Kitobni o'qish: «Счастливцы»

© Басова Е. В., текст, 2024

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

Счастливцы

1

Самокаты, стоявшие возле дома, выглядели одинаковыми; на многих висели бирки с именами владельцев. На одной бирке значилось: «Профессор Курносов». По утрам хозяин самоката сбегал по лестнице, подъездная дверь громко хлопала у него за спиной – он почти опаздывал в университет, и его радовало, что сейчас надо будет лететь так, что в ушах станет петь ветер. Самокат был простой, без мотора, Курносову нравилось отталкиваться и набирать скорость. Колёса катили очень мягко, ни камешка, ни щербинки не было на дороге. Он то и дело встряхивал головой – густейшие патлы цвета соломы падали на лицо.

Со стороны его можно было принять за студента. Но все горожане знали: вон едет профессор Курносов! А то, что не окликали его, не кричали из окон: «Здравствуйте, профессор Курносов!» – так это потому, что в городе жили воспитанные, деликатные люди. Они думали: «Зачем отвлекать профессора? Вдруг он работает над новым открытием?» Поэтому здоровались с Курносовым только те, кто попадался ему навстречу. Он поспешно кивал, удивляясь: «Откуда они все знают меня? Как неудобно, что я не помню! Должно быть, мы вместе катались на самокатах. Или занимались в одной группе в бассейне».

Потом, правда, он вспоминал: «Да они же считают, что я сделал открытие! Поэтому я здесь у них знаменитость… Но ведь, когда я не на лекции, меня невозможно узнать!»

Это он так думал.

В университете Курносов солиднел на глазах. Он боялся, что студенты не станут его слушать, если он будет выглядеть как они. К счастью, он умел делаться старше, когда было нужно. Он зачёсывал волосы назад – и в них становилась видна проседь, а на лице проявлялись морщины. «Достаточно ли я старый? – переживал Курносов. – Может, надо было пиджак надеть? Но в пиджаке неудобно на самокате, да и потеешь в нём».

Волнуясь, он поднимался на кафедру. Двести пар глаз смотрели на него, двести человек сидели не шевелясь – они готовы были принять безоговорочно, впитать в себя любое его слово. Ему казалось, что его слушали бы сколько угодно. Две, три, пять лекций подряд. Но он не знал, о чём говорить так долго. Цифры, формулы, графики, системы уравнений есть в новых учебниках, он там всё описал очень просто – так, что даже не очень способный студент поймёт. Курносову пришлось спорить с редакторами, с издателями своих книг, доказывать: «Если мы можем сказать понятней, зачем напускать тумана?» Но всем людям сразу не угодишь, и он уже слышал много раз, что всё поразительно просто. Так, как не бывает. И он в ответ разводит руками: мол, да, законы совсем простые, но вот получилось же, сами видите – всё работает…

Когда он знает, что прав, а спорящие с ним не правы, он чувствует перед ними вину. Его открытие сделало счастливыми многих людей, так говорят. Мол, каждый может теперь найти себя. Стало легко выбрать, где тебе будет интересно – каждый день с утра до ночи – и где ты будешь полезен. Лектору боязно, что кто-то услышит в его словах напоминание о его грандиозных заслугах – и дальше, ещё хуже, вопрос, обращённый к каждому по отдельности: а что было бы с тобой без меня? И с тобой, вон ты, весь в веснушках? И ты, в синей рубашке? Но лектор отгоняет от себя свой страх и говорит себе: «Кто думает сейчас о том, что было раньше? Кто помоложе, особенно дети переселенцев, чуть что говорят старшим: да раньше, может, вообще при лучинах сидели!»

Даже его внучатый племянник Саша, двенадцати лет, отмахивается так от прапрабабки, если она допекает его попрёками: «Вы при лучинах росли!»

Курносову смешно: какие лучины? В зале у его бабушки была люстра с висюльками чуть ли не до пола, а в кухне – голая незащищённая лампочка. Если долго смотреть на раскалённую нитку внутри, то потом только её и видишь перед глазами – и страшно, что теперь так будет всегда.

Профессор Курносов читает у первокурсников общую физику. Их программа совпадает с тем, что он сам учил в институте, – расхождения начинались позже, и к выпуску их становилось всё больше и больше. Конечно, Курносов успел изучить то, чего не проходили в его студенческие годы, но он бы чувствовал себя неуверенно, если бы пришлось учить старших тому, что он сам недавно узнал. Разве что – если это его собственное открытие.

На лекциях у первокурсников ему бывают нужны и лампочки, и лучины. Он знает: первокурсникам нравятся его лекции – говорят, мол, и не заметишь, как время прошло, а вот и звонок уже! А старшие им отвечают: это что ещё, это так, предисловие! Вы знаете ведь, это тот самый Курносов! Он не похож на свои портреты, он там везде старенький, но он – это он и есть!

– Здравствуйте, друзья! – мягко говорит Курносов своим старшекурсникам.

А дальше надо объявить тему лекции. Ему самому странно, как сложно по-научному называется то, что он открыл. Но за название проголосовали в Сонме учёных, и он должен был согласиться. Что делать – есть стройная система имён, по которой его коллеги сразу поймут, о чём речь. Курносов боялся оказаться непонятым. И теперь он, как будто извиняясь перед студентами, произносит длинное-предлинное название того, что открыл, и добавляет:

– Мы с вами рассмотрим, как вышеназванное явление способно влиять на разные области нашей жизни.

Ему самому удивительно думать, как много этих областей жизни. И он, видно, не про все знает. Вчера он слышал, как его бабушка (да, именно его бабушка, баба Валя) бросила внуку его сестры Люси, получается – своему праправнуку Саше: «Если бы деда Костя не сделал открытие, где бы сейчас были мы все?!» – и в голосе её слышалась укоризна. Должно быть, Саша, по её мнению, в чём-то не дотягивал до своего двоюродного деда. Точнее, до того, кем тот был в двенадцать лет. Или ещё раньше, в десять! Профессор машинально спрашивает себя: «А интересно, где бы все были?» Про бабушку-то понятно: люди раньше не доживали до её лет. А если вдруг доживали, про них писали в газетах, а они сами плохо понимали, чем прославились и чему все удивляются, потому что были совсем старенькими.

А что было бы, например, с внучатым племянником Сашей? А с ним самим? Кто бы сказал ему в Сашином возрасте: «Ты станешь известным, ты ведь такое выдумаешь!»

«И что, правда это я?» – спрашивает профессор кого-то.

Широко раскрытые детские глаза смотрят со старого продублённого лица. Десятилетний Курносов сквозь маску взрослого оглядывает ступенчатую аудиторию: до самого потолка лица, лица. Он теряется: «Взрослые… И я взрослый? Точно?» Он вспоминает свой институт – и машинально ищет глазами кого-нибудь из однокурсников. И вдруг спохватывается: «Откуда им быть? Здесь же все молодые! А я – да, я уже профессор…»

Человек может помнить одновременно о разных вещах, и Курносов думает о своём открытии и о том, как понятней всего рассказать о нём, но в то же время он думает о своей бабушке: «Ну зачем, зачем она повторяла, что я не стану никем и умру в тюрьме? Здесь и тюрьмы-то нет ни одной… Заметила она или нет, что здесь никаких тюрем?» Он знал, что никогда не спросит об этом бабушку. Никогда не заговорит с ней о том, что было давным-давно.

2

Папа Курносова был в тюрьме, Курносов его не помнил, и дом, где жил с папой и мамой, не помнил тоже. Бабу Валю в своём детстве он помнил смутно – была ли она ещё моложавой или уже старенькой и только после помолодела и что она делала целые дни, – а лучше всего у него отпечаталось в голове, как мама повторяла: «Вот переедем от бабы Вали и будем сами себе хозяева, мы с тобой! Скоро, скоро будет готов наш новый дом!» – и Курносов запомнил уже новый дом, неотличимый от других, соседних домов, панельную девятиэтажку, где они с мамой поселились на четвёртом этаже.

Мама по первым временам кружилась то в большой комнате, то в маленькой и кричала: «Костя, я счастливая! Счастли-и-ивая!» Это Курносова звали так – Костя. Он потом в маленькой комнате за уроками вспоминал, как мама вот здесь, у его письменного стола, кружилась. И сейчас иногда ему приходит на память, как он тогда вспоминал и сожалел в детстве о времени, когда мама была только его, когда говорила ему «мы с тобой».

Не знал он, когда они с мамой въехали в новый дом, что всё скоро изменится. А всё точно ведь изменилось. Мама потом только об этом и говорила.

– Ничего не купишь! Ничего в магазинах не стало! – повторяла она.

И Косте было странно: конечно же, всё изменилось! Он и не заметил, как в доме с ними стал жить дядя Гена, в коридоре стояли огромные чёрные ботинки и отдельно лежали стянутые с ног носки, и к маме в комнату нельзя было зайти просто так, надо было всегда спрашивать: «Можно?» А после родилась крикливая Люся, и она заняла сразу же весь дом, хотя была маленькой-маленькой. Мама перестала говорить Косте «мы с тобой», и Костя иногда не верил себе: а она правда раньше так говорила? Маму спросить было нельзя, она стала совсем другой.

Но если послушать маму, то всё это совсем ничего не значило. А самым главным для неё было то, что в магазинах теперь продавалось меньше еды, и одежды, и всего подряд. Костя слышал, что в стране большой кризис, но не понимал, что это значит. Кризис делают люди – или это как дождь, как сильный ветер? Спрашивать было бесполезно, взрослые только сердились.

Мама по утрам будила его, и он должен был поскорей выскочить с бидоном: во двор приезжал молочный фургон. Молочника ждали чьи-то бабушки, и девчонки из дома, и кто-то из Костиных друзей – Стасик или Шура, а может, Валик, а бывало – все трое, всех присылали родители, и Косте стоять в очереди не было скучно и даже не хотелось потом подниматься домой. Там мама брала у него бидон и говорила без выражения:

– А, пришёл.

И могла просто забрать молоко и уйти в кухню.

А могла начать спрашивать:

– Ты видел себя в зеркале? Ты посмотри, посмотри на себя!

Он смотрел, думал: «Ну, это я…» И надо было голову опустить, чтобы мама не видела: он не понял, отчего она сердится. Смотреть вниз – тогда мама могла и не начать кричать на него. Но как-то она вслед за ним глянула ему на ноги, а он ещё не успел разуться.

Мама сразу начала причитать плачущим голосом:

– Ты думал, когда в футбол играл? Ты о чём думал? Сейчас же не купишь ничего, не купишь! Я думала, ты в этих туфлях в школу пойдёшь, в сентябре, пока тепло будет, походишь в них, думала…

Дядя Гена был на работе – он допоздна работал, и Костя удивлялся, что, оказывается, и это может быть плохо. Косте не нравилось, когда отчим дома, потому что это был его с мамой дом. Но он припоминал, что при отчиме мама никогда не говорит так, точно сейчас заплачет. Бывает, только начнёт и спохватится, замолчит, прислушается: слышал он её или нет? Может же быть так, что телевизор говорит громко и дядя Гена её не слышал?

Сама понимает, что вот такой срывающийся тонкий голос никому не понравится! А с ним, с Костей, выходит, можно так говорить. Если бы Костя не боялся рассердить её, он бы спросил: «Ты так кричишь потому, что мы – это „мы с тобой“?»

Иногда Костя думал про то, что и у мамы тоже есть мама, и, может, она тоже говорила ей «мы с тобой», но теперь мама давно не видится со своей мамой, баб Валей, а Костя вообще не помнит, какая она. В поздравительных открытках она пишет, чтоб Костя учился хорошо, не баловался на уроках, а маме наказывает в тех же открытках, чтобы за неё людям не было стыдно, – и, когда Костя идёт с мамой куда-нибудь, она одёргивает платье и поправляет ему воротник рубашки, точно все люди вокруг смотрят за ними или она сама видит себя с Костей в зеркале.

* * *

Они входят в большой магазин – и мама первым делом говорит:

– И зеркал не осталось!

А Костя не понимает, при чём тут зеркала. Они же ботинки пришли покупать, зачем на ботинки смотреть в зеркало?

Костя увидел ботинки издалека. Так, что и не поймёшь, старые они или ещё новые.

– Мам, вот они! – закричал он и побежал вперёд, в тот отдел, где горел свет, и висела одежда, и ещё видны были какие-то сложенные вещи. – Я нашёл их!

Ботинки стояли на полке и улыбались ему. Разношенные, принявшие форму чьих-то чужих ног – а ноги возьми и вырасти, вот ботинки и отнесли в магазин. Должно быть, думали: вдруг кто-то купит? Может, очень деньги нужны, даже эти копейки. Ботинки целые, но кожа пошла морщинками, будто трещинками, и в этих трещинках Костя видит улыбку.

Мама берёт с полки ботинки, вертит их, ставит вдвоём на одну ладонь – они связаны вместе шнурками. Круглые тупые носки соприкоснулись, точно ботинки о чём-то секретничают. Один говорит другому: «Бежим!» – и вместе они норовят соскользнуть у мамы с ладони, перевесить носками, а может, пятками, уж как получится! В таких, должно быть, хорошо бегать и прыгать.

Мама как будто взвешивает на ладони ботинки. И говорит:

– Пошли походим ещё. А если не найдём ничего, я тебе это куплю!

Ему говорит, а сама оглядывается на какую-то бабушку. Вот, мол, как трудно во время кризиса искать сыну ботинки. Пустой магазин! Неужто в самом деле придётся покупать вот это?

А бабушка вдруг примет приглашение мамы и вступит в разговор. Бабушки всегда так, думает Костя: услышат, что кто-то рядом говорит как будто не с ними, но нарочно так, чтобы им было слышно, – и обязательно отзовутся. Сейчас бабушка скажет: «А что, хорошие ботиночки! Ношеные, но крепкие!» – и Костя с мамой больше не пойдут ничего искать.

Но бабушка точно не слышит их. А может, и впрямь не слышит. Мама глядит на неё растерянно и ставит ботинки на полку. «Хоть бы мы больше ничего не нашли», – думает Костя. Он понял: по-маминому, эти ботинки плохие, в них будет стыдно. Только если совсем-совсем ничего не найдётся, их можно будет купить.

В магазине, кроме отдела «Комиссионный», ничего не работает. Зато по соседству, в подвальчике, нашлись твёрдые, лаковые, без каблучка, с плоской, точно вырезанной из фанеры подошвой. Мама сказала:

– Вот тебе и ботиночки. Новые, нарядные! Береги их!

А как это «береги»? Когда они у тебя на ногах, их разве убережёшь? Это всё время надо было вниз смотреть, на ноги? И тогда подошва бы не отклеилась – у одного на носке, у другого на пятке? Ногам стало мокро, хотя никаких луж не было. Он разувался дома, стягивал прилипшие мокрые носки. Тут мама подошла, схватила его лаковые ботинки – и сразу как закричит:

– Что, что мне делать! Ты должен был думать, должен был совесть иметь! Это же не так, что – пошёл и купил! Ты помнишь, сколько мы их искали?! Где я тебе сейчас куплю другие ботинки?!

А сама бросает быстрые взгляды на дядю Гену, точно спрашивает его: «Ты слышишь, слышишь, как я кричу на Костю? Он так плохо поступил, что я и не стесняюсь тебя – вот как я могу кричать!» Дядя Гена морщится – у него, может, уши уже болят.

Наконец он неуверенно, медленно произнёс:

– Ну это же, наверно, можно подклеить?

Мамины глаза тут же сверкнули – в них вроде мелькнула радость, но Костя не был уверен. И сразу же мама стала выговаривать Косте:

– Видишь, дядя Гена теперь будет чинить твои ботинки!

Дядя Гена и впрямь пошёл в коридор, взял осторожно один Костин ботинок и велел маме обтереть его мокрой тряпкой, а после откуда-то появился резко пахнущий клей.

– Смотри, смотри! Дядя Гена устал, он, считай, полторы смены простоял на конвейере, он отдыхать хочет! Приятно ему, что ли, твои ботинки чинить? – повторяла и повторяла мама.

Дядя Гена выдавливал клей на края подошвы, не поднимая головы на Костю и маму. У него было невероятно покорное, усталое выражение. Должно быть, если бы его сейчас стали бить или щипать или мама бы кричала ему про то, как он устал, уже в самое ухо, его лицо бы не изменилось. Точно он уже заранее чувствовал себя так, будто его бьют или дают щелбаны, а сдачи давать нельзя.

Костя едва сдерживался, чтобы не морщиться, глядя на него. Если бы дядя Гена не взялся клеить ему ботинки, то и мама бы не твердила: «Смотри, смотри!» Зачем нужен такой безответный и тихий дядя Гена, из-за которого мама всегда кричит? Костя однажды спросил об этом у мамы, и та опять разозлилась:

– Бессовестный! А кто покупал тебе халву, и клюшку, и самолёт с батарейками, кто?

И Костя думал: ну да, дядя Гена покупал! Но лучше бы не было никакой халвы и этого самолёта, который самому всё равно брать нельзя, но и дяди Гены бы не было, и этой малявки, из-за которой ему всё время теперь повторяют, что он не один. Их Люсенька то спит в деревянной кроватке у него в комнате (мама теперь говорит: «В детской»), то орёт пронзительно, на одном звуке: «А-а-а!» – и, если случайно уронишь книжку или хотя бы пройдёшь не на цыпочках, она может проснуться и заполнить дом своим «а-а-а!». Мама вбежит в комнату и бросит тебе: «Она бы ещё час могла спать!»

Зато сама мама может шуметь сколько захочет. И если Люся проснётся сейчас от её крика – то всё равно окажется, что виноват Костя, ведь это он рассердил маму и ей пришлось кричать на него.

Вот бы дядя Гена и Люся куда-нибудь исчезли, совсем.

Когда не помнишь про кого-то, его как будто и нет, а Костя, когда выходит на улицу, быстро забывает про дядю Гену и Люсю. Хотя мама каждый день повторяет: «Думай про то, что ты у меня теперь не один!»

«А как жить тогда, зачем, если всегда про них помнить?» – спрашивает он сам себя. На улице же никто не говорит с ним про дядю Гену и Люсю! Если совсем забыть про них, то можно представить, что дома тебя ждёт одна мама – и у вас всё как раньше.

В ботинках с плоской тонкой подошвой бегать неудобно, пятки об асфальт так и стукают, но он сам виноват, что изорвал сандалии, не растянул их на всё лето. Мама так говорит: «Не растянул», – хотя ремешки были уже растянутые. Кеды у него целые, но из них он вырос, а новые, побольше, они с мамой нигде не нашли. Только лаковые ботинки. Мама твердит: «Не забывай, что ты в них в школу пойдёшь. Уж не изорви их за эту неделю, уж дотерпи!»

* * *

Что в школу через неделю – тоже помнить надо. Школа стоит обманчиво тихая, как мама, готовая закричать на тебя, если окажется, что ты что-то сделал не так. Школа затаилась до сентября – все три этажа светятся жёлтой краской, все окна блестят. Учительница биологии с девочками высаживает на центральную клумбу оранжевые цветы. На площадке ярко-белым расчерчено, где какому классу вставать на линейку. И не верится, что здесь – и здесь – поместится целый класс. Но пока ещё можно бегать где хочешь.

За школой, в одном из дворов, у детской площадки растёт большое старое дерево, кряжистое, кора в трещинах, листья шумят высоко над землёй. Надо быть кошкой, чтобы забраться в густейшую невероятную крону. А человек не сможет залезть – внизу нет никаких веток. Валик сказал:

– Я видел, как здесь птицы кружились. Наверно, у них среди веток гнездо.

– И птенчики? – спросил Костя.

И тут же подумал: а что удивляться? Там, среди листьев, может прятаться сколько угодно гнёзд! Дерево представлялось ему с земли целым городом с ветками-улицами, и каждая вела непонятно куда. На тех улицах кто только не жил – и птицы, и гусеницы, и жуки. Но как это всё увидишь? Должно быть, если попробовать залезть, надо ощупывать ствол пальцами – и цепляться за любые неровности в коре, и подтягиваться на руках. А коленками надо будет обнять ствол и держаться – но он слишком широкий, не обхватишь… Наверное, со стороны это бы выглядело очень смешно!

– Какие птенчики? – объяснял рассудительный Стасик. – Они бывают в начале лета. А сейчас они выросли и улетели. Птицам уже скоро собираться на юг, а как бы они смогли, с птенчиками?

Костя ощутил острую грусть оттого, что лето кончается. Вот и птенцов он не успел увидеть. Должно быть, среди веток осталось пустое гнездо. Но снизу ничего было не разглядеть среди зелени.

– А давайте Костю подсадим, пусть он на дерево залезет! – предложил вдруг Валик.

– Давайте! – сказали Стасик и Шура.

Костя не верил своим ушам.

– Посмотришь, что там, а потом нам расскажешь, что видел! – ободряюще сказал Валик.

А Стасик добавил:

– Может, увидишь старое гнездо. Ты тогда его с собой забери!

Друзья со двора были старше Кости и выше ростом. Но дома он привык, что уже большой, потому что дома Люся была. Он не представлял, как это его кто-то станет поднимать. Но мальчики вместе подхватили его со спины. Он старался побыстрей карабкаться по стволу, пока сзади его поддерживали и подталкивали вверх. Вот уже и большая ветка, а следом ещё одна, и наконец можно было надёжно поставить ногу, опереться – а второй ногой искать новую опору, повыше, и руками искать, за что можешь схватиться и подтянуться. Костя шёл наверх по толстым ветвям, пробираясь среди тонких веточек, среди молодой густой поросли, и эта поросль хватала его за футболку и норовила царапнуть лицо. Наверху, оказывается, был ветер, и каждый листик вокруг шевелился. Все вместе они шумели, как будто несколько, много живых существ – невидимых – говорили одновременно рядом с ним.

Костя оказался внутри этого шума и не сразу понял, что с земли его уж в который раз окликают по имени и спрашивают:

– Что молчишь?

– Они громкие! – торопливо сказал он о том, что его больше всего удивило.

Костя был худой, но он с трудом пролезал между двумя близко растущими ветвями, хватался за третью, подтягивался на руках. Где же гнездо? По той стороне дерева он продвигается или не по той? Где-то рядом подавали голоса птицы, и, кажется, он слышал птенчиков. У самого уха их мама, невидимая, издала тревожный крик: «Чужак! Чужак!»

Но гнездо оказалось пустым, как и говорил Стасик. Все давно улетели из него. Гнездо лежало прямо перед его лицом, в развилке. Он долго разглядывал его, не решаясь дотронуться. Снизу опять кричали. Что-то напугало друзей, к нему долетало:

– Давай вниз!

– Костя, где ты там? Спускайся!

И тогда он осторожно поднял гнездо, спрятал его под футболку, а футболку заправил в штаны.

Ближе к земле, там, где у дерева не было веток, он не знал, как слезать, кора обдирала ноги под брюками, и, когда он почувствовал под ногами землю, Валик воскликнул:

– У тебя хвост!

И Стасик спросил:

– Что тебе будет? – потому что слышал, как мама однажды кричала на Костю.

Сзади в штанах оказалась дыра – и когда только она появилась? Клочок материи, оторванный не до конца, свисал узким треугольником. И правда, было похоже на хвост.

* * *

Мама спросила дома чуть растерянно:

– Где ты нашёл дерево, на которое можно влезть?

И Костя подумал: и правда, у нас, видно, только одно такое дерево на весь район! И он улыбнулся. Вспомнил, как они с мамой ходили смотреть их новый дом, стоявший ещё без жильцов, а на лестнице им встречались женщины в пёстрых от краски рубашках и штанах. Женщины гулко перекрикивались, и казалось, их голоса скакали по лестнице вверх-вниз. И мама тоже прыгала на ступеньках и повторяла Косте: «Совсем немного – и у нас будет свой дом!» Окрестные дома тоже стояли пустые, между ними низко над землёй перекатывались облака пыли. Мама говорила: «Ни дерева! Наверно, потом нам всё-таки посадят деревья. Или сами, жильцы, посадим».

И точно, Костя с мамой сажали возле подъезда деревья, и Валик с родителями там был, и Стасик с отцом. Чьи-то папы выкапывали аккуратные ямки. Другие взрослые каждый раз отделяли новый саженец от большой колючей лежащей посреди двора кучи. Дети должны были держать саженец в ямке, пока мама или папа закапывали корни: надо было, чтоб деревце росло ровно. Уже к обеду они всем двором разобрали колючую кучу.

Всё это Костя вспомнил в одну секунду. Или в две секунды. Деревья, посаженные тогда, теперь были высокими – выше Кости и выше мамы. Но всё равно ни на одно ещё нельзя было залезть. И мама, похоже, не знала, что в микрорайоне есть и большое дерево, оно уцелело во время стройки. Надо будет показать его маме…

И тут она воскликнула:

– Что ты улыбаешься?

Как будто не она вместе со всем двором весело сажала деревья.

– Он ещё улыбается! – объявила мама неизвестно кому. Костя стоял перед ней, дядя Гена был на работе, а Люся спала. – Нет, поглядите на него, занесло его на дерево, люди по земле ходят, а он – на дерево! Штаны тебе зашивать кто будет? А это что? Нет, ты посмотри, посмотри, что сделал! Что на меня смотришь?

Костя посмотрел вниз. Левый ботинок, как оказалось, треснул. Лаковую поверхность нельзя было сильно сгибать, а когда наверху ступаешь по веткам, ты разве про это думаешь?

Назавтра он сказал мальчикам, что больше не пойдёт к дереву, нельзя ему, и Валик предложил:

– А пойдёмте тогда в магазин!

В магазине хорошо было бегать. Огромное помещение там и здесь пересекалось пёстрыми лентами, преграждавшими путь, – это чтобы посетители не ходили зря, не пачкали пол, всё равно там дальше ничего не продавалось. Большой магазин строили одновременно со всеми домами и, должно быть, не знали, что скоро все товары будут умещаться в маленьком закутке. Над закутком висело «Комиссионный».

На друзей в дальнем конце зала закричала какая-то женщина, и они помчались от неё, подныривая под лентами. Ей было их не догнать, и её тонкий крик повторяло эхо, оно было всюду. Костя завернул в комиссионный отдел – отчего-то было радостно, что он снова увидит ботинки. Но на полке их уже не было. Продавщица спросила у него, что он здесь позабыл, и он – сам для себя неожиданно бойко – спросил про ботинки. И продавщица сразу поняла, про какие он говорит, и ответила уже мягко, с улыбкой:

– Купили их. Девочке.

Он почувствовал разочарование и тут же сказал себе, что надо радоваться: ботинки-то оказались девчачьи! Значит, хорошо, что мама их не купила ему.

* * *

Первого сентября от школы далеко слышалась музыка. Во дворе каждый класс теснился в своём квадрате. Костя знал, что сначала будут что-нибудь говорить директор, и оба завуча, и какие-то гости, потом начнётся концерт – и с задних рядов будет не видно танцующих и не слышно, как читают стихи, и тебе будут наступать на ноги, а в лицо будут лезть чужие цветы. А потом учительница соберёт все букеты и поставит в большое ведро. Дядя Гена вчера принёс для Кости букет. Мама сказала: «Следи, чтоб не помять», – хотя если помнёшь их, то всё равно в общем ведре будет незаметно.

Костя шёл и смотрел вниз. Вот здесь строятся четвёртые классы. И вдруг он увидел… Это были те самые ботинки! Разношенные, лёгкие – он помнил, как они готовы были спрыгнуть с маминой ладони на пол. Ботинки, в которых наверняка много бегали. А теперь они выглядели странными, тяжёлыми на чьих-то тонких ногах.

Над ботинками были коричневые колготки в рубчик, а выше, над коленками, синяя юбка. Костя шёл следом и представлял, что девочка – новенькая в его классе, учительница посадит её с ним. Он только для вида покажет, что недоволен, – совсем чуть-чуть, чтоб девочку не пересадили к кому-то ещё.

В общем движении Костю толкнули так, что он задел девочку, и она обернулась. Её лицо показалось ему неожиданно резким, не подходящим к ботинкам, и юбке, и всей школьной форме, и к бантам. Как будто лицо вырезали с какой-то другой картинки и приклеили наугад на общей фотографии школьной линейки.

Она смотрела на него сердито, хотя понимала, что он не виноват. Он быстро спросил:

– Ты новенькая?

И тут же вспомнил, что, кажется, уже видел её. Помнит он, что ли, всех девочек в своей школе?

Она ответила:

– Кто новенький? Четвёртый год здесь учусь! В «Б»-классе.

Костя учился в «В».

Музыка над площадкой затихла, как будто переводя дух перед большим рывком, – и грянула снова! Пора было становиться к своему классу.

– Я знаю, тебе купили ботинки в комиссионном! – объявил Костя, перекрикивая музыку. – Я видел их!

В лице девочки промелькнул испуг, она быстро огляделась по сторонам. Но никто больше на площадке не слышал Костиных слов – из-за музыки, – и она сразу же успокоилась и оглядела его с презрением. Бросила ему:

– Тебя не касается! – и, отвернувшись, шагнула в квадрат четвёртого «Б».

* * *

На переменах Костя старался увидеть девочку в старых ботинках. Он узнал, что зовут её Катей, но ему ни разу не пришлось назвать её по имени: сталкиваясь с ним, она смотрела так надменно, что он не мог и слова произнести. Костя не понимал, как так. Ему казалось, что они с Катей хорошо знакомы, что у них наверняка много общего, и всё потому, что ей купили его ботинки. Он не объяснил бы, почему ботинки – его, но он так думал.

Пришли холода, и Катя стала ходить в сапогах, а весной у неё на ногах было что-то ещё, наверно, из ботинок она выросла. Костя машинально говорил себе, видя её в толпе девочек: «Вот Катя». А потом перестал её замечать.

3

Про ботинки он вспомнил, только учась в университете. В общежитии студенты читали и передавали друг другу плохо изданную, на скверной бумаге, истрёпанную книгу, написанную так сложно, что Курносов, бывало, засыпал, не осилив и двух абзацев. При этом товарищи его, как он видел, были умнее и терпеливей его, они легко отзывались о прочитанном, по большей части отпуская краткое: «Сильно сказано!» – и хвалили автора: «Как угадал, какое предвидение…»

Костя Курносов силился и кое-как продвигался вперёд по книге. В ней говорилось о том, о чём он всегда подозревал: что рядом с его жизнью, в которой он ходил в школу и теперь ходит в университет и больше всего боится прослыть тугодумом, существует какая-то ещё жизнь, где ему, Косте, отведена другая, неизвестная никому здесь роль. И он там после лекций не собирал посуду с грязных столов кафе и не раздавал рекламные листовки на улице, а делал уж точно что-то другое, только нельзя было понять что. И, например, его мама, краснолицая, в висевшей из-под халата ночной рубашке, кричавшая ему: «Посмотри на себя!», была не единственной его мамой во Вселенной. Где-то, в каких-то воздушных мирах, продолжала жить его тоненькая, красивая мама, которая могла кружиться по комнате и говорить «мы с тобой».

Надо было как-то настроиться и прочитать сложную книгу до конца. Это был последний его вечер с книгой, последняя ночь. Завтра надо было принести книгу в университет и отдать одному парню, не общежитскому, – у того уже давно подошла очередь, а дальше ждал кто-то ещё.

Костя лежал в кровати на животе, уткнувши глаза в книгу, – то, о чём было написано в ней, ему было остро интересно, и в то же время авторская манера письма не давала ему читать дальше и понимать прочитанное. Костя боялся, что друзьям станет известно, что он глуп, – он осознавал себя сейчас очень глупым. Читать было отчего-то трудней, чем готовиться к любому экзамену. Косте легко давались естественные науки. В них важно было понимать, что из чего вытекает, видеть любой предмет в целом – и тогда легко и быстро можно было вывести самому какую-нибудь забытую формулу. А готовясь к экзаменам из гуманитарного цикла, он вот так же ложился на живот и клал книгу перед глазами – и впитывал, втискивал в себя то, о чём говорилось в ней. На следующий день он видел вопрос в вытащенном билете – и в памяти сразу возникало нужное, прочитанное: выходило, что он хорошо помнит именно этот вопрос среди всего остального. Ненужного же ему на экзамене сейчас уже не существовало, точно вчера он не читал о нём. И он никогда не спрашивал себя после экзамена, помнит ли он то, что ему пришлось отвечать. Это никогда не было важно.

Книгу, которую ему дали ненадолго, в очередь, не получалось читать как учебник. Он понимал уже, что не осилит её: он не осилил её за все дни, что она была у него! Костя безнадёжно листал густо испечатанные, в две колонки, неудобно большие страницы, от мелкого шрифта у него рябило в глазах. Где-то на отдалённых от начала страницах в книге появлялись герои, о которых он смог бы читать, но автор, рассказывая о них, ссылался на что-то неизвестное Косте, о чём говорил сначала. Там и здесь он называл миры, в которых жили его герои; миров было, казалось, бесконечное множество, и сквозь описания их у Кости не было сил продраться.

И вдруг он наткнулся на странный мир, в котором жили сломанные, выброшенные, исчезнувшие когда-либо детские игрушки. Но не все, а только те, которые любил кто-то в своём детстве. Любовь в дальних мирах становится чем-то, что можно потрогать, взять в руки – и вот уже нет облупившейся краски, потрескавшегося дерева или пластмассы, протёртого до дыр плюша. Оторванные руки и лапы странным образом возвращаются, находятся и усаживаются каждая на своё место потерянные пуговицы-глаза.

Костя вспомнил ботинки в комиссионке. И сразу стало понятно, почему ему так хотелось их и почему он тянулся к девочке, носившей эти ботинки, и был уверен, что она – друг и рада ему. Кто-то неизвестный любил эти ботинки – первый хозяин, который из них вырос, или его мама, тоже говорившая ему (мальчику или девочке?) «мы с тобой» и кружившаяся по комнате? А когда ботинки стали малы, она подумала о том ребёнке, которому купят их: они добротные, и в них хорошо бегать! Может быть, их привезли издалека, ведь в стране был кризис, а может, какой-нибудь старый сапожник сделал их сам, радуясь хорошему заказу и тому, что он умеет то, что не умеют люди вокруг, и что его умение нужно кому-то. Ботинки были точно окружены невидимым облаком, и Костя ведь не один это почувствовал. Когда он спросил про них, продавщица их сразу вспомнила – и улыбнулась.

Тут же он вспомнил, что друзья в тот день пришли в магазин, потому что ему нельзя было к дереву. Дерево теперь виделось ему ещё одним миром – из тех, о которых говорилось в книге. Он вспомнил, как у пустого гнезда слышал птенцов – и тревожные вскрики взрослых птиц. Звуки сохранились где-то рядом после того, как хозяева гнезда улетели.

Костя во сне снова шёл по дереву вверх. Неужели его подсадили друзья – Стасик, Валик и Шура? Костя знал, что Валик погиб в армии, когда его послали на маленькую, локальную, как это называлось, войну, мама написала ему, а про Шуру и Стасика он очень давно не слышал. Но все были здесь и ждали его внизу, Костя пробирался сквозь близко растущие ветки. Над гнездом, как прежде, слышались птичьи крики. Костя не стал брать гнездо, а, подняв руки, отодвинул ветки вокруг. Там и впрямь был другой мир, подросшие птенчики перелетали с ветки на ветку, а мать с отцом радовались, глядя на них; солнце тянуло к нему лучи и гладило его по щекам так нежно, как не бывает. Костя задохнулся от ожидания: что он увидит здесь, кого встретит? Он легко, не держась и не опасаясь упасть, шёл по веткам – вдруг это стало удобно, и абсолютное счастье охватило его.

В этом счастье его потряс за плечо сосед Вася. Студентам не хватало времени на сон, и многие по утрам не слышали самых громких будильников. Поэтому между соседями была договорённость: встал сам с кровати – разбуди и соседей.

Костя взял с собой книгу и передал парню, который её ждал. При этом Костя выдавил из себя: «Сильно, да!» Ему было стыдно: другие смогли прочитать, а он – нет.

* * *

Костя полюбил книги, в которых герои перемещались в другие миры – через внезапно обнаруженную дверцу в задней стене шкафа, или нажав на кнопку в непонятном устройстве, или только заснув. Одно время он читал даже совсем детские книжки, написанные для маленьких, и ему казалось, что он сам маленький и живёт с мамой в районе новых безликих домов, где на всю округу осталось единственное дерево, на которое можно влезть.

– Покажи, – сосед Вася тянулся за его книжкой с картинками.

Костя смущался, путано объяснял, что в той редкой книге, которую все читали по очереди, говорилось про такие миры: что мы живём только в одном и видим только его, а на самом деле их много, они соседствуют.

– Понял! – отвечал Вася. – И я в тех мирах отличник. Почётный стипендиат.

* * *

Перед практикой, летом, Костя приехал домой, и ему всё время хотелось быстрее уехать назад. Маму он увидел похудевшей за год, с лицом, как будто просвечивавшим желтизной и зеленью, от носа к уголкам губ тянулись глубокие морщины.

Бывшая детская комната стала единоличным царством сестры, приторно-розовые зайцы таращились на входящих с дивана и с тумбочки. На столе россыпью лежали какие-то бусины и ещё разные мелочи, может быть, для волос или серьги.

Люся взглянула на него, не притворяясь, что рада, и не скрывая досады, что с приездом брата придётся потесниться. Ей было девять лет, Костя не знал, про что говорить с ней, и с отчимом про что – тоже не знал. Дядя Гена как будто не поменялся, только стал шире, и он глядел на Костю с той же неловкостью, что и в детстве, и на его «Здравствуйте!» ответил: «Привет, мужик!», стараясь, чтоб вышло развязно, а получилось жалко.

Дерево сохранилось. Костя подпрыгнул, схватился за нижнюю ветку, подтянулся – и вот уже он идёт вверх, как в детстве, перед четвёртым классом, и поражается, как же громко шумят листья. Сквозь этот шум ему слышны крики птиц: «Чужак у гнезда!»

Сейчас июнь, и они высиживают птенчиков! «Я же не могу взять гнездо», – мысленно говорит Костя Валику и спохватывается, вспоминая, что друзья больше не ждут его внизу. Но почему ему в это не верится? Костя чётко знает: его ждут. Он смотрит сквозь ветки вниз – три непонятных силуэта! Он думает: «А они дети или тоже – уже как я?» – и хочет разглядеть их получше. И тогда они пропадают. Конечно, их нет, откуда им быть здесь, а Валика нет совсем.

* * *

Косте казалось, что именно тогда он и сделал своё открытие. По крайней мере, сделал к нему первый шаг. Хотя нет же, он прожил ещё два дня у мамы и отчима и с чистым сердцем, счастливый, что уезжает, объявил им: «Начинается практика!»

В поезде, пока он ехал в университет, в нём росло беспокойство, он чувствовал себя так, точно где-то внутри у него, может, в памяти, раскрылась дыра и её нельзя было заслонить ничем. «Мама болеет, – беспомощно думал Костя. – Она похудела, а я сразу не понял: это она болеет».

Парней приставили на работе к станкам. Низкий, крепко сбитый человек-колобок, по всему видно – силач, объявил, что им предстоит почувствовать жизнь, и, глядя на парней снизу вверх, мстительно-радостно ухмыльнулся.

Костя был поражён однообразием работы штамповщика. «Все так живут, – растерянно думал он. – Много-много людей живёт вот так». Он сотни раз слышал, что кто-то работает на заводе. Значит, возможно, работает – так, как он сейчас? Его отчим, дядя Гена, тоже стоит за станком в цехе… «Я совсем не знаю, как живёт дядя Гена», – думал Костя. Нажимать раз за разом один и тот же рычаг, заранее подложив под пресс новую заготовку, было невообразимо скучно. Не верилось, что пройдут часы, день сменится вечером, а ты будешь выполнять и выполнять простые движения. В механическом цеховом шуме люди не слышали друг друга, даже если работали за соседними станками. Шум проникал в руки, в голову, в живот, смешивался со всеми соками тела, тёк по крови. Костя чувствовал, как растворяется в шуме. Он быстро сдался и перестал сопротивляться, смирился и перестал замечать движения своего тела. Всё, что требовалось от него, – проделывать и проделывать эти движения: наклоняться, брать заготовку… В шуме ему теперь смутно слышалась музыка, но он не мог уловить мелодию. Временами он слышал голоса. Мама, измождённая больше, чем в реальности, жаловалась на что-то ему. Лена Сомова, однокурсница, которая слегка нравилась ему, говорила с ним необычайно ласково и тянула губки, чтобы поцеловать его.

Позвали обедать. Костя остановил станок, и через полчаса было странно, что ты должен возвращаться и включать его, чтобы твоё тело продолжило делать простые движения – те, которых от тебя требует машина. Никому не важно было, каково в это время тебе самому, что делаешь ты сам – о чём думаешь, куда уносятся твои мысли, пока тело: раз-два-три, раз-два-три… Костя смотрел на своих однокурсников – притихших, ошеломлённых тем новым, что они испытали сегодня. Впереди было ещё полдня, и потом ещё день и ещё целый месяц практики. «Зачем мы учимся и сдаём экзамены? – думал Костя. – Зачем вообще здесь уметь читать и писать?» Зачем люди вокруг него когда-то ходили в школу и от них требовали хороших оценок?

* * *

Через два дня студентам объявили, что в цех штамповки их направили по ошибке. Костя попал теперь в конструкторское бюро. Там можно было слушать, про что говорят люди, и можно было расспрашивать их. «Ты приставай, приставай к нашим, – сказал Косте начальник отдела, – это и тебе полезно, и им тоже, чтобы не забывали, над чем работают. Мне-то за всеми не уследить».

И как только он ушёл в свой кабинет-закуток, из-за одного компьютера раздалось:

– А парень сгоняет у нас за сигаретами, – без интонации, без зачина, точно говоривший продолжал какую-то начатую уже фразу.

Костя решил не слышать, пока не обратятся прямо к нему, – а там уже видно будет, что он скажет. В большом зале несколько человек говорили одновременно. Женский голос в углу щебетал:

– А вот пацанчик лежал с Ванечкой в палате, восемь лет, пацанчик… Без родителей был, восемь лет. Так всю дорогу рассказывал мне, как станет в космос летать. Мол, когда вырастет, все уже летать будут. «И вы, – говорит мне, – тётя Лена. Вы же ещё не умрёте, только старенькая будете! Но люди, – говорит, – научатся из старых делать опять молодых!» Слетают, мол, на другие планеты, а там уж гуманоиды научат и молодость возвращать, и все болезни лечить без уколов! А то сильно плакал он от уколов, болючие были, – и она невесело усмехнулась. – Уж я-то молчу, не говорю ему, что сама так думала в его годы: мол, когда вырасту, люди будут в космос летать, как на трамваях ездят!

– Да кто не думал, – неохотно ответила ей толстая женщина от соседнего столика. – Все в нашем поколении думали, ты одна, что ли?

Костя из общего разговора понял: у женщины, сидевшей в углу, сильно болел малыш, Ванечка, но уже всё позади. Ванечку выписали, и она снова пришла на работу. Ей не хочется вспоминать о тяжёлом, только что пережитом, но тянет рассказывать о людях, встреченных в больнице и сказавших ей что-то, чего она не слышит каждый день на заводе. И даже восьмилетнего соседа по палате ей не хочется забывать. Его она вспоминала чаще всего, повторяла:

– Пацанчик, восемь лет! Я, говорит, мол, сперва знаете на какую планету попрошусь? На Юпитер! Уж не знаю, зачем ему… А на Луне, или ещё, говорит, на Меркурии с Венерой, говорит, хорошо проводить олимпиады, с их силой тяжести даже вы, тётя Лена, сможете прыгать, как на Земле чемпионы, в длину и в высоту…

Она хмыкнула:

– Я уж проглотила это, не сказала, что мал ещё намекать, что мне худеть надо! Ведь «даже вы сможете» сказал! Я только ему: кто же там прыгать станет без воздуха? А он смотрит на меня как на дурочку. Человечество, мол, за двадцать лет решит эту проблему. Или новые скафандры будут у всех такие, что их не чувствуешь, или на планету напустят воздуха. Откуда же напустят, спрашиваю, а он: мол, не знаю, это учёные сделают. А то, может, говорит, я сам стану учёным. Это на кого, спрашивает, учиться надо? Я ему: «Физику учи, мол!» А что скажешь ещё? Учёба – не во вред, а вырастет – сам поймёт, что глупости говорил. И тут как обожгло меня: ведь сами такие были! В восемь лет было само собой, что взрослые всё придумают, и когда сам вырастешь – то хоть на Юпитер, хоть на Венеру лети, это как сейчас в автобусе ездишь…

Костя видел, что последние слова она говорила уже в пустоту: её сослуживцы узнали от неё, что её сын вылечился, и немного послушали про какого-то ещё мальчика, и согласились, что в восемь лет все были такие же глупые, как он. Но дальше слушать фантазии незнакомого мальчика им было неинтересно, и женщина сама чувствовала это, но ей неловко было оборвать рассказ на полуслове, хотя и говорить, когда не слушают, тоже было неловко. Она скомканно закончила:

– Вырастет мальчишка, сам над собой смеяться будет.

Ещё раз натужно хихикнула и углубилась наконец в свои бумаги, стала восстанавливать в памяти подзабытое за время болезни сына.

В бюро проектировали станки, в работе которых участие человека было бы минимальным. Костя спросил:

– С числовым управлением?

И ему ответили:

– Это для особо умных – с числовым управлением.

Человек должен будет опять выполнять самые простые движения. Такие, в которых ошибиться никак невозможно. И значит, станки не будут вырабатывать брака. И человек не сможет, например, случайно пораниться: всё в его движениях будет чётко продумано за него другими людьми.

«Хочет в космос, – подумал Костя про женщину в углу, – а сама проектирует эти станки. Чтобы – раз! – положил заготовку, раз – и отлетела деталь, и ты потом опять заготовку – раз!»

Уже знакомый голос, как прежде, без интонации, произнёс:

– Пацан, я смотрю, деньги так и лежат. Курить-то я когда буду?

Костя опять решил не отзываться.

Но женщина, лежавшая с Ванечкой в больнице, мягко сказала ему:

– Выскочи в магазин, вон там, через дорогу. Тебе-то что не выскочить? Это мы должны каждый раз, как выходим, записываться в журнале.

Костя взял деньги и вышел. Он думал: что-то определённо должно быть связано с космосом! Со световыми годами, с теорией относительности…

Нельзя сказать, что у него была сейчас каша в голове, – там у него был бурно кипящий суп или компот, и трудно было разглядеть, что именно выскакивает в бурлящей жидкости на поверхность, чтобы сразу скрыться опять в глубине. Костя доехал до общежития, стал листать не сданные ещё в библиотеку учебники, отбросил один, другой. Потянулся за книгами Юры, второго его соседа по комнате, – тот учился на два курса старше их с Васей, – стал что-то листать наугад и сразу же уткнулся в страницу, охнул, схватил тетрадь, записал одну формулу, другую – по привычке с конца, как пишешь что-то не относящееся к учёбе или рисуешь карикатуры на однокурсников. Он писал формулы, стараясь не наезжать на свои рисунки, потом вспомнил, что надо опять на завод. Несколько книг взял с собой, в рюкзак, подумав мельком, что как-нибудь потом объяснится с Юрой, и уже у заводской проходной вспомнил, что не купил сигареты. Пришлось идти в магазин через дорогу.

– Тебя только за смертью посылать, – сказал ему, принимая сдачу, отправлявший его инженер-конструктор.

«Не посылай больше», – хотел ответить Костя, но не стал. И так всё было понятно.

Он сел за выделенный ему столик и стал читать. Не то, всё не то, не так надо, думал он. В нём подни-малось беспокойство. Следующие дни он провёл за расчётами, формулами и часто только для вида клал перед собой учебник. В бюро посмеивались:

– Студент наш, видать, двоечник! На лето задание задали!

Никто не думал о том, на каком он курсе и на каком факультете, своим учебником загораживается от всех или не своим. Или не учебником вовсе – книгой из научной библиотеки, взятой для него соседом Юрой. В научку записывали только начиная с третьего курса.

Костя ни с кем на заводе не спорил. Ему было удобно, чтобы вокруг думали, что он готовится к пересдаче экзамена. Как бы иначе он объяснил в бюро, что делает? Он сам иногда спохватывался: что я делаю?! Он вертел известные всем формулы так и сяк, раскладывал их на части, что-то складывал и вычитал, бормоча: «А если мы вот так… А ещё можно так…» – и вдруг как будто просыпался: «Можно, да! Но зачем?» Он смотрел на исписанные страницы, строчки наезжали одна на другую. Только что он писал как в лихорадке, и за его действиями был огромный, захватывающий его полностью смысл. Но теперь кажется, что смысл – иллюзия… И в этом своём разочаровании он как сквозь пелену слышал:

– Эй, студент!

Оказалось, для административного корпуса привезли новые стулья и тумбочки. Практикантов собирали со всех отделов, чтобы они разгрузили машину. Костя всё ещё видел перед глазами формулы, раза два ему откуда-то издалека сказали: «Не спи!» и «Смотри, куда тащишь!» – словом, ему повезло, что он не уронил ни одной полочки и ни одного стула и никому не отдавил ног, а под вечер в своей комнате он понял, что помнит всё, что пришло в голову, пока разгружали мебель, – и поскорей записал в тетрадь. Казалось, он вот-вот нащупает что-то важное. А оно ускользало.

4

Сейчас он усмехается: знал бы он, сколько ещё времени самое главное ускользать будет!

Иногда он чувствует себя самозванцем. Сколько людей знают и теорию относительности, общую и специальную, и теорию хаоса гораздо лучше его! На Костином факультете всё это проходили обзорно, в одном только семестре, и всё – их, студентов, готовили в инженеры для того завода, где проходили практику, и для других заводов. Косте нужны были учебники ребят с факультета фундаментальных исследований. И на лекции к ним он убегал со своих лекций.

Преподаватель рассказывал на полном серьёзе, что да, возможны кроме нашего мира другие миры, – и тем самым подтверждал Костины догадки. Нет, конечно, догадки автора старой книги, давно умершего, и ещё многих людей. Он заметил Костю у себя на лекции с первого раза. Костя не ожидал этого: вон какая аудитория, и лица, лица снизу до потолка – можно ли помнить всех? Однако лектор только вошёл – худой, гибкий и юркий какой-то, в синем приталенном пиджачке, видно, франт, – улыбнулся всем, слегка поклонился – и сразу же его взгляд остановился на Косте.

«Сейчас скажет выйти!» – подумал Костя, но преподаватель снисходительно, благосклонно кивнул ему. А иначе Костя бы много нового не узнал вот так, быстро, и кто знает, когда бы он сделал своё открытие – сколько книг пришлось бы ему дополнительно перелопатить. А он и так много читал. И преподаватель в синем приталенном пиджачке как будто понимал, что Косте чрезвычайно важны его лекции. Скоро уже, взбегая на кафедру, он с любопытством оглядывал аудиторию. Найдя Костю, он, конечно, не кивал и не улыбался ему: преподаватель помнил о своём положении среди студентов! А то ведь бывало, бывало, что принимали его за ровесника! И даже, не узнавая вблизи, если был он без пиджачка, принимались при нём же и обсуждать его: мол, читает так, что его одного только и слушали бы, и предмет-то какой! Но пятёрку или хотя бы четыре получить на экзамене просто нереально, уж въедливый до чего! И времени ему не жалко – садишься к нему с билетом, а он начинает тебя по всему курсу гонять.

И это верно было: гонял он, гонял студентов по всей программе, и откровенно топил кого-нибудь на экзаменах, и чем нелепее были ответы на дополнительные вопросы, тем сильнее захлёстывала молодого лектора обида. Глядел он на какого-нибудь щекастого, крепкого парня и видел: тот только и думает, как спихнуть скорее экзамен и больше к его лекциям не возвращаться. Парню не до существования иных миров – он крепко, плотно обустроен в своём, одном-единственном мире. Ну разве что когда-нибудь, лысоватым, толстоватым, недовольным начальством и заработком человеком, нынешний студент вспомнит в компании таких же скучающих краснолицых людей: а был в институте у нас чудик один, говорил, что, мол, если хочешь в другом измерении оказаться, то это запросто!

Были, впрочем, и те, кого преподавателю удавалось увлечь своими лекциями, – эти немногие ходили в особый кружок, и Костя знал уже о его существовании. Как же ему хотелось туда попасть! И не ему одному. Время от времени преподавателя в приталенном пиджачке поджидали в коридоре по одному очень взрослые, все на подбор худощавые, неряшливо одетые люди; от кого-то из них плохо пахло, кто-то путался в слишком широких брюках, купленных, очевидно, в более благополучные времена. Люди говорили с лектором торопливо, заговорщицки: кому-то не терпелось показать ему открывшийся ход в другие миры, у кого-то с собой была машина, служившая для таких переходов, – корпусом мог выступать ящик из гофрированного картона с наклейками со всех сторон «Масло коровье», внутри ящика что-то гремело. Лектор слыхал про таких же поизносившихся, исхудавших людей, приносивших в университет модели вечных двигателей (те тоже могли быть упакованы в коробки из-под масла). Но вечные двигатели носили преподавателям с другой кафедры.

* * *

Костя не походил на состарившегося изобретателя. Молодой лектор уже знал: чем ближе подкрадывается к человеку старость, тем больше хочется ему обмануть бегущее время, переиграть его, выпрыгнуть из несущего всех людей потока – туда, где опять окажешься юным и, пользуясь уже нажитым опытом, станешь жить совершенно иначе, дорожа каждой минуткой – ни одной из них не просидишь на тоскливой работе, и, если домашние не понимают тебя и принуждают к тому, что тебе не хочется, ты уже ни дня не останешься с ними. Тебя теперь ждут путешествия, морской ветер освежит твои осунувшиеся в нашем мире черты лица, придаст тебе уверенности, и вот уже ты – больше не ты, тебе и очки не нужны, хотя ты носил их с детского сада, и мускулы, бицепсы-трицепсы, кажется, у тебя были всегда – их не могло не быть. Люди, годами морившие себя голодом, корпя над своими изобретениями, грезили о богатстве, о возможности не думать о деньгах, не оправдываться перед домашними за плохой заработок, не носить ставшие безобразно широкими брюки.

Костя был молод. Ему не надо было выпрыгивать из потока несущего его времени. Преподаватель мельком думал о том, что Косте наверняка нравится какая-нибудь девушка, а Костя ей – нет, и поток времени несёт его туда, где ему повезёт встретить взаимность, и тогда он не захочет больше думать ни о каких неизвестных мирах. Ну разве что о том, что если и впрямь возможно куда-то переместиться, то будет ли там она. Скоро, скоро Костя перестанет бегать со своих занятий на его лекции. А пока его присутствие в аудитории внушало лектору странное спокойствие. Костя видел, что, найдя его, чужого, преподаватель оживляется на секунду, отсвет улыбки мелькает в его глазах. Других изъяснений чувств молодой преподаватель не мог себе позволить: никакой фамильярности!

Лектор осознавал, что таких людей, как он сам, кем двигало бы обыкновенное любопытство, но только огромной силы, – не так уж много. И уж совсем немногие хотели бы покинуть мир, где родились, потому что потеряли надежду прожить в нём как хочется. В его кружке были те, кто хотел бы доставить из ниоткуда лекарство для отца или мамы – от тех болезней, которые в нашем мире пока не умели лечить, – или совсем фантазёры, мечтавшие вернуться в прошлое, чтобы забрать оттуда с собой любимого деда, пока тот был жив, и были те, кому в нашем мире многое было недоступно по причине слабого здоровья. Двое в его кружке передвигались на колясках. Был краснощёкий спортсмен-гиревик Дима, помешанный на инопланетянах, – точно ничего нет в жизни важнее межпланетных контактов, а мы, земляне, не понимаем своей общей беды: гуманоиды не хотят с нами общаться, потому что мы для них недостаточно развиты, и вместо того чтобы подтянуться по части научных открытий и общей образованности жителей планеты, мы всю свою историю занимаемся не тем, не тем, не тем! Друзья постоянно осаживали его:

– Дима, пускай инопланетяне думают как хотят, а мы уж себя принижать не будем!

И оглядывались на руководителя кружка, молодого лектора, который был с ними совершенно согласен, но при этом и Дима, ожидающий гуманоидов, и все остальные казались ему ещё маленькими, детьми, и он не был уверен, стоит ли высказывать им все свои мысли, показывать все подсчёты, все выведенные формулы. Тем более что, когда он открывал какую-нибудь свою старую тетрадку и пытался припомнить, как сделал то или другое умозаключение, он часто находил у себя ошибки.

Всё чаще он вспоминал чудака, бывавшего у него на лекциях, – тот почему-то казался ему взрослее его студентов, и молодой лектор уже представлял, как они с этим парнем вдвоём перепроверяют его записи… А ведь у парня тоже могут оказаться какие-то наработки!

И когда Костя наконец-то решился подойти к лектору в коридоре, тот улыбнулся ему от уха до уха и, не слушая сбивчивых объяснений, спросил:

– У тебя сегодня сколько пар – там, где ты учишься? Кафешку «Семёрка» знаешь, напротив теннисного корта? Жду тебя в три часа, тетрадь не забудь!

Костя остался в полной растерянности. Кое-как отсидел он на своём факультете оставшиеся три пары.

В «Семёрке» длинный стол стоял вдоль окна, многим нравилось пить кофе и в это время смотреть: кто пройдёт по дорожке среди яблонь, с кем, в чём. Это было место студентов, но лектор чувствовал себя здесь, на первом этаже, свободнее, чем на втором, в зале для преподавателей. Занять два свободных стула в углу не удалось, и теперь справа от лектора девочка трещала про то, как ей красили волосы в парикмахерской, слева от Кости парни обсуждали какой-то концерт. Но это было и хорошо. Косте с лектором тоже не надо было стараться говорить тихо, они толкали друг друга и обзывали дураками, кричали:

– Ты что, не видишь: ты здесь результат написал какой тебе надо, а не какой есть!

Костя не мог вспомнить, когда он чувствовал себя так свободно. Это было чудом – не объяснять человеку рядом: «Ты понимаешь… Я вот подумал, я читал книжку…» Его собеседника, так же как и его самого, вели любопытство, жажда узнать, как там, в других мирах, – и можно было не бояться, что он спросит у тебя: «Слушай, зачем тебе это? Делать нечего?» Оба наслаждались свободой и взаимопониманием, и оба были совершенно уверены в успехе.

– Человечество получит то, что оно заслуживает! – говорил Косте преподаватель. – У нас должна быть возможность бывать там, где раньше не были!

– А как ты думаешь, скоро? – спрашивал Костя, уже называя его на «ты».

Они исчеркали до обложки одну тетрадь, начали вторую. Их соседи сменялись, кто-то над ухом сказал, что кафетерий закрывается. Лектор в это время проводил под формулами длинную линию, чуть ли не разрывая бумагу.

– Да-да, выходим, – с неохотой сказал он кому-то у них над головой, и Костя увидел вдруг, что они уже на улице.

* * *

Он как будто вынырнул откуда-то на поверхность и теперь не понимал, где оказался. Никогда раньше он не был на задворках «Семёрки», под яблонями у забора, никогда ему не было нужно забираться сюда. Но сейчас с ними была масса людей, и далеко не одни студенты – много пожилых, при этом совсем не похожих на преподавателей. Это была очередь за чем-то простым, что всем было нужно, – как в Костином детстве стояли очереди за молоком. Но сейчас очередь отчего-то сбилась, смешалась. Люди тревожно переговаривались, кто-то смотрел вверх; одна женщина притянула к себе девочку, ткнула лицом в свой толстый живот:

– Не смотри!

Костя глянул на небо. Оно было светлым, как будто ещё не наступил вечер, хотя день был скорей пасмурным, солнце едва проглядывало сквозь тучи. Одна из туч вытягивалась на глазах извилистой линией, и скоро уже казалось, что по небу протекает река. Да это и была река, и не было ничего удивительного в том, что она протянулась через всё небо. На глазах становилась яснее видна структура берегов. Они были усыпаны крупным камнем. Каменные гряды по обеим сторонам реки росли и росли, всё появлялись и появлялись новые, остроконечные, не облизанные водой, не скруглённые булыжники. И было ясно: когда их станет слишком много, они посыплются вниз.

– Доигрались! – сказал неряшливо одетый старик рядом с Костей.

– Кто доигрался? – едва шевеля губами, спросил Костя.

– Мы все, люди, – проскрипел старик. – Слишком долго мы делали это сами с собой. Сами устраивали друг дружке, чтоб сверху на города сыпались камни! И кто-то там, – он показал пальцем в небо, – решил, что раз мы бомбим друг друга, значит, нам это нужно.

– М-моя дочь… М-моя дочь никого не бомбила, – дрожащим голосом возразила ему женщина с девочкой.

Люди как будто не пытались никуда скрыться и не надеялись на спасение. Одна девушка в толпе, красная и заплаканная, как и остальные, обнимавшая сама себя за плечи, вдруг показалась Косте знакомой. Но в безумии происходящего ему было не до того, чтобы вспоминать, видел ли он её когда-нибудь в самом деле.

– Здесь вышла ошибка… – хрипло сказал Косте лектор. – Это мы с тобой сделали, я покажу… Где та тетрадь… Слушай, тетрадь там осталась, внутри? Сейчас я…

Оба выскочили на дорожку из-под деревьев, бросились ко входу в «Семёрку» – окна в ней были разбиты, горы щебня и битого стекла завалили крыльцо. Костя и лектор влезли в проём окна. Тетрадь была на полу, среди стёкол и мусора, лектор выхватил её у Кости из рук.

– Вот, вот! И это не я, это ты сделал… Смотри… – у лектора не было ручки, он пытался чиркать по бумаге куском побелки.

С улицы всё сильней слышался гомон множества голосов, что-то свистело. Раздались звуки, похожие на разрывы снарядов в кино, и поднялся один общий крик стариков, и детей, и взрослых мужчин и женщин. В общем хоре ясно выделялся один голос – тонкий, пронзительный, полный ужаса.

И этот голос ещё звучал, когда Костя открыл глаза в кромешной тьме. Очень привычным движением, не рассуждая, он протянул руку и включил настольную лампу. Она высветила тонкие, крепко сжатые дрожащие пальцы. И он с трудом понял, что пальцы принадлежат девушке, сидящей в его кровати с ногами, прижавшись к стене.

– Я видела страшный сон, – нетвёрдым голосом начала девушка, но он перебил её:

– А где Данилов?

Данилов была фамилия молодого лектора.

Девушка испуганно ответила:

– Спит, наверно.

Костя требовательно, резко спросил:

– Где спит?!

Девушка, ещё более вжавшись в угол, отвечала, точно оправдываясь:

– Сейчас все спят, ведь ночь же. А кто это – Данилов?

Костя схватил с невидимого в потёмках стула джинсы, прыгнул в них. Комната явно была ему хорошо знакома. Девушка плакала:

– Я видела такой страшный сон! Будто мы все стоим и боимся, а на небе протекает река и по берегам камни…

Костя насторожился. Девушка рассказывала про место, в котором он только что был. Или оно снилось ему? Могли они видеть один и тот же сон, так бывает? Вдруг бывает, когда люди спят на одной подушке? Место из сна он хорошо знал: студенческая кафешка напротив корта. Может, когда-то было или когда-то будет то, что он там увидел?

– Мы так бежали! – девушка говорила со слезами, хотя ясно же было, что сон уже кончился. – И видно было, что всё равно не убежишь.

– А Данилов? – тревожно спросил Костя. – Он что, не смог убежать?

– Какой Данилов? – Девушка разрыдалась. – Не знаю я никакого Данилова!

Она вскочила с кровати и теперь в спешке одевалась.

– Девчонки правильно говорят, что ты ненормальный, кроме своей физики, знать ничего не знаешь! А я… Ты же мне всегда нравился… И я говорила им: он же будет учёным! Он сделает что-нибудь такое, чего больше никто не сможет! Я всегда защищала тебя, если над тобой хотели смеяться… И ты мне сказал вчера на «экваторе»: «Пойдём ко мне, у меня как раз оба соседа уехали», – и я сразу же согласилась…

Костя успел добежать до двери, обнять девушку – она с готовностью ткнулась носом ему в ключицу, продолжая плакать. У Кости уже не оставалось сомнений: это была Таня из его группы.

«Во как! Я с ней, что ли?» – подумал Костя.

На курсе было куда больше парней, чем девчонок. Тех всех можно было назвать, загибая пальцы на одной руке, на другой… И если бы пришлось так вспоминать, Таню бы Костя назвал последней. А может, не вспомнил бы её совсем, и точно он не знал бы, что о ней рассказать. Она была невысокой, но и не так чтобы маленькой, и её никто не назвал бы красивой или хотя бы миловидной, но и отталкивающе она тоже не выглядела. На лекциях, когда все спокойно писали в тетрадях, она то и дело вскидывала руки, чтобы пригладить волосы, и без того гладкие, стянутые на затылке в короткий хвостик, как будто она боялась оказаться лохматой. И это среди студенток в кудряшках-пружинках, в огненных или сине-чёрных локонах и с патлами, свисающими ниже ремня джинсов.

Были ли у Тани подруги? Костя никогда не видел, чтобы она смеялась с другими девчонками. И уж конечно, у неё не было парня. Никто не звал её прогуляться после занятий. Как проходили её вечера? Она не ходила ни в один научный кружок, да и вообще не делала ничего, кроме того, что было необходимо, чтобы не вылететь из института.

На курсе её не считали откровенно глупой, но, кажется, никто не слышал от неё ничего умного, что стоило бы послушать, – Таня была молчалива и, если заговаривали с ней, улыбалась, не открывая зубов (в передних у неё были пломбы), и опускала глаза, точно извиняясь за то, что выглядела нелепо. Она и одевалась не как все девушки – в какую-то юбку, которая при ходьбе собиралась комком над коленками, и куртку, топорщившуюся на спине. Наверно, у её родителей не хватало денег на красивые и модные вещи.

Училась она старательно и экзамены сдавала так, чтобы ей платили стипендию, а это значит не больше двух троек в сессию. Причём экзаменов боялась чуть ли не до обморока. Должно быть, самым страшным на свете для неё было остаться без стипендии. Билет она из суеверия тянула левой рукой, и её истонченные пальцы дрожали, как сейчас, ночью в Костиной комнате. Часто экзаменаторы из жалости натягивали ей оценку. Все видели, что учится она без всякого интереса и удовольствия. Какой-нибудь аспирант, пришедший вести семинар, мог во всеуслышание объявить:

– Думаете, такие девочки, чтобы учиться, идут в институт? Они идут мужа искать образованного!

Были молодые преподаватели, которые презирали студентов за то, что те знают меньше, чем они. И Костя не понимал: если бы студенты уже знали всё, чему их могут научить на семинарах, то зачем были бы семинары нужны? Тот же весёлый аспирант мог пообещать какому-нибудь парню в группе, что он в первый же день взорвёт цех, где придётся работать. Или полезет купаться в электролитической ванне и выйдет оттуда зелёный, как крокодил. И кто-то в ответ аспиранту ухмылялся, а кто-то выпячивал нижнюю губу и с силой дул через неё в воздух – так, чтобы все видели, что он отметает все предсказания.

Над робкой Таней смеялись не больше, чем над остальными. Но она одна каждый раз деревенела и напряжённо ждала, когда вокруг замолчат. Веселье, причиной которого становилась она сама, воспринималось ею как дождь или ураган – как то, что остановить она была не властна и могла только перетерпеть. После звонка она шла по коридору тоже с терпеливым и печальным выражением. Всё, что происходило, ей требовалось переждать, и она часами сидела в библиотеке для младшекурсников, склонив прилизанную головку, – готовилась к новым семинарам, чтобы её не отчислили, и дальше терпеть, терпеть. Её трудно было представить дипломированным инженером на заводе. Она точно станет обмирать при виде работающих станков, и её будет подташнивать от головокружения, когда она увидит пересечение линий на чертежах.

И оттого, что ей не подходило быть студенткой технического вуза, одной из них, её считали чудачкой – казалось, что и многое другое ей не подходит. Она не годилась никому в подруги, приятельницы, и уж конечно, она не могла быть чьей-то любимой девушкой.

«И что, это я – с ней? – думал теперь Костя. – Как вышло, что я оказался с ней?»

– Прости, Танечка, – виновато говорил он, успокаивая её. И когда она затихла, горячо дыша у него на груди, он собрался с силами и спросил: – А где, ты сказала, я позвал тебя? На «экваторе»? – ожидая, что сейчас опять будут слёзы и упрёки, что он ничего не помнит.

Но Таня разъяснила ему неожиданно спокойно:

– Это кто как говорит. Где-то говорят «экватор», где-то говорят «медиум», где-то – «золотая середина». Главное, что мы половину уже проучились, теперь легче будет! Осталось уже меньше, чем мы учимся!

На Костином факультете учились пять лет. Выходило, что сейчас он на третьем курсе и уже сдал зимнюю сессию – пятую по счёту. Праздник середины учёбы, «медиум» или «экватор», отмечали в феврале, вскоре после зимних каникул на третьем курсе. Но Костя помнил, что ещё вчера, когда он решился подойти к Данилову, он был второкурсником.

Таня, повсхлипывав ещё немного и снова пересказав ему свой сон, наконец уснула, а он так и лежал, дожидаясь утра и плохо понимая, где он сейчас, а временами даже сомневаясь, он ли это, – тем более если рядом с ним на постели чуть слышно дышит Таня. Но всё бывшее до его с Таней общего сна про камни с неба медленно, кое-как восстанавливалось в памяти, становилось из призрачного живым. «Уже прошло лето, – понимал Костя, – и снова пришла зима». Он спрашивал себя: «А где же я был летом, на каникулах?»

И тут же он ахнул: «Мама!» Всё ли в порядке с ней? В последний год – или как теперь считать года – он думал о ней с тревогой, которую не мог бы объяснить себе. Конечно, его мама давно-давно не кружилась по комнате, а всегда, когда он видел её, мыла что-нибудь, или подметала, или помешивала что-то в кастрюльке. Но точно так живут многие и многие женщины-хозяйки… Почему о маме он думает со страхом? Скорее надо позвонить ей! Хотя нет, мама спит, пусть настанет утро…

Наконец во тьме зазвенел будильник. Таня легко спорхнула с кровати, точно и не спала, торопливо оделась и, сказав: «Ты что, провожать не надо, увидят!» – выскочила за дверь.

«Зима же, вот и темно по утрам», – растерянно подумал Костя. Он тоже поспешно оделся – и кинулся в институт, сразу на факультет фундаментальных исследований. Хоть бы Данилов был там! Никто больше не мог объяснить ему, что произошло.

5

Костя влетел в институтский корпус перед самым звонком. Данилов, как обычно, читал первой парой. В это время всем хочется спать, и преподаватели, уже утвердившиеся в институте, нажившие себе какое-никакое положение, конечно, не хотели приезжать так рано. К тому же студенты чаще всего прогуливали именно первую пару, позволяя себе поспать лишние час-полтора. Но слушать Данилова собирался весь курс, и Костя, войдя в переполненную аудиторию, мог быть уверен, что за лекция сейчас будет. И всё же, пробираясь на свободное место – не очень высоко, совсем близко от кафедры, – он на всякий случай уточнил:

– Это же Данилов читает?

Ему кивнули, удивлённые, что он спрашивает.

Данилов вошёл далеко не так стремительно, как Костя привык. На нём был не синий, а какой-то серенький пиджачок, выглядевший невзрачным. В Данилове не было ни изящества, ни щеголеватости. По нему видно было, что он не спал этой ночью. Костю он, только войдя, заметил – но и не подумал кивнуть или улыбнуться. Осторожно, немолодо поднявшись на кафедру, он объявил:

– Сейчас будет лекция для третьего курса факультета фундаментальных исследований.

Как будто это было важнее всего.

Обведя глазами аудиторию, Данилов спросил:

– Все здесь учатся на третьем курсе факультета фундаментальных исследований?

А потом велел подняться тем, кто не учится. В тишине там и здесь, в разных концах, встали восемь или девять человек. Костя тоже поднялся, недоуменно улыбаясь Данилову, но тот избегал встречаться с ним взглядом.

– Я попрошу выйти тех, кто не учится на факультете фундаментальных исследований, – произнёс лектор Данилов.

Пожилые люди, лысые или с немытыми и неподстриженными волосами, в старой, слишком широкой для них одежде, потянулись со стуком к выходу. Теперь Данилов в упор смотрел на Костю.

Костя в растерянности медленно поднялся под его взглядом, попробовал улыбнуться и спросил:

– Кто – я?

– Я не начну лекцию, пока все чужие не выйдут, – точно не слыша его, сказал Данилов.

Костя чувствовал, как огромная ступенчатая аудитория, вся сверху донизу, смотрит ему в спину, в затылок. Он был помехой для всех, в глазах незнакомых студентов было нетерпение.

– Мы же с тобой… С вами… Вчера… – забормотал он и понял, что ему не удастся ничего объяснить Данилову. Тот просто не станет его слушать.

– Не задерживай!

– Тебе же объяснили, ты что, не понял?! – кричали ему с верхних рядов.

Пришлось двинуться к выходу. Он шёл запинаясь, как те старики, которых тоже выгнали. Данилов ждал молча и наконец, обращаясь к своим студентам, с деланой усмешкой произнёс:

– Кто-то здесь попытался занять не своё место.

Костю охватил стыд: он ведь в самом деле хотел занять чужое, не полагающееся ему место. В школе он не был отличником, и ему бы не пришло в голову поступать на фундаментальные исследования, чтобы стать учёным. Здесь был куда выше конкурс. И непонятно, где будешь работать потом. Если останешься на факультете – вот, к примеру, как Данилов, – то много ли зарабатывает молодой преподаватель? А Косте важно было получить профессию, которая позволит ему работать где платят как следует, позволит быть независимым от родных. С ним на факультете учились парни, которые тоже хотели поскорей встать на ноги. Многие уже знали, где станут работать. А на фундаментальных исследованиях, казалось ему, все как один были будущими учёными. Они с первого класса учились на одни пятёрки. И может быть, никогда не носились во дворе и не залезали на деревья, а с ранних лет корпели над физикой и математикой. Уткнулся в задачник – и вот ты уже отгороженный от всех. Им и независимыми от родни, может, не очень-то нужно было становиться…

«Маме позвонить надо!» – вдруг прожгло его. И он ругнул себя, что не сделал это по пути в институт.

Мама не взяла трубку.

«Спит, спит ещё…» – утешал себя Костя.

Как мог, он старался делать то, что полагается, – ведь тогда всё выглядит так, будто у тебя всё в порядке.

Придя на свой факультет, он отсидел полагавшиеся в тот день семинары и лекции. На семинарах он без труда отвечал на вопросы преподавателей и вообще спокойно ориентировался во всём, что было пройдено к середине третьего курса. Таня, по обыкновению, сидела пригнувшись к доске стола, почти вжавшись в неё, и всем сразу от дверей делалось видно, как она старается быть незаметной. К её счастью, сегодня преподаватели не спрашивали её. На перемене он дозвонился маме, и она отвечала на его вопросы слабым голосом, чуть удивлённо: «Нет, сына, всё хорошо… И дядя Гена, Люся – они тоже здоровы… Почему ты спрашиваешь, что-то случилось?» – и слышно было плохо.

После звонка он опасался, что к нему подойдёт Таня и захочет сказать что-нибудь при всех. Да хотя бы и не при всех – не надо, чтобы она вообще к нему подходила! Костя раньше других спустился в раздевалку, взял пальто и выбежал на улицу.

Скоро электричка везла его в родной городок. Костя всё ещё чувствовал стыд, вспоминая, как шёл к выходу в переполненной аудитории на чужом факультете. И все смотрели ему в спину. А Данилов кивал на него как на незнакомого и объяснял остальным про чужое место.

От стыда было никуда не деться, и одновременно его тревожила мысль: что ждёт дома? Он думал: «А вдруг мама всё же больна и она умирает? И просто не говорит мне, чтоб я не волновался? Я всё позабыл, я потерял рассудок… Или память? Я лучше всего помню то, что видел около „Семёрки“. Надо было сбегать сегодня к ней, посмотреть, цела ли она. Или мне только снились камни, падающие с высоты? Я спал? А сколько спал? Год? Но я не отстал в институте. И сходил на „экватор“ на третьем курсе. Как проходил этот „экватор“?». Костя пытался вспомнить и не мог. Ему казалось, что он сошёл с ума.

«Я ведь точно потерял рассудок, если позвал к себе Таню! – ругал он себя. – Интересно, кто-то заметил на этом самом „экваторе“, что я за ней приударял? Не хватало, чтобы надо мной смеялись на курсе из-за неё! Не было у меня девушки – и вот, нашёл себе…»

Он вспоминал вдруг, как в четвёртом классе ему нравилась девочка из параллельного – только из-за того, что ей купили те особенные ботинки. Её звали Катя. Ему казалось, что они с ней уже друзья, только она почему-то не понимает этого. А с Таней всё было наоборот. Не могла, никак не могла она быть его подругой! Но он сам позвал её?

Мысли роились, вытесняя из головы одна другую, но ни на секунду ни с одной из них ему не становилось спокойно. Беспокойство росло в нём, пока станции мелькали за окном электрички.

Он представлял, что его мама слаба и не встаёт с постели, но она встретила его в дверях! Правда, она, как и прежде, была невыразимо худой, прозрачной. Пальцы, в которых видны все косточки на просвет, – где, у кого он совсем недавно видел такие пальцы? Нет, хотя бы дома он не будет вспоминать Таню!

Он обнял маму, притянул к себе и почувствовал, какие хрупкие у неё лопатки и рёбра – того и гляди что-нибудь сломаешь неосторожным движением. «Она точно больна! – подумал Костя. – Может, только ещё сама не знает, что больна».

И вспомнил, что уже обнимал её вот так и к нему уже приходила такая же догадка. Но когда? Теперь ему казалось, что он недавно был дома. Да, точно… Летом, на каникулах? Мама спрашивала его:

– Костя, уже началась учёба, как же ты приехал? Случилось что-нибудь?

Сестра была в школе, отчим – на заводе, на смене. Костя вызвался сбегать в магазин. Ему надо было побыть одному после того, как он увидел маму, – долго смотреть на её осунувшееся лицо с морщинами у рта было нельзя. Отчего-то его распирало от чувства вины – точно он сам что-то сделал, отчего она стала такой.

«Я буду работать, – успокаивал себя Костя. – Как нормальные люди, закончу институт и стану работать на заводе, в конструкторском бюро. Мама ни в чём не будет нуждаться, поедет за границу, на море…»

И тут же он начинал убеждать себя: «А эти фундаментальные исследования – они для богатых сынков, для тех, кому не надо ни о ком заботиться. Какая польза от всех этих расчётов, это же как игра. А я… Мне уже восемнадцать лет. Или нет, наверное, девятнадцать, если уже идёт новая зима. И что хорошего я сделал за свою жизнь? Данилов сказал, это я виноват – в том, что случилось, когда мы с ним были в кафе… – И Костю передернуло. Он посмотрел на небо – оно было голубое, только вдалеке виднелись зимние снеговые тучи. – Там был каменный дождь и люди не знали, куда спрятаться от своего неба… Данилов – он правда считает, что это я виноват во всём…»

Костя думал, что ничего не знает о том, спаслись ли увиденные им люди или погибли, и сразу же – о том, как вдвоём с Даниловым они спорили и кричали друг на друга в «Семёрке». Вспомнив о чувстве абсолютного, полного доверия и понимания, он даже споткнулся и еле удержался на ногах. Сейчас ему казалось, что сегодня утром его ударили с размаха в лицо – распахнутое, полное доверия. Он же успел рассказать Данилову всё, что знал сам. И его обманули, как маленького.

«Я больше не буду ничем таким заниматься, – подумал он. – Этими… перемещениями в мирах… Только ещё раз подойду к дереву».

Дерево было высоко занесено снегом – из сугроба торчали нижние ветки, до которых Косте было когда-то не дотянуться. День стоял солнечный, и в крупинках снега всюду мелькали искорки. Костя подошёл, набирая в ботинки снега. Дерево, уснувшее на зиму, выглядело беззащитным и совсем небольшим, а летом его ветки были густо заселёнными улицами, и только по шуму, по доносящимся голосам можно было понять, что творится на соседней, за поворотом. Он точно снова услышал галдёж птиц и громкий шелест листьев и вспомнил, о чём думал здесь в прошлый раз: о ботинках. Это было летом, на каникулах. Ему представлялось, как кто-то, кого он не знал, протягивал ему на ладони ботинки и улыбался. А сам он тогда был маленьким и совершенно счастливым – как будто ему предстояло увидеть, где прячутся чьи-то самые любимые вещи и игрушки.

– Нравится тебе наш Терентьич? – раздался за спиной голос, и Костя увидел пожилого человека, вышедшего из подъезда.

Костя недоуменно посмотрел на старика и увидел улыбку, которую только что представлял себе. Вот, оказывается, на чьём лице она должна была оказаться.

– Дядька мой сажал дерево, Терентий Гордеевич, – охотно объяснил старик. – Меня и на свете не было. И домика нашего давно нет, а какие сады были у нас в деревне! По окраинам всюду деревни были, а теперь нет их. Вот только Терентьичу нашему повезло, сохранили Терентьича. Строители не стали губить живое без надобности.

Старик огляделся.

– Мы тут за столько лет насадили много, сейчас, может, не так видно под снегом. Но наш Терентьич – главный над всеми деревьями. Зимой-то какой красавец, богатырь – а ты не видел, каков он летом! Это же громада, у-у-у! Это целый город для пташек, жучков и мало ли для кого ещё.

«И правда – мало ли для кого ещё», – подумал Костя и улыбнулся. Сказал:

– А я не слышал, что это – Терентьич.

И старик ответил:

– Так ты не из нашего двора, у нас-то его все Терентьичем зовут.

Всё в Костиной жизни должно было стать спокойно и правильно. Он будет с улыбкой вспоминать раскидистого таинственного Терентьича и доброго, хранящего дерево старика, племянника жившего когда-то здесь Терентия Гордеевича. Костя станет учиться, не бегая на чужие лекции, – у него есть своя специальность, которая очень скоро позволит ему встать на ноги, и он сможет вылечить маму.

Рано утром с вокзала он сразу побежал в институт.

На перемене внезапно осмелевшая Таня подошла к нему при всех. Костя видел, что она старается быть храброй и строгой и в то же время боится рассердить его – так, что он отвернётся от неё и уйдёт. Она не понимала ещё, как можно говорить с ним, а как нельзя.

– Я так волновалась, когда ты внезапно уехал! – начала Таня.

Он не знал, что отвечать ей.

– И мы ведь даже не обменялись телефонами! – продолжала она, пытливо вглядываясь ему в лицо.

Он видел: она боится прямо спросить у него его телефон и ждёт, что он спросит её телефон сам, чтобы впредь звонить и спрашивать у неё, когда захочет, например, поехать домой или куда-то ещё. Она уверена: он сам должен был спросить её телефон и назвать свой, – и ей неловко, что она сейчас напоминает ему об этом. Но что делать! Она стояла перед ним и ждала слов, которые уже подготовила для него, они уже были здесь, ему оставалось только произнести их: «Прости меня, Таня. Конечно, запиши мой телефон. Мы всегда будем на связи. Я всегда буду сообщать тебе, когда захочу поехать куда-нибудь, и стану ждать, что ты скажешь. Ведь так и должно быть, потому что ты моя девушка, а я твой парень».

– Прости меня, Таня, – с трудом произнёс он. – Не надо звонить мне по телефону. И дожидаться меня не надо.

– Ты… – её лицо изменилось в одну секунду. Страх, ошеломлённость и сразу же – понимание всего происходящего и презрение к нему. Кто ещё смотрел на него так? – Ты жалкий… жалкий предатель, ты подлец, – прошипела ему в лицо Таня.

И эти слова звучали, гремели у него в ушах до ночи и весь следующий день, он не мог забыть их. Только за расчётами формул ему становилось легче: у него не было никаких сомнений, что где-то (поди пойми где) живёт точно такая же Таня и ей нет нужды учиться там, где ей неинтересно и трудно, и пригибаться к столу на семинарах в надежде, что её не спросят, и требовать от какого-то парня слов, которые она сама же и подготовила для него. А он не может их выговорить, хоть убей.

На третьем курсе уже можно было записаться в главную университетскую, научную библиотеку. И он каждый раз, набирая полный пакет книг, не связанных с его будущей специальностью, утешал себя: «Я же хорошо учусь. Я так и так получу диплом и стану инженером-конструктором. А эти книги – так, развлечение. Это как люди на шашлыки ездят или играют по вечерам в футбол…»

На четвёртом он с удивлением узнал, что его сосед Вася и ещё несколько однокурсников бегают на лекции на факультет фундаментальных исследований. Костя теперь часто слышал фамилию «Данилов». И выходило, что лектор опять разрешил приходить посторонним. Мало того, он стал вести кружок, куда тоже были вхожи Вася и ещё несколько парней с их факультета. Все они восхищались Даниловым.

– Помнишь, мы книжку читали на первом курсе? – спрашивал Вася Костю. – Правда, я, честно говоря, не осилил её, сложно написано. А у Данилова всё простыми словами, всё он тебе разжёвывает, что там имелось в виду.

Косте уже передавали, что Данилов спрашивает про него у его однокурсников: учился, мол, у вас такой, очень интересовался темой… А теперь, оказывается, Данилов выведал у Васи, что они с Костей – соседи по комнате, и каждый раз пытается вскользь разузнать, отчего Костя не приходит в кружок. Впрочем, ответа от Васи Данилов не ждал, он определил для себя, что Вася должен передать его слова Косте, а тот поймёт вопрос как скрытое приглашение – и радостно придёт на следующее занятие, совершенно забыв, как Данилов прогнал его с лекции.

Было – и было, прогнал… Данилов тогда испугался, чего они со студентом вдвоём натворили. Это им обоим урок! Главное – держаться в рамках, не переступать черту. Сначала нужно как следует изучить всё, что писали когда-нибудь разные люди: какие возможны миры и как они взаимодействуют с нашим миром, – а на это и жизни не хватит, так рассуждал Данилов. Может быть, наши дети или внуки смогут безопасно перемещаться в соседние с нами миры.

Костя в самом деле пришёл на занятие кружка. Все собирались в душной, не рассчитанной на столько людей аудитории. Здесь были и пожилые, плохо пахнущие люди в слишком широкой одежде (кажется, их стало больше), были и, напротив, очень элегантные, импозантные пенсионеры, пахнущие хорошим парфюмом и все как один в ярких шейных платках. Было много студентов – и фундаментальщики, и с других факультетов, и с Костиного тоже. Каждому хотелось что-то сказать, а говорить полагалось строго по очереди, Данилов следил, чтобы кружковцы не перебивали друг друга. Сам он больше отмалчивался и смотрел на всех снисходительно. По нему сразу можно было понять, что он знает что-то, чего не знают другие. К Косте он не подошёл от своего стола, а только упёрся ему в лицо долгим тяжёлым взглядом и наконец заставил себя улыбнуться: пришёл, мол? Вот и хорошо. Никаких слов произнесено не было – по Данилову было видно, что он помнит, кто здесь преподаватель, а кто студент.

Косте быстро сделалось скучно: кружковцы рассказывали о том, что ему было давно известно, как о своих открытиях. Кто-то только пытался нащупать давно продуманную им мысль. Вместе с ним в этот вечер пришли ещё трое новеньких – все они получили распечатанные на тонкой бумаге анкеты: фамилия, имя, дата рождения. Среди прочего требовалось поставить подпись под словами: «Я обязуюсь обо всех своих расчётах, касающихся изучаемой на семинаре М. П. Данилова темы, и обо всём, что я буду читать по теме, ставить в известность доцента М. П. Данилова. Обещаю хранить в тайне всё услышанное на занятиях. Также обязуюсь не делать попыток перемещения в другие миры самостоятельно».

Данилов объявил новичкам, что все, кто занимается у него, подписывают такую бумагу. «Вы не представляете, какая это непредсказуемая штука – возможность перемещаться в иные миры, – сказал он. – Это оружие, которое то ли на окружающих направляешь, то ли на себя самого! Впрочем, кое-кто из сидящих здесь это уже знает», – он стал искать глазами Костю, и тому захотелось пригнуться к столу, как делала Таня.

Костя сидел за последним столом, у двери. Он дождался, пока все начали обсуждать выступление очередного кружковца и руководитель, доцент М. П. Данилов, стал что-то чиркать в своей тетрадке. Тогда Костя смял анкету, сунул её в карман и тихо вышел.

Спустя какое-то время Вася опять передал ему приглашение Данилова – и он ответил, что, пожалуй, не будет ходить в кружок. Он думал, что это само собой: он может решать сам, где проводить время, и он не должен ходить туда, где ему неинтересно. Но Вася, придя с занятия, сообщил ему, что Данилов был очень зол.

И после ещё Косте напоминали о Данилове другие соученики, а однажды, когда в темноте он шёл к общежитию, его обступили незнакомые парни и он не успел толком почувствовать тревогу, потому что оказавшийся прямо перед ним человек улыбался необыкновенно радостно, – Костя непроизвольно улыбнулся в ответ и получил удар под дых, и раньше, чем смог вдохнуть воздуха, он уже оказался лежащим ухом и щекой на асфальте. Он поздно понял, что надо прикрывать голову, а колени поджать к животу. «Он знает за что!» – услышал он сверху, издалека и еле разобрал слова за ударами, за болью – и тут же он вспомнил Таню, назвавшую его подлецом, подумал: «Это из-за неё?»

И потом он опять вспомнил Таню с её липкой заботливостью – потому что кто-то трогал его за плечи, назойливо спрашивая о чём-то, он не понимал о чём. Его тошнило, а если не открывать глаза, было гораздо легче. Хотелось, чтобы его оставили лежать, но чьи-то руки положили его сперва на носилки, а потом носилки оказались внутри машины, и по его лицу долго прыгали огни – красные, синие, оранжевые. Он никогда ещё не ездил в скорой помощи лёжа. Машина ехала мягко, и если не шевелиться и не дышать глубоко, то у него ничего не болело. Ему казалось, что вот-вот он без всяких расчётов и формул переместится туда, где будут только огни, и сам он станет одним из этих огней и будет бесконечно лететь среди них.

Полицейский тоже казался назойливым, Костя не сразу понял, о чём тот спрашивает его. Оказалось – о том, знает ли Костя бивших его, а если нет, то есть ли у него предположения о причинах случившегося. Костя на всё отвечал «нет». Таня навестила его, вошла в палату, потупясь, сказала:

– Костя, мне очень жалко! Ты не думай, я уже простила тебя! Вот, я принесла тебе фруктов. Скажи, что в следующий раз принести?

Костя решил, что сейчас, в больнице, он точно может сказать ей, чтобы забирала свои фрукты и никогда больше не приходила. «А когда я выйду отсюда, я ведь смогу перевестись на заочное, – думал он, – и меня возьмут на работу – например, в конструкторское бюро, где я был на практике. Я там уже знаю всех, и будет легко».

Сосед по общежитию Вася тоже навестил его и принёс яблок, и шоколада, и фруктовые йогурты. Костя полчаса слушал факультетские новости и расспрашивал Васю про однокурсников. Было больно смеяться, а Вася умел рассказывать так, что не удержишься. Костя двумя руками удерживал рёбра через повязку, пугая себя мельком: «Ещё разойдётся там что-нибудь и срастётся не так», – но всё равно смеясь от души. Хотелось, чтоб Вася рассказывал ещё и ещё. Даже про кружок, точней семинар мэнээса Данилова, хотя Костя уже знал, что в кружке у Данилова неинтересно.

– И знаешь, – непринуждённо говорил Вася, – Данилов передавал тебе привет. Так и сказал: передавай Курносову привет и лучшие пожелания! Пусть выздоравливает поскорее и к нам приходит! – И пожимал плечами: – Данилов знает откуда-то, что ты в больнице! – так, точно для Кости было честью, что о его злоключениях слышал сам Данилов.