседневные привычки – все это откладывается в ребенке и становится опорой в будущем. В финале Женя делится, что ей больше запомнилась не теснота, а любовь и тепло семьи, и это «наследство» стало самым ценным.

Какие ежедневные ритуалы помогают наполнять ребенка чувством безусловной любви и ценности, чтобы в нем всегда жила убежденность: «меня любят, меня ждут»?

Чувство, что «меня любят», рождается из разных моментов. Для кого-то это будет добрый взгляд утром, для кого-то записка от мамы, обнаруженная в кармане, для кого-то – испеченный любимый пирог или услышанное случайно в разговоре и исполненное желание. Все это про внимание и его проявления. Этим мы показываем ребенку: я тебя вижу, ты мне важен, я думаю о тебе, даже когда мы не рядом.

Глава 5
Не прощальный взгляд

Слово «реанимация» всегда пахнет страхом. Звучит как приговор: раз ты здесь, значит, хорошего не жди. Парадокс в том, что именно здесь, среди размеренного гула аппаратов, после волны испуга накрывает странное спокойствие. Вроде бы попала в самый эпицентр опасности, за тебя круглосуточно борются, но сама ты будто плывешь.

Время там расслоенное, эмоции и мысли немного запаздывают. После экстренного переезда в стерильное царство надо мной склонилась приятная женщина-врач с мамиными глазами. Она ласково расспрашивала о детях, муже, пока вводила в мою бедренную артерию катетер размером с половину руки. Дети, муж… Вот оно, первое за весь этот день острое воспоминание! Как же я по ним соскучилась…

К горлу подступил комок, хотелось разрыдаться, но я сдержалась. «Нет уж, сохраню боевой настрой», – подумала и как-то сразу подобралась. В дальнейшем такая установка стала для меня спасением и ловушкой. Мой внутренний стержень не позволил тогда раскиснуть, отключил все мои чувства, включая право на простую человеческую жалость к себе. Я держалась собранной, четкой, почти холодной, даже просто поплакать не получалось.

Хотя по дороге в больницу я даже не попрощалась с дочками. Они спали в своих автокреслах, я лишь поправила прядь волос на влажном виске младшей – у нее всегда вились колечки у личика. Не стала их будить, чтобы сказать: «Пока, девочки», даже не поцеловала. Посмотрела и уехала. «Ничего, это простое отравление, – думали мы с мужем, – одна капельница, и все наладится». Кто ж знал? Кто ж думал, что этот «не прощальный» взгляд мог стать последним и я их больше не увидела бы? Когда тебе нет тридцати и ты не собираешься умирать, такое и в голове не укладывается.

Мы в семье не говорили о смерти. Рассказы бабушки и дедушки о войне волновали мою детскую душу, но оставались историями из прошлого. Да и кто говорит? В какой семье принято за ужином обсуждать свою смерть, похороны, свои «как бы я хотел»? Молодежь тоже вряд ли, во всяком случае на уровне серьезного разговора. А зря. Сейчас склоняюсь к тому, что обсуждать эту тему нужно, в том числе и с детьми. Потому что жизнь – это мгновение: моргнул, а тебя уже нет. Очень бодрит вопрос: кто придет проститься с тобой, когда умрешь? Стоит об этом задуматься, и взгляд на свою жизнь заметно трезвеет. Я, например, не хочу быть похороненной в земле – все эти могилы, памятники, оградки. Достаточно кремации, и чтобы прах развеяли где-нибудь в красивом месте. Все, точка. Мне уже будет все равно на условности, а близким останутся воспоминания, фотографии, наши истории, которые в сердце живее живых. Лишь бы помнили добрым словом, остальное – прах.

К слову, у меня ни на минуту не возникало мысли, что я могу умереть. Понимала, что дела плохи – диагноз так и не определили, лечение не помогало, но насколько все серьезно, и подумать не могла. Казалось, худшее, что может случиться, – это то, что откажут почки и придется ждать пересадку. Муж и родители знали больше меня. Их мир сузился до утреннего звонка в реанимацию, они жили в ожидании слов «состояние стабильно» и замирали от ужаса – вдруг им скажут что-то страшное. Я же оставалась в информационном вакууме. Наивная. В реальности я балансировала между жизнью и тем, о чем мы говорить не любим.

Хотя… Спустя время возражу сама себе. На протяжении всей нашей жизни смерть находится близко. Ее всегда пытались объяснить, чуть ли не «одомашнить». Религии дарят надежду: одни учения говорят о рае и встрече с Богом, другие – о перерождении, где каждая жизнь становится звеном в великой цепи. Племена верили и верят, что ушедшие просто переезжают – жизнь продолжается, только адрес другой. Философы так вообще шутят: Эпикур уверял, что бояться глупо – мы и смерть не встречаемся одновременно⁵. В Средневековье ее представляли строгим учителем, вразумляя помнить о конце, чтобы не зазнаться (современное объяснение memento mori). В наше время разговор стал почти деловым: Камю называл смерть доказательством абсурда⁶, Джобс – «лучшим изобретением жизни»⁷. Получается, что все вместе – от шаманов до миллиардеров в черных водолазках – они повторяли одно и то же: смерть пугает только тех, кто забывает жить.

В один из дней, когда процедуры делали под наркозом, я забылась глубоким медикаментозным сном. Позже, приходя в себя, я, будто из-под воды, то всплывала к свету, то снова проваливалась в сумрак беспамятства. Когда в очередной раз вынырнула, увидела врача с невероятно знакомыми глазами. Папиными. «Ничего себе сходство», – промелькнула мысль. Пригляделась: маска, белый халат, а под ним – та самая любимая клетчатая рубашка и светлые джинсы, правда, с грязными, земляными коленями. Его впустили ко мне вопреки всем правилам! Только выглядел странно.

– Пап, – неожиданно глухим, незнакомым голосом сказала я. – Ты такой красивый, опрятный… а с коленями-то что?

Он улыбнулся глазами, единственным, что было видно из-за маски.

– Я в церкви был, молился…

Третий сон в реанимации.

Дом моего детства. Нарядно одетая бабушка Александра, которой много лет с нами нет, молча накрывает на стол. Во сне я осознаю – готовится праздник и нужно там быть. При этом я собиралась в университет. После недолгих мук совести выбираю праздник и бабушку.

Тут появляется моя троюродная сестра Анджела с парнем, вылитым Куртом Кобейном. Она буквально выталкивает меня из дома. Спускаемся на улицу, подходим к машине, в которой меня ждет мой двоюродный брат Артем.

– Иди учиться! Не смей прогуливать!

На улице – первый снег и ни души. Только я, сестра и брат. Он должен отвезти меня в университет. Сестра передает меня ему и уходит. Я сажусь в машину, и тут из-под земли поднимаются тени, отчетливо напоминающие стариков. Это уже не семейное тепло, а чистый зомби-апокалипсис. Они лезут к машине, ругаются матом, не дают уехать. И тут Артем достает нереальное количество мелочи. Мы начинаем швырять горсти монет в эти тени. Призраки отскакивают, бросаются за деньгами, и мы срываемся с места…

Как правильно обсуждать с детьми тему болезни и смерти, чтобы не травмировать их, но и не оставлять в неведении?

Тема смерти, наверное, самая особенная в нашей жизни. Кто-то о ней не говорит совсем и делает вид, что ее не существует, кто-то цинично шутит. Несомненно одно: она никого не оставляет равнодушным и рано или поздно каждый об этом задумывается. Смерть – это наш величайший страх. Даже для тех, кто заявляет, что не боится. Фрейд писал, что целью всякой жизни является смерть. Очень много о работе с этой темой писал Ирвин Ялом, американский психотерапевт. Он работал с онкобольными: эти люди как нельзя близко подходят к черте и сражаются. Он пишет, что чем больше мы преодолеваем страх смерти, тем более осмысленной становится жизнь. Разобраться со своим отношением к смерти важно, это часть взросления, которая включает трезвое принятие своей конечности. У нас должна быть ясность в этой теме, чтобы мы смогли передавать ее детям, знакомя их с этой неизбежной данностью. Всем нам предстоит пережить опыт смерти близких и своей собственной, хотим мы этого или нет.

Ирвин Ялом утверждал: «Хотя факт смерти разрушает нас, идея смерти может нас спасти. Другими словами, осознание смерти открывает перед нами жизнь в новой перспективе и заставляет пересмотреть свои ценности». И это не парадокс: именно конечность придает нашей жизни смысл. И если в юности нам хочется жить вечно, с возрастом мы начинаем считать, что это вовсе не обязательно и даже тягостно. Вечная жизнь была бы куда большим испытанием, чем конечная, но в потоке жизни нам трудно так думать.

Как не стать для ребенка «сильным, но холодным» взрослым? Насколько важно делиться с детьми своими чувствами, чтобы они учились эмоциональной открытости?

В непростых жизненных ситуациях встает вопрос: как объяснить ребенку, что со мной происходит? Умение рассказать о себе и своих переживаниях важно – и для себя, и для окружающих, и особенно для детей. Они очень чутко воспринимают изменения нашего физического и эмоционального состояния. И у детей есть одна особенность – брать на себя вину за все, что происходит со взрослыми, теряя в этот момент свою детскую беспечность. Когда мы бережно делимся с детьми своим состоянием, мы проявляем к ним уважение и заботу. Это способ избежать детских фантазий и искаженного понимания реальности.

Как сохранять самообладание в критической ситуации и быстро восстановить силы после нее?

Мы не можем это выбирать. Все происходит быстро и автоматически. Здесь лучше довериться организму, который сработает как надо. Важно впоследствии обсудить произошедшее со специалистом, чтобы в спокойной обстановке присвоить себе этот опыт и свои реакции в нем. Такой подход точно будет целительным. Как писал Карл Роджерс, автор человекоцентрированного подхода в психотерапии: любой опыт – что бы мы ни выбрали – ведет к самоактуализации, росту, раскрытию своего потенциала, даже если нам не по душе, как это проявляется внешне.

Расшифровка сна

Третий сон в реанимации вновь уводит в пространство между мирами. Героиня колеблется: остаться с умершей бабушкой или поехать учиться (в свою жизнь). В итоге она выбирает остаться, однако другие родственники буквально выталкивают ее наружу. И хотя Женя смиряется с их действиями, борьба продолжается. Во сне – это схватка с призраками, которая завершается успехом – «мы срываемся с места». Можно предположить, что дальше Женя начнет поправляться.

Глава 6
ПаПаша

Говорят, девушки выбирают мужей, похожих на отцов. Не знаю, насколько это правда, но мой муж Паша – тот самый мужчина, которого я выбрала себе в спутники, – умный, эрудированный, с ответом на любой вопрос. Прямо как папа.

Мы познакомились, когда мне было шестнадцать, а ему – семнадцать. В то лето я только поступила на юрфак Губкинского университета, он перешел на второй курс факультета вычислительной математики и кибернетики в МГУ. Встретились мы благодаря Маше – нашей общей знакомой. С ее слов, Паша попросил поделиться контактом какой-нибудь подруги, чтобы пообщаться и погулять. Маша дала мой номер, но попросила хорошо ко мне относиться. Так у меня появился в ICQ новый собеседник – легкий в общении и с отличным чувством юмора. Не знаю, что шестнадцатилетняя девочка могла понимать в отношениях, ведь мы друг друга даже не видели, но Паша сразу мне стал симпатичен из-за своей манеры общения. Помню, какое сильное впечатление на меня произвело его чувство юмора – легкое, ироничное, умное. Уже годы спустя, читая книги по психологии, я узнала, что юмор – это отражение интеллекта. Паша шутил искрометно и очень уместно. С тех пор я считаю такое качество важнейшим в арсенале мужчины.

Полгода мы просто дружили: много общались в сети, шутили, спорили, но на первых встречах романтикой и не пахло. Мы были слишком разными. Я – творческая, мечтательная, в розовых очках, зачитывалась романами и верила в идеальную любовь. Паша – скептик, реалист, доверяющий только цифрам и логике. Бывало, я делилась впечатлениями от книг или фильмов, а он снисходительно улыбался и говорил, что в жизни так не бывает. Он часто подшучивал над моей сентиментальностью, я же злилась на его занудство. Скажи мне тогда, что Паша – тот самый мой человек на всю жизнь, не поверила бы. Тем не менее, похоже, жизнь ироничнее наших представлений, и как еще говорят, противоположности притягиваются. Скоро мы стали неразлучны и научились друг друга здорово дополнять.

Через год мы начали встречаться. Тем же летом первый раз вместе полетели на отдых – в Тунис. Совершеннолетним в нашей паре был Паша, поэтому родители оформили на него нотариальное согласие на выезд. Помню, как смеялась пограничница, увидев эту доверенность: «Впервые вижу такое. Смотри в оба – девочку в обиду не давай!» Паша справился с задачей на отлично. Мы отдохнули по-настоящему душевно, романтично – те дни до сих пор живут в нашей памяти теплыми воспоминаниями.

Спустя три года на мое двадцатилетие родители и Паша сделали мне особенный подарок – поездку в Париж. Конечно же, туда мы отправились вместе. Исходили город вдоль и поперек, до мозолей: на электричках съездили в Версаль, Шартр, Руан и Фонтенбло. Ужинали сыром и пирожными, от усталости засыпали с включенным светом. А в последний вечер мы поднялись на Эйфелеву башню, и там произошло то самое событие. Пишу это и улыбаюсь… Паша достал коробочку, открыл ее и протянул мне, но от волнения на колено не встал.

– Это просто кольцо или «то самое»? – пришлось уточнить, потому что я и сама растерялась.

Оказалось – «то самое». Паша стал главным романтиком в моей жизни: настолько трогательным, даже несмелым он был в тот момент, а ведь когда-то посмеивался надо мной.

Через два года после помолвки мы поженились. Ранний брак? Возможно. Мы были слишком молоды, чтобы знать, как правильно, но достаточно счастливы, чтобы не ждать лучших времен. Если знаешь, что встретил своего человека, так зачем ждать? Считаю, что брак в юности – это не риск, если рядом тот, с кем не страшно взрослеть. В любом случае уравнителем все равно выступает время. С благодарностью вспоминаю поддержку родителей, Паша сразу понравился папе. Сейчас нашей истории отношений – девятнадцать лет, из них четырнадцать – в браке, растим двух дочерей.

С детьми мы не спешили. Хотелось пожить для себя, поработать, вдоволь попутешествовать. Три года пролетели насыщенно. Кстати, к беременности мы готовились тоже ответственно. Это было наше общее решение. «Давай проверимся, чтобы все было идеально», – предложила я однажды Паше. Мы записались к врачам, сдали анализы и настраивались психологически. В общем, поддерживали друг друга в этой небольшой, но важной миссии.

– Ну что, мы с тобой официально готовы стать родителями, – сказала я тогда Паше, глядя на заключения.

– Как будто это проект, а не ребенок, – засмеялся он.

В итоге все получилось, в 2015 году я забеременела.

До седьмого месяца еще работала в компании Danone: Паша часто отвозил меня в офис и встречал, заботился как мог. Декрет открыл для меня совсем другой темп и стиль жизни. Кто-то пугается этого периода, а я наслаждалась каждой минутой золотого времени подготовки к родам. Каждый день был мой. Я занималась гимнастикой для беременных, смотрела ролики, где опытные мамы делились советами. Иногда даже разговаривала с экраном:

– Ну, давай рассказывай, как там правильно дышать?

Потом делала пометки в блокноте, читала бесконечные отчеты рожавших и морально настраивалась. Казалось, я сдаю экзамен, только на самый главный предмет в жизни.

Однако главное – муж был рядом на родах. Когда начались схватки, он не метался, а шутил, смешил сквозь мои слезы и боль, держал за руку. Врач потом сказала: «Не каждый мужчина так умеет». Он вышел только на момент потуг – так было правильнее, но вернулся сразу, как только закричала Агата, наша первая дочка. Навсегда запомню Пашин взгляд. Я едва слышала, голова кружилась от эмоций, но картина врезалась в память: пока меня зашивали, муж держал на руках нашу девочку – этот теплый комочек – и что-то тихо ей говорил. Был с ней. С самого ее первого вздоха. Именно тогда я поняла: у нас родился не только ребенок, но и новая версия нашей семьи.

С Пашей мы стали еще ближе, хотя, казалось, куда уж больше? Я выходила замуж за парня, легко жонглирующего формулами и шутками, а нашла человека, умеющего по ролям читать сказки и превращать прогулки в целое приключение. Еще в юности я видела, каким он будет отцом, наблюдая за тем, как он общался с братом и сестрой, как любил их, как деликатно и трепетно к ним относился. Он оказался мужчиной, глубоко вовлеченным в воспитание детей, и стал прекрасным отцом. Я и сама смотрю на него глазами наших детей – с восхищением. Ульяна называет его на свой лад – «папонька», и мы всегда смеемся над этим.

За эти годы мы с ним сроднились. По-прежнему спорим и миримся за секунду, не без этого, но одинаково уверены, что семья – это не просто традиция, а пусть и не всегда идеальная, но нерушимая основа основ.

Паша вырос в многодетной интеллигентной семье. В его роду есть математики, академики, шахматисты – все люди открытые и сплоченные, большой и дружный семейный клан. Они поддерживают связь между собой и часто собираются на праздники по сорок-пятьдесят человек. Пригласили меня на юбилей дальнего родственника через пару месяцев после того, как мы начали встречаться с Пашей, просто потому, что я была его девушкой. Сразу приняли как свою. Так приятно было ощущать их душевность, а позже стать частью многоголосой семьи. Поэтому неудивительно, что Паша с детства привык заботиться о других.

Правда, его забота порой облачается в броню Скорпиона. Паша знает все мои слабости, и если уж решит подковырнуть, то попадет точно, где больнее всего. Спасает то, что не любит лишний раз спорить. Зато он искренне не понимает, зачем тратить деньги на безделушки без повода и быстровянущие цветы. Его мозг, выверенный и прагматичный, видит в этом преступление против логики, ведь средства можно отложить или купить что-то стоящее. А моя душа, простая и наивная, временами бунтует и хочет не только практичности, но и глупых, прекрасных сюрпризов. В эти моменты я по-детски обижаюсь, понимая, что требую от сурового севера тропических ливней.

При всей нашей с мужем непохожести есть вещи, в которых мы одной крови – оба не можем жить без своего дела и собственными интересами увлекаем друг друга. У Паши, кажется, три главных хобби: теннис, фотография и парусный спорт. С семи лет он учился отбивать подачи, и корт остался увлечением на всю жизнь. Тренер в свое время предлагал Паше перейти в спортшколу, но семья решила, что образование важнее. Зато с фотоаппаратом Паша не расстается с пятнадцати лет. С шестнадцати уже подрабатывал съемкой. С восемнадцати снимал в модных клубах Москвы того времени: RAЙ, Soho Rooms, OPERA, «Дягилев», Just Cafe и других. Потом обновил камеру и снимал в путешествиях, часто на пару со мной. В Китае могли целый день добираться до самой красивой обзорной точки и ждать заката. В Индонезии в три часа ночи фотографировали Млечный Путь. В Америке ездили по лучшим национальным паркам и снимали потрясающие пейзажи. Пашины снимки до сих пор радуют глаз на фотостоках и в журналах, а в «Живом журнале»⁸ у него было больше подписчиков, чем у меня. Теперь это хобби очень даже полезно в моем блоге. Паша знает мои лучшие ракурсы, вовремя шепнет: «Втяни живот» – и никогда не отказывает в фото, а просто берет и снимает. Здорово же! Ну а в 2020-м Паша ушел в море – буквально: сдал на капитана и с тех пор чувствует себя на воде увереннее, чем на суше.

В чем наши страсти пересекаются, так это в любви к путешествиям и новым впечатлениям. До рождения девочек мы объездили много стран: зимовали в Азии, поднимались на вулкан в Индонезии, месяц исследовали Китай, дважды на машине кочевали по Штатам, а поженились на Филиппинах. Когда стали родителями, чаще ездили по России и Европе, пока это было возможно, открывали мир вместе с дочками.

Общие интересы и ценности важны для пары, и не имеет значения, спасаете ли вы мир, строите бизнес или делите дом под одной крышей. Гармония приходит туда, где оба хотят «спасать» тот самый мир одинаковыми методами или вкладываются в общий проект со схожей самоотдачей. Я давно поняла, что ценности – это не слова, нет. Это действия и приоритеты, которые должны совпадать. Конфликты возникают всегда – не потому, что мы плохие, а потому, что мы разные. Близкие одному традиционные ценности (дом, семья, приватность) не уживаются с публичностью, самореализацией, личным брендом. Союз распадается на фантики, и за этим наблюдать очень грустно. Гораздо надежнее находиться на одной стороне баррикад. В такой паре гораздо легче сказать после ссоры: «Ладно, иди сюда, давай мириться. Без тебя холодно».

Наши с мужем общие ценности – это основа, на которой держатся отношения. Прочная, нерушимая, проверенная временем. И да, возможно, папин образ где-то глубоко повлиял на мой выбор, но Паша – не его копия. Он – мой осознанный, единственный и самый правильный выбор, человек, с которым мы идем одной дорогой по сей день. Иногда я ловлю себя на мысли, что Паша до сих пор посмеивается над моей сентиментальной натурой – что ж, он стал героем целой главы о любви.

Кто-то скажет, что встретить «свою судьбу» в шестнадцать – слишком рано. Возможно. Тем не менее бывают ли случайными союзы, построенные на дружном смехе и спорах, одних дорогах и общей вере в семью?

Что делает ранний брак удачным: важен ли возраст, работает ли притяжение противоположностей и какие семейные ценности мы наследуем, когда строим свои отношения?

Прекрасная история, которой героиня делится с миром. Вот так бывает – и это заряжает, вдохновляет, вселяет веру! Принято считать, что ранние браки часто оказываются неудачными. Я не знаю, что говорит статистика, но знаю, что жизнь не вписывается в шаблоны, она многослойнее, причудливее, богаче и тоньше любого общего правила. И как часто мы, боясь осуждения, останавливаем себя от истинных порывов души.

В истории Жени много света, тепла, искренности! Все это создает ту основу жизни, которая течет естественно и мягко, но стойко проходит через трудности. Женя и Паша – противоположности, но главное в отношениях – общие ценности, точки соприкосновения, ощущение совместности, и в их истории этого много. «Нам нравится одно и то же» – хорошие слова из песни в реальной жизни становятся мостиком между двумя людьми, помогают преодолеть разделенность и дают чувствовать, что ты не один в этом мире.

Каждый из супругов привносит в молодую семью уникальный набор правил, традиций и бытовых сценариев, усвоенных с детства. В результате получается нечто новое. То, что вкладывает каждый, «обтачивается», проходит проверку и приживается или отсеивается. Из этого рождается уникальный уклад, непохожий на родительский, но свой, родной. Вначале мы невольно копируем поведение родителей своего пола, даже если в детстве нам что-то в их поведении не нравилось и мы были уверены, что никогда так поступать не будем. Требуются усилия и внутренняя работа заметить это и сказать: «Стоп! Я не моя мама, я не мой папа!» Этот осознанный отказ помогает искать и пробовать собственные варианты поведения в отношениях.