Kitobni o'qish: «Уроборос. Проклятие Поперечника»

Шаману Саше Габышеву посвящается

24 февраля 2022 года

я начал бить в свой

шаманский бубен.

«Я же не просто так пошёл в поход. Раз Бог сказал: «Убрать Демона!», надо выполнять. И вы все, свободные люди, должны участвовать в моём походе. Если не будете это делать, как вам потом умирать в постели, чистыми, сытыми, счастливыми?»

Саша Габышев

Глава 1

Свидетель Дороги

Когда я думаю о Дороге, у меня кружится голова. Это всё равно что заглядывать в пропасть. Невозможно привыкнуть к тому, что у бездны нет дна. Даже малая часть её не помещается во мне, поэтому остается одно – принять Дорогу, как данность. В такие минуты я останавливаюсь, схожу на обочину, полную травы, цветов и покоя, ложусь, раскидываю руки и ноги, смотрю в бесконечную синеву между облаками, плывущими всегда в одном и том же направлении – вдоль Темноты – откуда течет Река. Темнота стоит беспросветной стеной за узкой полосой Леса – она вырастает из Реки, тянется в непостижимую высь и там теряется. Не хватает остроты зрения, чтобы увидеть её край – кажется, что там, далеко-далеко, есть место, где она сливается с синевой, где синева становится Темнотой, а Темнота – синевой. Но ведь это невозможно!

Сегодня особенно сильно кружилась голова, когда я шёл по Дороге от Библиотеки до Торгового центра. В Библиотеку заходить не стал – почему-то не хотелось сегодня случайно встретить Петру, присматривающую за соседним участком Дороги – снова пришлось бы отводить взгляд от её красивого бледного лица в мелких конопушках и больших глаз такого же цвета, как небо, словно они – его часть, при чём самая яркая.

Миновав Дом, я зачем-то задумался о Дороге – о ее происхождении и назначении. Голова немедленно закружилась, да так, что ноги подогнулись в коленях, и я чуть не упал на гладкие булыжники мостовой – успел перейти на обочину и повалился на мягкую землю. Медленно плывущие по синеве неба белые облака обладали удивительной способностью вытеснять из головы мысли о Дороге, а с ними – головокружение. Мой внутренний мир снова крепко прицепился к внешнему, перестал болтаться из стороны в сторону – вернулась уверенность в абсолютной необходимости делать своё дело, а с нею – привычный покой, необходимый в работе.

Я поднялся на ноги, снова вышел на середину Дороги и продолжил неспешный обход своего участка, поворачивая голову то влево, то вправо, внимательно оглядывая булыжную мостовую, обочины и лесные опушки: за той, что справа – узкая полоска Леса, Река и стена Темноты, за той, что слева – главный Лес и Город. Нет ли свежих следов, на которые мне следует обратить внимание?

Не прошел я и пол километра по Дороге, как увидел едва различимую тропу, тянущуюся от главного Леса к Дороге. На обочине – свежие следы от мужских ботинок. На другой стороне – тоже следы на песке и тропа из примятой травы, идущая к лесной Полосе. Значит недавно здесь прошел человек, вышел на Дорогу, постоял какое-то время, огляделся, двинулся дальше, миновал лесную Полосу, и теперь, наверное, стоит на берегу Реки, смотрит на её медленно текущие воды. Сплошная стена Темноты, вздымающаяся из Реки метрах в тридцати от берега, не может не приковывать к себе его взгляда. Человек внимательно смотрит, силясь разглядеть хоть что-то – его взгляд тонет в Темноте, увязает в ней, как в трясине.

Нельзя слишком долго смотреть в Темноту – она затягивает. Такое уже случалось неисчислимое количество раз. Я не имею права вмешиваться – я всего лишь Свидетель Дороги. Человек входит в Реку, идёт, пока есть возможность, потом плывёт навстречу Темноте, пока не исчезает в ней навсегда. Никому ещё не удавалось вернуться оттуда.

Обычно я тихо стою на краю полосы Леса, не выхожу на берег, прячусь за деревом, наблюдаю, стараюсь запомнить, как можно больше деталей. Кто-то сразу входит в Реку и плывёт к Темноте. Другой человек какое-то время ждёт, и лишь потом бросается в воду. Третий оглядывается назад, но не увидев ничего, что может его удержать, снова поворачивает лицо к Темноте и входит в Реку. Четвёртый уходит с берега и возвращается в Город тем же путем, что пришёл. Но Темнота, словно магнит, притягивает – поэтому он приходит сюда снова, чтобы погрузиться в Реку, преодолеть тридцать метров до Темноты и пропасть в ней окончательно. Пятый бродит туда-сюда, от стены Темноты до стены Света, и никак не может решиться, куда ему погрузиться. Шестой замечает меня, подходит, заговаривает, пытается что-то понять, на что-то решиться. Седьмой замечает меня, но делает вид, что меня не существует. Восьмой уходит и больше никогда не возвращается. Бывает по-разному. Моя задача – фиксировать все случаи и потом тщательнейшим образом описывать их. От предчувствия, что я скоро снова сяду за письменный стол и начну заносить в толстую тетрадь увиденное за день, приятно потеплело на сердце.

Человек стоял на берегу, но смотрел не в сторону Темноты, а от нее – кажется, он только и ждал, когда кто-нибудь придёт по его следу – и, стоило мне мелькнуть среди деревьев, уверенно зашагал в мою сторону. Вот это необычный случай! Я остановился. Что произойдет дальше? Человек приблизился ко мне настолько, что, вытянув руку, смог бы коснуться меня. Серые, словно коровой пожеванные, брюки, мешковатый пиджак, под ним несвежая рубашка, галстук, похожий на высунутый язык запыхавшейся собаки. Длинные чёрные волосы, наполовину перекрашенные временем, неестественно узкое лицо, похожее на каноэ, под круглыми очками слегка раскосые глаза, как два потерявшихся в бесконечных притоках Амазонки гребца.

Человек протянул в мою сторону руку, но вдруг отвёл её к дереву, за которым я не успел спрятаться, стал гладить его, кора тихо шуршала под его ладонью – этот звук немного напомнил шелест страниц в тетрадях, куда я записывал увиденное.

– Так и думал: за мной кто-то придет, – сказал человек, бросив на меня очень острый взгляд, и тут же отвел его, словно опасаясь им меня поранить. – И вот вы пришли. Как вас зовут?

– Я свидетель дороги, – ответил я и собственный голос показался мне не очень уверенным.

– Ну, конечно! – хлопнул себя человек свободной рукой по ноге. – Кем ещё, кроме как свидетелем дороги, вы можете быть!

– А вас как зовут? – поинтересовался я.

– Курт, естественно, – уверенно ответил человек.

– Вы немец?

– Ни в коем случае… Моё имя не происходит от германских имен Конрад и Кертис. Моё имя – сокращение от слова манкурт. Как вы, наверное, помните, в одном из своих романов Чингиз Айтматов так называл пленников, превращённых в бездушных рабов. Ох уж этот Айтматов… Лишить человека не только физической свободы, но и духовной… Что может быть хуже? Но я не манкурт, я просто Курт…

– Ясно. Приятно познакомиться, Курт!

– Сомневаюсь, что слово «приятно» применимо к данному случаю… Ну, да ладно… Вы, я полагаю, свидетель той самой римской дороги, которую я пересек по пути сюда?

– Я свидетель дороги. Но она отнюдь не римская… С чего вы взяли, что она римская?

– Смею вас заверить – эта дорога не просто римская, она древнеримская. Я внимательно осмотрел её. И, судя по способу укладки булыжников и их износу, её строительство можно отнести примерно к первому веку нашей эры…

– Неужели?

Ну, вот. Опять у меня, уже второй раз за день, закружилась голова – человек по имени Курт вынудил меня снова задуматься о том, откуда идёт Дорога и когда она построена. На заплетающихся ногах я подошел к поваленному дереву, сел, склонил голову, подпёр подбородок обеими ладонями, взгляд – в песок. Надо найти единственную песчинку, на которой можно сосредоточиться – так голова будет меньше кружиться.

– Что с вами? – голос Курта был встревожен. Я не смог ответить. Краем глаза увидел, как он садится на бревно рядом со мной. И снова он заговорил о Дороге:

– Не знаю, что вы там себе напридумывали. Или что вам кто нарасказывал, но мы имеем дело, без сомнения, с древнеримским сооружением. Именно с сооружением… Древнеримские дороги были довольно сложными инженерными конструкциями. Уж вы мне поверьте. Я на этом собаку съел. Книгу античного архитектора Марка Витрувия «Десять книг об архитектуре» зачитал до дыр… Кстати, она, наверняка, есть в вашей библиотеке, и вы, скорее всего, тоже имели удовольствие ее прочесть…

Но я не имел такого удовольствия – я не только не читал её, но и не видел. Но я мог легко представить себе книгу под названием «Десять книг…» – что-то вроде шкатулки в шкатулке, последняя совсем крохотная, в которой уже ничего не помещается.

Курт начал вдохновенно рассказывать, как строились древнеримские дороги, подкрепляя свои слова довольно длинными цитатами из книги «Десять книг…». А я слушал его и, закрыв глаза, старался увидеть то, о чём говорит Курт: легионеров, отложивших свои острозаточенные гладиусы в сторону и взявшихся за кирки и лопаты, потому что у них нет доверия к рабам и наемным работникам. Множество крепких потных тел, привыкших к сражениям, работают в полную силу – роют широкую траншею, убирают мягкий грунт и глину, докапываются до твердых пород. Потом укладывают слои – сначала крупные необработанные камни, потом мелкие. Заливают скрепляющий раствор, укладывают мостовую из булыжников, подгоняя их друг к другу. Дорогу делают слегка выпуклой, чтобы с нее стекала дождевая вода.

– Вот, оказывается, как древний Рим наступал на окружающий мир! – Курт говорил так, словно откапывал внутри себя что-то очень важное, и слова разлетались в стороны. – Никогда не задумывались над этим? Рим не нападал стройной когортой, но наступал медленным и уверенным строительством дорог. Легионеры упорно копали землю, укладывали камни и булыжники, продвигаясь вперед метр за метром. И в то время, как весь мир блуждал по запутанным тропам, увязал в распутице, тонул в болотах, Рим осушал их, возводил мосты, делал прямым себе путь. Потом по этим удобным дорогам зашагало подкрепление, покатились телеги с провиантом и вооружением, стенобитные орудия и катапульты… Легионеры, орудуя лопатами, таская камни, укрепляли свои тела физической нагрузкой. И когда приходило время снова взяться за гладиус, их руки увереннее и крепче держались за рукояти.

Мне уже начало казаться, что Курт никогда не остановится – будет вечно говорить о том, как древние римляне строили дороги и зачем они это делали, но он вдруг умолк. Показалось даже, что он поник, опустил голову.

– Вам грустно? – спросил я.

– Не особо! – резко вздернул голову Курт, как будто стряхивая с себя какой-то морок. – Просто немного устал. Я уже довольно долго в пути… Всё иду и иду по этой древнеримской дороге… Конца ей нет. Я когда-то решил, что она подобна реке, потому что проложена вдоль неё. Почему я так решил? Неужели дорога начинается там же, где находится исток реки? Может, у этой реки нет истока, а у этой дороги – начала? Я пошел по ней в том же направлении, в каком течет река… Теперь иногда жалею об этом. Лучше бы пошел в обратную сторону… А, впрочем, слишком далеко я уже зашел… Поворачивать смысла нет…

– Постойте, – заподозрил я какой-то подвох в словах Курта. – Разве вы шли по дороге?

– Естественно, – уверенно ответил он.

– Этого не может быть. Я видел ваши следы – вы шли со стороны города, пересекли дорогу, лесополосу и оказались на берегу реки. Здесь мы с вами встретились. Ваших следов, идущих от библиотеки, я не видел. А я умею различать даже еле заметные следы на мостовой – невозможно пройти по ней, не потревожив тонкий слой пыли…

– Всё правильно, потому что, дойдя до библиотеки, я какое-то время провёл в ней. Ходил между стеллажами, искал какую-нибудь книгу, в чтение которой смог бы погрузиться надолго. Но тут пришла ваша коллега, тоже свидетель дороги. Петра… Это женское имя всегда меня вводило в ступор. Одно дело мужское имя Пётр – скала, камень. Другое – Петра. Как может быть женщина камнем? Это противоречит самой её природе… Кстати, узнав, что я иду по дороге вниз по течению реки, Петра передавала вам пламенный привет. А ещё она назвала вас по имени… Так что мне известно, что вас зовут Альфред, а отнюдь не Свидетель дороги…

Краем глаза я заметил, что Курт внимательно вглядывается в моё лицо, стекла его очков блестели так, что кололо в глазах – наверное, хотел увидеть, насколько сильно смутили меня его слова. Я постарался сделать вид, что не смущён ни капельки.

– А знаете ли вы значение своего имени? – поинтересовался Курт. – Оно имеет древнегерманское происхождение, дословно переводится, как «советник эльфов». И надо признать, внешне вы больше похожи именно на советника, а не на свидетеля. А ваша Петра похожа на лесного эльфа, а не на какого-то дорожного работника. Высокая, стройная до какой-то невозможности, светловолосая синеглазка. А какое странно красивое у неё лицо, сплошь покрытое мелкими веснушками. В эти веснушки хочется вглядываться до бесконечности, пытаясь разгадать их смысл – потому что они, в чем я ни капли не сомневаюсь, представляют собой какой-то тайный язык, рассказывающий о чём-то невероятно сложном и возвышенном… Поэтому не могу не спросить у вас: пробовали ли вы когда-нибудь прочитать то, что написано веснушками на лице Петры? И ещё: даете ли вы ей какие-либо советы?

В словах Курта была правда – многочисленные веснушки на лице Петры завораживали, приковывали взгляд, словно какие-то древние письмена на драгоценном камне. Их непременно хотелось прочитать.

– Читать веснушки не пробовал, а вот советы давал, но уже давно перестал – она всё равно меня не слушает, – ответил я.

– Жаль, – в голосе Курта не слышалось ни единой нотки жалости. – Советую вам всё-таки попробовать их почитать. Увлекательное занятие, знаете ли… Возможно, именно в них вы найдете ответы на все свои вопросы и, самое главное, научитесь давать этому прекрасному эльфу такие советы, которые она с удовольствием выслушает… Это ведь она дала вам имя Альфред, не правда ли?

Над значением своего имени я никогда не задумывался – имея под боком Библиотеку, даже не пытался найти там ответ на этот вопрос. Оказывается, я – советник эльфов.

– К сожалению, нет. Я был бы счастлив, если бы это было так, ведь имена дают только тем, кого любят – своё я получил совсем от другого человека, которого не люблю…

– Так вот… – Курт пожелал на этом месте резко сменить тему, – что касается моего пути: сидя в глубоких библиотечных креслах, мы довольно долго и мило беседовали с Петрой. Беседой, конечно, это назвать сложно, потому что говорил, в основном, я. Рассказывал о своём долгом пути, о том, кого и когда встречал по дороге. А Петра лишь изредка прерывала меня одной и той же фразой: «Вы такой дурачок!» И бросала на меня пронзительный взгляд, от которого по всему моему телу пробегали мурашки. И голос её такой звенящий, что, кажется, не произнеси она ни слова, а издай единственный звук, и этого уже было бы достаточно, чтобы, затаив дыхание, слушать его вечно, пытаясь найти в нём миллионы смыслов.

Курт так хорошо описал Петру, что её образ буквально возник перед моими глазами. И эта её часто произносимая фраза «Ты такой дурачок!» Ведь она никогда не надоедала и не раздражала – более того, её хотелось слышать снова и снова.

– На своём пути я встречал много женщин, – продолжал Курт. – И красивых, и умных. Разговорчивых и молчаливых. Но ни с одной из них мне так сильно не хотелось остаться навеки, как с вашей Петрой. Надо отдать ей должное – умеет она околдовывать, подобно настоящему эльфу… Так что отдалиться от неё стоило мне больших усилий. Чтобы хоть как-то отвлечься от разгадывания смысла веснушек, я свернул с дороги и направился в город, где у меня состоялось несколько преинтереснейших встреч, о которых, возможно мы ещё поговорим в дальнейшем. Впрочем, никто не уговаривал меня подойти ближе к стене света и погрузиться в неё, что само по себе довольно необычно. По этой причине я стараюсь избегать города – уж слишком много в нём персонажей, навязывающих погружение в стену света, но упорно не желающих доказывать прелесть этого действия на личном примере… Потом я покинул город, направился в сторону стены темноты, пересёк лес, дорогу, лесополосу, оказался здесь, где мы с вами и встретились.

Я покосился на Курта – вроде бы, он смотрел в сторону Темноты, но при этом у меня не возникало ощущения, что она его хоть немного интересует, трогает или притягивает. Он на неё смотрел, скорее, машинально – из необходимости, просто так сложилось, что он сидит на бревне к ней лицом, поэтому смотреть больше особо не на что. Это ощущение было довольно необычным, поэтому я решил обязательно описать его в своем вечернем отчете.

Курт поднялся, потянулся, запрокидывая, скручивая и вытягивая руки над собой – при этом его тело хрустело так, словно в нём ломалась целая куча сухих веток.

– Ску-у-учно-о-о-вато у вас тут, – выдохнул он через обширно зевающий, тоже с хрустом, рот. – На такой огромный участок дороги – всего три подотчетных объекта. Об одном мне уже известно… В нём мне довелось побывать… Библиотека. Остальные два мне только предстоит посетить, о них поведала Петра. На противоположной от библиотеки стороне вашего участка дороги – торговый центр. А примерно посередине – ваш довольно примечательный дом… Получается, всего три объекта подотчетны вам… Скудновато… Не находите?

– Не нахожу! – ответил я как можно увереннее, чтобы скрыть своё согласие с Куртом. – К тому же, если быть объективным, полностью подотчетен мне лишь один объект – это мой дом. А библиотека и торговый центр – только наполовину.

– Ого! – чему-то неожиданно обрадовался Курт. – Побродив по библиотеке, я и не заметил четко выраженной границы, разделяющей это здание на две половины: одну – подотчетную вам, другую – Петре. Или такой границы на самом деле нет?

– Она существует, но не в прямом смысле слова, не в виде начерченной линии, если вы об этом… – я немного замялся, понимая, что, скорее всего, не получится объяснить этому человеку, что собой представляет Линия разграничения ответственности в зданиях и окрестностях, примыкающих к Дороге – в том числе, на самой Дороге. – Просто эта линия в определенном смысле чисто номинальная. Плавающая. Она проходит там, куда падают наши взгляды, мой и Петры, когда мы делаем обходы… То есть, каждый из нас примерно знает, где линия проходит… Скажем, я захожу в библиотеку, обхожу ту её часть, которая расположена ближе к моему участку дороги. А другую часть библиотеки, находящуюся со стороны участка Петры, я лишь мельком окидываю взглядом… Иногда получается окинуть больше, иногда меньше – вот почему граница плавает…

– Приблизительно понятно, – задумчиво произнёс Курт. – Каждый из вас, делая обход своего участка, в разное время попадает в библиотеку, ходит по ней, бросает взгляд на всё, что попадается по пути. Может быть, просматривает корешки книг, иногда берет какую-нибудь, листает, просматривает, читает её в библиотеке или уносит с собой, чтобы потом вернуть. С этим всё ясно… Но что происходит, когда вы изредка случайно встречаетесь с Петрой в стенах библиотеки? Ваши взгляды упираются друг в друга? Возможно, один, более сильный, входит в другой, более податливый, продавливает его, проникая в чужую глубину?

Лицо Курта, произнесшего эти странные слова, в которых чувствовалась ирония, оставалось невозмутимым. Я уставился в его круглые очки – они почему-то вдруг стали совершенно непроницаемыми, словно за стеклами нет не только глаз, но и вообще – ничего. Я прокручивал в голове последнюю фразу Курта, пытаясь понять – вопрос это или утверждение? Иронизирует он или восхищается? Наконец я ответил, как смог:

– Мы редко встречаемся. И почти всегда отводим глаза друг от друга.

– Вот, значит, как… Ваши взгляды, словно упругие шары, поверхности которых покрыты какой-то скользкой субстанцией… Но что-то подсказывает мне, что это не продлится вечно… Постепенно скользкая субстанция сотрется, шары станут мягкими, и ваши взгляды больше не смогут отталкиваться и ускользать друг от друга – они не просто соприкоснутся, но утонут друг в друге, смешаются и станут чем-то одним…

В последних словах Курта не чувствовалось ни капли иронии, стекла его очков вновь стали прозрачными, за ними показались глаза, полные сочувствия и усталости. А голос, словно ветер, пронесшийся над полем – врезался в лесную чащу, ослаб и заблудился:

– Не хочу показаться невежливым и назойливым, но вечер уже не за горами, а там и ночь. Не думаю, что я сейчас в состоянии добрести до ближайшего постоялого двора, где смогу найти подходящий кров и ночлег… Ночи сейчас уже по-осеннему стылые – не хотелось бы спать в лесу подобно дикому зверю… Может быть, в вашем доме найдется свободное местечко для путника – можно даже в каком-нибудь пыльном углу. Кинете на пол старую дерюгу, дадите накрыться тулупом, сунете под голову валенок – этого будет предостаточно. Главное, чтобы в камине огонь горел да в чашке горячий кофе дымил…

– В моем доме нет камина, – сразу же предостерег я своего нового знакомого, который так вежливо напрашивался в гости, что не оставлял мне почти ни единого шанса отказать ему. – Камины я не люблю… Но зато есть печка, которую я топлю дровами, когда в этом возникает нужда. Кофе я тоже не люблю, впрочем, как и чай. Поэтому не держу этих напитков – угощать некого. Гостей у меня сроду никогда не было… Но зато есть чага. Могу её заварить и ею вас попотчевать…

– Ча-ага! – закатил Курт глаза за стеклами и причмокнул губами. – Прекрасный напиток из черного березового гриба… Требует особых навыков и знаний, чтобы при сборе в лесу не перепутать его с трутовиком, суметь оторвать от березы, обработать, удалив поверхностную и внутреннюю части, потом правильно высушить и заварить. Напиток из чаги обладает не только уникальными полезными свойствами, но и прекрасными вкусовыми качествами… Не думаете же вы, что подобный божественный напиток мог пройти мимо моих ощущений, что в моей жизни не было ни единого случая насладиться им и что я посмею отказаться от ещё одного такого случая?

Курт улыбался, понимая, что после таких его слов я уж точно не смогу отказать ему в крове и кружке горячей ароматной чаги. Мы поднялись с бревна, отвернулись от стены Темноты так естественно, словно она была чем-то обычным, вроде поля или далёкого горизонта, за которым по вечерам прячется солнце, удалились от Реки, прошли сквозь полосу Леса, некоторое время молча шагали по Дороге, которую Курт считал древнеримской, в сторону Библиотеки, пока не открыли скрипучую калитку, не прошли палисадник с кустами смородины и малины, с кряжистыми яблонями, и не остановились у моего Дома.

Курт развел руками и очень театрально процитировал строчки из какого-то стихотворения:

– Был домик в три оконца в такой окрашен цвет, что даже в спектре солнца такого цвета нет!

Я, конечно, и сам был в восторге от своего Дома и палисадника, но всё же удивился и обрадовался чувствам, которые он вызвал в другом человеке – давно уже ко мне сюда никто не заглядывал, тем более так не восхищался. Совершенной неожиданностью стали для меня яркие эмоции Курта. Он суетливо прохаживался по участку вокруг Дома, как-то нелепо притопывая, взмахивая руками и внимательно всё осматривая: трогал стволы яблонь, щупал листики, гладил вагонку, окрашенную в бирюзовый цвет, которой был обшит дом, заглядывал в окна, не видя за ними ничего, потому что они были зашторены, особое внимание уделил колодцу, расположенному между яблонями, постоял под покатой крышей, оглядел колодезный сруб, открыл створки крышки, заглянул вниз, снял ведро с крюка, осторожно придерживая рукоять и притормаживая ворот, чтобы оно вместе с цепью не улетело вниз, слушал как оно где-то далеко внизу коснулось воды, утонуло, зачерпывая её, потом крутил рукоять, наблюдая за тем, как наматывается цепь на ворот. С удивительной легкостью держа полное ведро обеими руками, поднёс его край, блестящий, как отточенное лезвие, к лицу, сделал несколько больших глотков, остальную воду вылил в траву, пустое ведро вернул на крюк, сворки закрыл.

– Никогда не мог понять, почему колодезные и родниковые воды, обладающие какой-то особой чистотой и студеностью, кажутся сладкими, словно в них растворён мёд, – подходя ко входу в сени, где его дожидался я, Курт рассуждал так вдохновенно, словно впереди его ждало ещё больше источников такого же вдохновения, в чём лично я очень сильно сомневался.

– Всё это лишь ваша личная иллюзия. Нет никакого мёда в колодезной воде, –постарался я разуверить Курта, хотя и сам замечал изредка, что вода из колодца кажется слегка сладковатой. – Его просто некому и незачем туда вмешивать.

– Ваша правда, но, согласитесь, что существуют такие чувства, от которых очень сложно отделаться, хотя и понимаешь, что они лишь обманывают… Что ж… Может быть, здесь всё такое… Начиная от колодезной воды и палисадника до этого чудесного домика и всего, что в нём находится… Давайте проверим…

Честно сказать, последние слова Курта меня слегка покоробили – даже ещё не зайдя в дом и не увидев того, что находится внутри, он уже сделал вывод, что это, скорее всего, вызовет в нём такое же иллюзорное чувство, как сладость колодезной воды. В этих словах Курта не было ничего обидного, но всё равно они оказали на меня такое неожиданное воздействие, что после них я решил немного поменять свои ближайшие планы. Сняв с плеч рюкзак, который всегда брал с собой, выходя из дома, достал из него связку ключей, отпер замок, открыл дверь в сени и жестом пригласил Курта войти.

Войдя без малейшего сомнения, он с интересом огляделся и вдруг запел, хотя пением этот совершенно немузыкальный речитатив нельзя было назвать даже с большой натяжкой:

– Ах, вы, сени, мои сени, сени новые мои, сени новые кленовые, решетчатые…

Замолчал, оглянулся, улыбаясь, словно проверяя, понравилось ли мне его пение.

– Наверняка, вам доводилось слышать эту прелестную песню. Народную, плясовую, шуточную… Рассказ в ней ведется от лица юной девушки: не позволено ей в этих новых кленовых сенях находиться вместе с парнем, в которого она влюблена… Парнишку зовут Ваней… И, судя по всему, он очень привлекательный… По профессии Ваня пивовар и винокур, то есть производитель спиртных напитков… Он заманивает прогуливающихся по деревне юных девиц к себе в дом: «Вы пожалуйте, девицы, на поварню на мою. На моей ли, на поварне пиво пьяно на ходу. На моей ли, на поварне пиво пьяно на ходу, пиво пьяно на ходу, и на сладком на меду». Там Ваня подпаивает и смущает девушек… Главная героиня, понятное дело, влюбляется в него… Но у неё немилостивый, грозный батюшка, который не пускает вечерами её гулять с Ваней по деревне… Вот и вынуждена она сидеть в сенях, как в тюрьме, одна и петь песню, чтобы хоть как-то себя развлечь.

Народную песню, содержание которой так живо пересказал Курт в моих сенях, приведя цитаты, я помнил только по первой строчке – слышал когда-то давным-давно неизвестно где. И для меня стало целым откровением узнать, о чём в ней идет речь. Поэтому я даже слегка опешил и не мог сдвинуться с места.

– За веселой разухабистостью этой песни стоит горькая правда, – продолжал рассуждать Курт. – Не зря строгий отец хочет уберечь любимую дочку от искусителя-пивовара. Другой судьбы он хочет для неё – более богатой, трезвой и радостной. Но увы… Бабочка летит на огонь, кролик, как завороженный смотрит в пасть удава… Не придут сваты, не будет свадебного пира и счастливого конца – слишком велико внутреннее напряжение. Птичка навсегда выпорхнет из клетки, повеселится, полетает на свободе немного, а потом, почти наверняка, сгинет где-нибудь, и никто даже не всплакнет о ней. Новые кленовые сени состарятся и поникнут, строгий отец сопьется и умрет в одиночестве, а дом будет стоять с выбитыми окнами, из последних сил цепляясь за остов печи, заваливаясь набок, пока совсем не исчезнет в земле, а над ним не поднимутся вековые деревья…

Очень грустную картину развернул перед моими глазами Курт – мне даже показалось, что в моём доме действительно когда-то жила юная девица со строгим папашей, но потом она сбежала с молодым любовником, а папаша спился с горя и помер. Труп его вынесли Помощники, закопали в саду, дом прибрали и подготовили для нового жильца, которым стал я. Даже дохнуло чем-то забытым, чем-то мне чужим, но приятным – может быть, девичьим запахом, который Дом хранил в каком-нибудь тёмном углу, как дорогую память, но тут, услышав грустный рассказ, решил его через распахнутую дверь выдохнуть, выпустить на свободу.

Курт сделал пару шагов по сеням и снова остановился – теперь напротив тяжёлой дубовой двери в дом.

– О подобные дверные притолоки не единожды бивался я своей головой, – зыркнул он в мою сторону. – С одной стороны хозяев понять можно. Зимы, вечера и ночи долгие – поэтому дверные пороги делались высокими, а притолоки низкими, чтобы в избу холодный воздух понизу не вкатывался, а теплый поверху не выкатывался… Ещё плюс: всяк человек, входя в дом, хочешь-не хочешь, поклон сделает… А поклонился – значит проявил уважение дому и его хозяевам. Но что-то мне от этого не легче: помнится, разок так шарахнулся, что аж на пятую точку приземлился. Еле очухался… Теперь, когда в такие избы вхожу, всегда кланяюсь – словно меня кто-то за шкирку держит и носом во что-то тычет…

С великой осторожностью Курт надавил ладонью на массивную дверь – удивительно легко и совершенно бесшумно, словно ничего не весила, она отворилась внутрь дома. Может, кто-то неизвестный помогал ей двигаться с обратной стороны?

Курт оглянулся и смерил меня неожиданным взглядом хозяина, встречающего незваного гостя – мы как будто поменялись с ним местами. Я стал Путником, а он Свидетелем Дороги.

– Долго вы там будете стоять? Может, всё-таки зайдёте в дом? – спросил, теряя вежливость и терпение Курт.

– Что-то подсказывает мне, что вы со всем справитесь без меня… А у меня обход – незаконченные дела на дороге, – ответил я, почему-то и правда почувствовав себя всего лишь Путником. – Проходите в дом, смело хозяйничайте. Там ничего не заперто, всё можно брать, трогать, использовать… Разрешаю… Дров и воды натаскайте, заслонку у печи откройте, зольник почистите. Печь растопите. С голоду себе помереть не дайте. Станет скучно, берите с полки библиотечные книги – никак не прочту и не верну обратно. В тетради, лежащие на столе, заглядывайте, если хотите – там мои отчеты за последнюю неделю… Ничего особенного… Наблюдения за дорогой и путниками… Размышления… Но вряд ли сумеете разобрать почерк…

– Замечательно! – обрадовался Курт такой вседозволенности. – На заднем дворе заметил баньку… Можно ли стопить и попариться?

– Распоряжайтесь, – коротко ответил я, тихо прикрыл дверь в сени и пошел на выход со двора.

С каким-то необычным чувством шёл я по Дороге в сторону Торгового центра, автоматически передвигая ноги и не уделяя ни малейшего внимания окружающим деталям, как привык это делать изо дня в день. Не осматривал обочины на предмет новых следов. Голова была полностью заполнена недавней встречей и разговором с Куртом. Особенно меня донимали его слова о том, что наши с Петрой взгляды похожи на шары, покрытые какой-то скользкой субстанцией. Что они пока отталкиваются друг от друга, но это не продлится долго – скоро они сольются в одно целое. При мысли о том, что в ближайшем будущем моему взгляду предстоит соединиться со взглядом Петры, меня бросало в дрожь. Просто колотило так, что зуб на зуб не попадал. При этом я изо всех сил пытался себя успокоить: думал о том, что в слиянии взглядов мужчины и женщины нет ничего необычного. Они обязаны слиться, как два ветра, дующие навстречу друг другу. А вслед за взглядами и телам необходимо соприкоснуться и сплестись в одно целое. При мысли об этом у меня вообще подкашивались ноги, и я обрушивался на мостовую – сидел на булыжниках до тех пор, пока ноги вновь не обретали хоть маломальскую способность двигаться вертикально. Они заплетались, шаркали подошвами по пыльной Дороге. «Неужели это вообще возможно? – думал я. – Я и Петра. Вместе. Живем в одном доме, спим в одной постели, едим за одним столом. Она суетится у печки, готовит нехитрую, но вкусную и полезную еду. Разве такое вообще возможно?»

Я пытался себе это представить, но невероятно подвижное и гибкое тело Петры никак не вписывалось в пределы моего маленького уютного мирка, где светлым морозным утром из трубы высоко поднимается в чистое небо белая змея дыма, вкусно пахнет оладьями, шкворчащими на сковороде и свежезаваренной чагой. На столе стоят крынки со сметаной, черничным вареньем и мёдом – Петра суетится у печи, звенит посудой, обворожительно мурлычет какую-то песенку под свой симпатичный носик, весь исписанный мелкими веснушками, словно древними нечитаемыми письменами. Потом мы будем сидеть за дубовым столом напротив друг друга, завтракать, улыбаться и обсуждать какие-нибудь нелепые и смешные детали вчерашних обходов. Потом до вечера разойдемся по своим участкам – всё-таки мы обязаны выполнять свою миссию, мы – Свидетели Дороги, наша задача наблюдать за всем, что происходит на наших участках, запоминать как можно больше деталей.

Пообедаем каждый в своём месте: я перехвачу что-нибудь в Торговом центре, Петра – в фудкорте огромного Развлекательного центра, расположенного на её территории. А вечером, когда за окном сгустятся негостеприимные студеные сумерки, мы с Петрой запремся в доме, освещенном множеством ламп, вместе затопим печь, приготовим ужин-экспромт, обсудим новости, накопленные за день. Поужинав, вместе сядем за отчеты, будем тщательно заносить в толстые тетради с твердыми картонными обложками свои дневные наблюдения и размышления. Не придётся, как обычно, молчать, попивая остывающую чагу из глиняной чашки – теперь есть с кем обсудить события, произошедшие за день. Интересно увидеть Петру, склонившуюся над тетрадью! Вот это, наверное, потрясающее зрелище! Розовенькая шариковая ручка изящно и замысловато, словно крохотная балеринка, танцует на бумаге, ведомая длинной и нереально красивой рукой Петры!

Эта фантастическая картина начала постепенно вырисовываться перед глазами, пока я брёл по Дороге к Торговому центру, не замечая ничего вокруг. Пройди перед самым моим носом толпа громко верещащих Путников в разноцветных одеждах – вряд ли бы я обратил на них внимание. Образ Петры больше не ускользал от меня – он становился всё яснее и твёрже. Казалось, ещё немного – и всё, что я себе напридумывал, воплотится. Мне даже почудилось – если я поцелую веснушки на узкой щеке Петры, склонюсь над её тетрадкой, то смогу прочесть написанное в ней.

– Альфред, Альфред, Альфред! – донесся вдруг до меня чей-то голос, словно человеку приходилось кричать против сильного ветра, уносящего звуки от того, кому они предназначались.

Кто такой Альфред? Ах да, это же я! Присмотревшись, я увидел перед собой Микаэлу – девушка как будто всплывала на гладкую поверхность из беспросветной озерной глубины, становилась менее размытой, более отчетливой. А образ Петры наоборот – всё больше погружался в глубину, тонул, терял свои очертания. Хотелось прыгнуть в это озеро вслед за ним, попытаться схватить его и вытащить на поверхность. Но невозможно было понять, куда надо прыгать и что делать: единственное, что оставалось – злиться на того, благодаря кому образ Петры недовоплотился, разрушился, утонул, пропал в недосягаемой глубине.

Мне оставалось злиться, скрежетать зубами и сжимать кулаки – именно таким вдруг обнаружил себя я, очнувшись от близости воплощающегося образа Петры. И, конечно же, таким быть долго я не мог – сама суть всего пространства, окружающего меня, сгущалась, выдавливая из меня всякую злобу. Мои кулаки разжались, зубы перестали издавать жуткие звуки, мышцы лица, слегка подергиваясь, расслабились. Я отчетливо осознал, что нахожусь в Торговом центре, а передо мной стоит моя коллега Микаэла – Свидетель соседнего участка Дороги, следующего за моим.

Добрая соседка Микаэла, с которой невозможно не встретиться в Торговом центре – не было ещё случая, чтобы я не столкнулся с ней при обходе своей половины этого места. Микаэла всегда словно специально поджидала меня – давно уже из этих встреч улетучился всякий намек на случайность. Едва завидев меня, она быстро приближалась – смотрела мне прямо в глаза, буквально продавливая своим мощным взглядом мой, пытаясь втиснуться настолько глубоко, чтобы наши взгляды слились в одно целое и ничто не могло бы оторвать их друг от друга. Но взгляд мой упорно ускользал, не желая задерживаться на огромных жемчужеобразных глазах Микаэлы – казалось, они готовы выкатиться из своих широко распахнутых раковин и закатиться прямиком мне в карманы.

Нельзя сказать, что Микаэла раздражала меня – скорее, наоборот, очень нравилась, даже то, что я всякий раз при обходе своего участка давно не случайно сталкивался с ней в Торговом центре, и рад был очередной встрече – более того, предвкушал её, представлял, о чем она мне сегодня расскажет, какие свои наблюдения и раздумья представит, продумывал заранее, о чём буду говорить сам. Но уж слишком мощным мне казался взгляд Микаэлы, поэтому я старался не смотреть ей в глаза – они поглощали меня. Казалось, не отведи я свой взгляд вовремя – и утону в этих жемчугах навеки вечные.

Во время бесед с Микаэлой я смотрел куда угодно и на что угодно – лишь бы не ей в глаза. На пол и потолок, на витрины магазинов и разнообразные товары за стеклами, на проходящих мимо Путников. Особенно мне нравилось разглядывать фигуру Микаэлы – было в ней что-то очень привлекательное и ненавязчивое, над чем хотелось подумать. Не случалось такого, чтобы она два дня подряд ходила в одной и той же одежде, никогда её наряд не повторялся – она, явно, не откладывала однажды одетые вещи, чтобы потом одеть их снова, а просто где-то складировала их или выкидывала. Наряжалась во что-то новенькое здесь же, в Торговом центре, представала передо мной и во время беседы, вдруг прервав её в самом неподходящем месте и покрутившись передо мной, с таинственной улыбкой на красиво очерченных устах неизменно задавала мне один и тот же вопрос: "Как тебе мой новый имидж?" А я, изрядно смутившись, пожимал плечами и бурчал себе под нос что-то невнятное.

Неизменным в Микаэле оставались только две вещи: во-первых, в меру широкое лицо с невероятно гладкой белой кожей, маленьким носом и большими глазами жемчужного цвета, во-вторых, голые ноги ниже колена – вернее, не совсем голые. Ноги Микаэлы всегда были обтянуты прозрачным нейлоном, который, как дымка, окутывал кожу: хотелось всматриваться в неё, пытаться что-то там разглядеть – например, таинственный корабль с мачтами и парусами, пробирающийся сквозь туман к какой-то своей неведомой цели. А ведь на самом деле под нейлоном ничего не было и быть не могло, кроме голой кожи.

И все же, не создавалось впечатления, что всё так просто с икрами Микаэлы – пышные, плотные, сильные и незыблемые, как столпы. Казалось, они держат не человека, использующего их для ходьбы, а всю беспредельную землю, по которой при помощи них этот человек ходит: к этим икрам хотелось припасть, как к чему-то самому неизменному во вселенной, потому что в отличие от всего, что их окружало, они выглядели нетленными – как будто именно они являются источником вечности, как некая тайная суть творения, близость к которой, тем более прикосновение, делает и тебя причастным этому. Так мне казалось, и я никогда не упускал шанса понаблюдать за икрами Микаэлы. Зимой, весной и осенью, когда она одевала сапоги, от них оставалась узкая полоска, но даже этого было достаточно, чтобы от неё напитаться ощущением близости к вечности. А уж летом они представали во всем своём великолепии!

Вероятно, Микаэла не раз замечала мою заинтересованность её икрами, поэтому никогда не закрывала их полностью ничем, кроме прозрачного нейлона, и каждый раз при встрече старалась демонстрировать их мне в новом ракурсе: то широко расставляла длинные крепкие ноги, так что юбка, растягивалась и трещала по швам, то выставляла их одну за другой в мою сторону, демонстрируя вместе с ними круглые колени, то поворачивалась ко мне – боком, спиной – подолгу сохраняла удачную, как ей казалось, позу, давая мне возможность вдоволь насмотреться на бесчисленные грани её икр.

Микаэла обладала такой удивительной красотой, которая мне казалась абсолютной, без малейшего изъяна – к ней нельзя было ничего добавить и убрать из неё что-то было невозможно. При этом я осознавал, что она настолько понятна, проста и доступна, что мне не составит ни малейшего труда завладеть ею – она сама льнула ко мне и не знала, что ещё предпринять, чтобы окончательно убедить меня взять её себе. Она – эта удивительно абсолютная, но при этом простая красота – каждый день поджидала меня в Торговом центре, всем своими видом демонстрируя, что стоит мне только протянуть руку, и она целиком и навсегда станет моей. Говорила много, долго и вдохновенно, стараясь заполнить словами пустоту, отделяющую нас друг от друга, перекидывала бесчисленные мостки на мой берег, демонстрировала ослепительные грани своих икр, надеясь околдовать меня ими. Но преодолеть бездонную пропасть всё равно ей не удавалось – слова опадали как осенняя листва с деревьев, мостки распадались, превращаясь в пыль, медленно оседающую во мрак, икры тускнели, меркли и вскоре забывались мною до следующей встречи в Торговом центре.

Красота Микаэлы была так же бесспорна, как красота Петры, но красота Петры была абсолютной противоположностью красоте Микаэлы – в ней я не обнаруживал, как ни старался, ни малейшего намека на простоту и доступность. Она не обладала завершенностью и постоянно ускользала от понимания: особенно таинственные письмена, состоящие из мелких веснушек, которыми было испещрено все лицо Петры. Черты этого удивительного лица и линии, очерчивающие гибкую фигуру, невозможно было запечатлеть в памяти – они всё время менялись, не позволяя себя запомнить. Я вообще не понимал, как узнаю Петру при очередной нашей встрече в Библиотеке, по которой проходила призрачная граница наших участков, почему не принимаю её за какую-то другую девушку – получается, всё-таки было в ней что-то постоянное, скрывающееся от понимания, но при этом обладающее неосознанной узнаваемостью.

Наряды Петра тоже часто меняла – в основном это было что-то очень облегающее – но при этом она ни разу не оставила мне ни единого шанса увидеть хоть маленький участочек голого тела. Икры, голени, ступни всегда были скрыты и даже кисти рук облачены в перчатки, которые, впрочем, не могли полностью утаить тонкость и проворство длинных пальцев. Шея до подбородка прикрывалась платками и высокими воротниками. Оставалось лицо, целиком заполненное веснушчатыми письменами. Наверное, Петра с трудом сдерживала себя, чтобы не спрятать и его: впрочем, иногда я начинал сомневаться – уж не является ли маской то, что она предъявляет миру, как собственное лицо. Слишком какими-то нереальными казались все эти её веснушки.

Ускользающие линии невероятно гибкого тела, полностью скрытого под одеждой, лицо, похожее на маску ослепительной красоты, покрытую таинственными письменами, голос, от которого пробегали мурашки по телу – всё это, что, собственно, и составляло существо по имени Петра – непрестанно будоражило меня, даже в минуты, казалось бы, полного погружения в чтение книг, в размышления над увиденным за день, над составлением отчётов, в приготовление еды. Даже сон не становился избавлением – просыпаясь по утрам, я сразу понимал, что Петра укоренилась не только в моем разуме, заполнив большую его часть, но и пропитала собой всё моё тело – поэтому даже во сне я не был способен хоть ненадолго избавиться от неё.

С большим трудом преодолевал я неистребимую потребность постоянно видеть и слышать Петру – всё время хотелось немедленно всё бросить, ринуться в Библиотеку и дальше – туда, где обитала Петра, где она ходила, чем-то занималась, чтобы уже не отходить от неё ни на секунду, ловить каждое её слово, каждое её движение и непрерывно её лицезреть.

Прекрасно осознавая, что между мной и Петрой лежит примерно такая же разверстая пропасть, как между Микаэлой и мной – я не пытался с завидным упрямством, полным отчаянного безрассудства, преодолеть эту бездну, не перекидывал через неё хлипкие мостки, не наблюдал за тем, как они разрушаются, превращаясь в прах и оседая во мрак. Я старался не приближаться к краю пропасти – а если случалось, что мы с Петрой оказывались в пределах видимости, не показывал, как сильно хочу преодолеть бездну, разделяющую нас.

Путь, по которому шла Микаэла, никаким образом не мог привести к результату, которого она пыталась добиться, поэтому мне не хотелось повторять её ошибку, используя такие же, как она, методы. Я действовал иначе – всем своим видом демонстрировал Петре, что она мне неинтересна, как личность, что её голос и слова раздражают меня, что я стремлюсь к тому, чтобы как можно реже встречать её в Библиотеке и, уж тем более, не горю желанием посетить её участок и задержаться там хоть на минуту.

И я не терял надежды, что эта моя методика когда-нибудь приведёт к нужному результату – Петре надоест быть всегда отвергаемой мной и она, подобно Микаэле, сама захочет прийти ко мне и остаться со мной навсегда.

Тем временем, пока я всплывал на поверхность реальности, переполненный раздумьями о том, как мне завладеть вниманием Петры, Микаэла продолжала перекидывать мостки через пропасть, разделяющую нас с ней, в надежде когда-нибудь её преодолеть. Похоже, в попытках сблизиться со мной она решила придерживаться совершенно иной методике – противоположной той, которую использовал я.

Перед моими глазами вдруг предстали её икры, затянутые в нейлон, задние их части, пухлые и округлые. Микаэла, что-то вдохновенно вещая, стояла ко мне спиной, водя в воздухе руками. Я смотрел на её икры – они предстали передо мной в каком-то новом облике, как будто я – единственный зритель в зале, а они на сцене, выступают передо мной, показывают спектакль, которого я ещё никогда не видел. Занавес поднят, сцена ярко освещена прожекторами – актёр, вернее, актёры, их двое, плавно сужаются книзу, расширяются кверху. Шевелятся под нейлоном, то напрягаясь, то расслабляясь. Сами они не издают ни звука, не прыгают, не скачут, не танцуют – просто слегка двигаются и пошатываются, но это воспринимается мной, как самая изощрённая актёрская игра, как сложнейший, насыщенный внутренним смыслом, танец.

«Вот же странно! – думал я, наблюдая, как заворожённый, за икрами Микаэлы. – Сколько раз она поворачивалась ко мне спиной, и я получал возможность лицезреть заднюю часть её икр, наиболее пухлую. Бесчисленное количество! Но ещё никогда я не воспринимал их в таком отрыве от Микаэлы – как будто они два отдельно взятых актера, талантливых, даже можно сказать, гениальных, обладающих обворожительной наружностью, за игрой которых можно наблюдать вечно. Если они прямо сейчас куда-то пойдут, то я, как привязанный, последую за ними. Ничего не смогу с собой поделать…»

Но икры не двигались с места, продолжали свой не резкий танец, Микаэла, что-то рассказывая и жестикулируя руками, изредка поглядывала на меня через плечо, словно проверяя – достаточно ли окрепли мостки, перекинутые ею через пропасть, может ли она ступить на них без риска провалиться и улететь в бездну… И это была её ошибка – вместо того, чтобы ринуться вперёд, сломя голову, в надежде победить, она продолжала чего-то ждать – может быть, более выгодной и удачной ситуации, когда мостки окрепнут настолько, что по ним можно будет пройти вообще без риска… Но ведь это и была наиболее выгодная и удачная ситуация – за всё время, сколько я помнил, другой такой больше могло никогда не случиться. Шагни Микаэла вперёд, сделай один единственный шаг – предложи мне пойти следом за ней или попроси меня взять её с собой – я бы не смог отказать. Но она не сделала этого – и вот, мне начало казаться, что два её актера переигрывают, что не такие уж они талантливые и обворожительные, что мне есть ещё чем заняться – не только вечно пялиться на них, стараясь улавливать все мельчайшие их движения и пытаться разгадывать их смысл.

Я даже начал различать слова Микаэлы – она говорила о том, что сегодня какой-то особенный день, что на её участке так много Путников, что она не успевает за всеми присматривать. Сразу трое, две девушки и парень, с утра пораньше почти одновременно погрузились в Реку, уплыли в сторону Темноты и пропали в ней. При чём двух из них – парня и одну из девушек – она давно знала, общалась с ними и никак не ожидала, что они так поступят. Конечно, они частенько приходили на берег, прогуливались по нему, наблюдая за неспешным течением Реки и величественным и тревожным стоянием Темноты. Иногда подходили и к Микаэле, беседовали с ней – не ожидала она сегодня от них такой прыти. Думала, что они, скорее всего, потолкутся здесь ещё какое-то время, а потом уйдут насовсем в Город и там, вполне вероятно, погрузятся в стену Света. Об этом Микаэла несколько раз писала в своих отчетах, где отмечала явную склонность двух этих Путников к Свету. И вот что случилось…

– А как у тебя дела обстоят? – спросила Микаэла. – Много ли сегодня путников на твоем участке? Если много, и ты не справляешься, можешь меня позвать… Это не воспрещается… Я могу помочь – и с наблюдением, и с отчетом, и по хозяйству в доме, если надо…

Поздно! Слишком поздно она это предложила! Вот если бы минутой раньше – не отделался бы я тогда уже никогда от этой девушки. Не отказался бы от её помощи, пригласил бы к себе в дом, Курта пришлось бы спровадить, а там пошло бы, поехало. Сначала икры, потом всё остальное. Постель, дом, Дорога, вся жизнь на двоих, совместные посиделки вечером, ужины, обсуждения, составления отчётов. Появились бы – обязательства, привязанность, зависимость. Петра осталась бы навсегда за бортом – мечту, что она когда-нибудь станет моей, пришлось бы похоронить. Ну, или отодвинуть на такой задний план, осуществление которого перестало бы даже слегка пахнуть реальностью.

– В общем-то, у меня ничего особенного… – выдал я, приготовленную на такие случаи фразу, которую я произносил перед Микаэлой уже неисчеслимое количество раз. – Всё как обычно… Тишина. Попутчик лишь один. С ним я и сам справлюсь… А у тебя вон забот сколько… Зачем тебе ещё и мои на себя взваливать…

Во взгляде Микаэлы, заблестевшем было надеждой, когда она заметила, что её новый трюк с превращением икр в актёров на сцене вполне удался, и я с головой погрузился в их созерцание, мелькнула было непроницаемая тень глубочайшего отчаянья, но почти сразу же сменилась на новый блеск надежды – более тусклый, но не менее настойчивый, что не могло не заставить меня зауважать Микаэлу больше прежнего. Но и это не сподвигло меня на то, чтобы принять её предложение.

Потерпев очередную неудачу – довольно обидную, потому что победа была особенно близка, Микаэла по-деловому откинула отчаянье в сторону, словно это – тряпка, пришедшая в негодность, отслужившая свой срок, и начала разрабатывать новый план преодоления пропасти. Ну разве не заслуживала она хотя бы уважения?

Повернулась ко мне лицом, гордо вскинула подбородок, её жемчужные глаза вдруг стали синими, в них отразилось небо, выставила вперёд крепкую длинную ногу, приподняла её и встряхнула, так что икра мощно и заманчиво заколыхалась, и я не смог не обратить на это внимание.

– А мне не в напряг! – весело заявила она. – Со своими заботами я уже справилась и с твоими как-нибудь совладаю, если позволишь…

Как это у неё получалось? Я удивленно смотрел на неё. Вот бы мне хотя бы маленькую толику её терпения и настойчивости в общении с Петрой. Я не мог себе представить, что стало бы со мной – окажись я с Петрой в такой же ситуации, как Микаэла со мной. Решиться на такое! Сделать недвусмысленное предложение – получить прямой и категоричный отказ. Я бы после такого сам пошёл к Реке, поплыл бы в сторону Темноты и навсегда в неё погрузился – лишь бы больше ни о чём не думать и ни о чём не переживать.

– Ну, в общем-то… – начал как всегда мяться я, придумывая причину для отказа. Но тут вспомнил, что ничего придумывать не надо. Причина существовала довольно веская. – Спасибо тебе, конечно, за предложенную помощь, я обязательно приму её как-нибудь в другой раз. А сегодня у меня дома путник ночует… Напросился… Интересный типаж. Пообщаюсь, понаблюдаю – будет потом о чём отчёт писать…

– Ого! Я уж и забыла, когда в последний раз гостей принимала… Скорее всего, вообще никогда не принимала, а если и принимала, то во сне… Часто мне снится один и тот же сон: словно я принимаю у себя дома мужчину – странным образом очень похожего на тебя… Этот мужчина остается ночевать у меня… Вот же нелепость какая… Более того скажу – так понравилось ему, как я готовлю, как за ним ухаживаю, обстирываю, что он вообще решил остаться у меня жить… Жили мы с ним долго и счастливо…

– И умерли в один день? – продолжил я, вымучивая улыбку на лице.

– Не умерли, – очень серьёзным тоном ответила Микаэла. – Просто стали вместе жить счастливо, и не было во сне никакого намека на окончание этого счастья – ни в форме временной разлуки, ни в виде постоянной смерти.

– Это замечательно! Очень хорошо, что тебе снятся такие сны…

– Не сны, а сон, – поправила Микаэла. – Это всегда один и тот же сон. Повторяется, но ни капельки не надоедает…

– Вот видишь! Это же хорошо! А ведь могли сниться кошмары или один повторяющийся кошмар… А так всё замечательно! Снится всё время то, что скрашивает твою жизнь… Я рад, что косвенным образом с этим сном связан, раз в нём присутствует человек, похожий на меня… Этот мой двойник, похоже, доставляет тебе много радости…

– Не двойник, – нахмурилась Микаэла.

– А кто же тогда?

– Ты… – едва слышно ответила Микаэла и потупилась.

– Я никак не могу им быть… Ты же всё знаешь… Это ошибка… В следующий раз во сне внимательно присмотрись к этому человеку, и тогда, возможно, поймёшь, что он лишь отдалённо похож на меня, но мной не является… И двойником моим, живущим во сне, он тоже быть не может… Думаю, это один из попутчиков, которого ты однажды встретила на своём участке. Пообщалась с ним. Он запал тебе в душу и с тех пор снится… Может такое быть? Может… Я уверен, что ты тоже запала ему в душу – иногда он приходит сюда и тайком за тобой наблюдает. Стесняется вновь предстать перед тобой, боится тебе не понравиться и стать навеки отвергнутым…

– Ты так думаешь?

– Уверен… Так что, во-первых, во время очередного сна внимательнее присмотрись к человеку, который тебе снится. Постарайся разглядеть и запомнить такие его черты, которые не лежат на поверхности… А, во-вторых, удели больше внимания тем, кого встречаешь на своём участке или даже конкретно тому человеку, которого хорошо знаешь, но не замечаешь. Например, к… Как его?..

– К толстому круглому архитектору из города, который за мной ухаживал? Так он уж давно куда-то канул. Может, в свет наконец погрузился…

– Нет. Я имею в виду другого человека – нашего коллегу, тоже свидетеля, но с другой стороны твоего участка…

– А! – весело взмахнула Микаэла руками. – Веник! Ты его имел в виду?

– Веник не веник. Не знаю, как его зовут. Сосед твой вроде меня, но с другой стороны дороги. Я его ни разу не видел, но ты о нём мне все уши прожужжала…

– Так уж и прожужжала… Веником я его кличу, потому что у него голова смешная, на веник похожая… Волосы светло-рыжие, торчком в разные стороны стоят. У него имя есть. Сорго зовут. Не Серго, а именно Сорго с двумя буквами о… А я его Веником всегда называю… Только он совсем не похож на человека из моих снов. А если уж не похож, незачем к нему и присматриваться…

– А вот мне так не кажется… Пойду-ка я потихоньку с твоего позволения… Надо ещё еды какой-нибудь взять, чтобы гостя попотчевать… – бочком-бочком – я обошёл Микаэлу, выбрал тележку, к этому выбору я старался всегда относиться серьезно – чтобы не гремели колеса, и телегу не вело в сторону – и покатил её к Магазину, который иногда казался мне бесконечным, что, конечно же, не соответствовало действительности, где можно было найти абсолютно всё необходимое для быта – от еды и одежды до чего-то такого, что неизвестно и может вообще никогда не понадобится в хозяйстве.

Микаэла не отставала – она шла за мной следом чуть в сторонке.

– Почему тебе так не кажется?

– Потому что Сорго, будем всё-таки называть его по имени, может в твоем сне скрывать свой истинный облик, прятаться за ним, как за ширмой. Зачем это ему нужно? На этот вопрос не я должен дать ответ, а ты – тебе же это больше всех надо… Подумай хорошенько – и ответ придёт…

Мы подошли к кассам, выстроившимся в такой длинный ряд, отделяющий торговый зал Магазина от всего остального пространства, что не было видно, где он начинается и где заканчивается. Сколько хватало глаз, нигде за кассой никто не сидел, ни одна лента не была загружена товарами и не двигалась. Это вызывало какое-то странное чувство вины – как будто именно на мне лежала ответственность за то, что все кассиры не вышли на работу, и Магазином нельзя пользоваться. Запрещено заходить на его территорию и что-либо трогать… Но ведь это было не так… Специальная бригада молчаливых Поставщиков регулярно завозила сюда новые товары, просроченные увозила – свежие продукты, всё что только душе заблагорассудится, всегда были здесь в наличии – и не существовало никакого ограничения на их потребление, ни количественного, ни качественного.

Ни кассиров, ни охраны, ни обслуживающего персонала – только поздно вечером при желании можно было прийти сюда, чтобы понаблюдать за работой Поставщиков – как они умело и слаженно снуют между стеллажами, катают на розвальнях поддоны, нагруженные всякой запакованной снедью, напитками и ещё невесть чем, разрезают упаковочную плёнку, вскрывают коробки и ящики, вынимают оттуда всё и раскладывают по полкам – всё по своим местам и отделам. Ищут просрочку, набивают ею огромные телеги и куда-то укатывают. Понаблюдав за всем этим внимательно, потом, естественно, следовало обо всем увиденном написать в отчете.

Собственно говоря, наблюдение за Поставщиками было довольно скучным занятием – ничего особенного и удивительного не происходило. Всегда одно и то же. Из Поставщиков и слова нельзя было выудить – сколько я не пытался с ними заговаривать, всё бесполезно. Они работали так, словно тебя не существовало, не отвлекаясь ни на секунду. Потом просто собирались, загружали грузовики, забирались в них и уезжали в какую-то свою неведомую даль, полную свежих продуктов и новых вещей. Что они делали с просрочкой, которую забирали с собой – вопрос интересный, не единожды мной им заданный. Но так как ответа я ни разу не получил, то в конце концов вообще перестал спрашивать. Когда приходил сюда в последний раз вечером посмотреть на работу Поставщиков – уж и запамятовал. Выполняют люди свою миссию – и пусть выполняют. Зачем лишний раз их тревожить и потом в отчете писать одно и то же тысячный раз.

Всегда с замиранием сердца, затаив дыхание, проходил я мимо касс, особенно, когда выходил из Магазина с загруженной тележкой – казалось, что сейчас кто-то окрикнет «Куда пошёл?! А ну, стоять! Платить кто будет?» Но никто не окрикивал. Бывало, я специально, ради эксперимента, загружал телеги доверху и укатывал их себе домой, разгружал, возвращался в Магазин, нагружал по новой и опять укатывал. Однажды заполнил дом вместе с сенями всякой всячиной до потолка, так что пришлось в баню на некоторое время переселиться. Не из жадности или опасения, что поставка продуктов в Магазин может неожиданно прерваться – просто хотелось эксперимент поставить, посмотреть, что будет, если я так поступлю. Ничего не случилось – пришлось писать очередной отчёт в бане, где среди прочего – подробно рассказывать о своём беспримерном набеге на Магазин. В общем, вскоре мне всё это надоело, да и многие продукты без морозильной камеры и холодильника "поплыли" и начали пованивать. К концу недели я уже был готов сам продукты из дома выкидывать, написал жалобу в отчетной тетради с просьбой извинить меня и освободить мой дом от хлама и мусора.

Посредник, приходящий один раз в неделю, чтобы забрать отчетную тетрадь и унести её, куда положено, ничуть не удивился, когда остановился напротив распахнутой настежь двери в сени и увидел битком набитое помещение. И даже не поморщился от запаха, идущего оттуда. Ушёл сразу после того, как я молча вручил ему тетрадь. А на следующий день на длинномерном грузовике приехала бригада Поставщиков: не произнеся ни слова, взялись за дело, часа два у них ушло на то, чтобы вынести всё, что я принёс из Магазина, прибрались и даже проветрили дом, так что, когда они уехали, а я вошёл внутрь, там пахло утренней лесной свежестью, на полу и вещах не было ни пылинки, и царил порядок, как в музее.

Преодолев странное пространство между кассами, где, казалось, не существовало воздушной среды, в которой могли бы распространяться звуки – телега бесшумно катилась по мраморному полу, шаги тонули, как в вате. И невозможно было проверить, есть тут воздух или нет, потому что передвигаться приходилось, затаив дыхание. Когда мы с Микаэлой наконец-то оказались по ту сторону кассового ряда, оба громко и почти одновременно вздохнули с обленгчением.

– Ты можешь мне объяснить, зачем держать тут все эти кассы? – голос Микаэлы, может быть, и хотел бы стать возмущенным, но это у него не получилось. – Всё равно ведь не запрещается брать в магазине всё… Нет ни охраны, ни кассирш… Но при этом кассы не убирают. Не понимаю я этого. Убери ты эти проклятые кассы, и дышать станет легче.

– Возможно, именно в этом-то и вся загвоздка. Кассы не убирают, чтобы сохранить в нас элемент напряженности и тревоги. Чтобы оставить нам напоминание: не всё здесь так просто и не совсем бесплатно… Иначе мы расслабимся, превратимся в простых обывателей, в обычных потребителей. Будем есть, спать, иногда прогуливаться… Подробные отчёты перестанем составлять, мозги совсем засохнут… А так мы проходим мимо касс и вспоминаем, что у нас есть работа, которая оплачивается – вот, целый торговый центр, где есть всё, что душе угодно, и можно брать, что заблагорассудится… Мы ни в чём не нуждаемся, практически любой наш запрос быстро рассматривается и удовлетворяется… Сплошные пряники… И этот длинный ряд касс, вызывающий в нас на короткое время легкую тревогу – не такой уж и страшный кнут… Можно перетерпеть…

– Как ты всё замечательно объяснил! А то я ходила мимо касс, поджав хвост, боялась, злилась… Хотелось взять что-нибудь потяжелее да раздолбать их одну за другой… А тут ты с этим объяснением… Теперь я своё мнение поменяю, зауважаю кассы и особенно тех, кто за ними стоит… Или не стоит… Сегодня обязательно засяду за развернутый отчёт – он будет очень длинным и почти полностью посвященным кассам, моим переживаниям и раздумьям, связанными с ними… А в конце недельного отчёта потом напишу своё пожелание: не могли бы вы нафиг убрать все эти кассы… Никогда ещё такого не просила… Но ты сегодня сподвиг меня на это…

Я мельком взглянул на Микаэлу, идущую рядом, чтобы понять – шутит она или говорит серьёзно. Но по её очень правильному профилю ничего нельзя было разобрать.

– Тебе, кстати, тоже советую… – продолжала Микаэла, толкая свой взгляд вперёд, словно таран, освобождая им себе пространство для ходьбы. – Если ещё никогда не делал такого запроса, сделай. Представляешь, если сразу два свидетеля с соседних участков сделают одинаковый запрос. Наверняка, его не смогут игнорировать… Как чудесно тогда мы заживем, когда однажды придём в магазин, а там нет ни одной кассы… Пропадёт последний кнут – останутся одни пряники…

Зачем-то Микаэла сегодня упорно шла вместе со мной – никогда она так не делала. Встречались, болтали, расставались – вот и всё, чем обычно заканчивались наши встречи в Торговом центре. Но сегодня Микаэла прошла вместе со мной мимо касс и не отставала дальше. Я не знал, как от неё избавиться – не говорить же ей прямым текстом, что я желаю остаться один. Помолчав немного, она продолжала говорить:

– Я много раз читала тебе наизусть стихи, которые Сорго посвящает мне… У меня хорошая память… Он почти каждый день, когда мы с ним встречаемся на нашей границе в церкви, читает новое стихотворение… Сидит там на лавочке, воздев лицо, словно молится, а сам всё время оглядывается, ждёт, когда я войду… И вот я вхожу… Церковь как всегда безлюдна… Нет ни души кроме Сорго… Я подхожу к нему, сажусь на соседнюю лавку, смотрю далеко, где амвон и возвышается крест… Сорго меня приветствует и сразу же, без предупреждения начинает читать новое стихотворение, посвященное мне… У меня такая память – если в неё что попало, то уже не улетучится… так что я помню все его стихи – их не сотни, а тысячи… Вся голова моя ими забита… Хочу избавиться от них, да не могу… А он новые сочиняет… Никакого продыху мне не даёт… Вот небольшой отрывок из последнего… О, вы, бессмертные боги…

– Стоп, стоп! – прервал я Микаэлу. – Дальше пойдут рифмы: боги – ноги, бог – ног, богам – ногам, богов – ногов и так далее?

– Богов – ногов – такой рифмы нет, – сообщила Микаэла.

– Это я так.... А можно сегодня обойтись без стихов, посвящённых великолепию твоих ног? В другой день я готов выслушать их в двойной объёме… А сегодня меня ждёт гость… Надо продуктов набрать, угощение какое-нибудь состряпать.

Было у меня опасение, что после этих слов Микаэла предложит свою помощь в готовке еды, но она на удивление не воспользовалась предоставленным случаем – может быть, посчитала, что навязываться дальше бессмысленно, или просто задумалась о чём-то и упустила шанс, который я на этот раз почти готов был ей предоставить.

Она замедлила шаг, стала постепенно отставать, я оглянулся всего раз, изобразив на лице, как мне показалось, извиняющуюся улыбку – хотя не чувствовал себя виноватым ни в чём, был уверен, что ничем Микаэле не обязан, ничего ей не должен, и наши ежедневные встречи и расставания во время обходов практически ничего не значат и не стоят, о них я уже тысячу лет, как перестал упоминать в отчетах, возможно, и Микаэла тоже. Их уже встречами и расставаниями нельзя было назвать – так, мимолетные эпизоды в жизни, которые и дальше будут продолжаться до бесконечности, потому что им просто деваться некуда, а совсем не потому, что в них есть хоть какая-нибудь нужда.

В общем, вскоре я остался один среди стеллажей, холодильных витрин и морозильных камер, заполненных продуктами, от многообразия которых разбегались глаза и кружилась голова – ещё оставалось небольшое опасение, что Микаэла передумает, догонит меня и начнёт давать советы – какие продукты брать и что готовить – даже предпримет настолько отчаянную попытку напроситься в гости, что я не найду в себе сил отказать ей. Но всё прошло относительно гладко, никто не мешал мне делать мучительный выбор: в растерянности я блуждал по огромным отделам – мясному, рыбному, овощному, фруктовому, бакалейному, хлебному, алкогольному. Охлажденка, заморозка, консервы, зелень, молочные продукты, кондитерка и всё остальное – я с изумлением взирал на всё это, словно видел впервые. Обычно я старался брать только самое необходимое, проверенное, лишь изредка баловал себя чем-то новеньким – в случае если понравится, брал потом ещё. Давно миновали те времена, когда я опасался, что завоз продуктов по какой-то причине прекратится, и я останусь голодным – теперь я брал продуктов ровно столько, чтобы употребить полностью, не выбросить ни крошки. Каждый день во время обхода я заходил по долгу службы в Торговый центр, заодно почти на автопилоте, не теряя ни секунды, набирал в тележку свой весьма скромный, но довольно вкусный и сытный паек, проходил сквозь напряженное пространство касс, перекладывал всё из тележки в рюкзак и уносил домой.

Сейчас же я находился в полнейшей растерянности, рассматривая стеллажи и витрины с продуктами, читая названия, понимая, какую бездну блюд можно из всего этого приготовить и не понимая, как мне с этой бездной справиться. Было совершенно непостижимо, зачем кто-то, кого я даже ни разу в глаза не видел, держит всё это, каждый день направляет сюда Поставщиков, которые добросовестно и с невероятным тщанием выполняют свои обязанности – проверяют срок годности, привозят новые продукты, увозят старые, чистят всё до блеска. Не ради же меня, Микаэлы и ещё нескольких случайных Путников, которые решают здесь набрать продуктов. Все вместе мы, даже если бы очень постарались, не смогли бы употребить в пищу и малой доли того, что здесь было представлено – разве что вдруг решили бы объесться и упиться вусмерть, после чего нам уж, точно, было бы всё равно, сколько и чего тут осталось.

Странно, но моя растерянность перед лицом такого многообразия и неспособность понять, кем и зачем оно создано, не привели меня к полному замешательству и ступору, что, наверное, должно было произойти – я катил тележку от стеллажа к стеллажу, машинально складывая в неё то, что было мне привычно. А уже у касс решил, что основным критерием выбора будет мой рюкзак. С собой из телеги я взял лишь то, что в него поместилось. Пара бутылок крепкого спиртного, маринованные огурцы, палка вареной колбасы, упаковка макарон, банка тушёнки, десяток яиц в коробке, буханка хлеба, майонез. Так и бросил телегу с не вошедшими в рюкзак продуктами у касс, что ещё никогда не делал, вышел из Торгового центра, никого не встретив, и побрел по Дороге в сторону Дома.

Удивительно, как много этот высокий худой человек с лицом, похожим на каноэ, успел сделать в моё отсутствие! Протопил баню и дом, попарился, приготовил ужин, накрыл на стол. Встретил меня в моём любимом махровом халате цвета морской волны – его лицо ещё не остыло после бани, было красным и блестело испариной, а глаза не просматривались сквозь запотевшие стекла очков, которые он периодически протирал пальцами.

Курт встретил меня на пороге – видимо, ждал моего возвращения, сидя на лавке у окна и периодически выглядывая в него. Заметив, что я приближаюсь к дому, поднялся и подошел к двери, чтобы я, открыв её, первым делом увидел его, встречающим меня, а за ним – накрытый стол. Всё продумал – сидящим за столом, парящимся в бане, суетящимся за плитой он смотрелся бы более проигрышно, чем прозорливо встречающим меня на пороге. И затараторил… О том, какая у меня простая, функциональная и жаркая баня, какая мягкая и чистая вода в колодце. Как уютно в моём деревенском доме, как мало дров нужно, чтобы протопить печь. Попарившись и помывшись, он взял на себя смелость воспользоваться одним из трех моих махровых халатов, что, как он надеялся, не сильно меня расстроит и разозлит. Но ведь я сам позволил ему хозяйничать, брать всё и всем распоряжаться. Также он взял на себя ответственность проверить, какие в доме есть съестные припасы, чтобы приготовить из них перекус перед ужином. Чистка, жарка картошки с салом на чугунной сковороде, нарезка черного хлеба, простенькая сервировка стола – стало для него чистым удовольствием.

Я заметил внутри себя чувство недовольства гостем – он так легко распорядился моими вещами, пусть и получив на это моё разрешение. Недовольство проплыло во мне, подобно кораблю, и скрылось за горизонтом, а я, проводив его взглядом, остался стоять на берегу перед совершенно чистым морем.

– Банька хороша! Но я не буду вам предлагать париться, потому что, как говорится, хозяин – барин, и у вас, скорее всего, есть специальный банный день. И сегодня, что-то подсказывает мне, не он, – говорил Курт с важным видом пятясь и давая мне возможность снять обувь, переодеться в домашнее, выложить из рюкзака продукты и разложить их по полкам, подойти к умывальнику, ополоснуть лицо и вымыть руки. Я делал всё это не спеша, стараясь продемонстрировать гостю и убедить самого себя, что я всё-таки хозяин в этом доме. Так же степенно я проследовал к столу, занял своё привычное место и внимательно осмотрел то, что приготовил Курт. Тарелки расставлены, столовые приборы разложены, хлеб аккуратно порезан, приготовлены высокие прозрачные кружки с большими ручками, из которых я обычно пью пиво, сковородка стоит посреди стола, накрыта крышкой и полотенцем, чтобы картошка медленнее остывала.

Курт дождался, когда я устроюсь на своём месте и осмотрюсь, только после этого принёс из холодильника две банки пива. С приятным хрустом открыл их за кольца одну за другой, вылил в кружки, слегка наклоняя их, чтобы пиво стекало по стенке и меньше пенилось, снял со сковородки полотенце и крышку, большой ложкой выложил на тарелки солидные порции – картошка ещё дымилась, заманчиво блестела поджарками и пахла так аппетитно, что я невольно сглотнул слюну.

Курт не сделал ничего, что могло бы спровоцировать моё раздражение и упрек, всё выполнил неторопливо, но максимально продуманно и аккуратно, как заправский официант – я хотел к чему-нибудь придраться, но не нашёл к чему. Мне оставалось лишь молча восторгаться его ловкостью и учтивостью, находясь в предвкушении холодного пива и жаренной картошки с салом.

Теперь гость мог сесть за стол напротив меня, но не сделал этого неловко и впопыхах, а выдержал паузу, продемонстрировав чувство собственного достоинства и в то же время проявив уважение к хозяину – когда, наконец, сел, то всем своим видом продемонстрировал, что он удостоен высокой чести находиться здесь, которую постарается обязательно оправдать. И браться за столовые приборы не спешил, выжидательно глядя на меня.

– Вам, как гостеприимному хозяину, принадлежит право первому приступить к трапезе, – с очень торжественным видом объявил он. – К тому же я не знаком с вашими обычаями, привычками и верованиями. Может быть, вы каким-то особым образом благословляете пищу перед её вкушением или делаете что-то уникальное, как принято в разных народностях и религиях… Поэтому я подожду, но в любом случае присоединюсь к вам и разделю с вами, если позволите, эту пищу…

– Ничего особенного. Просто беру и ем, – сказал я и начал есть. А картошка-то оказалась пожарена на славу! У меня так вкусно не получалось – или сыроватой оставалась или пережаривалась. А тут – прямо идеально! Кусочки один к одному, хрустящая корочка, внутри сочные, мягкие, перченные и соленые в меру. Идеальная закуска к пиву. Съев свою порцию, взял добавку. Пока, говорить не мог, всё время жевал, орудуя вилкой, запивая пивом.

А вот Курт ел по-другому – словно перед ним не какая-нибудь обычная картошка с салом, а изысканное блюдо из ресторана: спина прямая, подбородок поднят, локти не стоят на краю стола, вилочка придерживает картошку, нож отрезает небольшой кусочек, который отправляется в едва приоткрытый рот, мизинцы слегка оттопырены, процесс пережевывания и глотания неспешный, культурный, небольшой глоток пива – и – достаточно. Любо-дорого было смотреть на то, как Курт кушает. Настоящее благородное шоу!

В общем, я остался доволен трапезой и даже начал с симпатией поглядывать на Курта.

– Вы превосходно жарите картошку, – похвалил я. – Должен признать, что гораздо лучше меня.

– Уф! Слава Богу вам понравилось! А то я переживал, – обрадованно всплеснул руками Курт. – Вы были так добры ко мне. Пустили в дом, разрешили хозяйничать. Я попарился, воспользовался вашим халатом. Хорошо пожаренная картошка – скромная плата…

– Согласен, что скромная, – перебил я. – Но, возможно, у вас есть кое-что более ценное – кое-какие познания… Надеюсь, их хватит, чтобы помочь мне.

– Вы мне льстите и, явно, преувеличиваете мои более чем скромные познания… Я, конечно, постараюсь помочь вам, но не расстраивайтесь, если не смогу…

Я поднялся с лавки, чувствуя, что пришло время закрепить успех трапезы чем-то более крепким, чем пиво. Вынес из пространства за печкой, которое именовал кухней, бутылку водки и пару стопок. Налил до краёв, сел за стол, предложил гостю выпить за знакомство, но он отказался, сказав, что вообще не пьёт спиртных напитков. Хотя чокнуться не отказался – пришлось мне пить в одиночку. Опустошив стопку, я занюхал пустой вилкой, всё ещё вкусно пахнущей жареной картошкой с салом, и тут только заметил, что пиво в бокале Курта ни на сантиметр не убавилось, только пены почти не стало – получается, он брался за ручку, элегантно подносил край кружки ко рту, касался его губами, и у меня создавалось полное впечатление, что он пьёт пиво мелкими глоточками. Вот же удивительно! Оказывается, он только делал вид, что пьёт – то ли из вежливости, то ли ещё из каких-то соображений, а в реальности и глотка не сделал. Странным и необъяснимым всё это мне показалось, и я решил на досуге над этим поразмыслить и обязательно записать в отчёт. Пока же задал Курту вопрос, на который, я надеялся, он сможет дать ответ:

– Вам что-нибудь говорят такие имена как Микаэла и Сорго?

– Это всё, что вас интересует? Не такой уж и сложный вопрос, как я опасался… Что касается имени Микаэла, то это женская форма еврейского имени Михаил. Переводится, как "подобный богу", ну, или "подобная богу" в случае с Микаэлой. Известные женщины с таким именем в основном спортсменки, модели и артистки… Скажем так, не отмечено оно в истории печатью интеллектуальности… По поводу Сорго – тут тоже всё просто. Нет такого имени. Скорее уж, это кличка… Сорго – травянистое растение. Применений у него много. Самое известное, пожалуй – из него делают веники. В сенях вашего дома, я заметил рядом с мусорным ведром веник светло рыжего цвета – он как раз сделан из сорго.

– Веник?! – я не знал, чему больше удивился: многогранным знаниям Курта или тому, что Свидетель с соседнего с Микаэлой участка назван в честь растения, из которого делают веники.

– Именно. Веник. Гибкие, но в то же время прочные стебельки, уложенные в плотную структуру. За не имением веников, сделанных из современных материалов – удобная и незаменимая в домашнем хозяйстве вещь… А на счёт клички Сорго – смею предположить, что она дана человеку, обладающему внешними чертами, присущими венику, сделанному из сорго… Кто дал ему такую кличку – большой шутник…

Но что-то на лице Курта не было и намека на улыбку, да и меня на смех не пробило – скорее, во всём этом чудилось что-то таинственное и зловещее. Я не заметил, как налил и выпил ещё водки – на этот раз даже вилкой не занюхав. Курт присвистнул:

– Надеюсь, увеличение темпа пития не вызвано моим объяснением слова "сорго"? Будет обидно, если это негативно скажется на выполнении ваших служебных обязанностей…

– Каких обязанностей? – опешил я.

– Самых что ни на есть служебных. Вы же, как я понял, числитесь свидетелем на этом участке дороги. Руководство доверило вам ответственное дело. Не собираетесь же вы его игнорировать?

– Конечно, не собираюсь… – машинально ответил я. – Но… Почему это вы вдруг, собственно говоря, так обеспокоились моими обязанностями?

– Да вы не переживайте так сильно! – Курт дружелюбно улыбался, запотелость со стекол очков сошла, и я увидел сквозь них близко посаженные глаза, противоречащие улыбке, источающие, как мне показалось, жесткий, колючий, немилосердный взгляд. – Я уже довольно долго иду по дороге, лично знаком, без преувеличения, не с одной тысячью таких же как вы свидетелей. С некоторыми общался не один день. Меня, в определённом смысле, даже можно назвать знатоком свидетелей… И, как думаете, что я могу сказать конкретно о вас?

– Что? – разговор становился настолько для меня необычным и интересным, что я совершенно перестал чувствовать действие выпитой водки.

– Вы уникальная личность – свидетель, который пустил меня в свой дом. Остальные, несчетное количество, как я ни напрашивался, как ни изгалялся, даже на порог меня не пускали… Говорили, что для таких как я есть мотели, гостиницы, трактиры и так далее… Везде бесплатная еда и кров. Ешь, пей, живи где хочешь и сколько хочешь. Но под свой свидетельский кров не пускали… В отличие от вас… Вы пустили, дали возможность хозяйничать, я попарился, одел ваш халат, приготовил вашу еду, сижу за вашим столом… И ничего… Поэтому, смею вас заверить, вы – уникум, среди всей своей свидетельской братии – исключение из правила…

Как так? Неужели это правда – никто из тысяч свидетелей, к которым он обращался, не пустил его на порог? Только я? С Петрой всё ясно – она бы ни за что не пустила этого проныру в свою обитель. Там даже я, её сосед, никогда не бывал. Но остальные-то! Неужели ни одного не нашлось, кто бы пустил Курта к себе в дом? В это не верилось. А если это правда, то – не совершил ли я чего-то запрещенного?

У меня аж спина похолодела. Я начал лихорадочно поднимать в памяти все запреты и правила, прописанные в контракте – среди них не было ни одного, хоть как-то регламентирующего порядок приглашения. Не существовало прямого запрета пускать Путников в дом.

Видимо, смятение и беспокойство, целиком захватившие меня, стали заметны Курту, потому что он попытался меня успокоить:

– Вам не стоит бить тревогу по этому поводу. Я выяснил абсолютно точно, общаясь со множеством свидетелей, что нет запрета для свидетелей приглашать к себе домой гостей, а также – угощать, беседовать, оставлять на ночлег и так далее…

– Почему же тогда все отказались это делать, кроме меня? – не смог я скрыть тревогу.

– Как раз по этой причине я решил, что вы – уникум. Может, вы сами объясните, почему пустили меня? Что же касается остальных, то самое популярное объяснение их отказа было таким: мол всё, что происходит за стенами моего дома – касается всех, а всё что в стенах – только меня… Там – мой внутренний мир, в который никто не имеет права вторгаться…

– Внутренний мир… – повторил я.

– Именно так. Все, кто удосуживался хоть как-то объяснить свой отказ, а не просто игнорировать мой вопрос, ссылались на свой внутренний мир. Как будто я пытаюсь вторгнуться в него, чтобы разрушить…

– А это не так? С какой тогда целью вы пытались проникать в дома свидетелей? Вокруг ведь действительно много мест, где можно остановиться на ночлег и даже поселиться на постоянной основе… Но вы упорно стремились проникнуть в дом свидетеля… И вот, вам это удалось… Теперь скажите – зачем?

– Чтобы излить душу… – коротко ответил Курт.

– Излить душу?

Значение этих слов не было для меня загадкой, но в устах Курта они прозвучали как-то странно – по-новому – как будто я впервые их услышал, поэтому не смог сразу понять их смысла. А когда понял, продолжал гадать – точно ли они имеют такое значение или ещё какое-то – скрытое, недоступное для понимания простых смертных.

– Я сказал что-то запредельное? Вам неведомое? Разве вы не каждый день с этим сталкиваетесь? Наблюдаете, встречаетесь с новыми путниками, выслушиваете их исповеди, анализируете, записываете, отправляете отчёты выше по инстанции… Что, по-вашему, делают многие путники, когда беседуют с вами? Изливают душу. Что в этом такого? Я не понимаю. Почему мне обязательно надо изливать душу в дороге, на берегу реки, в лесу, на улице, в городе, в магазине, в трактире – неизвестно где и кому? Может быть, я хочу излить её в тёплой обстановке, сидя за столом, находясь в доме свидетеля дороги, у которого, кстати говоря, работа такая – принимать на себя излитые души! Вот ответьте мне – почему меня всё время гонят? За что?!

Курт так резко встал с лавки, что мне показалось – он сейчас выпрыгнет из моего халата, полы которого хлопнули подобно крыльям птицы. А ещё стёкла его очков заблестели, словно сбрызнутые слезами. Казалось, ещё немного – и он, как загнанный зверь, начнёт метаться по моему дому.

– Но вот же я, не задавая лишних вопросов, пустил вас, – пришла моя очередь успокаивать Курта.

– И то верно, – как-то уж очень быстро успокоился он.

– Это произошло впервые. Раньше я никогда не принимал гостей. Так что и повода отказать не было… Надеюсь, и дальше не будет… И раз уж вы здесь, и готовы излить душу, то – давайте, изливайте! Я вас выслушаю…

– Поверьте, это самые прекрасные слова, которые мне довелось слышать за всю мою долгую жизнь! – Курт не спешил садиться обратно за стол. – В благодарность за эти слова, доставившие мне столько радости, я готов взяться за приготовление ужина из тех продуктов, которые, я заметил, вы принесли с собой – с вашего разрешения, конечно же…

– Пожалуйста, – разрешил тут же я. – И раз уж вы такой всесторонний знаток всего, то ответьте на вопрос: почему вкусные блюда – например, такие как ваша картошка с салом – не столько утоляют голод, сколько разжигают аппетит…

Курт скрылся из виду за печкой, где стал весело шуршать, шуметь, звенеть и говорить так громко и энергично, что его, наверняка, было слышно с улицы.

– На этот вопрос есть только один ответ: человек – существо ненасытное. Особенно что касается греха – в вашем случае чревоугодия… Нет в человеке предела насыщения грехом. Даже некоторые физиологические ограничения научился человек обходить. В истории масса случаев успешного их преодоления. Возьмём хотя бы Луция Луциния Лукулла, древнеримского консула, военачальника и политического деятеля, который вошел в историю благодаря своему обжорству. Лукулл пиршествовал почти без перерыва. По достижении насыщения, он перышком вызывал рвоту, выпрастывал съеденное и выпитое и сразу же приступал к новой трапезе… И давайте не будем брать в расчёт такие ограничители, как сон и смерть – всё-таки в них нет ничего естественного, потому что они – явления, которые мы не в состоянии контролировать. Естественным я считаю только то, что мы контролировать можем.

Что-то я никогда не слышал про такого древнеримского деятеля и про смерть ничего не знал, но поверил Курту на слово – представил себе этакого круглого толстячка с добродушным лицом, который даже не сидит, а возлежит, а рабы подносят ему одно за другим разные блюда и кубки, полные вина. Он ест, пьёт и не может насытиться. Испытывает нескончаемое удовольствие от потребляемых яств и напитков – считает процесс их поглощения естественным делом, потому что держит его под контролем. Но потом долгие и долгие дни и годы непрерывного пира вдруг прерываются процессом неестественным и неподконтрольным – то есть, проще говоря, смертью… Бедный Лукулл лежит бездыханный пузом кверху: в его животе продолжает перевариваться пища, но сам он уже мёртв.

– Располагайтесь поудобнее! – почти кричал Курт, быстро постукивая по доске ножом, шинкуя что-то и кидая на шкворчащую сковородку. – Пока готовлю, буду изливать вам душу… А вы записывайте… Записывайте…

Вот же странный тип этот Курт. Его настоятельный призыв не вызвал во мне никакого протеста – даже наоборот. Захотелось поскорее взяться за работу – я перешел к письменному столу, взял с полки черновую тетрадь, уселся на стул с высокой спинкой, раскрыл тетрадь, вытащил из банки первую попавшуюся шариковую ручку, и нацелил её острие в левый верхний угол чистого листа, как пистолет, готовый выстрелить… Курт словно этого и ждал. Видел, что ли, меня сквозь печь? Тут же начал свой рассказ…

Глава 2

Чиканутые

Странно – столько лет прошло, а эти две спички, сгоревшие дотла, обугленные остовы которых были слегка загнуты и скручены, не выходили из головы Дмитрия Дмитриевича. Кто-то сжег их – одну прямо на входе в Главный дворец, где полно видеокамер, охраны и гвардейцев, другую дальше, в конце длинной парадной лестницы, обе – на пути у него. Чиркнув серной головкой о коробок, этот человек смотрел и ждал, когда спичка прогорит больше, чем наполовину, потом осторожно, чтобы не раскрошить и при этом не обжечься о медленно остывающую серную головку, перехватил остов пальцами другой руки, и, легонько покручивая его, чтобы на коже не осталось ожогов, дал огню полностью сжечь дерево и погаснуть; и только после этого аккуратно положил полностью сгоревшую спичку туда, где вскоре должен был пройти он – Дмитрий Дмитриевич Дорогин на свою инаугурацию.

Человек поднялся выше по парадной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, мимо красивых молодых гвардейцев с высокими киверами в форме, стилизованной под старину, вытянувшихся в струнку, неподвижно стоящих справа и слева на определённом расстоянии друг от друга, сжег таким же хитрым образом вторую спичку, положил её на предпоследнюю ступеньку, покрытую ковровой дорожкой, и преспокойно скрылся.

В последствии с привлечением самых высококлассных специалистов было проведено тщательное расследование, которое он контролировал от начала и до конца, потому что хотел доискаться правды, а не просто свалить всё на какого-нибудь мальчишку-охранника-гвардейца-растяпу, устроившего курилку в неположенном месте; ясно же, как божий день, что это сделано намеренно, чрезвычайно профессионально, и имело определенную цель – какую именно – это большой вопрос.

Он – Дмитрий Дмитриевич Дорогин, по прошествии почти тридцати лет с начала своего вступления в должность президента Великой Тартарии, помнил про эти сгоревшие спички, не проходило и дня, чтобы Он не думал о них, ведь так и не был найден тот, кто их оставил, и не определена причина, побудившая его это сделать. У Дмитрия Дмитриевича вошло в привычку в день и час своей инаугурации, ровно в двенадцать часов, когда грозно били часы на Пастырской башне, спускаться в Центральный зал Главного Хранилища страны, где в подобающих условиях хранились разные артефакты, представляющие собой первостепенную государственную ценность. Здесь в специальной вакуумной камере при температуре абсолютного ноля находились те самые две сгоревшие спички. Хранители незадолго до прихода Дмитрия Дмитриевича приводили в норму давление и температуру, вынимали из камеры спички в стеклянном футляре, абсолютно прозрачном и почти не бликующем, выставляли в комнату обозрения. Когда Дорогин приходил сюда, его оставляли в одиночестве на такой промежуток времени, который ничем и никем не был регламентирован, кому-либо тревожить президента в этот период строго настрого запрещалось, он мог просидеть в комнате и пять минут, и весь день. На холодном стуле из сверкающей нержавеющей стали перед столом из такого же материала, президент в задумчивости сидел, глядя на черные спички сквозь такое стекло, которого словно бы и не было. Постепенно он нагревал задом ледяную нержавейку стула и переставал её чувствовать: некоторое время он жалел тепла своего тела, бессмысленно расходуемого на подогрев стула. Думал о том, что нагревает собой не только стул, но и через его ножки и всю эту стерильную комнату с белым полом, стенами и потолком, и даже больше – всё это Хранилище, весь этот огромный бункер, землю, примыкающую к нему, великий город и небо над ним, всю страну, весь мир, всю вселенную. Страшно было даже подумать: в центре какого бескрайнего мироздания находилось его маленькое тело, жертвующее своё скромное тепло! Вселенная становилась теплее оттого, что в ней существовал Дмитрий Дмитриевич – не будь его, она стала бы холоднее.

В какой-то момент Дорогин прекращал думать о тепле своего тела, расходуемом на подогрев мира, и о спичках под стеклом – обращал взор внутрь себя, пытался там разглядеть и понять то, чем же он на самом деле является: не просто же плотью, телом с головой, туловищем, ногами и руками – что-то скрывалось внутри него, в этой кажущейся пустоте и темноте – то, что и являлось на самом деле им; на какое-то время он переставал чувствовать себя самим собой, хотел вывернуть себя наизнанку, чтобы убедиться, что там никого нет, или наконец понять, что там есть кто-то другой, кроме него, кто и является на самом деле им самим по-настоящему. Но сколько он ни старался, не получалось осветить взглядом, словно прожектором, пространство внутри себя, чтобы увидеть, кто там на самом деле обитает, и вывернуться наизнанку тоже не удавалось – становилось не по себе от мысли, что он не он, а кто-то другой, тот, кто на самом деле думает за него, принимает решения, дает распоряжения. Сама по себе эта мысль была настолько невыносима, что просто физически не могла долго существовать в мозгу – он растворял её внутри себя, как нечто вредоносное, способное заразить и уничтожить, и возвращался к насущным вещам. Спички! Чёрные, обугленные, чудом уцелевшие под ногами в день инаугурации, и теперь бережно хранимые как самый ценный артефакт Тартарии.

Удивительно, как они уцелели тогда! Никто их не затоптал на асфальте при входе во Дворец, где лежала первая спичка, и на ковровой дорожке, покрывающей последнюю ступеньку парадной лестницы, где лежала вторая, никто не превратил их в ничего не представляющий из себя прах, не растащил на подошвах по всему Тобольску; инаугурация длилась около часа – в общем-то недолго для такой важной процедуры, но всё равно значительно, учитывая хрупкость спичек и количество людей, принимавших то или иное участие в инаугурации; впрочем, понять можно – долго ещё никто не решался, не мог, да и не имел права, ходить там, где недавно твёрдой и ровной походкой профессионального палача, идущего в который уже раз исполнять свой долг, прошёл он по направлению к подиуму, на котором предстояло принять присягу. Это как инверсионный след от огромного грузового самолёта – не приведи господи кому попасть в него – поглотит, завертит, переломает.

В общем, только после завершения всех инаугурационных процедур, появилась возможность вкратце объяснить начальнику охраны суть проблемы, указать на недочет в его работе – что за мразь посмела курить там-то и там-то, прямо у меня на пути, бросить сгоревшие спички, надо ещё поискать окурки, иди и разбирайся, потом доложишь – ну и началась тогда катавасия! Подняли на уши всех, кого только можно; две сгоревшие спички обнаружились целыми и невредимыми, тщательно прочесали все залы Дворца, территорию, прилегающую к парадному входу, лестницу сверху донизу прошерстили, каждый квадратный сантиметр красной ковровой дорожки изучили под лупой и микроскопом, проверили все закоулки и закутки Залов. Ничего подозрительного больше обнаружено не было: ни окурков, ни спичек, кроме тех двух сгоревших, никакого другого мусора или предметов опасных, подозрительных, не имеющих отношения к инаугурации.

Потом была создана оперативно следственная группа, пошли задержания, аресты, допросы: ничего удивительного – дело того требовало; никто не остался в стороне, не ускользнул от бдительного ока, в общей сложности было допрошено более пяти тысяч человек, некоторые по несколько раз, были и такие, которые не вышли на свободу в связи с тем, что их оправдание, впрочем, как и обвинение, зашло в тупик, поэтому было принято решение об их задержании до выяснения. Следствие по этому делу получило самые высокие полномочия, поэтому объективного внимания не избежал никто, все были допрошены: от рядового гвардейца до генерала, от уборщика до начальника хозчасти всего Тобольского Кремля, от мелкого депутатишки до Председателя Конституционного Суда. Что касается экспертиз, которым были подвергнуты обнаруженные предметы, то каких только не было: химическая, радиационная, дактилоскопическая, бактериологическая, генетическая, радиоуглеродная и ещё черт знает какая; никаких отравляющих и радиоактивных веществ в остовах спичек обнаружено не было, также отсутствовали какие-либо следы генетического материала, то есть злоумышленник намеренно не оставил следов, работал, можно сказать, профессионально, в перчатках; обследование специальными приборами воздуха на предмет обнаружения остаточных следов горения табака, дерева и серы тоже ничего не дало, никто в залах Дворца не курил и не жег спичек.

Вот что удалось выяснить практически на сто процентов – первое: эти две спички были полностью сожжены в неустановленном месте неустановленным лицом или группой лиц, находящихся в предварительном сговоре; второе: спички были принесены во Дворец во время подготовки инаугурации, после укладки ковровой дорожки, потому что вторая спичка находилась сверху, а также в момент настройки и отключения камер видеонаблюдения, поэтому видеозапись злоумышленника или злоумышленников отсутствовала; третье: посторонний человек, не имеющий специального пропуска, не мог попасть на самую охраняемую территорию во всей Тартарии. Поэтому злоумышленника или злоумышленников следовало искать среди ограниченного, но довольно обширного, числа лиц, точное число которых – двенадцать тысяч семьсот восемьдесят шесть (у Дмитрия Дмитриевича была уникальная память на цифры, имена, лица и почти на всё остальное за исключением некоторых вещей, о которых он предпочитал не думать); четвёртое: экспериментальным путём выяснено, что при обычном использовании спичек, например для прикуривания сигареты или поджигания чего-либо не происходит её полного сгорания, потому что спичку тушат, не позволяя огню обжечь пальцы, также не бросают в непогасшем виде, только по рассеянности или со злым умыслом, чтобы устроить пожар, то есть следует сделать вывод, что обе спички сожжены полностью, от головки до кончика, намеренно и со знанием дела, так как на серной головке, которую пришлось перехватывать пальцами, чтобы дать догореть деревянной части, не было обнаружено генетических или каких-либо иных частиц, не имеющих отношения к продуктам горения серы и дерева; пятое: установлено, что лишь небольшой процент сгоревших спичек при падении с высоты человеческого роста на твердые поверхности остаются невредимыми, поэтому с большой долей вероятности можно утверждать, что обугленные остовы спичек были не брошены, а аккуратно положены в места их обнаружения; шестое: все проведенные мероприятия, включая экспертизы, допросы и очные ставки не принесли должного результата, добровольные признания даны подозреваемыми в результате оказанного на них физического и психического давления, а также по причине нервного срыва, что установлено внутренним расследованием, поэтому их нельзя принимать в расчет; седьмое: в связи с тем, что ни одна из экспертиз не подтвердила наличие в остовах сгоревших спичек каких-либо веществ, представляющих опасность для здоровья первого лица, то есть обнаруженные предметы представляют из себя обыкновенные угольные остатки сгоревших спичек, не считать их предметами террористического характера; восьмое: в связи с тем, что не установлена причина появления вышеозначенных предметов на пути следования первого лица, а также способ их появления и исполнители, причастные к этому, передать дело со всеми собранными материалами и вещдоками в особый отдел для доследования с привлечением специалистов особого профиля.

Понятное дело, что за профиль был у этих специалистов: всевозможная шушера, вроде священников, шаманов, экстрасенсов, магов, гадалок и тому подобное. Дмитрий Дмитриевич не сразу согласился с расширением следствия по делу сгоревших спичек, не понимая, какой смысл входить в эту, так сказать, зашкварную область, но традиционная, включая науку и криминалистику, сделала всё от неё зависящее, поэтому оставалось – или толочься на месте в надежде, что по делу всплывут какие-то новые факты и зацепки, или попробовать расширить область поиска в ущерб здравому смыслу, впрочем, всё равно без особой надежды на успех.

В общем, неохотно, но Дмитрий Дмитриевич согласился с доводами главного следователя по делу, и к расследованию один за другим были привлечены самые известные на тот момент эксперты несистемного характера; конечно же, с обязательной подпиской о неразглашении. Ох и насмотрелся и наслушался тогда Дмитрий Дмитриевич, ведь после вступления в должность президента, демократически избранного впервые в истории Тартарии, дело о сгоревших спичках стало первой проблемой, с которой пришлось ему столкнуться и которая осталась бы незамеченной, не обрати он внимания на валяющиеся у себя под ногами сгоревшие спички; и ведь никто не заметил бы их, и они, затоптанные, превратились бы в прах; – тем более важным казалось Дмитрию Дмитриевичу это дело, и разобраться в нём он хотел любой ценой, поэтому-то, исчерпав все разумные методы, обратился к не очень разумным, особо не надеясь, что от них будет какой-либо толк.

Именно в тот период волею судьбы и, вопреки своему желанию, Дмитрий Дмитриевич ознакомился с шестью основными религиями страны, официально признанными и пользующимися государственной поддержкой (православием, католицизмом, протестантизмом, исламом, иудаизмом, буддизмом), и ещё с огромным количеством различных конфессий, сект, течений, направлений, ответвлений и так далее в религиозной и мистической сферах. Собственно говоря, знакомство это проходило в урезанном, так сказать, виде, сокращённом до тридцатиминуток: за это время представитель приглашенных религиозных организаций, изотерических школ и оккультных течений, выбранный особой комиссией, в состав которой входили специалисты-религиоведы, консультирующие особый отдел Службы Безопасности, должен был сделать краткий доклад о своём вероисповедании и практике, а также провести свой обряд. Шесть основных религий получили особую преференцию – время их презентаций было увеличено до полутора часов.

Не только желание найти людей, подложивших сгоревшие спички, и объяснить их мотивацию двигало Дмитрием Дмитриевичем – как законно избранный президент он должен был знать во что веруют и на что уповают вверенные ему народы; а их на территории Тартарии было огромное количество, и больших, и малых, со своими языками, культурами и, конечно же, верованиями; следовало вникнуть в этот вопрос, ведь он – один из тех, игнорирование которого недопустимо, потому что может привести к непредсказуемым последствиям.

Можно сказать, что на эти ознакомительные встречи в специально подготовленный и отведённый для этой цели зал Дмитрий Дмитриевич начал приходить с превеликим неудовольствием, заставляя себя это делать, потому что того требовала его новая должность, но постепенно он втянулся, ему начало нравиться; информация, которая доводилась до него всеми этими странными людьми в необычных одеждах, конечно же, носила зачастую чрезвычайно неординарный и даже, порой, из ряда вон выходящий характер, особенно для человека, привыкшего к вещам и понятиям материальным, традиционным, объяснимым, а тут на Дмитрия Дмитриевича обрушилось столько всего запредельного, далекого от действительности, что у него голова пошла кругом, но было в этом и что-то интригующее, щекочущее нервы, будоражащее разум. Так что Дмитрию Дмитриевичу постепенно даже стало доставлять своеобразное удовольствие изучение этой далёкой от рода его деятельности тематики. Не проходило и дня, включая выходные, чтобы он не посвятил хотя бы час своего времени вопросам религий, веры, верований, суеверий и так далее. Всё это он воспринимал как некую игру для своего сформировавшегося давным-давно разума, но всё ещё требующего пищи для размышлений, в том числе непривычной.

Иногда, сидя в удобном кресле перед столом с безалкогольными напитками и легкими закусками, он с трудом сдерживал себя от смеха при виде магов в балахонах и колпаках, выделывающих пассы, глотал его, словно это не смех, а самое изысканное вино, которое, попадая внутрь, переваривается, поступает в кровь и мозг, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие; особенно его веселили христианские епископы, православный и католический, – почему-то при виде этих служителей культа всегда хотелось вылить на них сверху ведро воды, – это в лучшем случае, – окатить с головы до ног, чтобы таким образом хоть немного отрезвить; именно отрезвить, потому что они казались пьяными, хотя на самом деле таковыми не являлись; Служба Безопасности, проверяющая в том числе и уровень алкоголя в крови, в пьяном виде не допустила бы их в зал презентаций.

Патриарх всея Тартарии, похожий на позолоченный кочан капусты – столько на нем было торжественных одежд, символизирующих багряницу Спасителя, но не являющихся таковой на самом деле – представлял из себя обычного толстенького лысого мужика в преклонных летах; покрытый золотыми ризами, епитрахилями, митрами, омофорами, панагиями и так далее, чего не счесть, казался очень даже ничего себе – большим, важным и величественным, так что даже Дмитрию Дмитриевичу невольно хотелось поклониться ему, поцеловать руку и спросить благословения; сдержать этот порыв удавалось немалым усилием воли; и даже хотелось состряпать себе что-то на манер этих золотых одежд, чтобы предстать в них перед своим народом в момент какого-нибудь празднества, но, конечно же, это была просто мимолетная фантазия, воплощение которой принесло бы лишь вред демократически избранному главе государства.

Патриарх обладал голосом, соответствующим скорее его парадному облачению, чем обрюзгшему, никогда не знавшему физических нагрузок, телу, из которого этот голос исторгался; возникала даже уверенность, что – испарись вдруг тело – голос никуда не денется, а будет исходить от одежды, потому что именно она и представляет из себя патриарха. Голосом зычным, елейным, бархатистым, к которому невольно хотелось прислушиваться – и совершенно неважно было, о чём он говорит; если бы читал по бумажке самую занудную инструкцию по технике безопасности, она воспринималась бы слушателями, как душеспасительная проповедь – патриарх, вернее, его облачение, как по писанному, вкратце рассказал историю православной церкви, с которой, кстати сказать, Дмитрий Дмитриевич был поверхностно знаком, но услышал много нового, начиная от Великой схизмы и крещения Тартарии, ставшей правопреемницей веры константинопольской, до наших дней, когда православие, со всей его исключительной патриархальностью, исповедующей традиционные ценности, заняло одно из главенствующих мест в христианском мире. Поведал патриарх и о своём облачении, демонстрируя каждую его деталь, рассказывая её историю и назначение; провёл богослужение в укороченном виде, но всё равно очень долгое, так что Дмитрий Дмитриевич удивился самому себе, потому что выдержал его от начала и до конца, не прервав, не перенеся на другой день, чтобы забыть совсем, правда пару раз слегка задремал за столом, словно нерадивый ученик за партой, делая вид, что вносит важные пометки в блокнот, хотя на самом деле рисовал там черте что. Патриарх махал и звенел пустым кадилом, потому что жечь ладан и дымить ему было запрещено, ходил вокруг стола, накрытого скатертью, на котором располагались: толстая книга, высокая золотая чаша и ещё несколько предметов непонятного назначения, – часто воздевал руки, пел приятным баритоном, произносил много слов наизусть, также вычитывал отрывки из толстой книги. Если бы патриарх не прерывался иногда, чтобы объяснить, что он говорит и делает, то Дмитрий Дмитриевич почти ничего бы не понял, кроме частого упоминания двух сгоревших спичек и поджигателей оных, которым молитвенно предписывалось убояться гнева Божия за прегрешения и явить себя миру. Богослужение проходило на церковно-тартарском языке, полном древних не используемых уже слов. Апофеозом богослужения являлось причастие, когда хлеб и вино (не допущенные Службой Безопасности к презентации), превращённые чудесным образом в тело Господне, вкушались прихожанами при помощи специальной ложки с длинной ручкой, так называемой лжицы – патриарх продемонстрировал этот процесс, держа в руках пустые чашу и лжицу, после чего извинился за то, что вынужденно скомкал богослужение, объявил, что оно завершено и теперь можно задавать вопросы.

Дмитрий Дмитриевич первым делом спросил:

– А ничего, что богослужение проходит здесь? Под землёй. Паствы нет, только я тут сижу, чай попиваю, любопытствую. Извините, кстати говоря, что не приглашаю вас к своему столу, отвлекать не хочу. После нашей встречи вам будет предложено достойное угощение – присоединиться, к сожалению, не смогу, время поджимает…

Дмитрий Дмитриевич не просто так заговорил о еде. Пышное тело патриарха не могло не проголодаться! Видно было, что золотое облачение измотало его, – конечно, оно помогало настроиться на определённый лад, придавало важности и значимости в глазах зрителей, но при этом вытягивало силы, не только душевные, но и физические, словно присосавшийся вампир или смертельная болезнь, съедающая изнутри; тело в таком облачении не могло не требовать постоянной подпитки, еды и питья: если бы было возможно, оно бы ело постоянно, но, скорее всего, всё равно впустую. И эта невозможность насытиться, пока находишься в золотом облачении, накладывала явный отпечаток на лицо патриарха, не заметить который было трудно.

– Что касается первого вопроса. Не существует в природе такого места, где нельзя было бы молиться Господу Вездесущему и Всеблагому, потому что Он пребывает везде. Но есть специальные места, приспособленные для молитвы, где Господь пребывает особым благодатным образом – это православные храмы, коих по всей земле тартарской, в особенности же в столице, превеликое множество. Что же касается всего остального, то, как главе государства, на которого возложена большая ответственность за судьбу многих народов и необходимость в ознакомлении с культурами и верованиями оных, вам не только позволительно сидеть и подкреплять силы организма пищей во время трудов ваших, но и должно это делать, дабы не ослабеть духовно и физически, не впасть в искушение и не наделать ошибок, могущих привести к катастрофическим последствиям. Я же, ничтожнейший из рабов Божиих, денно и нощно держу пост, не вкушая ничего скоромного, чтобы испросить у Господа Бога милость для всей страны нашей и народов, её населяющих, потому что возложена судьбою на меня обязанность пастырская, тяжкая. В ответе я за весь православный мир, не до вкушения еды мне – пищею служит мне молитва неусыпная. Поэтому от вашего любезного предложения потрапезничать после нашей встречи вынужден отказаться, но и не выразить благодарность вам права не имею.

Складно, доходчиво и, самое главное, авторитетно объяснял патриарх, любо-дорого было его слушать; если бы Дмитрий Дмитриевич не знал всю подноготную этого человека (от корки до корки прочитал подробнейшее досье на него из Особого отдела), то решил бы, что греховодника этого давно пора причислить к лику святых; в досье, в общем-то, не было ничего особенного, криминального и экстраординарного, – так, обычные грешки, присущие всем людям, разве что особняком стояло ни с чем не сравнимое сребролюбие и властолюбие, ну, так кто из людей без этого? В конце концов, без здоровых амбиций и Дмитрий Дмитриевич не стал бы президентом Великой Тартарии. Но всё-таки было в патриархе что-то раздражающее; и раздражение это действовало сильнее, чем благоговение, вызванное елейным голосом и золотым облачением, – удачно воспользовался периодом неразберихи в стране, когда церковь получила право беспошлинной торговли, в том числе со странами Запада, закупал не иконки и свечки, а самую востребованную на тот момент продукцию – водку и сигареты. С одной стороны, понять можно – церковь нуждалась в деньгах на восстановление разрушенных храмов и строительство новых, с народа взять нечего, с государства и подавно, но с другой стороны – какая итоговая цена у всего этого благого барыжничества? Сколько людей спилось и заработало рак лёгких ради того, чтобы церковь стала богатой, особенно этот пузатый человечишко в золотых одеждах, с хорошо подвешенным языком и зычным голосом? Не лучше ли было проводить богослужения в сараях или под открытым небом, в рваных рясах, зато с чистой совестью? Хотя какая тут к чёрту совесть! Её на хлеб не намажешь, от неё одни убытки, сплошное беспокойство и разочарование, значит, её можно смело выбросить на помойку. "Расчётливый, хитрый, умный, алчный, дальновидный. Готов к сотрудничеству, так называемое таинство исповеди считает формальностью, действующей только в отношении приходской массы. Предоставил уже много полезной информации о неблагонадежных субъектах, перспективный внештатный сотрудник. Оплату за предоставленную информацию предпочитает получать в долларах США" – было в том числе написано в досье.

Доримедонт – имя-то какое получил при возведении в сан! Отличается от Дормидонт одной буквой – древнегреческое, переводится как "начальник копья", зачем-то присобачил букву "и" к нему, как будто это что-то меняет – хотя… Способна же изменить человека одежда, так почему же одна буква не может изменить значение целого слова? Деньжищ патриарх Доримедонт нахапал столько за время своего служения, что для их сбережения потребовалось создание целого банка с огромным подземным хранилищем, оснащенным самыми передовыми системами безопасности. Воссел на этой горе из денег, всех под себя подмял, всех купил – так и стал патриархом – сначала на гору из денег забрался, стал её хозяином, остальных попов себе подчинил при помощи тех же денег, а уж потом и полностью церковь к рукам прибрал, включая все возможные регалии, верховные посты, звания и хозяйство до самого последнего кадила.

– Ваше Святейшество патриарх всея Тартарии Дармидонт… – демонстративно протокольно обратился к патриарху Дмитрий Дмитриевич, намеренно произнеся его имя с искажениями – решил проверить, обратит тот на это внимание или нет. Обратил:

– Кха! Кха! – откашлялся патриарх в кулак, вежливо перебивая президента. – Имя Доримедонт, данное мне святой православной церковью, не произносится как Дармидонт. Это два разных имени. Второе, Дормедонт, переводится, как начальник копья, а первое не имеет к этому отношения. Имя святого мученика Доримедонта Фригийского, жившего и пострадавшего за церковь христову задолго до великой схизмы, раскола церкви на западную и восточную. Чтобы не запятнать это благочестивое имя, во время произнесения оного необходимо делать акцент на буквах "о" и, в особенности, на "и", которую ни в коем случае нельзя проглатывать. Носить это имя большая честь для меня, но и ответственность великая. Поэтому прошу нижайше обратить ваше президентское внимание на правильное произнесение имени Доримедонт. Это очень важно, особенно для главы государства, к которому прислушиваются миллионы сограждан.

– Доримедонт, – с готовностью и с извиняющейся улыбкой произнёс Дмитрий Дмитриевич правильно это имя. – Спасибо за небольшой, но очень познавательный экскурс в историю. Обязательно изучу этот вопрос подробнее при первой возможности. И, конечно же, примите мои искренние извинения за допущенную ошибку. Обещаю: впредь это не повторится, особенно на людях…

А сам подумал другое: "Вот же блин, поправлять меня вздумал, прохвост! И ведь как непререкаемо! Ослушаться просто невозможно". Дмитрий Дмитриевич немного повернул лицо, посмотрел на патриарха искоса – хотелось понять, в чём секрет успеха этого человека; внешность обыкновенная, тартарская, а ведь он, куда ни копни, еврей, хотя это мало кому известно, как же получилась такая внешность, противоречащая генетике? Нонсенс! Пластических операций не делал – так говорится в досье. Голос красивый, завораживающий, ни малейшего акцента или диалекта, речь прекрасно поставлена и грамотна. Фамилия, имя, отчество, естественно, не тартарские, понятно какие, но в это давно никто не вникает. Патриарх всея Тартарии Доримедонт никем другим быть не может, кроме как истинным тартарцем.

– А вот скажите, святейший Доримедонт, ничего, что вы молились о том, чего, наверняка, не понимаете? – решил Дмитрий Дмитриевич копнуть глубже, чтобы посмотреть, как патриарх будет выкручиваться. – Богослужение на церковнославянском, а тут, на тебе, молитва на современном тартарском о каких-то спичках непонятных. Вам не показалось это странным, непонятным и даже противоречащим вашим убеждениям и вере? Молитва о вышеназванных предметах розжига не была обязательной – доводилась до сведения лишь как просьба. Вы могли её не выполнить, никто бы вас за это не осудил.

– Отвечу вам следующим образом: нет ничего зазорного и крамольного в современном тартарском языке. На нём священнослужители обращаются к пастве с проповедями, возносят каждодневные насущные молитвы ко Господу. Периодически даже ведутся синодальные споры о необходимости полного перехода на него, чтобы богослужение стало, так сказать понятнее и ближе к народу, а то ведь многие приходят в церковь, крестятся, свечки ставят, слушают красивые песнопения, участвуют в службе, даже исповедуются и причащаются, но церковнославянского не разумеют, и, значит, до конца не понимают, что на службе происходит. Но ведь это непонимание целиком и полностью на их совести – прикоснись к душе и вере своего народа, всё необходимое для изучения церковнославянского языка имеется. И ведь он не просто часть нашей истории, он красив и глубок – изучение его освещает душу, тренирует ум. Что же касается предметов для розжига, как вы выразились, то мои молитвенные усилия были направлены вовсе не на них, а на тех людей, которые, насколько я понял, их использовали не с благими намерениями. Так же, как бессмысленно молодиться о ноже, как об орудии убийства, но совершенно оправданно и даже необходимо о том, кто его использовал в преступных целях, тем более не помешает молитва о покаянии этого человека и скорейшем его обнаружении в том случае, если он скрылся от правосудия, дабы он, получив заслуженное воздаяние и перенеся душевные и физические страдания, не потерял возможность спасения своей бессмертной души. Ибо Господь наш видит всё тайное и прощает даже самые страшные грехи тем, кто реально покаялся и принёс достойный плод покаяния. Что же касается предметов розжига, то есть, проще говоря, спичек, то они могут стать куда более страшным орудием, чем нож – с их помощью можно разжечь очаг в доме и приготовить детям еду, а можно поджечь поле, лес или дом – да так, что в пожаре погибнет и пострадает много людей. Как я могу подвергать сомнению просьбу людей, облеченных высшей властью в нашей стране? Меня попросили помолиться, и я это сделал. Дальше: всё в руках Господа. Если будет на то воля его, то придёт вам помощь свыше в деле поиска людей, принесших спички туда, куда не следует. Коли существует государственная необходимость в розыске этих людей, пока они не натворили чего похуже, да будет так. Если исчерпаны все традиционные способы обнаружения сих злоумышленников, то нет ничего постыдного в том, что вы обратились за помощью к церкви и Богу. И кто я такой, чтобы этому препятствовать?

Сказать, что Дмитрия Дмитриевича удивило, насколько складно, логично и последовательно излагал свои мысли патриарх, значит не сказать ничего – Доримедонт говорил, как по писаному, ни разу не сбился, не сделал паузы, чтобы обдумать, о чём говорить дальше; ему словно какой-то суфлёр диктовал, сидящий у него в голове. «Эх, вот бы и мне такого суфлера в голову, – подумал Дмитрий Дмитриевич. – А то, бывает, стопорюсь прямо на людях, что недопустимо. Мысль идёт-идёт, но вдруг словно к пропасти подходит, через которую перепрыгнуть не может. Неужели у Доримедонта такого не бывает? Вот бы понять, как он справляется с этим?»

Дмитрий Дмитриевич быстро поднялся, легким кивком головы поблагодарил патриарха за презентацию и пружинистой походкой, над которой трудился много лет с тем, чтобы она нравилась как женщинам, так и мужчинам, направился к выходу из зала, твёрдо решив подробнее изучить интересную особенность Доримедонта располагать к себе людей уверенной речью, льющейся умно, ровно и непререкаемо, как нескончаемый поток всевозможных благ из рога изобилия – непременно следовало взять такую способность на вооружение. А пока же его ждали другие безотлагательные дела государственной важности.

Чиканутые минутки, минутки-чиканутки или просто чиканутки, как довольно удачно и забавно прозвал почти ежедневные презентации разных чудиков пресс-секретарь Семен Водов, занимающийся их организацией – старый друг Дмитрия Дорогина, похожий на вальяжного кота после завершения весеннего гона – следовали одна за другой, всё больше радуя Дмитрия Дмитриевича тем, что привносили в его жизнь, расписанную до минуты, наполненную бесконечной скукой официальных встреч и заседаний, нечто настолько уникальное, веселящее и расслабляющее, что скоро он понял, что жить без них не может и заменить их совершенно нечем – ни кинематографом, ни театром, ни спортивными состязаниями, вообще ничем, даже сексом; получалось, что он крепко-накрепко подсел на них, как на своеобразный наркотик, и уже никак не может от него избавиться – впрочем, и не видел в этом смысла, ведь это никак не вредило делу, но лишь поддерживало его, не давая забыться и осесть в пыльном архиве, откуда его никто никогда больше не вытащил бы, – а так не пропадало ощущение того, что собаки всё ещё идут по следу зверя, который не знает покоя, и скоро выдохнется, и будет настигнут, – тогда падет завеса тайны, выяснится наконец, кто же сжёг эти спички, принёс их на инаугурацию, положил на пути будущего президента и с какой целью.

Один за другим шли представители государствообразующих религий, крупных и мелких конфессий, непризнанных и запрещённых культов, шли и шли сектанты всех мастей, экстрасенсы, маги, ведьмы, гадалки и целители – кого только не повидал Дмитрий Дорогин! Видел самого главного в Тартарии колдуна вуду, приверженца синкретического культа, распространенного в основном в Африке, – почему-то абсолютного альбиноса, который танцевал под тамтамы похлеще любого чернокожего, с мёртвой курицей вытворяющий такое, на что смотреть не хотелось. Видел дервишей, суфиев, солнцепоклонников и огнепоклонников, новых зороастрийцев и альбигойцев, адвентистов седьмого дня и иеговистов, манихеев и саддукеев, староверов и скопцов, раввинов и лам, шаманов и муфтиев.

Дорогину нравилось, с каким видом Водов каждый день во время составления рабочего графика спрашивал:

– Чиканутку сегодня планируем?

При этом ни тени улыбки под густыми усами, только в глазах – лукавая искорка, в любой момент готовая разжечь пожар оглушительного хохота; за этим – пауза, тишина, Дмитрий Дмитриевич не шелохнётся, словно погружённый в глубокое раздумье, решает сложную задачу государственной важности, следит за лукавой искоркой в глазах Водова, она ускользает, не желая быть пойманной: терпения не хватает!

– Есесвено! – хлопает Дорогин ладонью по столу так, что телефоны правительственной связи подскакивают, позвякивая; и начинает смеяться, давиться смехом, глотает его, наружу почти ничего не вырывается, ни единого звука, только едва заметное движение всех мускул на лице – даже на носу и лбу; ни одна живая душа, кроме Водова, не видела этого настоящего смеха, настолько мощного, что президенту приходилось выкладывать все свои силы, чтобы с ним справиться, подавить его, загнать глубоко внутрь себя, как медведя в пещеру, не дать вырваться наружу и терпеливо ждать, пока он там окончательно не издохнет, а всё остальное, улыбки, ухмылки, хохотки, знакомые чуть ли не всему человечеству по экранам телевизоров, было не настоящим, то есть настоящим, но контролируемым и постановочным.

Искренний смех утоплен, никто его не заметит – и не приведи Господи! – на этом свете не осталось ни одного живого человека, слышавшего этот смех, глубокий, утробный, блеющий, словно кишечником издаваемый, – кто слышал его, невольно морщился, потому что – ломило зубы, как от чего-то очень кислого; ни один нос пришлось разбить дразнящим, пока не научился подавлять этот жуткий смех ценой невероятных усилий, прятать внутри себя, – в такие минуты Дорогин замирал, ничего не видя, не слыша и не понимая, не в силах пошевелить даже пальцем, по всему телу пробегали судорожные волны, руки дрожали, лицо менялось от напряжения, это было немного похоже на предсмертную агонию и поначалу пугало тех немногих людей, которые становились свидетелями этого – потом привыкли.

– Водов! – вскрикнул Дорогин, проглотив весь свой смех без остатка, придя в себя и вновь обретя способность думать, говорить и двигаться, намеренно делая ударение на первую букву "о" в фамилии пресс-секретаря, что очень тому не нравилось и он всегда и всех, включая президента, вежливо и с лукавой улыбочкой поправлял, терпеливо объясняя, что в тартарских фамилиях ударение всегда делается на последний слог "ов". В фамилии президента такого слога не было: это слегка его обескураживало – вот же, есть что-то у другого человека, чего нет у меня, – хотелось это отнять и присобачить к своей фамилии, сделав её Дорогинов, а ту лишить этого слога, – мысль об этом забавляла.

Пресс-секретарь в бесконечный уже раз терпеливо поправил президента, объяснив, как надо правильно произносить его фамилию, – это вошло уже в привычку – после чего сделал внимательный вид, демонстрируя, что теперь готов его выслушать.

– Давай признавайся немедленно! – намеренно грозно повысил голос Дорогин. – В прошлый раз ты мне какую-то пургу гнал, свою придумку-чиканутку представил… Всех чудиков исчерпал уже, многие пошли по сотому разу, выдумал сам какую-то ересь и мне подсунул на блюдечке… И ведь человека нашел, который весь этот бред согласился мне на уши повесить. Колись, сколько ему забашлял за этот цирк – надо признать, довольно забавный.

– Ни копейки сверх той суммы, которая оговаривается заранее и оплачивается за каждую презентацию. Люди трудятся всё-таки…

– Люди? Теперь они у тебя люди. Ты же их чиканутиками называешь.

– Правильно. Они чиканутики где-то там у себя, в своих дебрях и подворотнях, но как только попадают сюда, становятся людьми… На какое-то время, пока трудятся здесь на благо Тартарии, они – госслужащие. Людьми их делает зарплата, которую мы им даем за проделанную работу и ничего больше.

– А-а! Спасибо за разъяснение! Теперь я знаю, кто такие люди… И что, ты хочешь сказать, что капропоклонники реально существуют?

– Конечно, существуют. В прошлый раз вы видели главного адепта этого необычного культа. Предупреждая ваш вопрос, отвечу: их довольно много разбросано по всей нашей необъятной родине. Пробовали их запрещать и строго наказывать, но тогда их становится только больше, уходят в подполье и там множатся, – видимо, среда способствует. Поэтому все запреты и ограничения сняли, теперь их количество держится в пределах расчетной нормы.

– Спасибо, кстати, что предупредил и снабдил ароматическими затычками для ноздрей, хотя даже сквозь них вонь чувствовалась. Насколько я понял, они любым экскрементам поклоняются, даже шкалу разработали. На каком там месте человеческие экскременты в их системе ценностей?

– На семьдесят восьмом, – не задумываясь ответил Водов.

– Ага. Не шибко они человека ценят. А напомни-ка, на первом месте кто у них?

– Утка.

– Почему утка? Не потому же, что есть поговорка "Ты как утка – ешь и сразу какаешь". Неужели всё дело в скорости процесса? Честно сказать, я так и не понял философской подоплеки этого культа: что-то адепт бубнил мудрёное себе под нос… Переиначил библию, в которой говорится, что последние станут первыми. Так там же, насколько я знаю, говорится о людях, а тут – о веществе. По их мнению, скоро наступит время, когда последнее вещество, то есть экскременты, станут первым веществом. Золотом, что ли? Так?

– Все именно так, как вы сказали. Слово в слово. Что касается уток, капропоклонники не просто так их выбрали. Я специально выяснил. Оказывается, утки обладают чрезвычайно сильным обменом веществ, коротким кишечником и ускоренным пищеварением. Это им необходимо для полета: быстро поели, быстро переварили, освободили кишечник и полетели дальше. Зачем с собой таскать лишний груз и тратить на это силы? Так что, в каком-то смысле, это абсолютно верный выбор. Неясно только, почему этот выбор пал именно на утку, а не на какую-нибудь другую птицу, например, не на лебедя, ведь пищеварение у всех птиц одинаковое. Но тут уж, как говорится, дело вкуса, и, к тому же, чужая душа – потёмки.

– Странные ребята, если, конечно, ты их не выдумал. А если выдумал, тогда ты странный. Теперь давай колись, что сегодня покажешь новенького? Какого чиканутика на этот раз притащишь?

– Вам прекрасно известно, что раз в неделю производится плановый повтор, приглашается один из отказников для проведения своей презентации. Сегодня такой день.

– А напомни-ка мне, дорогой Водов, кому в голову пришло такое дурацкое правило? Уж не тебе ли? Только ты мог придумать такую глупость. Скучища-то какая! Всё время повторять одно и то же, – Дорогин прекрасно знал, кем придумано это правило, но ему нравилось подзуживать пресс-секретаря из непреодолимого желания послушать, как ловко, порой даже – изощрённо – тот отвечает.

– Я был бы по меньшей мере безумно счастлив, приди ко мне в голову такое правило, ведь это означало бы, что я обладаю почти государственным мышлением. Но, увы, природа обделила меня этим. А вот вас наградила с избытком. Именно вы, когда мы впервые столкнулись с отказом одного из чиканутиков упоминать наши многострадальные спички в своём богослужебном действии, предложили выделить день недели для того, чтобы доставлять сюда отказников – снова и снова – и так до тех пор, пока они не сделают то малое, о чем мы их просим. Скажу более: есть документ с вашей подписью и печатью, подтверждающий принятие этого правила и регламентирующего его. Если хотите, могу вам его при следующей встрече предъявить.

– Обязательно предъяви. Хочу посмотреть, насколько хорошо вы там научились подделывать важные документы.

Иначе и быть не могло: Дорогин, как всегда, хладнокровно припер пресс-секретаря к стенке – да так, что тот стоял и молчал, готовый абсолютно на всё, демонстрируя это всем своим видом – надо уволить – увольняйте, надо расстрелять – расстреливайте, надо миловать – милуйте; важно здесь не только сделать так, чтобы за тобой осталось последнее слово, но и само это слово, – чем глупее, нелепее и абсурднее оно, тем лучше, потому что на это почти нечем ответить, останется только молчать. Дорогин прекрасно помнил, что сам настоял на создании этого странного документа, регламентирующего и устанавливающего дополнительное время для повторных презентаций, – без него вполне можно было обойтись, но почему-то вдруг захотелось сделать его не просто каким-то временем, блуждающим в графике, но узаконить его в документе, имеющем непререкаемое значение внутри административной бюрократии, намертво привязать к определенному дню недели и даже часу, – с тем, чтобы он никуда не смог ускользнуть и скрыться, забыться и затеряться, а вместе с ним и те чиканутики, которые каким-то невообразимым образом нашли в себе силы пойти наперекор целой государственной машине Тартарии, за рулем которой сидит сам Дмитрий Дмитриевич. Все соглашаются и трепещут, находят в себе какие-то удобоваримые объяснения происходящему с ними, вписывают в свои бредовые концепции миропонимания непонятные сгоревшие спички, кем-то подкинутые на инаугурации, молятся и просят своих богов или, кого там ещё, о скорейшем обнаружении и поимке злоумышленников – подумаешь, какие-то спички, не бомбы же. Помнил то он помнил об этом прекрасно, но Водова лишний раз пришпилить, как бабочку, было приятно; к тому же, этот документ, пылящийся где-то в бесконечном архиве, не давал расслабиться и самому Дмитрию Дмитриевичу, обязывая не забывать о том, что истинный враг Тартарии и его лично не дремлет, ждет удобного случая, чтобы превратить эти две несчастные спички во что-то катастрофическое, ведь океан начинается с капли – на неё можно не обратить внимания, а потом будешь навеки вечные погребен под непроглядной толщей воды – а тут целых две спички!

Правильно выразился Водов: отказников сюда, в зал презентаций, именно доставляли в отличие от перворазников или завсегдатаев: многие сами напрашивались, умоляя письменно и устно через доверенных лиц, чуть ли не слезно, позволить им провести ещё одну презентацию, объясняя это тем, что в неё внесены некоторые важные изменения, проведены предварительные бдения, жертвоприношения и так далее, и что на этот раз всё, почти наверняка, сработает – поджигатели спичек будут наконец найдены; более того – они сами придут и сдадутся. Были и такие чиканутики, которых просили приехать, чтобы провести повторную презентацию: предыдущая не сработала, ничего страшного – сработает следующая и так далее, нельзя останавливаться, надо давить и давить, пока где-то там, если оно – это где-то – вообще существует, не обратят внимания на потуги жалких людишек из грешного мира и не соизволят оказать помощь. Приезжающие по просьбе были особой категорией: они вели себя увереннее, спокойнее, вдумчивее, что, несомненно, не могло не способствовать более глубокой проработке темы, влияло на искренность и целеустремленность адептов – особые знаки признательности от государства в виде поощрительных премий, подарков, поблажек и так далее, способствовали разрастанию их интереса к проблеме, – что же касается её решения, то оно давно находилось не в руках человеческих, а значит и не могло появиться обычным образом – только пройдя сквозь время, всевозможные препятствия, непонимание, неприятие и отторжение. Отдельному человеку, целому коллективу или даже государству решить эту проблему было не под силу; люди старались по мере сил, государство со всем его бюрократическим аппаратом поддерживало и подстегивало их, не давая отчаяться и отказаться от попыток достигнуть цели, – но лишь высшие силы могли поставить в этом деле точку или не поставить – и неважно по какой причине – их не существования или существования, желания или не желания принимать участие в этом.

Казалось, нет ничего ценнее для чиканутиков, чем быть полезными государству хоть в чём-то, – и что ими движет отнюдь не корысть или страх быть репрессированными за отказ, а глубоко искреннее желание оказать посильную помощь, тем более от них не требовали ничего сверхъестественного, лишь то, что они хорошо умели, в чем являлись профессионалами. И вот вдруг, однажды, появился первый отказник, грянул как гром среди ясного неба – тогда ещё даже предположений не существовало, что подобное может случиться, поэтому и адекватной ответной реакции предусмотрено не было; и отказник-то явился оттуда, где его, казалось, ну никак не могло быть – из тартарского неоязычества, так называемого родноверия, пришедшего не откуда-то из-за океана, а рожденного здесь, в Тартарии, в обычной народной среде, основанного на забытых, дохристианских верованиях предков, – их словно бы вытащили из архива памяти, сняли с самой верхней полки, достали из дальнего угла, стряхнули с них вековую пыль и предъявили миру как нечто такое, что было когда-то несправедливо свергнуто и заменено чем-то чуждым и вредным, но теперь пришло время вернуть его на место. Это всё казалось нелепым, театральным и даже почти смешным, так что Водов периодически прыскал ехидным смехом в усы, предвкушая предстоящее действо и таким образом настраивая президента на весёлый лад, вплоть до того момента, пока на сцену, предназначенную для презентаций, не вышел волхв и не начал говорить; представился как Радомир – это был молодой человек лет тридцати, словно сошедший с картинки, изображающей древнего тартарца: крепкого, почти богатырского, телосложения, с густыми, чуть вьющимися, светло-русыми волосами и бородой, в свободных штанах и рубахе-вышиванке, на голове войлочная шапка, лицо настолько открытое, что дальше некуда. Никаких необычных атрибутов своей веры он на презентацию не принес: ни книг, ни свитков, ни истуканов, ни каких-либо других предметов, – на прямой вопрос об этом из зала от Дорогина ответил, что у древних тартарцев не было богослужебных книг, в том числе и Велесовой, которая является грубой подделкой человека по фамилии Миролюбов, преследовавшего при её создании корыстные интересы, – что для общения с богами не нужны истуканы, барабаны и так далее, древне тартарские жрецы у жертвенных капищ даже одежды с себя сбрасывали, омывали свои тела родниковой водой, чтобы предстать перед высшими силами в чистом виде, обращались к ним не заученными молитвенными фразами, а своими словами, которые исходили из глубины сердца, поэтому язык общения с богами не похож ни на тартарский, ни на какой другой, и хотя понять его никому, кроме богов и жреца, не дано, но от звука его у внимающих пробегает мороз по коже.

Одежда Радомира не совсем соответствовала образу языческого жреца, ничего особенного в ней не было – встретив случайно на улице Тобольска такого человека, не сильно удивишься, разве что – его статности и красоте, а не очень современную одежду воспримешь, скорее, как некое естественное дополнение к образу. И голосом волхв обладал соответствующим, уверенным баритоном: неторопливо и напевно, словно читал по памяти былину, он рассказывал о временах дохристианских, о седой старине, да так уверенно, как будто только что сам вышел оттуда: в полнейшей гармонии с природой и своим внутренним миром жили тогда наши предки, умело охотились и рыбачили, грамотно возделывали землю, используя её щедрые дары, принимая с благодарностью только самое необходимое, без избытка, который развращает душу и уродует тело, благодарили богов за доброту и щедрость. Истинными владельцами земли являлись вечные боги, человеку они её передавали лишь во временное пользование, но с тем, чтобы, укрепляя и продолжая свой род, он мог надеяться не быть забытым после смерти потомками и оказывать им незримую поддержку; умершие, живущие и не рожденные тартарцы были таким образом связаны в одно целое, представляли собой единый организм, поощряемый богами, – им они молились, каждому в урочное время, принося жертвы и возжигая костры на капищах; волхвы вещали от всего народа на неведомом языке. Ещё Радомир говорил о том, что тартарцы были по-настоящему свободными людьми, не знавшими закабаления и крепостничества; правителя над собой избирали мудрого и справедливого, – и так продолжалось бы до сих пор, если бы не приход чужой веры, которая не принесла с собой ничего, кроме бедствий, унижения и рабства – духовного и физического.

Пресс-секретарь Водов сидел в своём кресле, похожем на президентское точно так же, как мертвый медведь, с которого сняли шкуру и начали разделывать тушу, на живого, блуждающего по лесу, – ерзал, словно на него напала чесотка, с трудом сдерживая руки от гуляния по телу, часто поглядывал на президента, высматривая малейшие признаки недовольства, чтобы в любой момент прекратить презентацию или попробовать перенаправить её в другое русло, которое и предполагалось изначально, то есть легкое и весёлое, но не видел их, – более того – глава государства, похоже, был в полном восторге от презентации, внимательно вслушивался в каждое слово волхва и почти непрерывно делал заметки в блокноте, а когда речь зашла о пантеоне древнетартарских богов стал записывать непрерывно, как прилежный студент на очень захватывающей лекции. От целого сонма духов, населяющих леса, водоемы и здания, до бога-творца Рода и его многочисленных богов-отпрысков – от Хорса до Морены. С явным уважением в голосе назвав имя очередного духа или бога, волхв давал о нем краткую справку: какое место в пантеоне занимает, на что способен и за что отвечает, как и когда ему следует молиться, а если не следует, то почему; после каждого рассказа произносил, обратив лицо к потолку, короткую фразу, состоящую из непонятных, режущих слух, слов, и называл имя следующего духа или бога – казалось, не будет этому конца, что в языческом пантеоне столько всего, что никакая голова не способна сходу вместить хоть малую часть этого; в какой-то момент Водов перестал воспринимать информацию, исходящую от жреца, и сосредоточил всё своё оставшееся внимание на президенте, пытаясь уловить в нём малейший признак усталости от презентации – с тем, чтобы немедленно её приостановить, но Дмитрий Дмитриевич и не думал уставать – похоже, он вошел в раж, что случалось не часто, и готовился вытащить из волхва всё, что тот знал о старом и новом язычестве тартарцев, как вдруг, совершенно неожиданно, презентация прервалась, словно она проходила в записи, и кто-то нажал на паузу на самом интересном месте, так что даже Водову захотелось возмутиться и потребовать продолжения. Волхв, не поблагодарив за внимание, не сделав ни малейшего кивка головой, не сказав завершающего слова, не попрощавшись, повернулся боком к зрительскому залу и направился к выходу со сцены; Дорогин стремительно повернулся к Водову, пожимая плечами и всем своим видом показывая, что ничего не понимает, – не кричать же президенту вдогонку какому-то адепту язычества, чтобы тот немедленно остановился и объяснил, почему прервал презентацию и куда направился. Что ж поделать, пришлось это сделать Водову:

– Радомир, стойте!

Конечно, можно было предположить, что такого статного мужчину не способен остановить, коли уж он решил уйти, какой-то там окрик, но волхв всё же остановился, подобно танку, заметившему врага, медленно и грозно повернул в его сторону башню с орудием, и милосердно вместо выстрела-голоса послал в ту сторону вопрошающе-предупредительное молчание.

– Вы по надобности решили отлучиться? – спросил Водов спокойным обыденным тоном, хотя уже начал подозревать что-то неладное. – По физиологической потребности, так сказать. Ничего страшного… За кулисами вас встретят и проводят в заведение. Потом обязательно возвращайтесь. Мы вас ждём.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем возвращаться? Презентация окончена. У меня есть другие важные дела, которые не потребно откладывать на потом. Или у вас остались какие-то вопросы?

Водов и Дорогин переглянулись: давненько пресс-секретарь не видел в глазах президента настолько сильного недоумения, – ЭТО нельзя было пускать на самотек, ЭТО могло вылиться в нечто разрушительное не только для посторонних, но и для приближённых, следовало срочно предпринять что-то, чтобы не дать президентскому гневу созреть и, тем более, вырваться наружу.

– Конечно. Остались. Масса вопросов осталось. Вы представили нам лишь информативную часть презентации и то, насколько мы поняли, в чрезвычайно урезанном виде… А где же обрядовая? Где, собственно говоря, сам ритуал, жертвоприношение, обращение к богам, камлание или что там у вас ещё?

– Волхвы не камлают. Этим занимаются шаманы.

– А что же делаете вы?

– Мы говорим с богами и духами, используя правильные слова, чтобы быть услышанными. Просим помочь – и они помогают, если хотят и могут. В благодарность мы преподносим им дары, чтобы их задобрить.

– Вот и прекрасно! Задобрите их прямо здесь и сейчас, попросите выполнить нашу просьбу, о которой мы уведомили вас заранее. И если они её удовлетворят, поверьте, наша благодарность будет настолько безмерна, насколько это вообще возможно в бренном мире.

– Что касается ритуала, как вы выразились, то он проводится в строгом соответствии с древними традициями – в определённое время, как правило, связанное с природными циклами, и в специальном месте, отведённом для этой цели не человеком, а высшими силами. На лысой горе, у священных камней и деревьев, на древнем капище, куда приходят духи предков, чтобы посмотреть на молящихся потомков и порадоваться за них или огорчиться, если есть на то причина. Это же помещение, каким бы красивым, просторным и значимым для государства оно ни было, не соответствует статусу языческого святилища – проведение здесь обряда будет прямым оскорблением богов. На это я пойти не могу и вам не советую.

– То есть вы хотите сказать, что пришли сюда только для того, чтобы рассказать нам о забытых богах, которые в своё время проиграли битву за внимание, память и сердце нашего народа, и всё? Вы что же, и не собирались проводить здесь свой обряд, чтобы передать богам нашу просьбу?

Водову всё ещё не верилось, что какой-то чиканутик, посмел отказать в просьбе, которая исходила от первого лица государства, – это казалось даже невероятнее, чем если бы вдруг погасло солнце, – президент молчал, замерев так, как это делают некоторые животные, прикидываясь мертвыми, чтобы на них не обратил внимания хищник; пресс-секретарь и не помнил, чтобы такое когда-нибудь случалось, поэтому не знал, как реагировать; единственно верным казалось – удерживать зарвавшегося волхва как можно дольше на сцене и давить на него всеми правдами и неправдами, вынуждая провести требуемый ритуал, который бы вывел президента из ступора.

– Во-первых, я не давал обещаний провести обряд, – в голосе волхва не чувствовалось ни единой нотки волнения, что само по себе было невероятно. – Лишь – презентацию в рамках дозволенного мне, в ходе которой осторожно прозондировать, если можно так выразиться, почву, что я и сделал. Вы не могли не слышать, как я обращался к высшим силам на их языке, непонятном для обычного человека, – сначала я называл имя духа или бога, само по себе это уже открывало им уши навстречу мне, с их разрешения рассказывал вам вкратце о них, после чего задавал им один и тот же вопрос: могу ли я передать им вашу просьбу? Все они ответили отказом: высшие, средние, низшие боги, даже духи этого места – все без исключения запретили мне обращаться к ним с этой просьбой. Такое случается чрезвычайно редко. Можно даже больше сказать: вообще не случается – за всю мою практику ни разу такого не было. Даже в самых крайних случаях один или парочка богов или духов всегда соглашались откликнуться, а тут прямо все дружно сказали нет, даже Маруха с Мокошью…

– Стойте, стойте, Радомир! – поднял Водов руку, ни капли не сомневаясь, что рано или поздно сможет перехватить у волхва инициативу, ведь за ним стояла вся Тартария, всё её политическое, финансовое и военное могущество, а за этим фигляром, возомнившим себя невесть кем, только нелепые выдумки дремучих предков, основанные на страхах перед необузданными и необъяснимыми силами природы. – То есть вы хотите сказать, что ваши духи и боги даже просьбу нашу отказались выслушать? Как такое вообще возможно? Что это за высшие силы такие, которые слушать ничего не хотят? Неужели так трудно взять и просто выслушать, а потом уже, обдумав всё тщательно, принять решение и дать ответ. Если есть желание и возможность помочь – помогите. Если же нет, то на нет и суда нет.

– Я продолжу с вашего позволения, – удивительно, как волхв сохранял спокойствие в такой обстановке: почти грандиозный в своей помпезности зал, построенный явно не для простых смертных, без малейшего намека на экономию средств и не для повседневных надобностей, в зале лишь два зрителя, и не абы каких – самых важных, знакомых по средствам массовой информации всему человечеству, а не только тартарскому народу, позади, за кулисами, несметное количество спецслужбистов, вооружённых до зубов, единственная функция и предназначение которых – любой ценой охранять жизнь и здоровье первого лица государства, хорошо отлаженный государственный механизм, готовый перемолоть тебя в труху своими шестеренками, если ему что-то в тебе не понравится, – в такой обстановке любой человек занервничал бы, но волхв, по крайней мере, внешне сохранял абсолютное спокойствие, невозмутимо продолжая гнуть свою линию:

– Во-вторых! Вы сказали, что духи и боги наших предков проиграли битву за внимание, разум и сердце нашего народа – с этими словами я вынужден согласиться. Проиграли они еврейскому богу и его сыну, вера в которых, как вы, наверное, знаете, насаждалась насильственным путём на протяжении многих веков. Сознание тартарцев ломалось, можно сказать, через колено. Я бы не имел ничего против, если бы чуждая нашему народу религия пришла с миром, заняла бы подобающее ей место среди других верований, как это сделал, например, буддизм или ислам: так нет же, она вломилась в чужой дом, растолкав всех локтями, выгнала хозяев, уселась за стол и стала пировать, пожирая то, что ей не принадлежит. Ярким подтверждением этих слов является большинство православных священников, особенно в столице – они просто с жиру бесятся, в прямом и переносном смысле слова. Пируют и думают, что пришли навсегда, но вот что я вам скажу: выиграть одну битву – не значит победить в войне; присвоив чужое, даже само название православие, еврейская вера расслабилась, зажирела вместе со своими служителями, которым, по большому счёту, уже всё равно кому служить, лишь бы денег и еды побольше, но чужое добро ещё никому не приносило счастья. Языческие боги не дремлют, копят силы, проникают в дом через все щели, отвоевывают потихоньку внимание, разум и сердце нашего народа – заметить не успеете, как они прогонят зарвавшегося захватчика из своего дома.

Волхв резко замолчал, так что после его голоса тишина разверзлась, как будто красивый табун лошадей несся по степи, набирал скорость и, вот, наконец, взмыл в небо перед самой пропастью, а всем остальным, кто его отчаянно преследовал, оставалось лишь свалиться в неё, пожав таким образом плоды своего неумения и неготовности летать; президент продолжал находиться в ступоре, нельзя было понять – слушает он волхва или думает о чём-то своем, не желая ни на что отвлекаться. Водову ничего не оставалось, как одному отдуваться за всю Тартарию, избравшую некогда православие своей государственной религией: пресс-секретарь ощущал ответственность, как ненужное бремя, которое взвалено на него кем-то неведомым – да так, что при всём желании нельзя его с себя скинуть; не очень-то понимал он, за что ему всё это, не проще ли прогнать вон этого чиканутого волхва, задвинутого на своих упертых богах и в следующий раз пригласить какого-нибудь более покладистого язычника, но было совершенно ясно, что этот вариант стал невозможен ровно в тот момент, когда этот чертов волхв решил начать кочевряжиться вместе со своими духами и богами – не существующими, по мнению Водова – впрочем, как и все остальные, сколько бы их не напридумывали ловкачи, научившиеся извлекать из этих фантазий немалую выгоду, – поэтому оставалось одно: бить именно в эту точку, надеясь, что фанатизм, каким бы твёрдым он ни был, рано или поздно, сломается под давлением материальной выгоды.

– Я не большой знаток всех этих религиозных премудростей, оппонент для вас никудышный, – постарался Водов своим непрошибаемым спокойствием передавить невозмутимость волхва. – Вам бы с нашим патриархом всея Тартарии святейшим Доримедонтом встретиться. Могу, кстати говоря без шуток, организовать вашу встречу. Языческие и еврейские боги, а также их представители на грешной земле, сойдутся в последней решающей схватке – по-настоящему решающей, ведь проигравшего вместе с его верой и богами ожидает позор и забвение, а победителю достанется всё – весь этот мир с его бесчисленными благами, вся Тартария вместе с вниманием, разумом и сердцем её народа. Что на это скажете, готовы бросить вызов целому патриарху и всей православной церкви?

Водов понимал, что зашёл слишком далеко в своём желании поставить волхва на место, взял на себя слишком много ответственности в ситуации, которая, явно, не благоприятствовала этому: президент находился в каком-то странном ступоре, завороженный то ли бархатным голосом волхва, то ли содержанием его речи, то ли тем и другим, и неизвестно было, как его из этого состояния вывести, способен ли он выйти из него самостоятельно или требуется какое-то вмешательство; лишь слабое изменение наметилось – изредка он едва заметно кивал головой, словно после глубокого раздумья соглашаясь с чем-то; ничего в этот момент Водов не желал сильнее, чем отказа волхва бросить вызов патриарху – ведь это не какой-то там провинциальный попик с грязной бородой до пупа, способный наводить ужас только на местных старушек, а целый прожженный патриарх всея Тартарии, прекрасно образованный, привыкший побеждать в словесных баталиях, абсолютно уверенный в себе и своей миссии, облачённый лишь не намного меньшей властью, чем президент, обладающий почти такими же возможностями казнить и миловать, и практически не ограниченными финансовыми ресурсами – всё говорило о том, что пресс-секретарь сделал правильную ставку, которая не может быть бита ничем и никем, что волхв пойдёт на попятные, придумает какую-нибудь хитрую уважительную причину, почему им с патриархом ни в коем случае нельзя встречаться. И как же жестоко он просчитался! На лице проклятого язычника не дрогнул ни один мускул, а уста громогласно, словно на весь белый свет, изрекли:

– Слава Роду и всем богам высшим и низшим, даровавшим мне такую честь, которая не выпадала ещё ни одному из смертных на этой земле тартарской! Я бросаю вызов патриарху всея Тартарии Доримедонту и всей церкви православной! Можете передать это им всем и назначить время для баталии: уж поверьте, я с великой радостью приму в ней участие.

– Стойте, стойте, Радомир! – пресс-секретарь не мог не попробовать остановить волхва, готового, похоже, прямо сейчас наброситься на старика Доримедонта, если бы тот был поблизости. – подумайте, прежде чем делать такое заявление. Только представьте масштаб этой баталии: сколько православных храмов и монастырей построено и действует по всей Тартарии, сколько епископов и священников работает, дьяконов, чтецов и хористов, сколько простых прихожан – это даже не тысячи, а миллионы. И все готовы умереть за веру православную, не то что там вступить в какой-то теологический спор, умнейших голов с высшим образованием столько, что счесть невозможно. Они порвут вас, как тузик грелку – вы даже заметить не успеете, как от вас одни клочки останутся. А у вас что есть? Лысая гора с черным камнем где-то в лесу, деревянные истуканы под открытым небом, омываемые дождем? Пара десятков или сотен адептов, фанатиков, безграмотных и нищих, не нашедших себе применения в этой жизни, маргиналов, которых не то что ветром интеллектуальным, а даже лёгким сквозняком сдует. Проиграв, а это вопрос практически решённый, вы потеряете уважение и этих своих последователей, останетесь один никому ненужный и всеми забытый. Вам это надо? Подумайте.

– Тут и думать не о чем! – не унимался волхв. – Сколько столетий прошло, сколько поколений сменилось! Вера предков наших, поруганная и забытая, казалось, умерла навеки, осталась только на пыльных страницах учебников! Сколько усилий затрачено мной и моими предшественниками, чтобы не погасло жертвенное пламя на капище сердца народного, сколько волхвов, бесславно сложило кости свои, так и не увидев возрождения славы богов наших! Сколько косых взглядов, насмешек и откровенных издевательств пришлось претерпеть им и мне, как их последователю! По крупице, по крохотной капельке, возрождали мы веру предков наших, боролись за каждое сердце верующее, с неимоверным трудом обретая последователей, неустанно молились на капищах, принося жертвы кровавые и бескровные. И вот настал великий час испытания! Преступлением будет – не воспользоваться таким историческим шансом, подаренным мне самими богами: сойтись в решающей схватке с главным представителем веры чужеземной, державшей столько столетий в духовном и физическом порабощении народ наш, с Доримедонтом, возомнившим себя властителем душ тартарских! Время отмщения настало! Все наши боги вопиют, призывают восстановить справедливость, и поруганные кости предков наших готовы из могил восстать, чтобы явиться на пир грядущий радостный в ознаменование победы богов истинных над богами пришлыми и лукавыми, придуманными народом далеким и нелюбимым, вечно стяжающим себе выгоду за чужой счёт. И неважно, сколько храмов каменных ими построено – все до единого опустеют. Неважно сколько православных верующих умереть готовы – все до единого в одночасье прозреют. Когда-то бог еврейский не на пустое место пришёл: храмы свои построил поверх святилищ и капищ наших, праздники свои установил поверх праздников наших, подменил собой всё исконно тартарское. Но вот время пришло возвращать награбленное: оттолкнемся от моей победы над жрецами еврейского бога и пойдём дальше – возрождать тартарское родноверие. Поверх церквей их наши святилища и капища установим, поверх их праздников наши праздники учредим. Всё будет, как встарь, и даже во сто крат лучше. Народ очнётся наконец и устроит такой пир в честь богов истинных, какого ещё белый свет не видывал.

– Радомир! – гаркнул Водов так, что зазвенели хрустальные лепестки на огромных люстрах. – Пора с этим заканчивать!

Пресс-секретарь решил: пришло время прервать презентацию – волхв обнаглел, – не передавать же, в самом деле, патриарху дурацкий вызов от этого клоуна, никому неизвестного язычника, не организовывать же нелепую баталию, придуманную Водовым для хохмы, которая, к сожалению, не удалась, – бывает, – оставалось просто выгнать волхва взашей, не заплатив ему положенный гонорар – и вообще передать специальной службе, чтобы занялась этой сектой и не оставила от неё камня на камне. Но тут раздался жуткий хрип, разнесшийся по всему помещению и наполнивший его непередаваемым ужасом, словно где-то рядом в муках умирало огромное животное, размером ничуть не меньше слона: Водова от этого звука в дрожь бросило, он оглядел президента с ног до головы, потому что звук этот исходил именно от него, в полной уверенности, что с ним случилось что-то невообразимо ужасное, что не смогут объяснить ни учёные, ни врачи, которых Водов вознамерился вызвать незамедлительно, но произошло нечто совсем уж непонятное – президент улыбнулся, откашлялся, прочистил горло, попил водички, снова одарил пресс-секретаря счастливой улыбкой и обратился к замершему на сцене волхву со словами:

– Радомир, превосходно! Браво! – и похлопал в ладоши. – Не надо ничего заканчивать – это просто неудачная шутка моего помощника. Он любит нести всякую пургу, которую мне потом приходится разгребать. Всё только начинается – вот, что я вам хочу сказать! Ваша презентация – это нечто! Честно сказать, я впитывал каждое слово, как пересохшая губка воду, ваш голос лился на мою истерзанную сомнениями душу, как исцеляющий бальзам. Никогда ещё не рассматривал я веру наших предков в таком ракурсе: толком не задумывался над тем, что же тогда, много веков назад, случилось. Ну, верили они в каких-то странных богов и духов, поклонялись им в святилищах, приносили жертвы на капищах, потом приняли крещение, пусть и не сразу и не совсем добровольно, но ведь приняли же – вон сколько у нас святынь древних, монастырей, божьих угодников, мощей нетленных – христианство впиталось в кровь и плоть нашего народа, врезалось намертво в его историю. Но…

Дорогин поднялся со своего кресла и подошёл к сцене – такого ещё никогда не случалось во время презентаций, – уже не молодой, не высокий, безбородый, лысеющий, – он стоял внизу перед сценой, напротив возвышающегося над ним волхва, похожего на былинного героя, сошедшего с картины, – казалось, президент не прочь был бы ещё уменьшиться до размеров какого-нибудь насекомого, чтобы сильнее насладиться своей властью – вот, мол, какой я маленький и невзрачный, а ты большой и красивый, тем не менее ты не можешь раздавить меня своим башмаком, а я тебя могу, если захочу, но пока мне это не нужно, пока мне интересно наблюдать за тобой.

– Ох, уж это – но… Вечно вылезающее там, где его меньше всего ждёшь. А в этом случае оно – вообще такое жирное, что удивительно, как мы его не разглядели раньше… Надо отдать вам должное, Радомир, – именно вы сорвали шоры с глаз наших, прочистили их, так сказать. Оказывается, огромная историческая несправедливость довлеет над всей Тартарией: ведь мы поклоняемся чужому богу, а своих забыли. Христианство насаждалось насильно с использованием всех доступных по тем временам административных ресурсов. Что ж, возможно, пришло время восстановить историческую справедливость – подключить современный административный ресурс, задать ему обратное направление, задействовать силовые структуры, подключить средства массовой информации – направить их усилия на переформатирование народного сознания. Бросить все силы на возрождение исконно тартарской веры, православные храмы переделать в святилища и капища, праздники поменять, вернуть старый их смысл и названия – восстановить забытое. Как вам такой вариант?

– Это прекрасно! – возопил волхв. – Больше двух тысяч лет прошло, чужая вера отравой въелась в тело Тартарии и убивает его. Но исцеление грядет!

Дорогин поднял руки, покрутил ладошками; Водов не видел лица президента, но по его затылку почувствовал, что тот улыбается – недоброй улыбкой, добрая в его арсенале была всего одна, и применялась только в единственном случае, о котором лучше не думать, – и ответил волхву:

– Посмотрите на эти руки. Вы хорошо их видите? Они прибрали к себе почти все инструменты, при помощи которых можно управлять сознанием народа. Они начали этим заниматься задолго до того, как стали президентскими, потом продолжили и не собираются останавливаться на достигнутом – что ещё не подгребли под себя, то обязательно со временем подгребут. Сомнений никаких у меня в этом нет: скажу откровенно, частенько я просыпаюсь не вовремя, слегка приоткрываю глаза, делая вид, что сплю, и вижу свои руки поднятыми; я лежу на спине, а мои руки возвышаются надо мной, танцуют, общаются, разговаривают на неведомом языке, трутся друг о друга, словно два разумных существа, корни которых находятся внутри меня, питаются моими соками – я чувствую себя просто землей, и ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Но я и не хочу ничего менять – меня устраивает всё, что делают мои руки. Им принадлежат многие рычаги и кнопки – такие, например, как центральное телевидение и радиовещание, – эта информационная машина едет вперёд или назад, разгоняется или тормозит, поворачивает или останавливается, может даже кого-нибудь покалечить или задавить насмерть – по командам, исходящих от моих рук. Есть, конечно, ещё много чего, что им неподвластно – независимые сми, оппозиционеры всякие недобитые и тому подобная нечисть, которые расшатывают нашу государственную лодку, хотят её затопить. Но, я уверен, мои руки в скором времени окончательно вытравят их, как тараканов. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, но не до конца, – ответил волхв с сомнением в голосе, и звучал он теперь не так красиво и величественно.

– До конца понять вообще ничего невозможно, но стремиться к этому обязательно надо. Вы, судя по всему, стремитесь. В этом мы с вами похожи. Понимание глубинных течений в океане истории, способность их видеть и, тем более, возможность влиять на них – вот что важно! В общем, у меня нет никаких сомнений в том, что мы с вами сможем это сделать – вернуть могучую реку веры народа нашего в старое, уже почти полностью пересохшее русло. Используя все ресурсы, которые имеются в моих руках, а их немало, и с годами будет становиться только больше, мы построим огромную непреодолимую плотину на пути у этой реки, прокопаем канал, чтобы отвести её туда, куда нам хочется. Телевидение нам поможет – оно обладает такой силой воздействия на сознание людей, которую можно сравнить только с магией. Телевизор занимает в жизни людей почти такое же важное место, как еда, секс и сон: такого ресурса не существовало в руках древних правителей Тартарии, поэтому смена вероисповедания целого народа заняло много столетий и не завершилось до сих пор, – а мы, используя подконтрольное нам телевидение, неограниченные финансы и, если понадобится, репрессивные механизмы, поменяем его, можно сказать, по щелчку пальцев. Со всех экранов умные люди, учёные, философы, теологи, народные избранники и деятели искусства каждый день будут рассказывать людям, как это правильно – осознать свои заблуждения, отвернуться от богов ложных и вновь обрести богов исконно тартарских, истинных, в школах и вузах будут преподавать закон богов истинных. Название православие останется, но оно наполнится иным содержанием, из него будет изгнано всё чужеродное и возвращено всё родное, некогда изгнанное и забытое. И поверьте, народ примет все эти изменения с диким восторгом, устроит в честь старых богов пир на весь мир, установит новый праздник возвращения в лоно родноверия – полная перемена вероисповедания займёт не так много времени, пару лет, я думаю, максимум десять, если особо упёртые попы начнут палки нам в колёса совать, но таких почти нет – основная масса тут же переобуется в язычество, потому что им всё равно во что верить, лишь бы сладко есть и крепко спать, но нам это и на руку. Вы согласны?

– Согласен-то согласен, но…

– Опять это но! Что на этот раз не так? Неужели вы считаете, что мы поступим несправедливо по отношению к вере, которая пришла на нашу землю из какой-то далёкой, чуждой нам, культуры, силой захватила место под солнцем нашего народа и на протяжении многих столетий высасывало из него соки?

– Я не об этом хотел сказать. С этим я как раз полностью согласен, но, боюсь, вы всё это сказали не на полном серьезе, зачем-то решили меня разыграть, и если даже это не так, то завтра забудете про свои слова…

– Вы не считаете меня человеком слова?

– Считаю, но…

– Опять но! Вы можете на время выбросить из своего лексикона эту часть речи?

– Хорошо. Тогда скажите честно и прямо, что требуется от меня? У вас же есть какие-то условия по отношению ко мне?

– Конечно, есть. В таких важных делах, которые могут коснуться судеб миллионов, нельзя без условий – и довольно жёстких, будем говорить откровенно. Ведь в случае победы, вы получите бесценный приз: на референдуме народ дружно проголосует за внесение изменений в конституцию, правительство внесет соответствующие проекты постановлений, государственное вече единогласно примет закон о родноверии, я подпишу итоговый документ, на восстановление языческих святилищ и капищ, на строительство учебных заведений для жрецов и другие нужды и программы будут выделены из бюджета гигантские средства, а старую, то есть сегодняшнюю, православную церковь официально признаем экстремистским сообществом. Патриарха Доримедонта сошлем на Колыму с конфискацией всего имущества и других материальных благ, нажитых непосильным трудом, пусть жирок порастрясёт, а вы станете пожизненно главным волхвом всея Тартарии со всеми вытекающими из этого последствиями: высоким положением в обществе, всеобщим уважением и практически ничем неограниченными финансовыми ресурсами. Как вам такой расклад?

– Прекрасно! – голос волхва снова окреп и в полной мере вернул себе прежнюю величественность. – Я бы соврал, сказав, что такой расклад мне не нравится, но… Как видите, НО упорно не хочет заканчиваться. Так что – НО – вы не сказали, что будет со мной и родноверием, в случае моего проигрыша – это, во-первых. Во-вторых, кто будет судить нас, меня и патриарха во время нашей баталии – воистину эпохального события – кому вы доверите вынесение вердикта? И в-третьих, вы так и не выдвинули своего условия по отношению ко мне – ведь именно от вас зависит – состоится моя встреча с патриархом или нет, насколько серьезными будут решения, принятые вами по ее итогам?

– Вижу, вы любите раскладывать всё по полочкам. Это хорошая привычка. Одобряю. Постараюсь так же последовательно ответить на ваши вопросы. Во-первых, в случае вашего проигрыша родноверие будет признано экстремистской организацией и полностью запрещено на территории Тартарии, остатки его – вытралены каленым железом, адепты – посажены в тюрьмы, откуда уже никогда не выйдут, а вы, как идейный их лидер – устранены физически, любая информация о вас – стерта навеки. Думаю, это справедливый исход поединка – победителю достается всё, проигравшему – ничего. Во-вторых, для эпохального, как вы удачно выразились, спора не найти более подходящего судьи, чем президент Тартарии собственной персоной. Думаю, вряд ли вы или патриарх будете возражать против такого выбора: в данный момент именно я представляю собой все народы этой страны, значит и решение за всех принимаю я. Все что вам требуется: убедить меня – и дело в шляпе. Ну, или не в шляпе… В-третьих, условие вашего участия в предстоящей баталии только одно…

Резко вдруг настала тишина: президент замолчал и застыл; вместе с ним, кажется, и вся земля остановилась, перестала вертеться и падать в бездну, само время кончилось, весь мир замер, словно карусель, которую отключили от электричества; Водов с ужасом заметил, что не может шевелиться, говорить и даже думать, но что-то тёмное, мутное, холодное накапливалось за плотиной, как талая вода весной, – давило всей своей массой, пока вдруг с оглушительным треском не прорвало её:

– Чертовы спички! Чертовы спички!

На всей земле вряд ли бы нашёлся хоть один человек, способный не вздрогнуть от крика, вырвавшегося из утробы Дмитрия Дмитриевича Дорогина; Водов вздрогнул так, что обязательно бы упал со стула, если бы сидел на нём, а не в массивном глубоком кресле; сотрудники службы безопасности за кулисами вздрогнули так, что на мгновение забыли, кто они, где и какая обязанность на них возложена; волхв вздрогнул так, что чуть не плюхнулся на попу, потому что его могучие колени предательски подогнулись, и только Высшие силы, в которые он беззаветно верил, поддержали его, не позволив так опозориться, – и всем, кто вздрогнул, почему-то показалось, что этот кошмарный крик теперь никогда не закончится, будет длиться бесконечно, вызывая всё новые и новые их вздрагивания, будет постепенно усиливаться, пока не заполнит собой всё, пока не превратится во всё, но – как вода, которая прорвала дамбу, бурно вырвалась за её пределы, утекла и затихла – крик иссяк, не найдя источника для своего продолжения. Дальше президент заговорил обычным голосом, словно перед этим и не извергал из своей утробы страшный крик:

– Просто выполните одну нашу маленькую просьбу: обратитесь к своим богам, ко всем сразу или к какому-нибудь одному. Не спрашивайте у них, можно ли к ним обратиться, не ходите вокруг да около, а просто возьмите и сразу обратитесь честно и прямо, как вам и положено по должности. Помолитесь, попросите помочь, если это вообще возможно, в поиске поджигателя чертовых спичек – это же, как вы, наверное, уже поняли, не наша прихоть, а насущная потребность всей Тартарии. Нам необходимо выяснить, кто и зачем сжег их и подкинул обугленные остовы мне под ноги во время инаугурации. Вот единственное условие: помолитесь об этом своим богам или хотя бы одному из них, – и я гарантирую, что ваша баталия с патриархом состоится, вы получите равный с ним шанс победить в честном споре, и в случае благополучного исхода для вас – Тартария примет родноверие, как основную государственную религию, а христианство запретит, как вредоносную секту.

Дмитрий Дмитриевич повернулся к Радомиру спиной; и в этот момент Водов увидел лицо президента, лукаво улыбающееся и подмигивающее, – вот же блин, а он было решил, что тот всерьёз рассердился, или даже взбесился, раз изверг из себя такой душераздирающий крик, хотя, кто его знает, – может, и взбесился, да только потом решил скрыть это, – Водов всегда был убеждён, что чужая душа – потемки, а президентская – потемки вдвойне, возможно, она – самое тёмное место во вселенной, и оттуда в любой момент может вырваться всё что угодно – без границ – от чего-то самого хорошего, полезного и приятного до самого отвратительного, опасного и вредного; волхв ждал, – понимая, что попал в паутину, он дальновидно не спешил дергаться, чтобы не запутаться в ней ещё больше, – а Дорогин медленно, намеренно притормаживая каждое своё движение, подошёл к столу, склонился над ним, полистал блокнот и ткнул в одну из страниц пальцем:

– Вот! Не зря я всё-таки делаю записи – всегда могут пригодиться – на память надейся, а в блокнот всё записывай… Вы перечислили много языческих богов и духов, имена, краткие характеристики: из всех я отметил для себя одну богиню, с которой, скорее всего, можно будет договориться. Её зовут Мокошь – богиня торговли в древней Тартарии, наподобие древнеримского Меркурия, распоряжается собранным урожаем и его продажей, управляет человеческими судьбами, слово мокошь по-старотартарски означает – полный кошель – это же замечательно! Обратитесь к ней, помолитесь, попросите помочь в решении нашей маленькой проблемки, а уж мы в долгу не останемся – битком набьём её кошель деньгами, в которых у нас нет ограничения, и вам, дорогой Радомир, с того польза будет огромная – ведь кошель Мокоши, по сути, это ваш кошель – вы же будете им распоряжаться: сможете обновить идолов на капище, провести туда через лес асфальтированную дорогу, электричество, газ, построить современное святилище, большой дом со всеми удобствами для жрецов и гостиницу для молящихся. Как вам такой вариант? Согласны на такое условие?

Опять Водов увидел, как Дорогин лукаво ему подмигнул и очень коротко, почти незаметно, улыбнулся, после чего сел в своё огромное кресло обтянутое неокрашенной телячьей кожей, от которого за версту пахло этой самой кожей, – таково было требование президента: входя в зал, он всегда принюхивался, – и если издалека не чувствовал запаха своего кресла, то делал замечание, поэтому кресло обязательно один раз в месяц меняли, всего их существовало три абсолютно одинаковых, два основных и одно запасное, – кресло с подсохшей кожей и ослабевшим запахом убирали, на его место ставили новое свежеобтянутое, эксперименты с подменой сорта кожи или ароматизаторами, идентичными натуральному, проводить было некому, – кожа подходила только телячья, президент её гладил, словно живого телёнка, который в этом кресле продолжил своё существование, – не просто ходил-бродил бессмысленно в полях, жуя траву, а служил государству, подпирая зад президента. Водов с трудом сдержал себя, чтобы не одарить своего начальника аплодисментами: высший пилотаж! – не зря этот человек из миллионов и миллионов стал главой Великой Тартарии – не было ещё ситуации, которую бы он не обратил в свою пользу, – вот и волхва-зазнайку в два счёта поставил на место, так опутал его своей паутиной и отравил словесами, что тот, находясь в ступоре, двигал только глазами, ярко демонстрирующими отчаянную работу мозга, пытающегося найти достойный выход из ситуации для своего хозяина; Водову даже жалко того стало, да и себя, и своего времени, – дел невпроворот, – наверняка можно было уйти сейчас, а вернуться завтра, – может, к тому времени волхв разморозится, вновь обретёт способность двигаться и говорить и, наконец, примет решение, но Водов недооценил жреца, по телу которого пробежала мелкая судорога, – так кожа лошади вздрагивает, отгоняя насекомых, – наверняка, у лошади научился, – это ему помогло, волхв расправил плечи и заговорил громко на непонятном языке. Было ясно, что это не тарабарщина, не пустой набор выдуманных слов, единственная цель которых – произвести впечатление, – в их звучании чувствовалась стройность и гармония, выработанная речевым аппаратом многих поколений, передаваемая из уст в уста, – но ни Дорогин, ни Водов не могли определить, что это за язык или, хотя бы, к какой языковой группе он относится. Долго говорил Радомир – Дорогин и Водов, не понимая слов, просто с большим удовольствием слушали красивую музыку его голоса, так что когда он вдруг, без паузы, перешёл на современный тартарский, не сразу это поняли и, продолжая воспринимать его голос, как музыку, многое пропустили, но когда он умолк, не потребовали повторения – и без того было ясно, что волхв принял условие, сначала обратился на свой страх и риск к Мокоши, не имея на то её дозволения, а потом объяснил, насколько рискованным было это действие, ведь богиня торговли древних тартар, управляющая, к тому же, людскими судьбами, могла разгневаться, так что мало никому не показалось бы – ни ему, ни тем, за кого он ходатайствовал, – но, кажется, она выслушала его обращение к ней без гнева, – лишь потому, что это сулило большую выгоду для всего тартарского язычества; ответить – ничего не ответила, обещать – ничего не обещала. Надо понимать, что Мокошь, как и всех остальных богов и духов, подкупить и запугать ничем невозможно, ни деньгами, ни репрессиями, единственное, что им по-настоящему нужно от человека – это искренняя любовь по отношению к ним и беспрекословная вера в них, – только в этом случае они готовы помогать своим приверженцам и вредить их недругам, так что на особую поддержку со стороны Мокоши надеяться пока рано, – сперва необходимо заслужить её доверие, продемонстрировать своё желание встать, так сказать, под её крыло и под крылья всех остальных богов, сделать первые шаги в правильном направлении: пожертвовать значительную сумму из государственного бюджета на восстановление имиджа, престижа тартарского язычества, выделить хотя бы минутку эфирного времени на телевидении для того, чтобы Радомир смог начать обращаться к душе народа, глубоко изуродованной и поруганной чужеродной религией, что требовало большого внимания, осторожности и времени – от слова к слову, от минуты к минуте, глядишь, постепенно исцелится народ и вернётся к родноверию – теперь уже навсегда. Президент Тартарии возражений против этого не имел, поэтому доверил обсуждение всех деталей предстоящей баталии между главами православия и язычества своему помощнику, а также – решение вопроса финансовой и информационной поддержки родноверия, – ничего Дорогин не умел так хорошо делать, как вовремя делегировать полномочия, договариваться, ставить задачи, назначать исполнителей, а самому уходить в сторону, после чего – вовремя возвращаться, чтобы проконтролировать исполнение. Так что, оставив Водова за главного, он с чувством глубокого удовлетворения и душевного покоя, уверенный в справедливости принятого решения свести православие и язычество в финальной битве, и увидеть собственными глазами исторический момент – победу одного и поражение другого, в сопровождении нескольких телохранителей, которые ждали его на выходе из зала, направился к лифтам, чтобы спуститься в подземный город с Паноптикумом.

Глава 3

Лангобард

Курт подошёл вплотную к письменному столу, за которым сидел я, просматривая записанное с его слов: ни разу моя рука не сбилась и не отстала от его рассказа, и шариковая ручка не подвела; теперь мне предстояло разобрать свои каракули, отредактировать и аккуратно переписать в чистовую тетрадь.

– Джон Лауд, Джордж Паркер, Ласло Биро и, наконец, Марсель Бик… – перечислил Курт какие-то имена, стоя надо мной.

К чему это он? Не просто же для того, чтобы в очередной раз продемонстрировать свою эрудицию.

– Что за имена вы насыпали, как будто это овощи, из которых собираетесь приготовить ужин? – спросил я.

– Банка на вашем письменном столе заполнена шариковыми ручками разных конструкций… Поэтому я решил, что вы являетесь приверженцем именно этого продукта цивилизации… А раз так, то – перечислил основные имена изобретателей, благодаря которым это устройство появилось на свет… Перьевых ручек, которыми человечество пользовалось до изобретения шариковых, у вас нет… Так же нет и более современных средств набора и распечатки текста… Вряд ли кто-то насильно лишил вас возможности ими пользоваться… Ведь практически все свидетели, которых я знаю, её не лишены… А ваша соседка Петра так вообще продвинута в этом смысле настолько, что просто диву даешься…

Курт не ошибся. Не просто так на моем письменном столе стояла банка, полная шариковых ручек – это был мой сознательный выбор. Помнится, когда-то давным-давно, почти на самом дне памяти, под нагромождением дней, похожих друг на друга, как две капли воды, я вышел, кажется, из Реки, но полной уверенности нет – может быть, я изначально, всегда, сидел на берегу этой Реки, мокрый до нитки, обнимая колени, пытаясь согреться и понять, кто я и где. Но сколько я ни метался по кажущейся бескрайней пустыне памяти, не мог найти ничего, что помогло бы понять, что со мной происходит: в голове сплошной песок, который слежался и почти превратился в камень. А ветер, крутящийся повсюду в виде маленьких волчков и поднимающий мелкую пыль, тщетно пытался вдохнуть в неё жизнь и предать ей хоть какую-то форму, которой она лишилась неизвестно когда и где. Кем или чем она был когда-то – теперь никак не понять, поднятая с поверхности ветром, она просыпалась сквозь него обратно на землю, чтобы вновь стать самим собой – то есть тем, что когда-то было кем-то или чем-то, но совершенно об этом забыло. Я метался по пустыне, пока были силы, преследовал заполненный пылью волчок, хватал его руками, но ничего не мог поймать, он растворялся в воздухе как призрак – я отряхивал ладони от праха и бросался следом за другим волчком, потому что мне чудилось, что внутри него есть что-то плотное, за что я могу ухватиться и вспомнить хоть что-то.

В конце концов у меня не осталось сил и на это: я перестал содрогаться всем телом от холода, только продолжал смотреть, не моргая, прямо перед собой – на медленное и грандиозное течение Реки, на вздымающуюся из неё стену Темноты. Сами понятия Реки и Темноты не осознавались мною, как нечто новое и незнакомое – я понимал, что они такие же древние, как весь мир, который меня окружает, но они почему-то не имели никакого отношения к моей памяти, не было в ней ничего связанного с ними. Я совершенно запутался, думая об этом: получалось одно из двух – или я вышел из этого древнего мира, в котором сами по себе существуют понятия Реки и Темноты, или это он вышел из меня вместе со своими понятиями, – поэтому моя память чиста, всё что в ней существовало со временем превратилось в песок и прах, взметаемый волчками. Никто её не стирал, не вмешивался в естественный ход истории – просто всё, однажды выросшее, построенное, вздыбленное, поднятое, стремилось упасть, вернуться в прежнее состояние, погрузиться в вечный покой. Горы становились холмами, холмы – равниной, равнина – пустыней. Высокие красивые здания – жуткими развалинами, развалины – свалкой, свалка – пустырем.

Небо было тяжелым и серым – оно словно вытекало из Темноты, помятое и всё в лохмотьях. Из него сыпалась мелкая труха снега. Река и берег поглощали эту труху, питались ею – толстели и набухали, так что казалось – того и гляди – лопнут. Наверное, я так бы и остался сидеть на берегу, замерз бы, окоченел, сердце остановилось бы – и потом, через много веков, меня совершенно нельзя было бы отличить от песка, на котором я сидел. Но тут вдруг потеплело, что-то тяжелое и пушистое легло мне на плечи, укутало. Человек встал между мною и Рекой, загородил собой почти всю Темноту. Это был Лангобард, но тогда я ещё не знал, что его так зовут и что значит это имя или слово. Он был высоким, каким-то кряжистым – словно под одеждой не мышцы и кости, а мощные корни и ветки. С карими глазами, такими яркими и большими, что, наверняка, – загороди их чем-нибудь, они не сразу пропадут из поля зрения. С высокими скулами, похожими на кочки, заросшие длинной травой – это борода цвета земли, высохшей на солнце, спускалась до самого пояса. На голове огромная меховая шапка.

Он помог мне подняться, подставил плечо, и, сильно наклонившись, чтобы мне было удобнее держаться, потому что был выше меня ростом, куда-то повёл. Под его тёмно-коричневой шубой – может, медвежьей – я ощутил деревянное плечо, но тогда это не показалось мне странным – я вообще не помнил, что значит быть живым. Сам я тоже тонул в мохнатой шубе светло-серого цвета – волчьей, наверное, путаясь застывшими ногами в её полах, волочащихся по земле.

Мы вступили в Лес, и шуршание падающей с пасмурного неба снежной трухи заглушило нашу поступь. Пока мы шли через этот Лес, я пытался понять природу шуршания – на что-то оно было похоже – уж не на шуршание ли ладоней, трущихся друг о друга и поднесенных близко к уху? То, что мелкие крупинки снега падают на ковер из опавшей и высохшей листвы, и поэтому Лес наполнен таким звуком – мне не могло прийти в голову. Проще было найти то, на что это похоже – получается, под ногами лежали миллионы трущихся друг о друга ладоней. Я даже пытался их углядеть там, но ничего не видел, кроме сухой листвы и белой нетающей крупы.

Потом мы вышли на Дорогу, и я впервые увидел её – она тянулась вправо и влево насколько хватало глаз – и не было ни единого признака, что она может где-то заканчиваться. Дорога сразу так поразила меня и настолько захватила, что на какое-то время полностью вытеснила собой из моей головы всё: и Темноту, и Реку, и Лес, и незнакомца, спасшего меня от холода. Я встал как вкопанный, и даже огромная деревянная рука Лангобарда не могла сдвинуть меня с места – мой взгляд скользил по камням, плотно подогнанным друг к другу. Среди них нельзя было найти и двух одинаковых: я сравнивал – размер, контур, выпуклость, щербинка. Эти камни, тщательно подогнанные и уложенные, были как лица людей – все разные. Их родила природа миллионы лет назад – потоки вод и ветер обточили их, сделали гладкой поверхность. Потом люди притащили их сюда, обтесали, подогнали, утрамбовали – умостили ими себе путь, чтобы удобно было по ним шагать в любую погоду. Но самое главное – чтобы всем было ясно, – это Дорога, и суть её – показывать, что она откуда-то и куда-то идёт. Дорога не была прямой как стрела – она извивалась, повторяя ландшафт, за нею до Леса тянулось поле с поникшей травой, как будто это огромная лысеющая голова великана – сквозь редкие волосы просвечивала белая кожа – там потихоньку укладывалась и накапливалась снежная труха. Далеко за Лесом небо слепило глаза – просто узкая полоска, разрывающая осеннюю непогоду, пасмурную хмарь – но такая яркая и светлая, что на неё почти невозможно было смотреть. Казалось, там, за лесом, творится что-то волшебное.

Никакой транспорт не ехал по Дороге, никакой человек не шёл – кругом было пустынно, лишь мы с незнакомцем стояли на обочине. Я впитывал всё мгновенно, словно моя память – пористая губка с маленькими пустыми порами-ячейками – кто-то когда-то сжал её в руке, выдавил из неё, как воду, всё, что в ней находилось, а потом отпустил – она расправилась, поначалу ничего не впитав, кроме пустоты, но постепенно, соприкасаясь с тем, что её окружало, начала заполняться – Темнотой, Рекой, Берегом, Землёй, Лесом, Человеком, Дорогой и всем остальным, что становилось ей доступно. Проникая в моё сознание, все эти вещи занимали в нём свои места, обретали утерянные названия и смысл. Я быстро впитывал образы этого мира, принимал их и не требовал объяснения. Ужасно хотелось видеть и осознавать ещё и ещё – это была какая-то страшная жажда. Казалось, если я всё время не буду видеть или слышать что-то новое, то непременно умру, мучительно и безвозвратно.

Незнакомец почувствовал и понял моё беспокойство – он заговорил обильно и плотно, почти не делая пауз. Слова, гонимые трубным голосом, одно за другим выскакивали из его рта, как маленькие невидимые, но шумные зверьки и сразу бросались врассыпную. Часть из них поглощала моя губка – не верилось даже, что человек может так непрерывно говорить, словно совсем не думая над тем, что сказать, как будто читая с листа.

Потом до меня дошло, что он специально сыпет первые попавшиеся слова, заполняя ими паузы, во время которых думает, о чём говорить дальше. Например, он говорил: "Темнота похожа на стену, совершенно прямую. У неё есть граница в отличие от обычной темноты, которая приходит вместе с ночью или когда закрываешь глаза. У обычной темноты границы размыты, даже если ты погружен в неё полностью. У темноты, которая стоит стеной, нет ничего размытого. Воздух, твердыня, мякоть, рука. Темнота выходит из реки, вздымается в небо и разрезает его. Может показаться, что это и не река вовсе, а море, ведь темнота не прозрачна. Но это не так – в отличие от темноты, река петляет. Если пойти по дороге в любую сторону, то вскоре в этом можно убедиться. Стена темноты выходит на берег, проходит по полю – это река делает поворот. Стена темноты входит в воду – это река делает обратный поворот. Потом дорога упирается в каменный мост с арками, проходит по нему – река несет свои воды под мостом. Можно остановиться, посмотреть вниз и понять, что дна не видно. Вода, река, мост, берег, песок, рыбы. В реке нет ни одной рыбы – река не для этого. Это вообще не река, то есть она больше чем река – из неё вытекают все реки мира, и рыбы в ней есть, но где-то очень далеко и глубоко".

А ещё незнакомец помогал мне идти, крепко обхватив своей деревянной рукой меня за плечо. Вода хлюпала в ботинках, я шаркал ими, часто оглядывался по сторонам, смотрел вверх и вниз. Слушал-слушал. От незнакомца оставались большие ровные следы в снежной трухе, а за мной тянулись две петляющие колеи. Мы шли по направлению к замку, медленно приближались к нему. Чем ближе он становился, тем сильнее приковывал моё внимание. Это был именно замок за широким рвом, заполненным черной-пречерной водой, через который был на толстенных цепях перекинут подвесной мост. Высокие ворота оказались закрыты наглухо, но, когда мы подошли к ним, в одной из створок обнаружилась обитая железом дверь, которую незнакомец легко открыл – она даже не скрипнула, впуская нас. Мы попали во внутренний двор, довольно тесный, устланный огромными каменными плитами. А посреди двора на некотором возвышении стояла квадратная башня, высокая-превысокая – судя по узким окнам, этажей в пять – заканчивающаяся довольно угрожающими зубцами, так что в тёмных промежутках между ними чудились арбалетчики и лучники.

Весь этот замок – крепостная стена, мостовая внутреннего двора, башня – был построен словно великанами и для великанов. Разве могли обычные люди двигать такие огромные камни, тем более поднимать их на высоту, обтёсывать, точно подгонять, укладывать друг на друга – создавать такую грозную красоту? Неуютно, опасно – того и гляди великаны откроют огроменную дверь, выйдут из башни, спустятся по парадной лестнице и затопчут непрошенных карликов. К тому же, мне показалось, что здесь гораздо холоднее – промозглый ветер крутился по двору, как в западне, не находя выхода и становясь все злее и злее. Силы здесь совсем оставили меня, колени подогнулись – незнакомец легко подхватил меня, как будто я пушинка, и дальше понес на руках. Сознания я не потерял – продолжал ко всему внимательно приглядываться и прислушиваться. "Холод, тучи, лед, снег, ветер, – непрерывно говорил деревянный человек в медвежьей или волчьей шкуре. – Угораздило вас явиться в первый день зимы. Ещё вчера был последний день золотой осени, необыкновенно яркой в этом году. Светило солнце, листва желтела и краснела на ветках, дул свежий ветерок, дышалось легко и свободно. Почему не явились вчера? Не пришлось бы мерзнуть. Осень, пальцы, голова, поступь. Впрочем, может быть, так даже лучше: начать с самого тяжёлого, пережить самое трудное, привыкнуть к этому и уже не ждать ничего хорошего. И тут вдруг…"

Мы не поднялись по парадной лестнице – вернее, незнакомец не поднялся, неся меня на руках, не вошли в башню, открыв главную дверь – мы попали туда через какой-то совсем неприметный вход, почти лаз, в боковой стене. Небольшую покрашенную дверь невозможно было отличить от камня, встроенного в стену. Незнакомцу пришлось согнуться в три погибели и меня сложить вдвое, чтобы войти внутрь самому и внести меня. "Тепло, огонь, камин, свет, электричество, цитадель, гобелены, шкуры, – говорил он, упреждая мой взгляд. Все слова, произносимые им, открывали то, что находилось в просторном зале, как будто стремительно скидывали со всего этого занавес, так что мне сразу же становилось ясно что есть что. – Современные технологии позволяют получать материалы, ничем не уступающие натуральным, а во многом даже превосходящие их. Так что шубы, которые сейчас на мне и на вас, отнюдь не из волка и медведя. Также и шкуры зверей, которые есть во множестве в моем донжоне, искусственные. Но, думается мне, даже очень серьёзный специалист не сможет отличить их от настоящих. Удобство, уют, тепло – этого искусственные шкуры дают ничуть не меньше. Прекрасно ведь, когда не приходится кого-то убивать, чтобы влезть в его шкуру, потому что в собственной невозможно укрыться от холода. Нам с вами сюда. Здесь теплее. А я пока подброшу дров в камин, а то погас почти, водой бассейн наполню и сгоношу нам что-нибудь поесть. Кстати меня зовут Лангобард. Я не имею отношения к древнегерманскому племени – хотя кто его там разберет. Имя получил благодаря длинной бороде, которую никогда в жизни не стриг. Кажется, родился я с ней. Ха-ха-ха!"

Как же мощно хохотал Лангобард! Весь сотрясался, я высоко подлетал вместе с его бородой, путался в ней, снова падал ему на руки, выпутываясь из неё. Нахохотавшись вдоволь, он пронес меня по просторному залу, обходя толстые каменные колонны, к ложу с неровными краями, простирающемуся так широко, что на нём мог разместиться настоящий великан, сплошь устланному шкурами, удивительно похожими на настоящие. Бережно положил меня на спину ближе к камину. Теперь я мог в подробностях рассмотреть потолок метрах в пяти над собой – он состоял из широких побеленных плах, плотно уложенных на балки из толстых брёвен, идеально прямых и обтесанных, опирающихся на каменные колонны, которые двумя рядами стояли в зале – наверняка, этот потолок служил полом для второго этажа. По всему потолку были развешены светильники из кованного железа в виде цветов. Яркие лампы хорошо освещали зал – если бы не они, здесь стоял бы полумрак, потому что в узкие окна, которые, к тому же, были закрыты непрозрачными цветными витражами, с улицы проникало мало света, а в эту пасмурную пору – вообще почти ноль. К светильникам тянулись провода. И всё. Ничего интересного на потолке больше не было, поэтому я, израсходовав почти все оставшиеся силы, повернул лицо к камину, где возился Лангобард, подкладывая в огонь дрова – брал их из ниши в стене слева от камина, где они были уложены в несколько аккуратных штабелей. Лангобард теперь был без шубы и шапки – успел их где-то снять. В серых шароварах и длиннополом балахоне с капюшоном тоже серого цвета без всяких рисунков – из толстой грубой ткани. Препоясанный широким кушаком с длинными болтающимися концами. Его голова без шапки была совершенно голой, не бритой, а с абсолютно облысевшим черепом – словно волосы, когда-то росшие на нём, все до единого спустились вниз лица и присоединились к бороде – поэтому она стала такой густой и длинной.

"Древность, вечность, время, пустота, гора, камень, – произносил слова Лангобард, вороша кочергой угли и поправляя дрова, чтобы они занялись получше. – Кровать, на которую я вас положил, совсем не кровать. Собственно говоря, это огромный почти плоский камень, уходящий глубоко в землю. Вероятно, он – вершина подземной горы. Давным-давно я нашёл его здесь. Любил сиживать на нём и спать. Он всегда остаётся сухим и тёплым – даже зимой. Вокруг лежат сугробы, а на нём – ни снега, ни воды. Наверное, его подогревают раскалённые недра. Но температура его комфортна для тела, спится на нём превосходно. Вот тогда-то мне и пришла идея построить вокруг этого камня донжон. Постепенно всё воплотилось – вырос замок с крепостной стеной и башней. Обычно первичен дом, а не то, что его наполняет, включая кровать. Но не в этом случае. Здесь первично ложе. Изредка я убираю с него все шкуры, чтобы постирать их в бассейне, а камень чищу губками. Я люблю раздеться и лежать на нём голым, прикрывшись шкурой. Не надо никаких тряпок, простыней, наволочек, пододеяльников. Всё это лишнее. Неприлично называть вершину этой подземной горы кроватью. Это ложе. Оно лишь поначалу кажется твердым. Потом привыкаешь и без него уже спать не можешь".

Вот, наверное, почему Лангобард был таким кряжистым и деревянным – он таким стал, постепенно привыкая к своему каменному ложу. Я же пока не оттаял и не чувствовал ничего – положи он меня хоть на гвозди, я бы этого не понял. Стоило огню хорошенько заняться, Лангобард вышел из поля моего зрения – как я ни старался, не мог повернуть голову так, чтобы увидеть, куда он направился. Но не слишком далеко: я слышал, как он возится: топает, пускает воду, чем-то шуршит, хлопает, стучит. Вода журчала как-то по-особенному: так могла журчать только горячая вода, поднимая пар – мягко и глухо. Холодная вода, тем более ледяная, журчит остро и звонко. Я легко представил мощную струю воды, бьющую из крана в бассейн, тоже, наверняка, природного происхождения, как и ложе. И я оказался прав. Моё предположение подтвердил Лангобард: "Мой бассейн такое же чудо природы, как и ложе. Он – природное углубление в скале в виде бассейна, наполняющееся водой из подземного источника. Там, наверное, гейзер. Вода всё время обновляется – новая притекает, старая утекает – терпимо горячая. Я первое время тут так и жил на холме. Ничего не делал. По дороге в обе стороны далеко не ходил. С одной стороны – библиотека, с другой торговый центр. Гулял по лесу, в город заходил, но лишь на окраину. За городом видел стену света – впечатляет, надо отдать должное. Летом купался в реке, но к темноте близко не подплывал. Ходил в библиотеку читать. А в торговый центр – кушать в основном, да за одежкой кое-какой. Потом возвращался на свой холм. Здесь мне сразу понравилось – больше чем где-либо. Особенно зимней ночью: вокруг сугробы лежат, тишина, покой, звездное небо над головой, а я лежу в бассейне, полностью расслаблен, плаваю голый, раскинув руки и ноги, на поверхности только лицо, дышу медленно. Впрочем, иногда вообще кажется, что не душу. Словно парю в облаках – надо мной и правда пар от воды поднимается клубами. Много раз засыпал так, прямо в бассейне – проснусь, бывало, сначала и понять не могу, где я. Потом выхожу из воды, иду на ложе. Обсыхаю на нем, думаю, засыпаю. Днём там тоже хорошо было. Изредка путники приходили, спрашивали – можно ли в бассейне отмокнуть и на ложе отдохнуть. Я никогда не возражал. Много раз девушки приходили, все сплошь красивые – не стеснялись меня. Разденутся, искупаются, на ложе обсыхают, отдыхают. Я с них глаз не спускаю, а им хоть бы хны. Как приходили, так и уходили… А потом явились эти… Лицо, волосы, макушка, подбородок, нога, рука".

На этот раз перечисление слов заняло довольно много времени – Лангобард говорил без остановки, отходил куда-то дальше бассейна, судя по удаляющемуся голосу, шумел там посудой. Потом вернулся в поле моего зрения с двумя казанами, одним здоровенным, другим поменьше – повесил их над огнём в камине на крюки, стал в большом что-то не спеша помешивать длинной ложкой-черпалкой.

«Безделье, совесть, работа, долг. Надеюсь, вам понравится моё овощное рагу с грибами. В торговом центре наберу всякой ерунды, покромсаю, свалю всё в кучу, воды и масла туда налью и тушу до готовности. Нравится, как всё это выглядит, люблю стоять у камина, помешивать варево ложкой и слушать, как оно булькает. Таким образом получаю удовольствие, а не от сомнительных вкусовых качеств блюда. Впрочем, вам сейчас и этого достаточно».

Лангобард продолжал говорить, но совсем не о том, о чём мне хотелось услышать. До этого он сказал: «А потом пришли эти…» И прервался. Стал говорить о чём-то другом. Кто такие ЭТИ? Что произошло, когда они пришли? Я едва шевелил губами, пытаясь задать этот вопрос, но ни одного звука не срывалось с моих уст. Лангобард, продолжая говорить, подошёл ко мне, склонился, приложил ухо к моим устам: не услышав ничего, снял с меня шубу, мокрую одежду, ботинки с носками словно это – кожура какого-то фрукта. Бросил всё на пол, поднял меня на руки – ни малейшего при этом затруднения не испытал. И понёс меня – потолок с железными цветами-светильниками поплыл надо мной. Мы куда-то спускались, подо мной журчала вода. Бассейн! Лангобард бережно опустил меня в него. То, что вода очень горячая я понял, потому что у меня внутри всё похолодело, когда я в неё погрузился. Увидел: каменные стены бассейна, покатые, шероховатые, толстую изогнутую трубу с краном-задвижкой, из которой с шумом вырывался целый поток, поднимая клубы пара. Но воды в просторный бассейн набралось пока немного, я погрузился лишь наполовину, почувствовал спиной и затылком дно. Шлепая босыми ногами по камню, Лангобард выбрался из бассейна по естественным уступам, похожим на лестницу. Ушёл, громко перечисляя слова, не говоря ничего интересного: чем дальше удалялся, тем громче кричал – с таким расчётом, чтобы я наверняка слышал его сквозь шум падающей в бассейн воды. Вернулся, неся огромную глиняную кружку, почти кувшин, спустился в бассейн, усадил меня, длинными крючковатыми пальцами помог мне открыть рот и влил в него всё содержимое кружки до капли – то, что оно такое же горячее, как вода в бассейне, я понял, потому что у меня внутри похолодел остаток того, что ещё могло похолодеть, – захотелось кричать, но кричать я не мог, только открывал рот.

"Понимаю ваше чувство. Кажется, что горите внутри и снаружи, – сочувственно кивал лысой головой, похожей на ствол дерева, с которого сняли кору. – Но так надо, и это скоро пройдёт. Я вам дал горячего травяного отвару. Собираю весной и летом разные травы в полях. В травах я не разбираюсь, поэтому рву всё подряд. Так не ошибёшься. Потом сушу, завариваю в котле. Пью только это, ничего другого не пью: ни кофе, ни чай, ни всякие другие напитки, кои в великом множестве представлены в торговом центре. Даже простую воду не пью. И вам не советую, потому что не ведомо, что там, а если и ведомо, то не полезно. А травы горьки и ароматны – бодрят и лечат, что мною не единожды проверено. Теперь ложитесь обратно в воду и отмокайте внутри и снаружи". Но прежде чем опустить меня в бассейн, Лангобард снова придвинул ухо, похожее на раковину, в которой совсем недавно кто-то жил, к моему беззвучно открывающемуся рту. На этот раз мне удалось выдавить хриплые, но довольно разборчивые звуки: "Эти, эти, эти!"

"Ах, эти! – резко отпрянул Лангобард, так что его борода взметнулась и рассыпалась веером в воздухе. – Понял, о ком вы. Начинаете не только соображать, но и что-то лопотать. Я лишь вскользь упомянул о них и хотел как можно дольше не возвращаться к этой теме. Но вы теперь словно тёплой ладонью по запотевшему стеклу водите – и за ним открывается всё, что было временно скрыто, но не забыто. Ещё я вам своей болтовней дополнительные запотевшие окна подсовываю… Смотрите и слушайте. ЭТИ – это контролёры. Не было их долго, я даже и не подозревал, что они существуют. Но стоило им появиться однажды, как я сразу понял – это они, контролёры. И пришли сюда не для того, чтобы полюбоваться видом, справиться о моём здоровье, и спросить дозволения искупаться в горячем источнике да отлежаться на моём теплом ложе. Глаза, взгляд, острота, нож, оружие, злость, безделье. Появились они осенью, когда я плескался в бассейне в голом виде, собирая с поверхности опавшую с деревьев листву и занесенную сюда ветром. Двое, мужчина и женщина – как потом стало известно, контролёры никогда не ходят поодиночке, всегда только по двое, и обязательно мужчина и женщина. Опознавательных знаков никаких не носят, одежда на них разная, но всегда чистая, новая, консервативная. А ещё при них – чемоданчики, вроде дипломатов, очень официозные. Рюкзаков и сумок не носят. В общем, они сами по себе – опознавательный знак. Посмотришь на них и становится ясно – вот они, контролёры. Явились – не запылились. Никаких добрых чувств они вызывать не могут. Встали на краю бассейна, уставились на меня сверху без зазрения совести, начали мне про погоду втирать, про золотую осень, как замечательно в эту пору плескаться в горячем источнике и заниматься полезным делом. Выбрасыванием из волы опавшей листвы. А то не ровен час, набухнет, на дно опустится и гнить начнёт. Надоело мне всё это выслушивать и я рявкнул что было мочи:

– Да кто вы такие-то?! Чего вы тут мне мозги пудрите? Говорите прямо – зачем пожаловали?

Не то чтобы они испугались моего неожиданного напора или удивились – люди, по всему было видно, опытные, – но сделали вид, что встревожены. Даже немного от края отпрянули – впрочем, через мгновение снова придвинулись.

– Да мы, собственно так… – лопотал мужчина. – Мимо проходили. Дай, думаем, заглянем сюда, вас проведаем.

Ох, и внешность у них интересная! Обратил я тогда на это внимание. Не уроды, но и не красавцы, не стары, но и не молоды. Смотри на них хоть целый день, пытаясь лица запомнить, но стоит на секунду отвернуться или зажмуриться, как из головы вылетают.

– Контролеры мы, – объявила вдруг женщина почти официальным тоном. Стало понятно, что она настроена более серьёзно, чем мужчина, в их парочке она главная, и не собирается ходить вокруг да около. – мы по долгу службы здесь. Сегодня перед нами поставлена задача: посетить вас и справиться о вашем самочувствии. На этом пока всё.

– Ну, слава богу! – плюхнулся я в воду и поплыл от них подальше пузом кверху. Чувствовал я тогда себя превосходно и уверенно. Понимал, что – красив, умен, молод, здоров, силен и высок ростом. Борода – как густая метла дворника. На голове целая копна волос – даже не верилось, что она может когда-нибудь опасть, словно листва с дерева. – Самочувствие у меня прекрасное. Контролировать здесь нечего и некого. Задача ваша выполнена – можете проваливать туда, откуда явились.

И они свалили к моему удовольствию, но осадочек-то неприятный в душе оставили. Вот оно, значит, как. Рано я расслабился, решил, что здесь даром всё: и подземная гора с тёплым ложем на вершине, и бассейн в скале с горячим источником, и поля с лесами, и библиотека с любыми книгами, и торговый центр с товарами и услугами. Освоился я здесь превосходно, прижился, начал даже подумывать, чтобы в город выбраться, присмотреться там ко всему, к стене света поближе подойти. И вот те на! Здрасьте – приехали. Явились контролёры. И не верилось мне, что они навсегда от меня отстали. Правильно не верилось. Явились снова через неделю. Только на этот раз поджидал я их – сидел на краю ложа и наблюдал, как появились они со стороны торгового центра, не спеша проследовали по дороге со своими серьезными чемоданчиками, свернули в поле, поднялись на холм, приблизились, шурша пожухлой травой и листвой. Остановились напротив меня – смотрим друг на друга, молчим. Они ждут, что я заговорю первым, а я – что они. Я спросил с улыбкой:

– Зачем опять приперлись?

Злости и недовольства не испытывал, почему-то даже весело было на них смотреть.

– Проходили тут мимо… Дай думаем… – начал опять неуверенно бубнить мужчина.

– Мы не просто проходили мимо, – перебила его женщина. – Мы уполномочены предложить вам работу свидетелем дороги на этом участке между библиотекой и торговым центром. К сожалению, предыдущий работник убыл безвозвратно по неизвестной причине, не успев оставить приемника, что является из ряда вон выходящим явлением… Вы здесь обосновались самостоятельно и, судя по всему, неплохо себя чувствуете. На этом участке как раз требуется мужчина. Почему бы вам, собственно, не попробовать себя проявить на свидетельском поприще? Работа ответственная, но не пыльная…

– Это предложение или требование? – ехидно поинтересовался я.

– Ни то, ни другое, – опять что-то невнятное затеял бормотать мужчина. – Есть на этом участке, где вы сейчас обитаете, такая вакансия. Наше дело маленькое: сообщить о ней.. А вы уж там сами смотрите…

– Это предложение, – опять перебила женщина мужчину. – Вполне конкретное предложение. Требований никаких не выдвигаем.

– Вот и замечательно, что не выдвигаете! Я безмерно рад этому. От вашего предложения отказываюсь. Можете продолжить свой путь, куда бы вы там не направлялись…

Я подошел к бассейну, скинул с себя одежду и голышом нырнул в воду, поплыл с открытыми глазами: в немного расплывчатом подводном мире было прозрачно, тихо и чисто. На каменном дне никакого мусора: опавшая листва вовремя собрана с поверхности и выброшена, не успела набухнуть и утонуть. В самом глубоком месте чернела трещина – туда вода утекала. Я подплыл к ней, заглянул в темную глубину. Что там? Кажется, даже что-то увидел – как будто чьи-то глаза, тусклый силуэт лица и широко распахнутый рот, поглощающий воду – всю до капли. Ничего себе! Раньше ничего подобного я не замечал. Воздух в лёгких закончился, всплыв на поверхность, я обнаружил, что контролёры никуда не ушли – стояли теперь на краю бассейна.

– Чего вам ещё? – поинтересовался я, фыркая, пуская ртом фонтанчики, думая о загадочной сущности, живущей в расселине и пьющей воду из моего бассейна. Надо попробовать получше её рассмотреть.

– Может быть, прежде чем отвечать так категорично на наше предложение, вы ознакомитесь с контрактом? Он довольно интересен и выгоден. Условия мягкие и необременительные. На все возникшие во время ознакомления с контрактом вопросы, мы сможем дать исчерпывающие ответы. Подумайте, а потом уже принимайте решение. – женщина смотрела на меня прямо и твердо, словно перед ней плавает не симпатичный голый мужчина, а какой-то провинившийся мальчишка, которого надо воспитывать. Мужчина смотрел в сторону, стоя боком. Да уж! И зачем ей нужен такой напарник? Совершенно бесполезный.

– Зачем терять драгоценное время, ваше и моё? – упорствовал я, не желая реагировать ни на какие уловки. – Каким бы там ни был ваш контракт, хоть самым наивыгоднейшим в мире, мне он не интересен. Можете не утруждать себя никакими предложениями – я отвергну любые. Другое дело – требования. Если они есть, я готов их выслушать, а потом уже буду решать, как реагировать. В грубой форме или помягче…

И тут я захохотал, как я умею – так что вода в бассейне заколыхалась, контролёры вздрогнули и отпрянули, и даже, кажется, тучи на небе встрепенулись.

– Требований никаких нет, – настырно придвинулась снова к краю бассейна контролёрша, так что мне захотелось схватить её и затащить в воду. – Но предложение наше останется актуальным до тех пор, пока на этот участок дороги не будет окончательно утверждена кандидатура свидетеля…

– Мы тут часто мимо проходим по дороге, – неожиданно вставил своё слово контролёр. – Если вы вдруг передумаете, сможете к нам обратиться, пока не стало слишком поздно....

Контролёрша зыркнула на своего напарника – было заметно, что его последние слова, с натяжкой, но устроили её. Не добавив ничего к сказанному им, она повернулась спиной и стала гордо удаляться, виляя мощными бёдрами, за которыми, словно привязанный к ним верёвкой, последовал и контролёр.

На душе полегчало, когда они ушли: я несколько раз нырнул к расселине, но лицо в глубине с распахнутым ртом, поглощающим воду, куда-то исчезло. Может, оно мне почудилось? Или я спугнул его, и оно погрузилось глубже во мрак, чтобы снова стать невидимым? Не обнаружив лица, я занялся обычными своими делами, совершенно ничего не значащими, но доставляющими удовольствие.

Прошла неделя, контролёры больше не приходили и полностью забылись мною, словно их никогда и не было. Поля покрылись сугробами сантиметров в десять.

Что-то вдруг дернуло меня вылезти из-под шкур – там я дремал на теплом камне после утреннего похода в торговый центр, где знатно наелся и напился всякой всячиной. Я стоял совершенно голый на своих шкурах, покрытых снегом, оглядывался по сторонам и думал о том, что было бы неплохо соорудить какие-нибудь навесы над моим ложем и бассейном, чтобы защитить их от осадков и других природных неприятностей. Хотел уже вновь спрятаться под шкурами от прохладного ветра, как тут увидел две человеческие фигурки, бредущие по дороге со стороны библиотеки. С вершины моего холма вниз тянулась тропка, протоптанная мной в снегу, дорога оставалась совершенно бесснежной. Я давно уже приметил это её свойство: ничего на ней не задерживалось – она всегда оставалось сухой и чистой. Дождь, снег, листва, мусор – всё, что попадало на неё, словно впитывалось ею без остатка. Я потратил уйму времени, экспериментируя над этим её удивительным свойством, долго наблюдал за ней, пока мне это не наскучило.

На ощупь булыжники, из которых дорога была вымощена, не были горячими или хотя бы теплыми, как моё каменное ложе – обычные такие булыжники, ничего особенного.

Дождевая вода, снег, опавшая листва, трава, ветки и всё остальное, даже пыль и разные предметы, которые я специально на ней оставлял, чтобы проследить за их исчезновением, – абсолютно все поглощала она, при чём так, что я не успевал этого заметить. Она словно специально ждала момента, когда я моргну, отвернусь или усну. Очень хитрая и осторожная, не любит, когда за ней наблюдают – такой я сделал вывод.

Впрочем, Дорога поглощала не всё. Однажды, под конец пригожего летнего денька, когда лето двигалось к осени, я решил провести последний эксперимент, способный, как мне казалось, объяснить свойство Дороги всё поглощать, трансформировать, переправлять в другое пространство или, вероятно, аннигилировать.

В этом эксперименте я сам стал подопытным кроликом: устроил целый бивак посреди Дороги – постель из вещей, принесённых из торгового центра, скатерть, всякая снедь, включая бокал и несколько бутылок вина. В общем, попировал и пображничал вдоволь. Вечер выдался замечательный: природа настраивалась потихоньку на осенний лад. И у меня настроение было лирическое, философское – сидел на Дороге, словно в поезде, который вот-вот в путь отправится, трапезничал, вино попивал. Вокруг ни души, тишина, ни зверья, ни птиц. Ни капельки не страшно было: интересно – куда этот поезд меня привезёт? В новый мир или в полное небытие?

Вскоре мне предстояло раскрыть тайну Дороги, исчезнуть из мира, как всё, что на неё попадет, или переправиться отсюда куда-то в другое место. Разморенный едой и вином, я уснул: мне ничего не снилось, а когда проснулся с первыми лучами, обнаружил, что никуда не делся. Я лежал посреди дороги, только вот пропали все вещи, мной сюда принесенные: ни скатерти, ни остатков трапезы, ни пустых бутылок. Как будто ночью, пока я спал, сюда пришёл уборщик, прибрался, забрал все вещи, унес мусор и крошки. Более того: снял с меня одежду, оставив лежать на Дороге совершенно голым. Так я выяснил, что Дорога поглощает всё, кроме человеческого тела… Впрочем, здесь требуется уточнение: кроме моего тела, на счет других – неизвестно. За всех людей, по объективной причине, говорить не могу.

Стоял я, значит, на своём ложе посреди сугробов, видел внизу фигурки двух людей, бредущих по ленточке Дороги, темнеющей среди снегов. Вспомнил про контролёров – неужели это они? Лиц с холма не видел, да если бы и видел, не узнал бы, но вот официозные чемоданчики у них имелись в наличии. Ясно было, как день – идут по Дороге контролёры куда-то по своим делам, может быть, ко мне. Но они не свернули на тропку, протоптанную мной, прошли мимо по направлению к торговому центру и там скрылись. В мою сторону даже не взглянули.

Часы я принципиально заводить не хотел, ориентировался по солнцу – тогда был приблизительно полдень. Солнце поднялось в свою наивысшую для поздней осени точку на небе и начало понемногу клониться к горизонту. Я попробовал снова забыть про контролёров, как у меня однажды это здорово получилось, но – бесполезно. Чем только я не пытался себя отвлечь – плескался в бассейне, ходил в торговый центр и в библиотеку, ел, читал, опять плескался в бассейне, заглядывал в лица встречающихся людей. Даже подумывал – не заговорить ли с кем-нибудь первым, чего никогда не делал, и не ответить ли на чье-нибудь приветствие добрыми совами, а не хмурым невнятным бурчанием.

Получалось, контроллёры прошли мимо моего холма приблизительно в полдень. Куда и зачем они шли? Почему даже не взглянули в мою сторону, хотя я не прятался и, наверняка, моя крупная голая фигура была видна издалека? Нашли они другую кандидатуру на должность свидетеля? Списали меня со счёта или всё ещё продолжают надеяться, что я приму их предложение? Что будет со мной, если они найдут другого свидетеля? Не окажется ли так, что моё присутствие на этом участке станет нежелательным? Не спровадят ли меня с моего прекрасного холма? Не придётся ли мне отправиться вдаль по Дороге в поисках нового места для своего обитания? Вопросов была уйма – и все они крутились в моей голове, не находя ответов. И, наверное, поэтому никак не хотели из неё улетучиваться.

Ночью я ворочался на камне под шкурами, плохо спал. Утром не захотел взбодриться в бассейне, не пошёл завтракать в торговый центр – начал нервно ждать, наворачивая круги вокруг ложа и бассейна, истер подошвами утоптанный снег до чёрной земли. Солнце так медленно ползло к своему осеннему зениту, что можно было подумать – оно делает это специально. Наконец, как мне показалось, наступил полдень, но контролёры не показывались. Я все глаза проглядел. В нетерпении спустился с холма и пошёл в сторону библиотеки. И тут появились они! Дорога проходила мимо библиотеки, делая поворот, исчезала за стеной здания – вот из-за этого поворота и появились они. Шагали по-деловому целеустремленно, почти не покачивая чемоданчиками. Мне захотелось свернуть с Дороги, остановиться, повернуть обратно или спрятаться в библиотеке, но до неё было ещё далеко, добежать бы не получилось. Пришлось шагать на одеревеневших ногах, как на ходулях – когда мы поравнялись, я отвернулся от них и не издал ни звука. Зашёл в библиотеку, бесцельно послонялся между стеллажами, ни одной книги в руки не взял. А когда вышел на улицу, след контролёров простыл.

Всю ночь я корил себя за малодушие и нерешительность: неужели так трудно было с ними просто поздороваться, ведь ничего плохого они мне не сделали, требований никаких не выдвинули, не угрожали, всего лишь сделали предложение – интересное и выгодное, судя по всему, а я даже не удосужился рассмотреть его, с ними обошёлся грубо, хотя женщина, уж точно, этого не заслужила. Нет чтобы с ней познакомиться, узнать её имя, пригласить искупаться в бассейне – интересно было бы посмотреть на неё голую! Бедра, по крайней мере, были многообещающими. Прогнать нелепого контролёра, а с ней, если согласится, разделить после совместного купания каменное ложе. Накрутил, в общем, я в своей голове невесть чего за ночь, а утром продолжил до полдня возвращаться к одним и тем же мыслям.

Но когда дошло до дела, я снова прошёл мимо, отвернулся и не издал ни звука, хотя шёл с твердым намерением на этот раз поздороваться с контролёрами и, если получится, во время беседы подробнее узнать об их предложении. И опять я почти ничего не ел и не пил. Ночью не спал, на этот раз основной темой тяжёлых раздумий стала бессмысленность существования. Есть, спать, купаться в бассейне, снова есть, спать и купаться, и так без конца по кругу – неужели только в этом заключался смысл моей жизни? Так до конца, пока не состаришься и не помрёшь где-нибудь на Дороге, упав на неё бездыханным, после чего она впитает тебя без остатка, потому что в тебе не останется и капли смысла. Пока есть надежда обрести хоть какой-то проблеск смысла, Дорога тебя не трогает. Но неужели тебе неинтересно хотя бы попробовать? Вдруг это и правда твоё призвание – быть свидетелем дороги? Надо просто научиться этому делу, вникнуть в него, полюбить. Это же так просто. И жизнь сразу станет осмысленной.

Но я всё равно продолжал упорствовать, проходить мимо контролёров, не заговаривая с ними и не глядя в их сторону – сам не понимая, почему. Упорствовал до предела! Однажды отключился, когда в очередной раз прошёл мимо с гордым независимым видом.

Очнулся, чувствуя, что кто-то нежно гладит меня по волосам – тогда они у меня были ох и длинные, соперничали с бородой! В звёздное небо, яркое-преяркое, поднимался пар не только моего дыхания – кто-то лежал рядом. Прикасался своим телом к моему. Странное было ощущение – я чувствовал, что волосы растут не из головы, а откуда-то из самой глубины сердца, там у них корни, потому что именно там происходил отклик на нежное поглаживание. Глубина замирала, вибрировала, колыхалась, готовая растаять и растечься теплом по всей вселенной. Помнится, тогда я подумал о том, что – не будь у меня волос на голове – я был бы менее чувствительный, и никто не нашёл бы ключика к моему сердцу. И ведь, по большому счёту, прав я тогда был.

В небе всё отражалось, как в зеркале, лежащем на дне глубокой реки – по нему прокатывались огненные всполохи. Где-то рядом горел костёр, потрескивали дрова, пахло дымом и ещё чем-то вкусным, готовящемся на огне. Даже нежные поглаживания не смогли отвлечь меня от зверского голода, который пробудил во мне запах горячей еды и костра. Я стал беспокойно ерзать, пытаясь приподняться и выбраться из-под шкур.

– Постарайтесь не двигаться, вы очень слабы, – чей-то нежный шёпот вливался мне в ухо. – Главное теперь для вас: полезная пища, питьё и покой. Хорошо, что вы очнулись, а то мы уже начали беспокоиться. Сейчас вас покормим.

Всё же мне удалось немного приподняться на локтях и осмотреться. Костёр оживлённо пылал метрах в десяти, лицом я почувствовал его дыхание, снег протаял ровным кругом, жухлая трава с листвой выгорели до земли, какой-то мужчина суетился возле огня, над которым на толстой ветке, лежащей на рогатинах, висели два котла, один большой, другой поменьше. Кстати говоря, этими котлами я до сих пор пользуюсь.

А ещё рядом со мной под шкурами, высунув наружу голову с распущенными волосами, лежала женщина – судя по всему, совершенно голая. Умом я прекрасно понимал, что это контролёры. Кем ещё они могли быть? Мужчина готовил еду на костре, женщина согревала меня своим телом. Но – во-первых, я совершенно не узнавал их, а во-вторых, с чего это было контролёрам заниматься такой ерундой? Впрочем, не было ничего удивительного в том, что я их не узнал – такое уж у контролёров свойство.

Помня о том, что у женщины-контролера были довольно запоминающиеся мощные бёдра, я плотнее придвинулся к ним под шкурой. И действительно – создалось такое впечатление, что я прижался к целой горе жаркой живой плоти. В памяти почему-то возник странный образ: словно когда-то я вышел из этого бедра. Именно оно родило меня, ни кто-то или что-то другое, а именно эта гора-бедро. И почему-то очень захотелось забраться в него обратно. Но я не знал и не понимал, как это сделать.

– Что случилось? – пробормотал я в темноту, за которой пряталось дышащее в мою сторону лицо. Принюхавшись, я понял, что это дыхание пахнет приятно – как будто лесом и рекой. – Вы контролёры или кто?

– Контролёры мы, контролёры, – шептало лицо реки и леса из темноты.

– А почему тогда вы здесь? Как мы все здесь очутились?

– Очень просто. На дороге мы едва успели подхватить вас на руки, поэтому вы, потеряв сознание, не упали на камни и не ушиблись. Мы принесли вас сюда. И в этот момент нам всё стало ясно. Под вашей шубой ничего нет, кроме скелета, обтянутого кожей. Вы полностью истощены. Ещё бы немного, и нам некого было бы спасать. Как вы себя довели до такого состояния? В вашем распоряжении огромный торговый центр с магазинами и кафешками. Вам что – этого мало? Чего вам ещё надо? Только попросите – и мы дадим вам всё. Будем привозить вам готовую еду любой кухни мира. Хотите, возведём ресторан прямо у вашего бассейна? Чего вам не хватает? Только скажите…

– Я… – пытался я высказать какую-то мысль, но она барахталась в голове, словно утопающий в болоте, не в силах выбраться. Из моего рта вырывались всхлипы и стоны.

– Ничего, ничего… Всё хорошо, – женщина гладила меня по волосам, а бедро-мать согревало, готовое, если понадобится, принять меня в себя.

И тут меня прорвало! Я провалился весь без остатка в бескрайнюю нежную плоть женщины, не видя и не разбирая её формы. Я утонул в ней, она поглотила меня полностью – и там в обволакивающей тёмной глубине я начал плакать навзрыд. Я плакал так, что, казалось, разрывался на мелкие клочки, но мои рыдания не выходили наружу, я почти не различал их – они исчезали в женщине, она вбирала их в себя, а меня склеивала по кусочкам. Если бы не она, то это беспредельное, не знающее границ, рыдание уничтожило бы меня, не оставило бы от меня мокрого места.

– Ничего у меня нет! – всхлипывал я внутри тёплого кокона. – Мне ничего не принадлежит, даже я сам… Я не знаю, кто я и откуда взялся… Весь этот странный мир сотворил не я. Всё, чем он наполнен, не моё. Торговый центр построил не я. Продукты произвёл не я. Ни к чему я не причастен, ничего брать не имею права. Еда чужая, одежда чужая. Я брал эти шкуры, я старался питаться скромнее, ел мало… Я не вор. Я брал чужое, не своё, но я не вор… Я спрашивал у людей. У разных людей… Они говорили, что всё можно брать… Всё бесплатно… Даром. Не надо отрабатывать, платить, обменивать. Я не верил им, но брал… Чужого мне не надо. Я не знаю, откуда всё это берётся, но мне ничего этого не надо. Можете всё забрать! Шкуры, шубы, штаны. Я останусь голым на этом камне. И буду лежать на нём, пока не умру.

– Ты не умрёшь… Это невозможно… Тихо, тихо… – шептала женщина, и её шёпот, вливаясь в меня, исцелял понемногу. – Поплачь, поплачь… Ничего страшного нет в том, что ты не ощущаешь себя хозяином хоть чего-то. Это естественно. Если ты хозяин всего, то ощущаешь себя хозяином всего. А если ты не хозяин всего, то и ощущаешь себя не хозяином всего. И это ощущение естественно. Посмотри вокруг, загляни внутрь себя. Есть ли там то, что принадлежало тебе когда-то, принадлежит сейчас или будет принадлежать в будущем? Нет ничего, даже самого крохотного островка. Всё, за что ты хватался, что обретал, создавал, охранял, пестовал – люди, вещи, дела, мысли, слова – всё исчезло. Ничего не осталось. Кто же тогда ты такой?

– Я никто, никто! – рыдал я. – Мыслящая пустота. Нет. Я даже не пустота. Я – меньше чем никто. Разбитое вместилище для памяти. Она вылилась из меня до капли. Ничего не осталось. Как мне жить дальше? Подскажите…

– Кирпичик за кирпичиком, – ответила женщина так уверенно, словно точно знала правильный ответ. – Не хватай всё подряд. Бери только то, из чего хочешь состоять сам. Бережно складывай эти кирпичики в пустоте. Постепенно ты построишь из них дом. Этот дом и будешь ты сам. Сидя внутри него, ты сможешь сказать: "Это я! Я есть он!"

– Но у меня всё опять отнимут. Я снова всё потеряю.

– Не отнимут, не потеряешь, если всё сделаешь правильно.

Что значит правильно? Кто вообще решает, что правильно, а что нет? Не быть даже пустотой, не быть даже никем. Построить дом из ничьих камней. Ничьих – всё равно чужих. Не существует ничего, что может быть ничьим. А это означает только одно – нет такого места, которое бы стало моим и стало бы мной. И я бы мог сказать про него: "Вот, это и есть я". Все эти мысли только усугубляли мою скорбь, не помогали выбраться из тупика, погружали в него всё глубже, если у тупика вообще может быть глубина.

– Знаешь, как долго я блуждала в дебрях пустоты, не находя саму себя, не понимая, где я, кто я и что должна делать? Кажется, это продолжалось вечно. Но потом я начала собирать камни, постепенно… Я перебирала их один за другим, стараясь вникнуть во все мельчайшие оттенки смысла, понять, подходит ли какой-нибудь отдельно взятый камень мне или нет. Я не жадничала, не хватала всё подряд, как делала это раньше, что не могло привести ни к чему хорошему… В этот раз я брала только те камни, которые мне подходят. И вот, кирпичик за кирпичиком, я возвела свой замок внутри пустоты и поселилась в нём. Теперь мне хорошо, я знаю – кто я, где и зачем… Чего и тебе желаю…

– Вы контролёры. У вас есть предназначение, цель, смысл жизни, – то ли я слёзы все выплакал, то ли утешительный шёпот женщины подействовал, но я начал успокаиваться. – Наверняка, быть контролёром – очень ответственное дело. Возиться с такими, как я, контролировать их… Представить даже не могу, насколько это тяжело.

– Не тяжелее всего остального. Эта тяжесть легка. Она позволяет нам лучше понимать самих себя.

– А можно мне тоже стать контролёром?

– К сожалению твой путь на данный момент не пролегает в этой плоскости. Тебе суждено стать свидетелем дороги, одним из самых профессиональных свидетелей за всю историю. Если, конечно, ты сам этого захочешь и вступишь на это поприще.

– А если не захочу и не вступлю?

– Это невозможно. Ты можешь упорствовать и отказываться становиться свидетелем бесконечно долго. Но, смею тебя заверить, что бесконечность гораздо больше, чем ты можешь себе представить. И она очень упряма. Её невозможно переупрямить. Так что всё равно настанет такой момент, когда ты захочешь стать свидетелем… И когда попробуешь им стать, поймешь, что именно это является твоим призванием. Ты начнёшь отстраивать самого себя в пустоте, и увидишь, насколько это прекрасно. Все, кто уходит с предназначенного пути, рано или поздно возвращаются на него. Вот и тебе это предстоит. Впрочем, решай сам: усложнить и удлинить себе путь или сделать его короче и легче.

С каждым словом женщина становилась твёрже – физически, – выдавливая меня из себя. Я пробовал сопротивляться – уж больно комфортно было внутри, хотелось остаться там навсегда, – но женщина была непреклонна. Я понимал, что даже усилия всей вселенной будет недостаточно, поэтому прекратил сопротивление, и меня тут же вынесло на поверхность.

– Все бесполезно, пока тебя нет, – продолжала шептать женщина, но теперь немного по-другому, словно не лежала со мной под шкурами, а стояла снаружи. – Пока ты не нашёл самого себя, не создал, не построил, ничего у тебя не получится.

Ночь продолжалась, всполохи огня прокатывались волнами по густой темноте. Женщина стояла возле моего каменного ложа – полностью одетая. Вот странно! Только что мы голые с ней лежали под шкурами, и я тонул в её плоти, как в теплом океане. Когда она успела вылезти и одеться? Или мне всё причудилось?

– Вам надо поесть и попить горячего, а потом хорошенько выспаться, – теперь женщина-контролёр не шептала, а говорила нормальным голосом. – Мой коллега приготовил на костре своё фирменное блюдо. Ничего особенного, просто тушёные овощи с грибами. И травяной чай. Но, думаю, это как раз то, что вам сейчас больше всего нужно.

Я внимательно всматривался в лицо мужчины-контролёра, который подошёл ко мне с большой миской и кружкой – не находил в нём вообще ничего, что можно было бы запомнить. Хорошо хоть – с женщиной спутать его нельзя.

Они кормили меня. Контролёрша помогла сесть, придерживала за плечи, мужчина подносил к моему рту то ложку, то кружку. Возможно, у меня хватило бы и собственных сил на это: сесть, поднять руки, взять миску с ложкой, но не было желания. Было хорошо и без этого: я разрешал им за собой ухаживать, открывал рот, жевал, пил, глотал. Горячая еда и питьё наполняли меня как долгожданный ливень иссохшее русло реки. Кажется, никогда в жизни не ел и не пил я ничего вкуснее тушеных овощей с грибами и травяного отвара. С тех пор прошло много времени, но я так и пользуюсь всё теми же котлами, которые мне любезно оставили контролёры, и периодически готовлю в них тушение и отвар по рецепту, которым со мной поделился мужчина-контролёр.

Он едва успевал бегать за добавкой. Я не запомнил момента, когда перестал есть и лег спать – возможно, я уснул раньше, чем закончил есть. Зато каким отдохнувшим и посвежевшим я проснулся! То утро стало для меня одним из самых ярких и запоминающихся в моей жизни! Сколько светлых надежд, мечтаний, предчувствий обрушилось на меня сразу! Ноги сами носили меня, я плескался в бассейне, кувыркался голышом в снегу, потом завтракал – контролёры никуда не ушли ночью. Женщина двигала шкуры на ложе, пытаясь навести порядок, а мужчина возился с костром, разогревая в котлах то, что осталось с ужина. Я готов был обнять и расцеловать их – они вежливо останавливали мои попытки это сделать, имён своих не называли, только загадочно улыбались и говорили, что я могу называть их контролёрами, а их действующие имена в данном случае не имеют значения, в отличие от моего, которое мне надо обязательно получить в будущем. Его мне даст тот, кто меня полюбит…

Возражать я не стал! Пусть кто-то меня полюбит и даст мне имя! Кстати, так оно и случилось. Девушка из торгового центра, с которой я вскоре познакомился назвала меня Лангобардом за мою длинную бороду. Она потом тоже стала свидетелем дороги на соседнем участке.

В общем, именно с той поры началась моя настоящая жизнь, интересная, насыщенная, осмысленная – как вы понимаете, я подписал контракт и стал полноправным свидетелем данного участка Дороги, коим и являюсь до сих пор. Предупреждая ваш вопрос, отвечу, что я стал, без всякого сомнения, не первым свидетелем этого участка. Знаю лишь, что до меня их было огромное множество – возможно, близкое к бесчисленному – они естественным образом сменяли друг друга, по-разному, насколько я понял из бесед с контролёрами и из собственного расследования. Приходили-уходили, отрабатывали, сколько получалось и было положено. Уходили тихо: кому-то из них удавалось встретить сменщика и помочь ему адоптироваться, кому-то, например, моему предшественнику – нет. Я пришел на голую, так сказать, землю. Кроме библиотеки и торгового центра – ничего. Если не считать чудесного холма с естественным бассейном и ложем, которые буквально приковали моё внимание и не могли не влюбить в себя. Может быть, и к лучшему, что мне не довелось познакомиться с предыдущим свидетелем. Характер у меня прескверный – вряд ли бы мне кто-то или что-то здесь понравилось, так бы и прошел я мимо и неизвестно ещё, где бы потом приткнулся. А так у меня всё сложилось замечательно!

Не помню уж, сколько дней ушло у меня на ознакомление с контрактом – довольно много. Я хотел сразу же на радостях тем утром подписать его без прочтения, но контролёры не допустили этого – по правилам требовалось имя, которого на тот момент я ещё не получил, полное прочтение контракта, ознакомление со всеми его условиями, сознательное и спокойное принятие обдуманного решения. И, надо признать, было в этом рациональное зерно: подпиши я его не читая, потом не знаю, смог бы я правильно и адекватно отреагировать, когда потребовалось выполнение некоторых его, так скажем, весьма затруднительных пунктов, о которых не то что упоминать, лучше и не думать вовсе.

Сидели мы в основном в читальном зале библиотеки – я читал контракт, состоящий из довольно внушительной стопки листов. Часто ходили по окрестностям, которые, в общем-то, я уже и так знал наизусть: холм, дорога, поле, лес, река, библиотека, торговый центр, окраина города. Город, естественно, лишь соприкасался с моим участком, поэтому мы в него не входили. Так было положено: контролёры показывали и знакомили меня с хозяйством, которое мне предстояло взять под свою ответственность. Вопросов оказалось больше, чем я предполагал, а ответы далеко не всегда становились исчерпывающими. В конце концов энтузиазма у меня убавилось настолько, что несколько раз я чуть не отказался от затеи стать свидетелем – казалось, что не справлюсь. Но контролёры умело поддержали меня в эти моменты: видя, что мною овладевают сильные сомнения, буквально заваливали меня преимуществами, которые я получу в случае подписания контракта.

Среди прочего было и обещание, что я смогу по желанию поменять климат на своём участке: например, сделать так, чтобы здесь круглый год было лето, ярко светило солнце, всегда цвели травы, кусты и деревья. Но, поразмыслив, я решил не трогать природу: оставить, так сказать, заводские настройки – тем более ничего плохого я в них не видел, а моё вмешательство, наверняка, только всё бы испортило.

Тогда мне пришла идея, раз уж я, как свидетель дороги обладаю довольно большими привилегиями, возвести над моим бассейном и ложем не просто какой-то жалкий навес, а целый замок, с донжоном, где будет несколько этажей и настоящий камин, с крепостной стеной, оборонительным рвом и мостом на цепях. Спрашивая у контролёров, возможно ли такое строительство по моему желанию, я вообще не надеялся получить утвердительный ответ. И в каком же я был восторге, когда мне разъяснили один из пунктов контракта, где прямым текстом было написано: "Свидетель Дороги имеет право на собственное Жильё, которое получит в максимально кратчайший срок после подписания Контракта. Жильё Свидетеля должно быть возведено с учётом любых его пожеланий. Жилье предоставляется Свидетелю на весь срок службы вплоть до отбытия по уважительной причине".

Особый упор контролёры сделали на слова "Жильё Свидетеля должно быть возведено с учётом любых его пожеланий". То есть вообще любых, поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы пожелать себе в качестве жилья – замок на манер средневековых.

И действительно – что тут зазорного? Вот я и пожелал этот замок, когда получил имя и подписывал контракт.

Ну и закрутилась моя жизнь сразу после этого: ежедневные обходы участка, наблюдение за путниками, бесконечные встречи, разговоры, размышления, осмысление, составление отчётов. Это только кажется, что всё так просто: ходи-броди, прислушивайся, приглядывайся, анализируй, беседуй, а потом записывай пережитое за день. Но на самом деле – это жутко тяжёлый, хотя, надо признать, невероятно интересный труд. Не знаю, с чем и сравнить его. Представьте, что вы очень любите пирожные, поэтому работаете в кондитерском цеху, или, скажем, рыбу – и трудитесь на консервном заводе. Как быстро вы разлюбите пирожные и рыбу, если будете иметь с ними дело круглые сутки? Пример, конечно, так себе, но суть похожа. Человеку надоедает довольно быстро всё без исключения – даже самое любимое. Любите вы, скажем, богу молиться и молитесь рьяно и самозабвенно. Но если вы будете делать это с утра до вечера и с вечера до утра, изо дня в день, то как скоро возненавидите это дело или сойдёте с ума?

Вот-вот. Представить невозможно, сколько бумаги я исписал, составляя отчёты. Научился строчить перьевыми и шариковыми ручками так быстро, что, порой, не поспевал за ними взглядом, потом освоил пишущую машинку, за нею компьютер, научился набивать текст на клавиатуре и распечатывать на принтере. Глядя на мой замок, стилизованный под средневековый, и не подумаешь, что его второй этаж забит всякой электронной техникой, единственная задача которой – помогать мне составлять отчёты.

Скорее всего, в количестве написанного мне удалось переплюнуть Льва Толстого и Чарльза Диккенса вместе взятых. Если бы я руководствовался в своей работе теми же соображениями, что и они, то, наверняка, заткнул бы их за пояс и во всём остальном. Но здесь это так не работает. Прославиться своим гениальным умом, силой мысли, оригинальностью слога и творческим порывом невозможно. Книгу здесь не напечатаешь – почитателям таланта взяться неоткуда. Все отчёты, какими бы талантливыми они ни были, не получают никакого отклика: ни читателей, ни критиков, ни Господа Бога. Такие яркие стимулы для работы, как слава, деньги, секс полностью отсутствуют. Что же остаётся? Для кого и для чего я составлял все эти бесчисленные отчёты, уходящие неизвестно кому и куда? Ответ на самом деле прост до безобразия – для самого себя. Я пришёл к выводу, что не существует никакой вышестоящей инстанции, которая собирает отчёты всех свидетелей, тщательно изучает, классифицирует, каталогизирует, архивирует, делает на их основе важные выводы и принимает решения в соответствии с этими выводами. Свидетели пишут, контролёры контролируют, собирают отчёты, передают их, не читая, куда-то дальше. А там ими, скорее всего, просто топят камин, потому что так положено, другого топлива не предусмотрено. А тот, кто их сжигает, читать не умеет и полностью уверен, что других дров просто не существует.

Впрочем, так это или нет – неважно. По моему мнению, высшей инстанцией, которой предназначены отчёты, является сам свидетель, который их составил. Так что я, как законный свидетель-контрактник, сам себе высшая инстанция. Когда я пришёл к этому выводу, работать стало гораздо легче. Появился смысл в этой деятельности: писать отчёты самому себе – увлекательное занятие. Сам написал, сам прочёл – а то, что потом отдал их кому-то, так это дело тоже не бессмысленное. Раз их кто-то регулярно забирает, значит они кому-то нужны – пусть даже в качестве дров. И контролёрам есть чем заняться, а то слонялись бы без дела, переполняясь глупыми идеями и мыслями".

Лангобард замолчал, и это молчание прозвучало, если можно так выразиться, как гром среди ясного неба – ведь он впервые за всё время, что я его знал, позволил себе умолкнуть, даже слова для заполнения пауз перестал произносить. В это не верилось, я даже подумал: уж не заглушает ли шум падающей в бассейн воды его голос. Сумев немного приподнять над поверхностью ухо, я прислушался – ничего. Я давно уже не чувствовал дна – получается, лежал на воде неподвижно и не тонул. Бассейн наполнился почти до краев, и меня легонько носило на мелких волнах, то прибивало течением, как бревно, к берегу, то вновь выносило на середину.

И вот, в один из таких моментов, когда меня отнесло от берега и развернуло, я увидел его –Лангобарда. Несомненно, это был он, но совершенно голый, как, впрочем, и я – при этом он не выглядел голым. Его тело, как я и предполагал, оказалось каким-то деревянным: то есть не выструганным из дерева, а словно выросшим, подобно дереву – тело, как длинный искривленный ствол, руки, ноги, голова с шеей, как сучковатые ветки, кожа, как кора. Неудивительно, что мне вдруг показалось, что это вовсе не голое тело, а вторая одежда. Что же там под ней могло скрываться? Вряд ли человек!

Перекрыв задвижку, из которой вырывалась вода, Лангобард спустился в бассейн. И вот что странно! Принимая такое огромное тело, словно взрослое дерево вместе с корневой системой, вода должна была хоть как-то взволноваться, но этого не произошло – Лангобард проваливался в неё, как сахар в кипяток, и растворялся. У меня даже мелькнула мысль, что больше этого человека я не увижу. Но вскоре он всплыл метрах в двух от меня и заговорил:

– С вашего позволения я тоже немного помокну в бассейне. Он большой – я вас не потревожу.

И действительно – не потревожил. Но меня не покидало чувство какой-то неловкости – как будто я лежу под одним одеялом с чужим человеком. В конце концов это чувство стало невыносимым – оно принудило меня начать двигаться. Тихо, с кончиков пальцев. Подплыв к каменной стене с уступами, играющими роль ступеней, я выбрался по ним из бассейна и сел на его краю, свесив ноги. Лангобард лежал неподвижно на воде, его борода широко расплылась по поверхности подобно водорослям. Кажется, он улыбался, глядя на меня, хотя его открытый рот вполне можно было принять за неровное дупло в дереве.

– Он сам вырос за ночь, как гриб из земли? – я оглянулся, чтобы понять, кто задал этот вопрос. Но здесь кроме нас с Лангобардом больше никого не было. Получается, это я задал вопрос. Я мог говорить! Звуки рождались в тёмной пустоте внутри меня – как будто там сидел кто-то незнакомый и махал рукой, создавая волну, которая прокатывалась по сознанию, преображалась в мысль и выходила наружу в виде звуков моего голоса.

– Кто вырос за ночь? – не понял Лангобард.

– Этот ваш дворец. Вы сказали, что, подписывая контракт, пожелали себе дворец. И вот он – дворец. Наверное, вырос из земли, пока вы спали?

– Ха-ха-ха! – Лангобард захохотал так, что в бассейне возник целый шторм, а брызги от волн, разбивающихся о берег, окатили меня с ног до головы. – Это вы смешно придумали. Вырос, как гриб. Жаль, конечно, но на самом деле всё было не так сказочно и весело. Понагнали сюда столько строительной техники и рабочих, создали такую суету, что я даже пожалел, что пожелал всего этого. Тяжелые грузовики со стройматериалами, бетономешалки, бульдозеры, краны и так далее. Шум, гам, грохот, стуки, крики, скрипы. Я слонялся по стройке, не находя себе места. Но постепенно втянулся, даже кое-где оказывал посильную помощь, давал советы, спорил, командовал. Всё-таки я был заказчиком дворца и будущим его эксплуататором – поэтому не прислушиваться ко мне они не могли. В конце концов дворец был построен в таком виде, в каком я его и задумал. Строители прибрались и уехали, забрав с собой всю свою технику. Я остался один в тишине и покое. Ни за что не забуду свою первую ночь во дворце! Никогда ещё не испытывал я такого одиночества – глубокого, гнетущего, мучительного. При этом я понимал, что никто и ничто не может облегчить это моё чувство. Ни дворец, построенный специально для меня! Ни весь этот мир, лежащий за стенами дворца, и терпеливо ждущий моего участия в нём. Вот оно что! Это было главным! Невероятная ответственность, возложенная на мои плечи! Ответственность и одиночество – не существовало одного без другого. Из одного вытекало другое и наоборот. Одиночество пришло вместе с ответственностью. И теперь мне предстояло познать глубину и того и другого. Всю ночь я тревожно бродил по замку без сна, а утром, даже не позавтракав, отправился на первый свой обход участка. Собственно говоря, в этот день ничего особенного не произошло. Я ходил по окрестностям, шёл по дороге и по полям вдоль неё, заходил в леса, приближался к реке, сидел на бревне, вынесенном на берег, смотрел в темноту. Выходил на окраину города и всматривался в сплетения улиц. Заходил в торговый центр и библиотеку. Я не встретил за весь тот первый день своей службы свидетелем ни одного человека – честно отработал почти до самой темноты. А когда вернулся, поднялся на второй этаж своего донжона, запалил свечи, сел за широченный стол и заскрипел пером, макая его в чернильницу. За неимением событий и воспоминаний о проведенных беседах с путниками, я записывал на бумагу подряд всё, что придёт в голову. Старался просто поспевать за течением своей мысли, записывая её почти прямотоком, без особой редакторской правки. По сути, я следовал за потоком сознания. В общем-то, всё правильно делал, набивал руку – и когда пошли реальные встречи с путниками, если требовали обстоятельства, вступал в разговор с ними, умение запоминать детали, анализировать и быстро записывать сильно пригодилось мне.

Сидя на краю бассейна, слушая рассуждения Лангобарда, распластавшегося на воде, я ощущал себя голым и голодным – таким я и был. Чувствительность вернулась к каждой клеточке моего тела, и всё, что я видел вокруг себя, начало ужасно меня тяготить. Все эти тяжелые каменные стены, запах горящих дров в камине, смешанный с кислым запахом, идущим, скорее всего, от котла, висящего над огнём.

Пар, исходящий от горячей воды бассейна, шкуры, шубы, гобелены, вся эта нарочитая грубость, стилизованная под средневековье. И самое главное: хозяин всего этого – старый мужик, словно выкорчеванный из земли, как пень, с абсолютно лысой головой и длиннющей седой бородой, которую хотелось схватить и отрубить топором. И его бесконечные слова-слова. Рассуждения, которые я должен был выслушивать непонятно зачем. Дикое раздражение вскипало во мне.

– Где моя одежда?! – громко и грубо спросил я, прервав бубнеж Лангобарда.

– О! Вижу минеральные воды бассейна и мой отвар подействовали на вас благотворно! Захотелось одеться?

– Где моя одежда? – повторил я ещё громче и грубее.

– Ваша жалкое тряпье валяется мокрое на полу. Его надо стирать и сушить, а лучше вообще сжечь в камине. Идите вдоль стены, там найдёте нишу с разным моим шмотьем. Подберите себе что-нибудь до завтра. С утра пойдём в торговый центр и приоденем вас в новенькое.

Сама по себе мысль, что мне придётся носить чужую одежду, была невыносимо противна. С хлюпающим звуком я отодрал от пола свою одежду, осмотрел. Вариантов было не так уж и много: остаться голым, попытаться натянуть на себя липкие холодные лохмотья, облачиться в вещи Лангобарда. Третий вариант казался наиболее приемлемым, поэтому я остановился на нём.

Так и пошло дальше: передо мной открывались возможности – среди них я выбирал наиболее приемлемый вариант развития событий и шёл по нему, вместо того чтобы выбрать что-нибудь наименее приемлемое, пусть безобразное, зато своё. Например, просушить лохмотья перед камином и одеть их – откуда-то же я взялся вместе с ними, так почему бы не продолжить путь, не отвергая их?

Одежда Лангобарда оказалась не такой уж и безразмерной, как я опасался: слегка подвернул рукава рубахи, закатал штанины – и всё подошло. Она пахла природной свежестью, минеральной водой бассейна и солнцем.

Потом – еда. Можно было отказаться от того, что булькало над огнем в котле и пахло, как мне показалось, какой-то кислятиной. Когда и где я ел в последний раз – неизвестно. Пусть так бы и оставалось до утра, когда предполагалось посещение торгового центра, где можно было бы сделать свой собственный выбор в пользу той или другой пищи. Но я опять пошел по наиболее приемлемому варианту: когда Лангобард выбрался из бассейна, оделся в такую же простую хламиду, как и я (похоже, вся его одежда не отличалась большим разнообразием), то первым делом набрал из котла варева целую миску и сунул мне её со словами: «Ешь, пока есть, что есть!»

Утолить голод, неважно чем, было наиболее приемлемым развитием событий, что я и сделал – впрочем, еда из котла оказалась довольно вкусной, сытной и совершенно не кислой. Да и пахла ароматно – грибами и овощами. Так что я даже несколько раз сходил к котлу за добавкой.

Следующий приемлемый вариант – место, где мне было предложено лечь отдыхать до утра. «Забирайтесь под шкуры на моём ложе. Гостевая кровать у меня не предусмотрена. А моё ложе, хоть и каменное, зато тёплое. В нём есть углубления – тело, приноравливаясь и ворочаясь, постепенно само находит такую позу, в которой лучше всего спится. Толкаться локтями и коленями не будем – на моём ложе и с десяток таких как мы с вами свободно поместятся. Я лягу, вы и не поймете, что я сплю где-то рядом».

А ведь можно было взять шкуру, которых было вокруг в избытке, соорудить себе лежбище на полу возле камина или придумать ещё что-нибудь – так нет. Я залез отдыхать под шкуры на ложе Лангобарда – чувство было такое же, как в бассейне, когда мы там плавали вместе. И неважно, что ложе огромное, да хоть с целую планету – всё равно ведь одно на двоих. Едва Лангобард следом за мной забрался под шкуры и, немного поворочавшись, уснул, как захрапел так громоподобно, что я сперва не понял, что происходит – не землетрясение ли обрушило стены замка нам на головы?

Глава 4

Великая пустота

Первое, что бросилось в глаза Дмитрию Дмитриевичу Дорогину, когда дверь бронированного лимузина распахнулась – это асфальт светло серого цвета, такой чистый и гладкий, словно его целый месяц шлифовали, пытаясь довести до зеркального блеска. "Какого лешего он такой светлый? – подумал тогда Дорогин. – Свежий асфальт чёрного цвета, а этот серый. Наверное, потому что старый, выцвел и высох на солнце. Даже цвет асфальта свидетельствует о ходе времени. Люди стареют, из молодых, красивых и здоровых превращаются в старых, страшных и больных. Зачем всё это нужно этому миру, весомой частью которого является время? Неужели нельзя обойтись без этого? Зачем превращать хорошее в плохое, молодое в старое, доброе в злое, живое в мертвое? Неужели в этом есть какой-то высший смысл?" Сидя в лимузине, глядя через распахнутую дверь на старый, отшлифованный асфальт, Дорогин понимал, что ему необходимо вылезти наружу – попасть в это маленькое пространство, в почти точку, которая находится под прицелом множества видеокамер, и занять её, заполнить собой, надуть, как воздухом шарик – до своего размера, а потом пойти, переступая с ноги на ногу; придётся стать этим местом, слиться с ним, понести его; вот оно – просто пустое пространство, – кажется, любой желающий может опередить его, без двух минут президента, демократически избранного, но ещё не прошедшего процедуру инаугурации, прибежать откуда-нибудь, прыгнуть, словно вскочить на коня, с которого уже никто не сможет его сбросить – все эти миллионы, прильнувшие к экранам телевизоров, наблюдающие за инаугурацией, происходящей в прямом эфире, прекрасно знают о существовании этого места, независящего ни от чего, абсолютно пустого, но обладающего беспредельной энергией, способной как творить целые миры, так и уничтожать их – это власть пустоты, космического вакуума, из которого всё происходит и в который всё возвращается; любой, кто осмелится оседлать это место, автоматически становится властителем судеб, к каждому слову которого прислушивается всё человечество, каждое движение которого ловится жадными взглядами почитателей и поклонниц и трактуется на столько ладов, что их не счесть. Если бы только эти толпы знали, что каждый из них, найди он в себе необходимое дерзновение, смог бы оседлать это место и удерживаться на нём так долго, насколько хватит физических и духовных сил, и всё, что требовалось для этого – оказаться здесь в этот момент, захлопнуть дверь лимузина, не дав Дорогину из него выйти, сделать решительный шаг, оседлав Великую пустоту и, гордо восседая на ней, въехать в Главный дворец Тобольска – никто не заметил бы подмены, то есть заметили бы все, потому что она случилась бы у всех на глазах, но ведь естественным и почти волшебным образом, так что никто не посмел бы против неё возразить, – имя президента тут же бы поменяли, провели бы инаугурацию по всем правилам, а Дорогину осталось бы незаметно выйти из лимузина, надеясь, что его не схватит охрана, как самозванца и террориста, заползти в какой-нибудь тёмный угол и там провести остаток дней, медленно съедая себя изнутри завистью, страхом и злостью, но что-то на горизонте не наблюдалось никого, кто дерзнул бы опередить Дмитрия Дмитриевича и вместо него шагнуть в эту Великую пустоту, – всё-таки, надо признать, пути, могущие привести к ней других людей, по той или иной причине оборвались или зашли в тупик, кроме одного – довольно извилистого и трудного, по которому прошёл сам Дорогин, – ровнехонько до этого места, – так что переживать не стоило, можно было даже лечь на заднем сиденье, вытянуться во весь рост и сладко вздремнуть, а уж потом пойти на свою инаугурацию – и весь мир с его видеокамерами и телевизорами никуда не делся бы, терпеливо ждал бы, как миленький, пока он выспится, а потом счастливо рукоплескал бы ему, словно этих утомительных часов ожидания и не было. "А лучше вообще время остановить, – думал Дмитрий Дмитриевич. – Я на пике карьеры, готов войти в историю человечества, занять пост, выше которого восседают только боги, да и то если они вообще есть. Вот она – Великая пустота, готовая навечно слиться со мной, но только в одном случае – если вдруг остановится время. А если нет, тогда она ускользнёт от меня, и я запомнюсь людям, как малодушный человек, испугавшийся славы и власти, остановившийся от неё в одном шаге, не нашедший в себе сил выйти из лимузина, и пустота уйдёт тогда к другому, как жена, которую перестал удовлетворять муж. Остановись, время! Если ты не остановишься, я вынужден буду выйти из лимузина и слиться с пустотой. А потом я пойду по красной ковровой дорожке, вверх по парадной лестнице, сквозь все дворцовые залы до самого последнего, Тронного, в котором перевоплощусь в Президента Тартарии. И если мне не суждено стать одним из величайших её Правителей, то – остановись, время! Я не хочу быть одним из многих, кто не сделал ничего хорошего для своего народа, чьё имя в лучшем случае забыто, в худшем – проклято. Не хочу быть таким! А если всё-таки стану, то – остановись, время! И я остановлюсь вместе с тобой, застыну в этом счастливом мгновении, когда меня переполняют чувства: радость, что удалось достичь такой вершины, которая, если смотреть на неё со стороны, кажется недосягаемой, а если оказаться в шаге от неё – дух захватывает, гордость, что именно тебя, а не кого-то другого, выбрало подавляющее большинство народов этой страны, ответственность, что именно тебе выпал исторический шанс, сделать её самой богатой, развитой во всех отношениях страной в мире. И ведь поводов для беспокойства о том, что эти грандиозные планы могут по какой-то причине не осуществиться, мало. Если бы не было природных и человеческих ресурсов, тогда следовало бы беспокоиться и усиленно думать, как построить что-то, когда строить не на чем и не из чего. Но ведь всё необходимое есть и с огромным избытком. Тартария богата всеми природными ресурсами, как никакая другая страна в мире – нужно только научиться добывать и использовать их с умом. Нет ни одной веской причины, чтобы не осуществить это. Поэтому, время, не останавливайся! Я выйду из лимузина, сольюсь с Великой пустотой, стану Президентом и выведу Тартарию в мировые лидеры по всем показателям!"

Ни одному телезрителю, наблюдающему за инаугурацией в прямом эфире, не показалось, что Дмитрий Дмитриевич Дорогин замешкался хоть на секунду, выходя из лимузина, – мгновенно слился он с Великой пустотой, ничего при этом не почувствовав, – лишь маленькая, почти неосознанная, червоточинка появилась внутри: сколько Правителей Тартарии было до него! Почему же никому из них не удалось в полной мере воспользоваться неограниченными ресурсами страны, чтобы сделать её развитой и процветающей, а её жителей – богатыми, красивыми, здоровыми, добрыми, умными и счастливым, которым все вокруг завидуют? Объяснение этому Дорогин находил только одно: к власти до него в Тартарии приходили не те люди, – недостойные, ничтожные личности, у которых хватало наглости и сил лишь на то, чтобы слиться с Великой пустотой, после чего они расслаблялись, делали неправильный выбор, принимали преступные решения, обогащая только себя и своих близких, о народе думая в последнюю очередь, лишь как о скотине, которую надо использовать, не щадя, по максимуму в своих целях.

В общем, всё прошло без сучка без задоринки: бронированный лимузин подъехал к парадному входу во Дворец, эскорт из мотоциклистов и машин сопровождения рассредоточился по периметру. В лимузине сидели трое: на заднем сиденье Дорогин в гордом одиночестве, на водительском – Саня-чёрт, молодой парень, похожий на чёрта с картинок, только без рогов, на пассажирском Хряпа, папаша Сани-чёрта, отмороженный на всю голову, привыкший сначала бить, потом разбираться, выходец, как и сам Дорогин, из подворотен Тобольска, проверенный соратник по детским и юношеским дракам, – эту семейку Дорогин вытащил из такого непроглядного дна, куда лучше вообще не заглядывать, одного назначил главным телохранителем, начальником над всей службой охраны, другого – главным водителем, начальником над всем водительским контингентом. А кого ещё было назначать? Незнакомцев, что ли, от которых потом в любой момент ждать ножа в спину? В Хряпе и Сане-чёрте Дорогин хоть и не был уверен на все сто процентов, как и в любом другом человеке, но хоть сомневался в них немного меньше, чем во всех остальных; Хряпа ловко выскочил из лимузина, как кукушка из часов, словно делал это уже миллион раз, – "Понимает, сволочь, или, лучше сказать, чует, – где-то рядом Великая пустота, протяни руку – и ухватишь, – но нет, не по Сеньке шапка, хотя в объективы камер попал раньше меня, радости, небось, полные штаны!" Распахнул дверь лимузина перед Дорогиным, сдал в сторону, дорога теперь – как топором прорублена, как ножом прорезана, прямо в мясе пространства и времени, текут потоки невидимой крови, её жадно поглощают все эти толпы, прильнувшие к экранам телевизоров, никого нет в этой зияющей ране, прикрытой красной ковровой дорожкой, высунутой наружу, подобно длинному языку, – из разверстого горла Дворца, поглотившего столько властителей, что не счесть, но так и не насытившегося, теперь Дмитрию Дмитриевичу предстояло вступить на этот жуткий язык и пойти по нему – вплоть до желудка, заполненного соком нации – всякими чиновниками и депутатами Всенародного Вече. – Но как бы не так! Не на того напали! Все кишки вместе с языком и желудком выверну наизнанку, если понадобится, не получится меня переварить, я их сам сожру изнутри, – не медлить, но и не спешить, один шаг, и я снаружи лимузина, серый асфальт – один из признаков времени, Великая пустота одета как-то уж слишком буднично, по ходу дела, словно невидимая шапка или пальто, ни веса у неё, ни температуры, ни плотности, теперь моё лицо открыто всему миру, на него смотрит всё человечество, ни на что так не смотрели и не смотрят, как на него, – ни на луну, ни на звезды, ни на море, ни на горы, оценивают, какое оно, словно я не имею к нему никакого отношения, – вообще-то у меня ещё есть голова, туловище, ноги, руки, и внутри меня тоже не пусто, мне не очень-то интересно их мнение, я и моё лицо, как часть меня, не обязаны нравиться всем, дело надо делать, а не пытаться всем понравиться. Что-то сверкнуло внизу на сером отшлифованном асфальте, что-то маленькое и чёрное; вот же странное дело! Как вообще может сверкать что-то чёрное, сверкать может звезда в небе, но никак не маленький чёрный предмет на светлом асфальте, но он именно сверкнул! Комендант Кремля встретил, отдал честь, ничего примечательного, словно тень мелькнула от человека, а не сам он что-то изобразил из себя, два гвардейца с карабинами в церемониальной форме на вытяжку справа и слева от входа. Вошёл во Дворец, длинная лестница, покрытая дорожкой – тянется вверх, не видно, где она заканчивается, – а вдруг нигде, так и будешь вечно подниматься по ней, и назад не повернуть, периодически прерывается лестничными площадками; очень мудрый человек проектировал и строил эту лестницу, – пока идёшь, столько всего передумаешь, и становится яснее с каждым шагом, что наверху – если не боги, то уж, по крайней мере, ближние им, а внизу – уж точно смертные и грешные; ты поднимаешься, значит у тебя появилась возможность – оторваться от смертных и приблизиться к богам, стать, если не одним из них, то уж, по крайней мере, кем-то, им подобным, – что же всё-таки чёрное сверкнуло на асфальте? – лежало на его поверхности, имело небольшой объём, длину, искривление, инородный предмет, неизвестно как сюда затесавшийся, самое выскобленное, вычищенное, вытертое место в Тартарии, не мусор же какой-то, крохотный инородный предмет, очень странный, обладающий незримой внутренней величиной, как высокая гора, спрессованная до размера – чего? – даже не верилось, что удалось через неё перешагнуть. Гора, спрессованная до размеров спички, полностью сгоревшей спички, – больше всего это инородное тело, лежащее на пути у Дмитрия Дмитриевича, было похоже на спичку, – может, таковой оно и являлось? Если так, то как это может быть, чтобы в такой день и в таком месте просто так валялась спичка, не частично сгоревшая, как это бывает, когда от неё прикуривают сигарету и тушат, а полностью, от головки до кончика, и лежала так, что я, вылезая из лимузина, не мог её не заметить на сером, высушенном временем и солнцем асфальте, – кто-то очень грамотно положил её на моём пути, всё предварительно продумав и предусмотрев, а ещё он каким-то образом наделил эту спичку внутренними свойствами горы, мимо которой ни пройти ни проехать. Разве такое вообще возможно?

Дмитрий Дмитриевич поднимался по лестнице уверенным шагом, не подавая виду, что думает об инородном предмете, лежащем на асфальте у входа, впереди на кронштейне двигалась автоматическая камера, снимающая его восхождение: не верилось, что за её синеватым глазом находится, если не всё человечество, то значительная его часть, наблюдающая за ним по интернету и телевизору; через каждые пять метров парами напротив друг друга стояли гвардейцы с лицами, словно вырезанными из камня, – их учат делать такие лица и сохранять на протяжении долгого времени. Такая школа неизбежно накладывает отпечаток на всю дальнейшую судьбу этих ребят: до конца своих дней они будут нести свои окаменевшие лица, которые никогда не станут прежними – подвижными и живыми – рассказывать сначала детям, потом внукам о прекрасном моменте, когда мимо них бодрым шагом прошёл Президент, и они краем глаза увидели его; – но кто я, в сущности, такой? Да никто! В полтора раза ниже их ростом, в три раза старше, внешность – далекая от совершенства, а они тщательно подобраны, выбраны из тысяч, если не из миллионов, по строгим критериям: рост не ниже ста семидесяти пяти сантиметров, стопроцентное зрение, вес в пределах нормы, без ярко выраженной субтильности или полноты, красивого телосложения, без татуировок, шрамов, крупных родинок и родимых пятен, с полным комплектом здоровых белых зубов, внешность – чисто тартарская без примесей; проверяется психическое здоровье претендентов, наследственность до седьмого поколения; поводом для отказа служат не только объективные причины, но и любая мелочь в личном деле: уголовное или административное наказание, имеющееся у близких и дальних родственников, знакомство с лицами, которые комиссии покажутся неблагонадежными по той или иной причине; в общем рассматривают каждого из них под микроскопом, проще попасть в отряд космонавтов, чем в гвардейцы Президентского полка. Потом их учат ходить, высоко поднимая выпрямленные в коленях ноги, тянуть носок, торжественно и неподвижно стоять с каменными лицами, которые не изменить до конца жизни, наряжают как кукол – в церемониальную форму, одевают кивер, эполеты и горжет, вручают бутафорский карабин с пластмассовым штык-ножом, – какое оружие, такой и его носитель, – сами превращаются в бутафорию: лишаются не только способности думать, но и двигаться, – для экономии пространства их укладывают штабелями, перемещают на полетах погрузчиком, как мешки с овощами на складе, потом по необходимости достают и выставляют на всеобщее обозрение, а когда у них заканчивается срок службы, развозят по домам, где они под воздействием физиотерапии и присмотром специалистов, оживают в течение нескольких лет, но всё-таки не полностью, – когда я стану Президентом Тартарии, а это произойдёт уже очень скоро, и ничто помешать этому не сможет, то отменю гвардейцев, пусть пацаны живут нормальной жизнью, вместо них поставлю специально разработанных учёными для этой цели роботов с настоящим оружием, страшных и неподкупных, реагирующих на тепло и движение, безжалостных к чужакам и всякого рода врагам отечества.

Фанфары звучали так торжественно, что мороз пробегал по коже, напрочь лишая людей веры: Дмитрия Дмитриевича в том – что они звучат в его честь, а зрителей – что не в их честь; лестница закончилась, впереди распростёрся во всём своём великолепии зал Военной славы Тартарии со стенами сплошь увешенными полотнами знаменитых художников, на которых были изображены батальные сцены, знаменующие Великие победы тартарского оружия, с древних времён до сегодняшних дней – почетное место отводилось последней Великой Победе Тартарии, – но что же это? – опять внизу сверкнул чернотой инородный предмет, теперь на красном фоне ковровой дорожки, Дмитрий Дмитриевич чуть не потерял равновесие, потому что ему пришлось увеличить шаг, чтобы не наступить на очередной инородный предмет, очень похожий на спичку, полностью сожжённую и положенную кем-то на последнюю ступеньку, и снова прямо на пути у Дмитрия Дмитриевича, так что он не мог её не заметить, – что это за чёрт? Вот было бы смеху на весь мир, если бы я, потеряв равновесие, грохнулся на лестницу и кубарем покатился по ней до самого выхода из Дворца, мимо ошеломлённых гвардейцев, не понимающих, что происходит, и не могущих сдвинуться с места, чтобы хоть как-то помочь мне, – возможно, снес бы нескольких из них, и они, громыхая своими киверами, приклеенными к головам, и пластмассовыми карабинами, намертво прикрепленными к рукам, прокатились бы вместе со мной, так бы мы и вылетели из распахнутых дверей на серый асфальт ко всеобщему изумлению и веселью. Второй инородный предмет, с большой долей вероятности, которую всё же необходимо было подтвердить, полностью сожжённая спичка, положена кем-то намеренно на моём пути – нет никакого сомнения, что именно намеренно – не валялись же они где-то в стороне и не были сожжены частично каким-нибудь растяпой-курильщиком из Президентского полка, при том как тщательно здесь следят за чистотой и порядком, это вообще невозможно, – и если первую спичку, лежащую на асфальте снаружи дворца мог принести ветер, то вторую – уж точно – нет, первая ещё могла быть случайностью, а вторая – исключено, – вторая полностью подтвердила моё подозрение в искусственном появлении спичек: кто-то намеренно положил их с какой-то не вполне понятной целью, – не убить же меня ими, – но смутить, по крайней мере, что у него получилось вполне; чёрные инородные предметы, похожие на сожжённые спички, источали какую-то невероятную мощь, – скорее всего, они черпали её из самого этого места, подпитывались от него – валялись бы они на одной из улиц Тобольска, – были бы обыкновенным мусором, легко стираемым подошвами в пыль и взметаемым ветром, а здесь превратились в нечто, похожее на своеобразное психическое оружие, – конечно же, направленное против меня, – надеюсь, никто не заметил, что один из моих шагов получился чуть менее уверенным, чем остальные, лестница осталась позади, я вступил в зал Военной славы Тартарии, – я знаю все войны, запечатленные на картинах, висящих на стенах, вплоть до Великой войны, придётся теперь всем этим полотнам подвинуться, потому что я собираюсь оставить свой след в истории, победив в не менее великой войне, о которой сложат легенды и песни, знаменитые художники запечатлеют её в картинах, которые обязательно займут здесь своё место, – ковровая дорожка тянулась через зал Военной славы Тартарии к залу Мирной славы Тартарии, высоченные двустворчатые ворота в который были пока закрыты, где-то там, в зале Триумфа Тартарии, дорожка упиралась в подиум, временно установленный для инаугурации, справа и слева поблескивали золотом стойки ограждения с растянутыми между ними красными канатами, ограждая вырубленный в пространстве и времени топором воли путь, по которому иду я, от людей, – не каких-то эфемерных телезрителей, прячущихся за синим глазом камеры, а живых, настоящих, – их много, – точно несколько тысяч, – никого лишнего, все приглашенные досконально проверены, – можно сказать, сливки общества, самые яркие представители науки, культуры и политического бомонда, депутаты Всенародного Вече, члены Совета Федерации, судьи Конституционного суда, главы дипломатических миссий и корпусов, – их лица все обращены в мою сторону, – какое странное ощущение, когда на тебя смотрят сразу столько моргающих глаз, – кажется, что это брызги от разбившейся о скалу волны, летят в твою сторону, того и гляди окатят с ног до головы. Повернул немного голову влево, скользнул взглядом по лицам, кивнул, стряхнул с себя глазные брызги, повернул лицо вправо – сделал то же самое, – пусть думают, что моё приветствие предназначено каждому из них в отдельности. Мои глазные брызги сильнее, их больше, они сметают на своём пути чужие брызги и окатывают приглашённых; чем-то это похоже на то, как священник специальной метелкой, кропилом, смоченным в святой воде, окропляет прихожан, а здесь мой взгляд творит священнодействие – осыпает присутствующих своими брызгами, – все, на кого они попадают, навеки приобщаются к моему правлению, никогда не посмеют они меня предать. Отныне мой взгляд – это кропило власти; и никто, на кого упадёт хотя бы одна его капля, не сможет, не решится пойти против меня.

Дмитрий Дмитриевич уверенно шёл навстречу своей инаугурации; ни одна живая душа не заметила, что он чуть не потерял равновесие на последней ступеньке; гремели фанфары, сопровождая его к вершине власти в Тартарии, он шёл по дорожке неуклонно приближаясь к позолоченным воротам, покрытым узорами: всё вокруг – стены, колонны и высокие своды – так сверкало золотом, что с трудом удавалось не жмуриться, ковровая дорожка текла между золотыми горами подобно кровавой реке, по которой вверх по течению плыла лодка под названием Дмитрий Дмитриевич Дорогин, близко она уже подошла к президентской гавани, рукой подать; при желании он смог бы въехать в эти пафосные ворота, как Ганнибал, верхом на слоне, – Здравствуй вечный город! – эти ворота делались мастерами для богов и великанов, а не для человека, который слишком мал ростом, поэтому Дорогин обязан им соответствовать; даже если ворота не откроются перед ним, невидимый слон, на котором он едет, вышибет их пинком своей могучей ноги. Но створки ворот не стали дожидаться разрушительного пинка – их открыли два крепких гвардейца навытяжку, отдали честь; в зале Мирной славы Тартарии было ещё больше золота, стены увешены картинами в золотых рамах, знаменитые художники изобразили на них мирные сюжеты: различные великие достижения Тартарии в народном хозяйстве, в науке и технике, в искусстве, от изобретения колеса, мельницы и письменности до освоения космоса, – этим картинам тоже придётся потесниться, потому что я собираюсь усилить мирную жизнь Тартарии, внести в неё свою лепту, сельское хозяйство сделаю ещё сельскохозяйственнее, промышленность – промышленнее, науку – научнее, искусство – искусственнее! Народ – народнее, в общем, далее по списку, небо должно стать при мне голубее, земля землистее. Иначе и быть не может! Какие-то учёные из западного мира подсчитали, любят они считать не своё, что Тартария, раскинувшая свои земли на половину земного шара, обладает чуть ли не сорока процентами всех ресурсов человечества, но при этом её население составляет всего два процента от него, то есть, по их мнению, небольшая кучка тартарцев захапала, подгребла под себя, всё самое ценное, что может предложить земля людям: множество пресноводных рек и озер, плодородные земли, количество которых трудно подсчитать, бескрайние леса, беспредельные запасы каменного угля и углеводородного топлива, то есть нефти и газа, а ископаемых руд и различных материалов, представляющих экономическую ценность столько, что никакой таблицы Менделеева не хватит для их простого перечисления. И всё это богатство от меня в нескольких шагах: пройти через зал Мирной славы Тартарии, вступить в зал Триумфа Тартарии, который в эпоху царей назывался Тронным, подняться на подиум, выслушать несколько никчемных личностей, всё ещё имеющих право что-то сказать перед моим вступлением в должность, потом подойти к трибуне, на которой лежит Конституция, положить на неё руку, произнести клятву и – дело в шляпе! Пользуйся, распоряжайся всеми богатствами страны, как заблагорассудится: естественно начну продавать все доступные мне ресурсы зажравшемуся Западному миру, пусть зажрутся ещё больше, лишь бы денежки платили, которые здесь я пущу в оборот: покрою всю страну такой плотной сетью асфальтированных дорог, что даже в какой-нибудь глухой деревне женщины смогут ходить на высоких каблучках в гости к соседям, бесплатно газифицирую любой жилой уголок Тартарии, даже самый отдаленный, состоящий из одного или нескольких домов (хватит топить по-старинке дровами, пора переходить на современные технологии), построю столько заводов, что их продукцией, конкурентоспособной, недорогой и качественной, от гвоздя и молотка до компьютера и автомобиля, завалю весь мир, тяжелую и легкую промышленность, сельское хозяйство – всё подниму на небывалый уровень, снижу налоги на физических и юридических лиц до минимума, создам комфортную среду для бизнеса и иностранных инвестиций, – пусть сюда стекаются все деньги мира, образование и медицину сделаю качественными и бесплатными, полностью обновлю жилой фонд – долой старые бараки и коммуналки! – застрою даже самые маленькие города и селения комфортабельным жильем, больницами, школами, детскими садами, магазинами в шаговой доступности, – квартира или дом молодым семьям, стоит только им пожениться, в подарок от государства! И на каждого рождённого ими ребёнка по квартире или дому! – пенсионный возраст снижу лет на пять-десять, чтобы люди становились свободными от наемного труда задолго до дряхлой старости и могли: покупать продукты, одежду, бытовую технику, лекарства и всё, что потребно душе и телу, не на последние деньги. Пенсии повышу так, чтобы старики могли на них путешествовать по всему миру, и не экономили бы на необходимом, не попрошайничали бы и не лазали по помойкам, сорили бы деньгами, – ведь жизнь одна, – чтобы чужестранцы на них смотрели, завидовали и жаждали тоже состариться и умереть в Тартарии, – пусть наши старики нянчат и воспитывают внуков, предоставляя детям возможность заниматься своей карьерой. Понастрою аэродромов рядом с каждым маломальским городом, перелеты по всей стране приравняю по стоимости к автобусным поездкам. Пусть идёт движуха, как внутри живого организма: люди – это красные кровяные тельца, а я – сердце, прокачивающее кровь по венам и сосудам. Зарплаты и гонорары людям, связанным с наукой и искусством, сделаю заоблачными – пусть не знают ни в чём нужды, не думают о материальном, а свободно изобретают и творят. Освоение космоса сделаю одной из приоритетных своих задач: Тартария при мне построит город не только на Луне, но и на Марсе… Но с этим пока что можно повременить…

Все эти планы, которых было громадьё, существовали не только в голове у Дмитрия Дмитриевича, но и в его словах, произнесенных на всю Тартарию во время избирательной компании, так что отступать было некуда, – он не сомневался, что все его благие начинания, будут им продолжены после инаугурации, а обещания, данные народу, выполнены в полном объёме, – ведь ему предстояло стать Президентом Тартарии – страны, обладающей беспредельными ресурсами, – вот только въедливая червоточинка засела в его голове, как в спелом яблоке, так что было очень жаль это осознавать, – вроде здоровое яблоко, а внутри червяк: инородный предмет чёрного цвета, похожий на сгоревшую спичку, даже два червяка, – Дмитрий Дмитриевич не понимал, как теперь от них избавиться, ловил себя на том, что поглядывая вниз себе под ноги, как это делают все люди при ходьбе, старается высмотреть на ковровой дорожке или под ногами гостей, приступивших к ограждению, третью спичку, – она даже начала мерещиться ему всюду, так что когда он вдруг замечал где-то яркий всплеск чего-то чёрного, то с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься туда. Вот была бы картина маслом: инаугурация отменена и перенесена на неопределенный срок, потому что будущий Президент, не дойдя до подиума, стал ползать по полу в поисках чего-то неопознанного.

Не таким-то уж и лёгким, как представлялось, оказался этот путь по красной ковровой дорожке, – два зала были с горем пополам пройдены, правда, никто, кроме самого Дмитрия Дмитриевича, этой тяжести не почувствовал, внешне он выглядел собранным, подтянутым и целеустремленным; створки вторых золотых ворот раздвинулись, пропуская незримого слона, на котором ехал будущий Президент – в зал Триумфа Тартарии, посвящённый всем её Правителям от глубокой древности, хорошим и плохим, добрым и не очень, умным и бесконечно далеким от этого, – все они находились словно снаружи Дворца, заглядывая в его окна, роль которых выполняли картины известных художников; застывшее прошлое окружало их, запечатлённое в красках, да и они сами не сильно отличались от этого, только взгляды, вытекающие, подобно ручьям, из нарисованных глаз, были живыми, непрерывно следящими за всем, что происходит перед ними, – особенно их интересовал Дмитрий Дмитриевич, идущий к подиуму; а он лишь мельком удостоил их своим взглядом, ведь они в принципе почти ничем не отличались от пыли под ногами: остановить его они не могли, чтобы вместо него взойти на престол, поэтому – пусть смотрят, сколько угодно, а у Дмитрия Дмитриевича дел по горло, ведь ему предстояло сделать Триумф Тартарии ещё триумфальнее.

Приглашенные на инаугурацию люди тоже представляли собой своеобразную живую лестницу: зал Военной славы Тартарии – первая ступенька, мало кому известные общественные и политические деятели, художники, музыканты, писатели, бизнесмены, различные начальники, немного приподнятые над общей народной массой, зал Мирной славы Тартарии – вторая ступенька, в основном депутаты Всенародного Вече и другая шатия-братия, приподнятая над первой ступенькой, зал Триумфа Тартарии – третья ступенька, сливки общества, политический и общественный бомонд, члены Совета Федерации, судьи Конституционного суда, дипломаты и министры с семьями; – их головы поскрипывали под распростертыми над ними подошвами Дмитрия Дмитриевича, меняющими площадь покрытия в зависимости от количества подчиненных голов, – становилось их меньше, она уменьшалась, чтобы не провисать в пустоту, но иметь опору, становилось их больше – она увеличивалась, и, конечно же, надежнее было иметь под подошвами больше голов, чем меньше, на одной попробуй устоять, лучше уж совсем на землю спуститься, но тогда по ней придётся ходить самостоятельно, а так головы катят тебя туда, куда укажешь, словно ролики, – надо только периодически смазывать их и менять на новые, когда износятся. Самое интересное, что Дмитрию Дмитриевичу было их совершенно не жалко, – первое время, на заре, так сказать, своей карьеры чиновником самого низкого пошиба, под которым только начали появляться первые подчиненные, в нём слегка проклюнулось это чувство, скорлупа треснула, и показался клюв, но само по себе это выглядело как-то нелепо и безобразно, поэтому он просто шмякнул яйцо об пол вместе с клювом, подошвой придавил, растёр и пинком выбросил вон из дома своего мироосознания, – сразу полегчало, а подошвы с тех пор начали непрерывно увеличивать свою площадь, а с ними крепло чувство устойчивости и уверенности в завтрашнем дне.

И вот, теперь под подошвами Дмитрия Дмитриевича тихо поскрипывали абсолютно все ступени Тартарии, включая и нулевую – общенародную, самую массивную, инертную и плоскую, бесправную и безропотную, к которой, хочешь не хочешь, принадлежали и всякого рода отщепенцы и маргиналы, любящие умничать, изображая свободомыслие и либерализм, – вставать в позу независимости от государства, но при этом с удовольствием кушать с его руки. Извращение и глупость – думать, как будто все эти головы, слитые в единый монолит, структурированный для порядка, мечтают быть не лестницей, попираемой царственной подошвой, а чем-то иным, более независимым и благородным. Маленький процент из них надеется собственными подошвами попирать головы остальных, ещё меньший – желает этого всей душой, потому что мечтать и хотеть – вещи разные, и совсем мизерный – кто стремится к этому, имея реальный шанс, потому что можно стремиться, не имея никаких шансов, а это – чистое безумие! Я сделал старт практически с такой позиции: как только у меня появился первые подчиненные, именно с этого момента я начал стремиться к тому, чтобы стать самым главным человеком в Тартарии, и безумия в этом было почти сто процентов. Но его становилось меньше по мере того, как я поднимался всё выше по карьерной лестнице. И однажды настал момент, когда я полностью выдавил его из своей жизни, не оставил ни одной капли. Теперь под моими подошвами поскрипывают головы, похрустывают шеи, надо за ними присматривать, – пусть и не много тех, кто хочет и стремится занять моё место, у кого шансов чуть больше нуля, а безумия чуть меньше, чем сто процентов, но стоит им чуть приподняться, моей подошве станет менее комфортно, лучше вдавить их обратно или полностью выкосить. А большинству опасаться нет никакого смысла – они не мечтают, не хотят, не стремятся, их вполне устраивает роль одной из бесчисленных голов, подпирающих мою подошву, они довольствуются малым, а если удастся урвать от жизни кусок побольше и пожирнее – это верх желаний. Я удовлетворю их желания, – они получат от меня такие большие и жирные куски, о которых и мечтать не могли, и будут мне благодарны по гроб жизни.

Пройдя зал Триумфа Тартарии насквозь, взойдя на подиум с установленной на нём трибуной, Дмитрий Дмитриевич остановился, – фанфары стихли, и ровно в этот момент начали бить часы на Главной башне – "Бом! Бом! Бом!" – их торжественный и тревожащий звук, сотрясающий воздух во Дворце, щекотал внутренности всех присутствующих – полдень; к микрофону, выполняя предписанный протокол, подошли друг за другом две персоны и произнесли положенные им речи: глава Центральной избирательной комиссии со своими засаленными листочками, вид какой-то виноватый и болезненный, плешь неухоженная, – откуда он вытащил эти листочки, сало на них резал что ли перед этим? И цифры-то с них зачитал какие-то не шибко впечатляющие, жалкие пятьдесят два процента избирателей из числа принявших участие в выборах, чуть больше половины за меня, а если учесть, что из них большая часть – бесхребетный административный ресурс, готовый голосовать хоть за чёрта с рогами, если он их начальник, – то реальных моих избирателей – с гулькин нос, – надо с этим что-то делать: во-первых, засаленные бумажки с позорной цифирью скормить главе Центризбиркома, чтобы тщательно прожевал и проглотил – пусть они покажутся ему вкуснее сала, которое он на них резал – во-вторых, заставить лучше работать, чтобы до следующих выборов семьдесят-восемьдесят процентов поддержки среди избирателей сделал.

Председатель Конституционного суда в длинном балахоне, почему-то как будто мокром и вонючем, похожий на подвыпившего ряженого для карнавала магистра чёрной магии, тоже с каким-то виноватым видом, плохо замаскированным под протертой до дыр маской правосудия: не плешивый, без видимых физических недостатков, но со своим, довольно неприглядным, скелетом в шкафу – ещё до начала избирательной компании притащил свой треклятый зад в мой кабинет без своего чёрного балахона, переминаясь с ноги на ногу, приблизился к столу, за которым сидел я, и промямлил, откашливаясь, как будто в горле что-то застряло:

– Вызывали?

– Вызывал-вызывал, – сухим протокольным тоном подтвердил я, а на столе у меня не было ничего – ни бумажки, ни ручки.

Специально я убрал всё, чтобы не осквернить полезных вещей близостью к предмету, завернутому в полиэтиленовую плёнку, сквозь которую при желании можно было разглядеть и понять, что там под ней. Глазенки свои бесстыжие председатель вытаращил, чтобы неотрывно следить за каждым моим движением, а я специально, как в замедленной съёмке, разворачивал двумя пальцами плёнку, – и вот он, предмет, во всей своей нелепой уродливости – предстал. Я смотрел председателю в глаза, он в ответ непонимающе таращился – скотина, даже не зарделся от стыда, вот что значит многолетняя тренировка!

– Знакома вам эта вещица? – спросил я.

– Какая? Вот эта? А что это? Первый раз вижу, – начал танец скользящего слизняка председатель.

– Вы никогда не видели ничего подобного и даже предположить не можете, что это?

Председатель щурился, пожимал плечами и причмокивал мокрыми губами, – кажется, в именно них он превращал свой черный балахон, сворачивая его в трубочку и разворачивая по необходимости. Тогда Дмитрий Дмитриевич решил освежить ему память:

– Странно, а ведь я был уверен, что эта вещица вам хорошо знакома: не далее, как вчера вечером, девица, затянутая в кожу, крепко охаживала ею вас по голому заду, в подтверждение чего имеется красочное видео с яркими звуковыми эффектами. Хотите посмотреть?

– Может, там не я, а кто-то очень похожий на меня? – не глупый человек председатель – давно придумал на такой случай тысячу уверток, одной из которых незамедлительно воспользовался.

– Маловероятно, – покачал я головой. – Вы же не захотите, чтобы я пригласил сюда специалистов, ожидающих за дверью, которые, мало того, что засвидетельствуют травматические повреждения на коже вашего зада, но и предъявят генетическую экспертизу, подтверждающую идентичность вашего днк с биоматериалом, оставленным на кожаных ремешках этого флоггера. Так, кажется, называется эта штука?

– Вероятно… Как скажите… – по лицу председателя стало ясно, что он начал готовиться к более активной защите.

Но я не дал ему такой возможности:

– Ну, что вы, что вы! Такой великий специалист в области бдсм, а говорите о какой-то вероятности. Даже мне пришлось немного вникнуть в тему, чтобы разговаривать на понятном вам языке. Флоггер, лежащий теперь на моём столе – по сути своей плетка с рукояткой, переходящей в хвост, состоящий из кожаных ремешков. Выглядит устрашающе, морально и физически подавляет партнера по сексу, доставляя ему непередаваемое удовольствие. И таких игрушек, которые вам прекрасно известны, существует великое множество. Так называемые девайсы бдсм: стэки, пэдлы, наручники, намордники, ошейники и так далее… Не будем все их перечислять… Я понимаю, что вы хотите сейчас сказать: мол, всё это – из сферы личной жизни человека, на которую каждый гражданин Тартарии имеет полное юридическое и, соответственно, конституционное право. Но, кому как не вам знать, что бывают исключения… Я бы сравнил такие случаи со святостью: возьмем, к примеру, обычных монахов и священников – служители церкви – в большинстве своем, естественно, грешные люди со своими слабостями и наклонностями, которым они не в силах противостоять. У кого что… Список пороков обширен: сребролюбие, жадность, чревоугодие, пьянство, извращенная сексуальность и так далее. Но среди массы этих греховодников изредка попадаются святые угодники – и вот их-то позиция, на которую они сами себя сподвигли, не предполагает наличия права на грех. Понимаете, о чём я? Или, лучше сказать, о ком? Это вы такой святой угодник. Вы – исключение из правила. Вы – как раз тот уникальный случай, когда человек должен на все сто процентов соответствовать должности и месту, которое занимает. А все эти ваши отговорки про безусловное право на личную жизнь каждого человека тут не прокатывают. И не надо пенять на бога или другие высшие силы – вы сами себя, как настоящий тартарский святой, сподвигли на это священное место, – поэтому извольте ему соответствовать или – пошли вон!

Дмитрию Дмитриевичу доставляло невыразимое удовольствие осознание безусловного наличия у него особого дара: не просто грамотно выстраивать свою речь, привязывая её к определенной ситуации, но и готовить несчетное количество её вариаций для моментального реагирования на изменение обстановки, – он любил сравнивать будущее с пустым ложем океана, которое само по себе неизменно, но при этом можно повлиять на русла рек и ручейков, направляющихся к нему, – изменить их направление и содержание, уменьшить или совсем перекрыть поток. Эта способность всегда выручала Дорогина – можно даже сказать, именно она привела его на вершину власти, – опережая всех своих соперников в прогнозировании развития событий и своевременной, всегда бескомпромиссной, реакцией на их изменение, он вводил в замешательство и даже в ступор самых прожжённых политиков, готовых бросить ему вызов, тем самым лишая их такой возможности.

В похожую ловушку, менее изощрённую и кровожадную, попал и председатель: все его увертки лопнули, как воздушные шарики, и теперь валялись на земле бессмысленным хламом, а сам он стоял над ними пришибленный и оглушённый, не имея сил даже на то, чтобы сдвинуться с места и произнести хоть слово, – это состояние было похоже на паралич, случающийся у жертв Дмитрия Дмитриевича, которых он жалил, впрыскивая в них свой яд, обладающий уникальными свойствами, и он всегда с большим удовольствием наблюдал за результатом его действия.

– Что-то подсказывает мне, что пойти вон вы не готовы, ведь в вашем положении это означает – полететь с горы кубарем вместе со своей благоверной супругой и до нельзя избалованным выводком, привыкшим к сладостному безделью и движениям, состоящим лишь из бездумного и бесконечного хождения по ресторанам и шопинга, у которого лишь одна цель – попытаться насытить то, что насытить невозможно, то есть прорву, которую они из себя и представляют. Выйти вон для вас и для них – значит выпрыгнуть из окна многоэтажки и разбиться в лепёшку, но перед этим ещё узнать, что с председателя Конституционного суда сорвана мантия в прямом и переносном смысле слова, ведь все подконтрольные мне средства массовой информации, которых с каждым днем становится всё больше, как верные псы, получив указание хозяина и видео, доказывающее моральное вырождение вашей чести, с остервенением набросятся на вас и будут рвать в клочья, пока даже их не останется. Они отыщут и выволокут на свет божий и суд мировой общественности все скелеты и всё грязное бельё, коего у вас и вашей семейки припрятано предостаточно: шуму будет, конечно, много, но лично мне это лишь на пользу – создаст имидж борца за моральный облик госслужащих. Но каково будет вашим родственникам, только представьте! Лететь в пропасть и видеть перед глазами жуткую картину мужа и отца с голым задом, который рьяно охаживает девица, затянутая в кожу! И даже не узнать, что у неё в руках дорогостоящий, сделанный специально на заказ, флоггер, а не какая-то там банальная тартарская плетка.

Дмитрий Дмитриевич сделал паузу, давая председателю возможность представить красочную картинку полёта его семейства с заоблачных высей, убедился, что его жертва, насыщенная ядом, больше не представляет никакой опасности, – ни боднуть, ни лягнуть, ни укусить, ни нагадить, – ничего не может, и добавил последний штрих к картине превращения независимого председателя Конституционного суда в послушного исполнителя его воли:

– А раз вы не готовы пойти вон, тогда делайте в точности то, что вам скажут. За дверью моего кабинета вас ожидает постоянный куратор. Получите от него подробнейшие инструкции, регламентирующие вашу, так сказать, деятельность на посту главного стража Конституции, и в дальнейшем будете работать именно с ним, чтобы иметь полное понимание того, как вам необходимо поступать в той или иной ситуации. Наше же с вами общение на том прекращается, надеюсь больше мне не придётся лицезреть вас в поле своего зрения. Можете проваливать ко всем чертям…

Председатель сделал было робкое движение, но Дорогин резко остановил его:

– Вы ничего не забыли? – идеально прямым и острым, как наконечник копья, пальцем, указал на предмет на своём столе. – Заберите свою мерзость с глаз моих!

У председателя ходуном ходила нижняя челюсть, довольно громко клацая зубами, заметно подгибались и тряслись колени, но он нашёл в себе силы подойти к столу, завернуть в полиэтиленовую пленку флоггер, спрятать его под пиджак и выйти из кабинета, где его уже поджидал хмурый куратор. А Дмитрий Дмитриевич в тот же день дал распоряжение заменить в своём кабинете стол, осквернённый мерзким предметом председателя.

И теперь этот любитель флоггера – предмета, максимально не соответствующего его должности, – это как если бы звезда по имени Солнце, вместо того чтобы постоянно гореть, освещая и согревая пространство вокруг себя, изредка перевоплощалось в черную дыру, чтобы зиять кромешной тьмой и всё пожирать, – облаченный в мантию высшего закона Тартарии, стоял у микрофона под прицелом сотен видеокамер, передающих на весь белый свет изображение его благообразной рожи, сообщающей, что в полном соответствии с Конституцией Дмитрий Дмитриевич Дорогин становится президентом Тартарии и теперь для окончательного вступления в должность он произнесет клятву, слово в слово, прописанную в Конституции, положив на неё руку. Это, как если бы какой-нибудь святой угодник, днем непрерывно постящийся и творящий невиданные чудеса, исцеляющий больных и воскресающий мертвых, ночью скидывал с себя вериги и власяницу, облачался в одежды греха, пировал вместе с разбойниками, в пьяном виде возлежал с падшими женщинами, брался бы за топор и шёл рубить головы всем подряд, в том числе и тем, кого сам же облагодетельствовал перед этим.

Подходя к трибуне, Дмитрий Дмитриевич более одного раза взглянул себе под ноги и, гораздо пристальнее, чем человек, боящийся споткнуться или наступить на что-то неподобающее, – ему продолжали мерещиться сверкающие чернотой инородные предметы, он уже начал подумывать, как бы ему поскорее сообщить начальнику своей охраны о тех двух сгоревших спичках, которые он заметил на своём пути, пока их не затоптали, и потребовать тщательного разбирательства: чтобы после инаугурации обыскали весь дворец и ближайшие окрестности, подобрали те две спички, местонахождение которых было известно, и постарались обнаружить остальные, если таковые имелись, перевернули всё вверх дном, но нашли виновника или виновников – поджигателей спичек – и допытались, с какой такой целью эти предметы принесены на инаугурацию и положены на пути следования Дмитрия Дмитриевича.

Инаугурация! Слово-то какое дурацкое! Похоже на упавшую в лужу газету на иностранном языке, которая, впитав влагу, разбухла и почернела, – всё было в ней и так непонятно, а тут вообще расплылось, – лужа эта вместе с газетой, превратившейся в грязную тряпку, заполнила мою голову. Бедная моя голова! Голова без пяти минут президента Тартарии! Чего только не лезет в неё в самый неподходящий момент! Инаугурация! Взять бы всех этих специалистов по языкознанию и этимологии, которым было поручено за приличный гонорар объяснить значение и происхождение этого иностранного слова, найти подходящий синоним в тартарском языке, способный его заменить, да и утопить в болоте, из которого они вылезли! Честно и тщательно прочитав докладные записки этих горе-ученых, посвященные заданной теме, похожие на липовые докторские диссертации, не найдя в них ни капли разума, я вызвал их всех на ковёр. Собрались они в актовом зале, уселись с умным видом за длинный стол, стали ждать моего прихода, уверенные, что я их хвалить и награждать буду, – ну, я и вошёл, кипу их докладных записок подкинул к потолку и стал терпеливо ждать, когда вся эта опавшая с древа познания листва, шурша, трепыхаясь и кружа в воздухе, не опадет на них – не скользнёт по их обрюзгшим рожам, не ляжет на их седые и лысые головы, не накроет их пухлые, не знавшие ни секунды физического труда, руки, животы и ноги, – после чего заговорил сердито:

– Своими писюльками грязными решили меня завалить, чтобы я задохнулся в них и зачах?! Чего это вы удумали?! Вам было поручено простое задание: объяснить на понятном тартарском языке значение и происхождение слова инаугурация. И что вы там понаплели? Что означает это слово? Давайте, отвечайте!

Подошел я к самому лысому ученому с огромным черепом, в котором, по всем признакам, должен был находиться большой мозг, но, постучав по нему костяшкой указательного пальца, услышал глухой звук, исходящий словно от пустой деревянной колоды.

– С-с-с… – издала эта колода какой-то звук помимо гула. – С-слово инаугурация имеет латинское происхождение. Буквально его можно перевести как «в авгура»…

– В авгура, – повторил я. – То есть, по сути, в жреца, в предсказателя, гадающего на кофейной гуще? Так вы прикажете понимать это слово? То есть человек, прошедший инаугурацию, превращается в гадалку?

– Вовсе не так это, – набрался наглости возразить другой учёный с самыми длинными и седыми волосами, снимая намагнитившийся к ним листок из какой-то докладной записки и аккуратно укладывая его на стол вверх буквами.

Я, конечно же, немедленно подскочил к этому наглецу, отделил от его шевелюры один волосок, вырвал его, услышав едва различимый профессорский всхлип, намотал на указательный палец, – всего три оборота, хотя думал, будет больше, по алфавиту буква «в» получилась, – значит выродок, в случае двух оборотов было бы – бестолочь, а в случае одного – анчоус.

– А скажите, уважаемый профессор, в тартарском языке действительно не существует ни одного слова на букву «а»? – спросил я с видом великого знатока лингвистики.

– Действительно, но это не имеет никакого отношения к вопросу инаугурации. На кофейной гуще в те времена не гадали, потому что кофе в Европу попало из Америки гораздо позже. В Древнем Риме было принято гадать, то есть предсказывать будущее, на печени жертвенных животных – это делалось прилюдно, в присутствие правителя, во время стечения больших масс народа. Но существовал и частный метод гадания, бескровный, каждодневный – на яйце – так называемая скопия или овоскопия, где ово – это от латинского яйцо, а скоп – от греческого смотреть. Ещё был один популярный метод предсказания будущего – гадание по полету птиц. При этом значение имела любая мелочь: сами птицы, высота, время и направление их полета, крики, издаваемые ими. Гаданием занимались не абы кто, а специальные люди, имеющие особый статус в обществе, называемые авгурами…

– В тартарском языке нет слов на букву «а», – перебил я учёного. – И ведь не мудрено! Что такое «а»? А-а-а! В основном это крик боли, горя, ужаса и отчаянья. Так что нет ничего удивительного в том, что великий тартарский народ не захотел придумывать слов на эту букву. Гордый и мудрый народ! Зачем изобретать слова, унижающие достоинство…

– Но при этом заимствовал огромное их количество из других языков, – тихо и быстро вставил кто-то из ученых, которого я, к сожалению, не успел заметить, а так бы тоже что-нибудь с ним сделал.

– Существует множество версий происхождения слова авгур – есть латинская, кельтская и даже арамейская. Можно твердо сказать, что этимология этого слова до конца не выяснена. Но, в любом случае, большинство ученых сходятся на том, что слово инаугурация имеет латинское происхождение, и дословно переводится как «в авгура», то есть обозначает особый ритуал, превращающий человека в прорицателя, способного предвидеть и предсказывать будущее, основываясь на наблюдениях за разными природными явлениями. И не надо принижать значение этой профессии – это вам не какая-то банальная гадалка. Авгуры – это целая жреческая коллегия в Древнем Риме, учрежденная ещё Ромулом примерно в трехсотом году до нашей эры – главной их задачей было предсказывать волю богов – в том числе и по полету птиц. Принадлежность к авгурам очень высоко ценилась в римском обществе: назначение или снятие высших должностных лиц, принятие законов или их отмена – на всё они оказывали влияние. Постепенно в современном обществе с падением монархий, появилась потребность заменить слово коронация на какое-то более подходящее, торжественное и в, то же время, не ущемляющее права народных масс, обозначающее демократический ритуал избрания главы государства на должность, – слово инаугурация удовлетворило всем этим требованиям.

– Ну, спасибо! Утешили! А что с нашим аналогом этого слова? Неужели в великом и могучем тартарском языке не нашлось ничего более подходящего, чем коронация?

– К сожалению, ничего. Так что есть всего три варианта: оставить коронацию, придумать новый термин или принять западный. В любом случае решать вам.

Самым хитрым оказался этот седовласый учёный – свалил всё на меня – впрочем, почему-то я не был на него в обиде; всё-таки он не совсем прижал меня к стенке, а предоставил на выбор в довольно сложной ситуации, можно сказать, безвыходной, целых три варианта: выбери я коронацию, мне на голову водрузили бы какую-нибудь стилизованную под тартарскую старину шапку, расшитую золотом, пресса раструбила бы на весь мир, что это новый демократический ритуал: временная Коронация, названная так в память о предках, всенародно избранного Президента на положенный по Конституции срок, но что-то в этом варианте мне не понравилось, и, возможно, напрасно. На придумывание тартарского аналога времени не осталось: народное сознание – довольно инертная штука, не способная к быстрой адаптации и принятию чего-то нового. Осталась инаугурация на западный манер – на ней я и остановился.

Подойдя к трибуне и окинув всех присутствующих быстрым взглядом, поверх голов, – так бывалый грибник оценивает мох, траву и всю поверхность земли на наличие грибов, – Дмитрий Дмитриевич не почувствовал никакой особенной радости и душевного подъёма от осознания близости финальной точки инаугурации, как часто представлялось ему: каким-то банальным и даже глупым всё выглядело – и обстановка, и люди, заполнившие зал, и всё человечество, довольно значительная часть которого наблюдала за «коронацией» по телевизору, и сама эта процедура, и он, – человек, невысокого росточка, плешивенький, с невыразительной нижней челюстью, с растянутым ртом, как у противного лягушонка, – обыкновенный человечек, каких множество в тартарской глубинке, вскарабкавшийся каким-то чудом на самую вершину власти, – наверное, только потому, что не нашлось никого более достойного, кто брезгливо отбросил бы его в сторону носком ботинка.

И почему-то тогда стало совершенно на всё наплевать, в том числе и на собственные ощущения: поэтому он не отдернул руку, которую, едва она коснулась закрытой книги в красной обложке с золотой надписью «Конституция Тартарии», резко опалило то ли жаром, то ли холодом, – пусть сгорит или замёрзнет, подумал тогда Дмитрий Дмитриевич, вот будет забавно, если рука приклеится, как язык недотепы, который решил лизнуть заледеневшее железо, или обуглится на глазах у всего человечества!

Губы шевелились, автоматически произнося слова «клянусь при осуществлении полномочий президента Тартарии уважать права и свободы человека и гражданина, соблюдать и защищать Конституцию Тартарии…», зазубренные наизусть до такой степени, что они сами выскакивали из памяти, как это бывает, когда организм чего-то объелся, а Дмитрий Дмитриевич при этом думал о треклятом флоггере председателя, – перед глазами стояла картинка его голого красного зада, который крепко охаживает мерзким предметом девица, затянутая в кожу, и вместо звука своего голоса, произносящего священные слова клятвы, он слышал душераздирающие вопли, свидетельствующие о получении председателем невообразимой боли и непередаваемого наслаждения: конечно, Дмитрию Дмитриевичу не могло не хотеться всё это прекратить, чтобы видеть белые крылья ангелов и слышать их благочестивые голоса, но ведь тогда мог прерваться его собственный голос, каким-то необъяснимым образом связанный с реальной картиной, пусть и не очень благовидной, которая полностью овладела им в самый торжественный момент его инаугурации, – к тому же, как только слова клятвы были произнесены, а похолодевшая рука соскользнула с Конституции, мерзопакостная картинка полностью улетучилась, загремели фанфары, и благостной волной накатило осознание того, что ты теперь навеки вечные вошел не только в историю Тартарии, но и в мировую, и ничто уже не способно тебя из нее вычеркнуть, – Я – президент Тартарии! Я – глава государства, самого большого и богатого в мире! Я – политик номер один, которого будут уважать и бояться все люди без исключения! Я – человек, который никому не позволит смеяться над собой, а смеющимся так глубоко засунет их смех обратно в поганые глотки, что они им подавятся!

Дмитрий Дмитриевич мог бы вечно стоять у трибуны, питаясь осознанием нежданно нагрянувшего величия собственного Я, как самым вкусным пирожным, но строгая необходимость следовать протоколу вынудила его ненадолго уступить место за трибуной бывшему президенту Тартарии, ушедшему с поста досрочно якобы по состоянию здоровья. Содержание речи бывшего президента Дорогин пропустил мимо ушей, – зачем было забивать голову бессмысленной чепухой! Но пристально вглядывался в этого человека, стараясь углядеть в его внешности скрытые от посторонних глаз детали: вот Кедрин бубнит что-то о том, что передаёт Тартарию в надёжные руки, которые поставят её на демократические рельсы и превратят в самую процветающую страну в мире – бла-бла-бла, – а у самого уши покрыты тональным кремом, скрывающим припухлость и красноту, – не далее как сегодня утром я тягал его за эти уши, и вчера тягал, и позавчера, каждый день, очень мне полюбилось это занятие с тех пор, как я без стука ввалился в его кабинет, подошёл к президентскому столу с кучей телефонов правительственной связи, за которым Кедрин сидел с важным, ничего не понимающим видом, хотя на самом деле всё уже понимал, потому что я всех его людей под себя подмял, и всю его семейку готовился в любой момент прихлопнуть, лишить наворованного, взял его крепко за мясистое ухо и стал тягать вверх-вниз, чтобы и встать не мог и сидеть было невыносимо.

– Ай, ай! – заёрзал и запричитал он, но руки при этом смиренно держал на коленях, словно провинившийся школьник, не пытаясь помешать. – Больно!

– Больно? Терпи! Бог терпел и тебе велел. Теперь я каждый день буду так развлекаться – таскать тебя за уши, пока ты кое-что для меня не сделаешь. Как думаешь, что?

– Я не знаю… – морщился от боли Кедрин.

– Ах, не знаешь! – и я так крутанул его ухо, что у него слезы из глаз брызнули. – А если подумать, как следует? Вот ты кто по должности?

– Первый президент Тартарии, избранный народом демократическим путём. А до этого одни цари были, но они выродились…

– Замечательно. А у меня какая должность по-твоему?

– Вы премьер-министр Тартарии, второе должностное лицо после президента.

– Если я второе, а ты первое, тогда почему я тебя за уши тягаю, а не ты меня?

– Потому что можете, а я не могу.

– Правильный ответ. И какой вывод из этого следует?

– Что мне пора уходить в отставку. Будут проведены досрочные выборы, на которых вы, конечно же, победите, потому что выбирать людям больше не из кого. Все остальные люди в стране дебилы и подонки. И вы станете президентом, – наконец начал Кедрин соображать и давать правильные ответы.

– Каким президентом? – я, обойдя кресло, плавно переключился на левое ухо, потому что правое уже ярко горело.

– Хорошим, – осторожно ответил Кедрин, осознавая, что ляпнул что-то не то, поэтому ухо понесло заслуженную кару – внутри него что-то хрустнуло.

– Не просто хорошим, а самым лучшим, – поправил я. – Но главное, что именно я стану первым президентом Тартарии…

– Как это? – Кедрин аж привстал от удивления, превозмогая боль в ухе, но снова плюхнулся на место. – Я же первый…

– Ты будешь предтечей, так сказать, первого президента Тартарии, как Иоанн у Христа. Тоже ведь неплохо. А? Историки и политологи найдут какую-нибудь неточность в твоей избирательной компании, пресса раструбит об этом на весь мир, и вот ты уже не первый президент, а переходный элемент между устаревшим царизмом и демократией. Извини, первым президентом Тартарии буду я. Никак мне нельзя быть вторым.

Мне хотелось что-то ещё сделать с ушами Кедрина: например, завернуть их в трубочку, сложить конвертиком или домиком, превратить в машинку или самолетик, – какой-то мальчишеский азарт проснулся во мне, словно детством дохнуло; уши предтечи постепенно превращались в любимую мою игрушку, без которой жизнь казалась невозможной.

– Завтра у тебя пресс-конференция, – сообщил я. – Она уже назначена, анонсировано важное заявление. Журналисты соберутся со всех стран, так что не ударь лицом в грязь. Текст заявления подготовлен, шаг влево, шаг вправо и – ку-ку. Слов там немного, так что потрудись выучить. Даже я выучил, хотя говорить их не мне: "Я устал. Я ухожу. Я очень болен. Выполнять обязанности президента больше не в состоянии. Передаю Тартарию в хорошие добрые руки Дмитрия Дмитриевича Дорогина. Надежнее его никого нет – молодой, энергичный, правильный. Он не подведёт. На досрочных президентских выборах голосуйте все за него. Уверен в его победе!" И морду при этом сделай такую – ме-ме-ме – чтоб все тебе слегка посочувствовали, но и порадовались, что наконец уходишь, а меня бы приняли с восторгом. Ты понял или нет?

– Понял, понял, – скулил Кедрин.

– А самое главное – уши в порядок приведи.

– Хорошо, хорошо…

Третьего уха у Кедрина не было, так что пришлось довольствоваться двумя – посчитав, что на сегодня с предтечи довольно, я оставил его уши в покое, чем тот поспешил немедленно воспользоваться: вскочил, насколько вообще могла вскочить его грузная фигура, выбежал из-за стола, насколько она вообще могла выбежать, и неожиданно высоким голосом, почти контральто, взмолился:

– Только мою семью не трогайте! Оставьте им нажитое!

– Хочешь сказать – наворованное? Обещать не буду, потому что один из моих золотых принципов – нарушать все обещания без исключения, от самых мелких до самых важных. На том все мои победы и достижения зиждутся. Но ты мне не то чтобы нравишься, просто близок в плане того, что предтеча всё ж таки. Просьбу ты свою высказал, а дальше тебе придётся просто надеяться, верить, и самое главное – любить. Научись любить меня всем сердцем и всем разумением своим. Может, тогда исполнится твоя просьба. Но не факт…

Слова предтечи ни о чём не говорили Дмитрию Дмитриевичу. Понятно было, что этот переходный элемент скажет – всё, что угодно, лишь бы сохранить хоть маленькую толику своего утраченного авторитета в политических и экономических кругах Тартарии, не растерять нажитое непосильным трудом! Слова этого человека были похожи на звуки, издаваемые жертвой – незачем было к ним прислушиваться. Другое дело – движения – за ними необходимо было внимательно следить и моментально на них реагировать, чтобы не дать добыче ускользнуть, – Дмитрий Дмитриевич чувствовал себя хищником, удавом, который постепенно сдавливает свою добычу, медленно лишая её возможности дышать, – кропотливо изучить все денежные реки и ручейки, вытекающие из финансового океана Тартарии и втекающие в безразмерные карманы кедринской шоблы, включая его самого, его родных и близких, друзей и знакомых, постепенно, один за другим, перенаправить их в другую сторону, опустошить безразмерные карманы воров, сделать их дырявыми, – пусть расхитители народной собственности идут работать на шахту, или на железную дорогу, или лес валят; капиталы, незаконно ими нажитые и выведенные за границу, вернуть обратно в Тартарию, направить на реальные нужды народа, – это справедливость умного удава.

И всё бы ничего, но вот что показалось Дмитрию Дмитриевичу странным: когда он после Кедрина подошёл к микрофону и начал произносить на весь мир первую свою речь в качестве Президента Тартарии, составленную целой командой политтехнологов, отредактированную им и заученную до последней буквы, он понял, что совсем не слушает самого себя, как перед этим не слушал предтечу и председателя, словно его разум на время отключил эту функцию, как экономный хозяин отключает в своём доме свет днём, чтобы напрасно не жечь электричество, но пришёл вечер, настала ночь, а свет, сколько Дмитрий Дмитриевич ни щёлкал рубильником, не желал включаться, – вероятно, перегорела лампочка или проводка, – оставалось стоять в темноте и ждать наступления нового дня, чтобы при естественном освещении починить искусственное.

Тысячи глаз смотрели на него, столько же ушей внимали ему – наверняка ведь, видели перед собой не кривляющегося петрушку, строящего смешные рожи, и слышали не хрюканье, блеянье или мычание, а членораздельную речь, торжественную и умную, вполне соответствующую случаю и обстановке, а он вроде и рот открывал и звуки издавал, но при этом ничего не слышал, – всё равно что стоять с открытыми глазами в кромешном мраке и смотреть куда-то, но при этом ничего не видеть. А ещё это можно было сравнить с музыкой, которую ты поставил в одной комнате, а сам вышел в другую, плотно закрыл дверь и остался в тишине смотреть из окна на случайных прохожих, а в соседней комнате звучит музыка неизвестно для кого, а ты её не слышишь, но понимаешь, что она там есть.

Дмитрий Дмитриевич знал, что надо сделать, чтобы вернуться к пониманию самого себя – стряхнуть морок улицы, перестать смотреть на бессмысленное мельтешение прохожих, оторваться от состояния заворожённости, войти в комнату с музыкой и просто начать её слушать, – в реальности это означало: пнуть трибуну, чтобы она рухнула под ноги внимающей толпы, взять что-нибудь тяжёлое, вроде кувалды, и раздолбать в щепки весь этот идиотский подиум, на который пришлось взойти, чтобы символически возвыситься над полом дворца, после чего сорвать драпировку, чтобы все увидели, что за ней спрятано: они и так знают, что там стоит трон Правителя Тартарии, вырезанный неизвестным древним мастером из единого куска дуба, – по сути – деревянный стул, только очень витиеватый и пафосный с цветами, листиками, веточками, узорами и символами, означающими принадлежность того, кто их попирает своим задом, к высшей власти на земле, – но вот что никто из них не знает, потому что этим знанием обладают лишь немногие избранные, только несколько Хранителей, получающих его из поколения в поколение по наследству да Правители государства, исключительно на самом высоком уровне, так это то, что трон этот – такая же драпировка, как та, что скрывает его от их глаз на инаугурации, подделка, пустышка, фикция – и зад ни одного из Правителей Тартарии ни разу не попирал его. Обычно трон преспокойно красуется под золотым балдахином в зале Триумфа Тартарии. И на него можно полюбоваться за умеренную плату, купив билет на познавательную экскурсию по Главному дворцу, где профессиональный экскурсовод вкратце расскажет, какие цари на троне сиживали. Если этот фальшивый трон – новодел, созданный умелым мастером по рисункам и описаниям из летописей, стилизованный под старину, то можно предположить, что настоящий давно утрачен в войнах и пожарищах, коих было великое множество, – казалось бы, ну и что такого в желании воссоздать трон царей Тартарии, ведь он – часть истории, которую необходимо сохранить в памяти поколений, – но не всё так радужно и просто в этой картине мира, потому что настоящий трон всё-таки существует, он не сгорел в бесчисленных пожарищах, его не украли жадные до артефактов коллекционеры, он, действительно, до блеска отшлифован задницами тартарских царей и хранится вместе с другими настоящими реликвиями Тартарии в самом охраняемом и секретном Хранилище – и трон этот, как и всё остальное, истинно тартарское, тщательно скрывается от всего человечества, и на то есть веская причина, – ведь узнав правду о всех этих артефактах, они сперва просто не поверили бы, подумали бы, что это глупая шутка такая, потом, получив всевозможные подтверждения, в том числе и научные, впали бы в ступор, а следом наступило бы состояние, которое описать сложно. Через все эти этапы – факт, не принятие факта, вынужденное его принятие под давлением доказательств, временный паралич сознания и полное раскрепощение – прошёл Дмитрий Дмитриевич. Случилось это через несколько дней после той достопамятной встречи, когда он впервые оттягал предтечу в его кабинете за уши и тем самым подтвердил своё притязание на верховную власть в Тартарии; незамедлительно слух об этом распространился по всем управленческим коридорам и кабинетам, – наступление переломного момента подтвердилось оттопыренными красными ушами бывшего президента, хотя он ещё не объявил о досрочном сложении своих полномочий, – конечно же, Хранители, днём и ночью обитающие в секретном подземном Хранилище, подобно крысам, которые в трюме по поступлению воды первыми узнают о том, что корабль намерен пойти ко дну, вылезли на палубу, чтобы проверить обстановку и поприветствовать нового капитана – корабль всё тот же, течь заделана, вода из трюма откачана, команда поменяна, кроме Хранителей, – крыс на крыс не меняют.

Я кое-что слышал про этих Хранителей, разные слухи ходили: рождаются, мол, и умирают они в самом засекреченном Хранилище Тартарии, расположенном глубоко под Тобольским Кремлем, куда помещены различные ценности и артефакты государственной важности, от древних летописей до царских регалий – все эти предметы никогда не выставлялись на всеобщее обозрение, потому что по разным неизвестным причинам строго настрого засекречены, точно неизвестно, что там находится и в каком количестве, – живут эти люди своим маленьким сообществом, передают по наследству умение сохранять древности, солнечного света никогда не видели, на поверхность не выходят, а их и не выпустит никто никогда, учитывая важность информации, которой они обладают, побегов ещё не случалось, волос на их телах нет, даже бровей, кожу имеют белую, немного фосфоресцирующую в темноте, из-за близкородственных скрещиваний давно превратились в жутких мутантов, горбатых, шестеруких, двухголовых; специальный хозяйственный отдел при Кремле снабжает их всем необходимым, от еды до одежды, но лично с ними не общается, все запросы получает по электронной почте, заказы отправляет на лифте без сопровождающего – в общем, слухи про Хранителей те ещё ходили! И, конечно же, я не верил всем этим слухам, считал их вполне безобидным правительственным фольклором, и даже когда пресс-секретарь Водов в рамках подготовки мероприятий и встреч, связанных с едва наметившейся избирательной компанией, сообщил мне на полном серьезе, что со мной, как с главой государства, изъявили намерение встретиться Главные Хранители, – я в ответ не мог не улыбнуться, решив, что Водов шутит в свойственной ему манере, но он не шутил, сохранял вид строгий и невозмутимый – ни один волосок в усах не шелохнулся.

– Те самые хранители? – спросил я с недоверием.

– Если вы имеете в виду хранителей из главного хранилища, о которых ходит много разных глупых слухов, то мой ответ утвердительный.

– Вот же блин! А я думал: они – выдумка. И что? Ты с ними уже встречался? Мутанты от близкородственных связей с белой, как мел, кожей, никогда не видевшие солнца? Все слухи о них соответствуют действительности?

– Я не вникал в особенности их размножения – это их личное дело, в которое государство по обоюдной договорённости не вмешивается. Мы лишь снабжаем их всем необходимым, а они обеспечивают сохранность, каталогизацию и неприкосновенность артефактов. Они сами вышли со мной на связь и затребовали встречу с первым лицом государства, как положено по тайному протоколу. Я нашёл в архиве этот протокол – действительно, им положена такая встреча.

– Но я пока не первое лицо. Ещё не состоялись демократические выборы.

– Не надо себя обманывать. Все мы прекрасно знаем, тем более они, что вы – уже глава государства. Выборы лишь новомодная формальность.

– Пожалуй, ты прав. Надо с ними встретиться. Они страшные? А то я не очень люблю встречаться со страшными, тем более с больными и заразными.

– Явных признаков каких-то болезней или мутаций я не заметил. Что касается их наружности, то она вполне ухоженная, – я бы даже сказал, утонченная. Вам надо самому увидеть и составить личное впечатление. Я ничего отталкивающего в них не заметил. Судя по документам, которые мне пришлось проштудировать, существует скрытая статья расходов в бюджете на хранителей – и она довольно значительная. Они ни в чём себе не отказывают: каждый день им доставляются свежайшие продукты из лучших хозяйств Тартарии, к ним в подземелье подаётся свежий воздух по специальным трубам из ближайшего лесного массива, современное оборудование поддерживает комфортную температуру и влажность, регулярно пополняется библиотека не только художественными, но и научными книгами, в том числе и на иностранных языках, недавно у них отремонтирован и увеличен плавательный бассейн с морской водой, есть тренажерные залы, беговые дорожки, сауны, солярии, они регулярно проходят медицинское обследование и получают всю необходимую помощь на самом высоком уровне, компьютерная техника, доступ к интернету и многое другое – у них там всё есть. По большому счёту, если бы мне были предоставлены такие условия жизни под землёй, я бы тоже не стремился выползти на поверхность.

– Но право выходить на улицу они имеют?

– Права такого у них нет. Этот запрет установлен в незапамятные времена и ни разу ни при одной власти не отменялся. С учётом важности информации, которой они обладают и абсолютной недопустимости её утечки, любой хранитель при попытке бегства из хранилища подлежит немедленной и безусловной ликвидации. За всю историю отмечено и пресечено всего несколько таких попыток.

– Что ты хочешь этим сказать? Что в нашей свободной стране есть люди, чьи основные конституционные права беспардонно нарушаются? Живут под землёй, словно крысы какие-то и даже не имеют права выйти на улицу.

– Ну, в общем и целом, да. Информация, сохранением которой они занимаются, способна в случае утечки вызвать катастрофические последствия, похлеще ядерной войны.

– Да что там за информация такая, чёрт бы её побрал?

– Думаете мне не интересно было бы узнать? Но, к сожалению, это не мой уровень. Она доступна только хранителям и непосредственно главе государства. Обладая этой информацией, вы не будете иметь права делиться ею с кем-либо, в том числе с самыми близкими людьми.

– А если поделюсь? Что тогда будет?

– Обладание этой информацией усугубляет ответственность за её разглашение до такой степени, что даже абсолютная власть не даёт человеку морального права трепаться о ней с кем попало.

– Погоди-ка. Что-то я не пойму. Получается, мой предтеча обладал ею, обладает до сих пор и будет обладать, пока не помрет?

– Несомненно.

– Интересно, а если я ему ухо оторву и пригрожу оторвать второе, выдаст всё?

– Вряд ли. Вы, конечно, можете попытаться – имеете на то полное право, но, скорее всего, он направит вас за ответами к хранителям. И вам, так или иначе, всё равно придётся встретиться с ними, чтобы на вполне законном основании получить информацию из первоисточника.

– А если я кому-то другому поручу оторвать ему ухо, выдаст?

– За всё время существования Тартарии многим бывшим властителям травмировали конечности разными способами, чтобы заполучить эту информацию, тем не менее мы не видим её во всеобщем доступе, из чего следует вывод, что никакие пытки не способны привести к её разглашению. И вряд ли это возможно в случае вашего предтечи, хотя поверить в это сложно.

– Ладно, – неохотно огласился я. – Пусть пока походит с ушами, хотя я сомневаюсь, что это ему поможет… Вернемся к нашим баранам… Много ли этих хранителей живет под землей?

– Точное количество не зафиксировано. В тайном протоколе, соблюдение которого обязательно для обеих сторон, четко прописано, что государственные органы не имеют права контролировать численность хранителей – эта функция целиком и полностью возложена на них самих. Точно неизвестно, как они осуществляют утилизацию своих умерших – предположений, вплоть до самых жутких, существует множество, но ни одно не подтверждено. Регистрация браков и рождение новых хранителей нигде не отмечается. Наши врачи-акушеры не допускаются к их родам. Каким-то образом они обходятся самостоятельно. Что касается их общей численности: если судить по количеству продуктов питания, ежедневно поставляемых под землю, то речь идет о нескольких сотнях. В случае урезанной нормы, что вполне вероятно – примерно о тысяче.

– Да что это вообще такое! – во мне закипало бешенство. Еще бы! Какие-то непонятные людишки, целое поселение, обитающие под землей, шантажируют своей информацией всю Тартарию, живут за чужой счет и никому не позволяют себя контролировать. – Поверить в это не могу! Кажется, что ты меня, мерзкий Водов, разыгрываешь.

– Не до игр мне. В данный момент четверо их представителей ожидают вас в специально подготовленном помещении рядом с лифтовой шахтой, ведущей в хранилище. Комната эта абсолютно стерильна, не проницаема для дневного света и шума с улицы. Там нет ничего, только голые белые стены, пол и потолок, никакой мебели – хранители находятся в ожидании встречи с вами уже более двух часов. Просто неподвижно и молча стоят на месте.

– Что?! – иногда я был готов прибить Водова за его способность неожиданно ошарашить какой-нибудь новостью – ему это доставляло удовольствие, он незаметно ухмылялся в свои усищи, но это мне нравилось, бодрило. – Почему раньше не сообщил?

– Ничего страшного, пусть подождут. Невелики шишки – не гоже главе государства лететь к ним сломя голову, едва они позовут. К тому же, вас необходимо было морально подготовить к встрече с ними, чтобы не случилось культурного шока.

А ведь и то правда! Не гоже! Но почему-то всё равно хотелось наградить Водова, как минимум, крепким пинком по заднице за то, что больше двух часов мурыжил хранителей в пустой комнате без моего ведома, после чего броситься к ним с извинениями, – странное ощущение не покидало меня, как будто не только моя свобода зависит от них, но и сама жизнь, – никогда ничего подобного я не испытывал, – не то чтобы страх, но почти физиологическую зависимость, как от собственного сердца или лёгких – перестань они биться или дышать – и на этом мой путь прервётся, но самое ужасное – это полная уверенность, что без них невозможно обойтись, их можно не замечать, не думать о них, но едва стоит им о себе напомнить, как ты готов расшибиться перед ними в лепёшку, лишь бы понять, в чём они нуждаются, чтобы опять стать незаметными и не присутствовать в твоих мыслях. Так что хитрый Водой, в общем-то, поступил правильно, не сообщив мне заранее о подготовленной и запланированной им без моего участия встрече с Хранителями, дотянул до самого предела, поставил меня перед фактом, обрушил информацию о них, как снег на голову, – но ведь, как ни странно, всё на пользу.

– Четверо, говоришь, ждут? – немного остыв, решил я пока не давать пинка Водову. – И какую моральную подготовку мне нужно пройти, чтобы не испытать культурный шок?

– Во-первых, вам необходимо знать, что хранители, ожидающие вас, не имеют ни первичных, ни вторичных, можно сказать, вообще никаких, признаков пола: это вызывает шок, от которого трудно отделаться. По их внешности, сколько в неё ни всматривайся, невозможно понять мужского пола они или женского. Их четверо – разных возрастов: старик или старуха, мужчина или женщина, юноша или девушка, мальчик или девочка. Одеты во все белое, стиль унисекс, тканью закрыты все участки тела, кроме лиц, кожа необыкновенно гладкая, но не белая, как можно предположить, её покрывает ровный искусственный загар или, возможно, грим, на руках перчатки, глаза у всех крупные, ярко-голубые, словно светящиеся, черты лица у всех тонкие, правильные настолько, что это кажется неестественным. Роста все высокого, даже ребёнок, фигуры тонкие, ноги такие длинные, что, кажется, руки и голова приделаны к ним, а туловище убрано за ненадобностью. Цвет волос определить не удалось, потому что на головах у всех белые шапочки. Голоса у них нейтральные, ни туда, ни сюда, речь правильная, хорошо поставленная, не говорят и не делают ничего лишнего. Вообще у меня сложилось впечатление, словно они – какой-то оживший символ… Сравнить можно с крестом, христианским символом – все мы знаем, как он выглядит, деревянный, с распятым на нем человеком. Но, представьте, что он вдруг ожил и предстал перед вами – при чём не только Иисус, но и сам крест, они как будто одно целое. Так и с ними – впечатление такое же. Только никак не можешь вспомнить, какой оживший символ они из себя представляют… И становится немножко жутковато… Я вот что подумал: если вдруг предстанет перед нами оживший человекокрест, мы тоже забудем, каким он символом был?

– Хорош пургу гнать! – мне прекрасно была известна эта особенность Водова – отталкиваться в своих рассуждениях от какого-нибудь события или факта и уходить в такие дебри, что выбраться из них и понять, с чего всё началось – не представлялось возможным. Бывало, я поощрял эти его рассуждения, когда они помогали мне понять что-то достаточно сложное, не имеющее, как правило, прикладного значения, но в основном я старался вовремя их пресечь, чтобы он мне мозги не успел запудрить. Что же касается Хранителей, то я решил, что в их описании Водов тоже перегнул палку, отвлекся от темы и слегка преувеличил эффект, вызванный этими странными людьми, – почему-то мне не казалось, что они ввергнут меня в состояние культурного шока – максимум, обалдею немножко, так это только на пользу. – Пошли посмотрим, что там за червяки из-под земли выползли.

Всё-таки надо отдать должное Водову и его способности невероятно точно описывать некоторые вещи: вроде и преувеличит, и приукрасит, и приврет, а в итоге получается достаточно точная картинка – в белой комнате с ярким искусственным освещением, куда меня привёл этот усатый прохиндей, я столкнулся как раз с тем, о чем он меня предупреждал, во что я не поверил – с существами, вызвавшими во мне чувство, доселе неведомое, которое можно назвать культурным шоком. Запустив меня в комнату, Водов остался за дверью, плотно и практически бесшумно закрыв её: искусственное освещение, ровным плотным потоком исходящее от всего потолка, отражаясь от стен и пола, наполняло мягким светом всю комнату, стирая практически все тени, которым падать было, в общем-то, и не от чего – мебель полностью отсутствовала, – я внимательно всматривался в пространство перед собой, понимая, что где-то здесь находятся четыре человека, но их почему-то не видно. Водов бы, наверное, на это сказал: "Возможно, в комнате никто и не появился бы, если бы не ваше сознание, которое, уверив себя в существовании хранителей, создало их из пустоты". А ведь и правда – эти люди один за другим стали медленно появляться, начиная с лиц, удлинённых немного более, чем этого требовала гармония, потом – конусообразные головы, затянутые в белые шапочки или чехольчики, ну, и всё остальное, вплоть до обуви, тоже белой; их постепенное появление я, конечно же, объяснял обманом зрения, которое не сразу отделило от фона людей, одетых во всё белое.

В общем-то, водовское описание четырёх Хранителей, которое я посчитал преувеличенным, ещё и не дотягивало до впечатления, вызванного ими в действительности: никогда ничему я так сильно не удивлялся в своей жизни; не знаю, вызвал бы подобное чувство реальный контакт с инопланетянами или нечистой силой; я стоял один перед запредельно непостижимыми существами из подземного мира, не мог шевелиться и думать о чём-либо ином, не связанном с Хранителями. И тут, вдобавок ко всему, они начали вытворять такое, что вообще не укладывалось в голове: абсолютно синхронно, словно отрабатывали это на тренировках всю жизнь, стали опускаться на колени, упирая руки в пол, наклоняться и одновременно биться о него лбами, разнобой вообще не слышался, подниматься на ноги и снова опускаться; сперва я не мог понять, что они делают, потому что это не выглядело тем, чем являлось – скорее, это было похоже на хорошо отрепетированный танец – вроде танца лебедей из балета Лебединое озеро, – лишь чуть погодя до меня дошло, что Хранители кланяются, бьют земные поклоны, стукаясь лбами о пол, – кланялись они не кому-то неизвестному, а мне, потому что каждый раз, поднимаясь, смотрели мне в глаза и произносили отлаженным хором "Владыко!" В какой-то другой ситуации я бы попробовал их остановить, особенно ребёнка и старика, сказал бы что-нибудь вроде "Ну какой я вам Владыко! Я обычный госслужащий, чиновник средней руки, даже не президент Тартарии. Демократические выборы ещё предстоят. Меня могут не выбрать". Но ситуация была довольно необычная – можно даже сказать, неординарная, из ряда вон выходящая. Хранители не просто так кланялись мне и называли Владыкой, – ясно было, что для них это не формальность, а священный ритуал, к которому их готовят с детства, учат каждому нюансу, тренируют, тщательно отбирают по росту и внешности, ведь кандидаты должны точно соответствовать образу – чуть старше, чуть младше – и уже не то, что нужно; учатся стоять совершенно неподвижно и кланяться абсолютно синхронно, создавая полную иллюзию, что это один человек, расчетверённый, движется, – может, за целую жизнь всего один раз выпадет им удача принять участие в ритуале, – это их высшее предназначение, – и как я могу помешать этому? В том-то и дело, что не имею никакого морального права! Потому и стоял я там, принимая их поклоны, как должное, спокойно ожидая окончания ритуала и наполняясь какой-то необыкновенной уверенностью в своей значительности, которой они надували меня, как шарик воздухом.

Я не считал, сколько раз они поклонились и произнесли: «Владыко!» – наверняка, какое-нибудь не случайное число, строго определённое, ни больше не меньше, выверенное веками – как раз такое, чтобы я успел привыкнуть к тому, что мне кланяются и называют Владыкой. Потом остановились, ни рано – ни поздно, выпрямились, и самый старший из них голосом то ли старика, то ли старухи изрек:

– Теперь вам предстоит со всем ознакомиться…

Дмитрий Дмитриевич и рад был бы забыть, как он под конец инаугурации с трудом подавил в себе страстное желание пинком повалить трибуну с Конституцией, раздолбать весь подиум, сорвать драпировку, скрывающую фальшивый трон царей Тартарии, – разнести его в щепки, а потом вытащить из Хранилища на свет божий настоящий трон и настоящего мумифицированного тартарца, последнего в своём роде, не уничтоженного временем и людьми, жаждущими скрыть от людей правду, а потом под звуки затихающих в недоумении фанфар, громогласно выдать её всему миру – вот, на, возьми, жри! Может, подавишься наконец! – но вместо этого Дмитрий Дмитриевич, спускаясь под всеобщие аплодисменты с подиума, незаметно подозвал к себе Хряпу и, пока шёл к входу в банкетный зал, где столы ломились от яств и напитков, ожидающих гостей, приглашённых на инаугурацию, одаривая налево и направо всех присутствующих своей таинственной улыбкой и легкими кивками президентской головы, вкратце объяснил телохранителю, что от него требуется: незамедлительно всех гостей до единого спровадить в банкетный зал, не дать разбрестись по дворцу, оцепить периметр от начала красной ковровой дорожки до её конца у подиума, не дать затоптать вещественные доказательства, экстренно вызвать команду самых профессиональных криминалистов, особое внимание обратить на два инородных предмета чёрного цвета, которые похожи на сгоревшие спички – расположены там-то и там-то, – тщательно обыскать всю территорию, обращая особое внимание на любую непривычную для данной обстановки мелочь, немедленно инициировать расследование по факту появления инородных предметов на пути следования Президента к подиуму, – возможно, человек или люди, подбросившие их, до сих пор находятся на территории дворца, поэтому ещё не поздно их вычислить и поймать по горячим следам, – конечно, у Дмитрия Дмитриевича не было в тот момент возможности подробно объяснить Хряпе, что от него требуется, это он сделал позже, но показать знаками свою обеспокоенность и направить к её источнику для разбирательства – это было более чем реально, учитывая звериный нюх Хряпы и фантастическую способность предугадывать большинство желаний Дорогина и без промедления действовать для их удовлетворения, – с годами они выработали свой собственный язык, немного похожий на язык глухонемых, только не такой броский, – например, слегка оттопыренный мизинец левой руки, на который никто кроме Хряпы не обратил бы никакого внимания, означал, что Дорогину не нравится собеседник, и его надо, не травмируя, спровадить, а оттопыренный палец правой руки говорил, что собеседника можно удалить с последующими травмами. Ну, и так далее. Этот язык был довольно обширный, на нём можно было почти полноценно общаться, но исключительно с Хряпой, ни с кем больше, для остального белого света, в том числе и для самых передовых дешифровщиков, он оставался всего-навсего филькиной грамотой. Так что, подав Хряпе все необходимые знаки, Дорогин с относительно спокойным сердцем проследовал в банкетный зал, где и состоялся грандиозный банкет в честь его инаугурации. А что Хряпа? Хряпа незамедлительно, со свойственным ему рвением, взялся за дело: сгоревшие спички были обнаружены в неповрежденном виде, началось расследование.

Глава 5

Залипшая в загустевшем времени вереница маятников

Лишней постели у меня не было, поэтому Курт, прервав свой рассказ, хотел устроиться спать на голом полу – я кое-как уговорил его этого не делать, а воспользоваться моей кроватью. Повернув настольную лампу так, чтобы на гостя падало как можно меньше света, я стал разбирать свои каракули, делая в них пометки и готовя текст к переписыванию на чистовую: мне нравилось ощущать бесшумное вращение маленького шарика, встроенного в кончик стержня – он был подобен хитрому зверьку, делающему вид, как будто ранен и с трудом уходит от погони, оставляя следы своей синей крови на бумаге, умело запутывая их в буквах, словах и смыслах.

Курт лежал в сером помятом костюмчике с торчащим в напряжении галстуком, готовым выстрелить, как язык хамелеона, я прокручивал в голове детали его рассказа и пытался соотнести их хоть с чем-то, что меня окружало и что я вообще помнил: какая-то неведомая страна, находящаяся неизвестно где, уж точно, не здесь, – возможно, полностью выдуманная, – но зачем? – какие-то непонятные люди, в центре повествования правитель, вызывающий противоречивые чувства, вокруг него разные персонажи, – особенно любопытны хранители, обитающие под землёй, – интересно, какую тайну они готовы открыть только правителю и никому больше, потому что всем остальным она может навредить? Курт уснул, не успев об этом поведать. Не похож он ни на одного из героев своего рассказа: ни на правителя, ни на его пресс-секретаря, ни на хранителя, вообще ни на кого, – значит, это не рефлексия и не воспоминание о своём прошлом, речь идет о чем-то другом, или о ком-то другом, – о чём или о ком? Зачем он вообще с таким упорством рассказывает мне эту историю, как будто ему это очень важно – может быть, она о его отце, участнике тех событий – и ему необходимо выговориться, чтобы снять с души груз ответственности за грех родителя. Странно выглядел Курт, лежащий на моей кровати: неподвижный, не дышащий, – не как умерший человек, но как неживой предмет, словно и не был никогда живым; его лицо-каноэ стало ещё длиннее, чем было при жизни, когда он двигался и говорил, и я заглядывал в него, силясь увидеть там что-нибудь вроде гребцов или пассажиров, всё тело, покрытое одеждой, представлялось мне то рекой, впадающей в море, которое не видно из-за дождя или тумана, а круглые очки, которые Курт не удосужился снять, зияли чернотой и холодом, как два глубоких колодца. Может быть, он и правда умер? Здесь, в моём доме, лёжа на моей кровати, – и что мне теперь с ним делать? Может быть, выкопать за баней могилу и похоронить его там? Землю притоптать, накрыть дёрном, через несколько дней нельзя будет понять, что там кто-то закопан, я и сам быстро забуду этого человека, словно его и не было – останется только его странный рассказ в моём отчете, пылящемся на неизвестной полке бесконечного архива. Или он никогда и не был живым? Ведь мертвое может находиться в разных состояниях, – движимом и недвижимом, как имущество, – вот уж странная мысль пришла мне в голову, – а вдруг Курт – чье-то имущество: когда говорит и двигается – автомобиль, когда неподвижен – дом, – сидит в нём хозяин, управляет им, нажимает педали, крутит баранку или сидит в кресле у камина, попивая вино и наблюдая, как за окном плывут куда-то по небу тучи, идёт ливень и кто-то незнакомый мокнет, не успев добежать до укрытия.

Впервые я кого-то приютил в своём доме – до этого никто, кроме Микаэлы, не напрашивался ко мне в гости: ей мне привычно и легко было отказывать, каждый раз придумывая какие-нибудь причины, на счёт других – опыта не было. Я даже не знал про себя, смогу ли приютить бездомную кошку, собаку, взять жить к себе в дом хоть кого-то, любое животное, птицу, рыбу в аквариуме или насекомое в коробочке. Ни желания, ни возможности такой не было: я знал, что где-то дальше по Дороге, при чём в обе стороны, обитает многообразная живность, читал об этом в книгах, взятых в Библиотеке, видел на картинках и в документальных фильмах на компьютере, находил в собственных куцых воспоминаниях, слышал от разных путников и соседей по участку, а сюда почему-то звери не забредали, рыбы не заплывали, птицы не залетали, только мох, трава, кусты и деревья росли и то, как мне всегда казалось, с таким видом, как будто не понимали, что они тут делают, – впрочем, я особо по живности не скучал и в них не нуждался; охотиться и рыбачить ради пропитания или удовольствия – желания и необходимости не было, – держать дома или в специальном помещении, – грязь, шум и сплошное беспокойство с собой несли любые живые организмы, поэтому я не рвался ими владеть, за ними ухаживать, с ними дружить или просто их видеть.

Расшифровка каракулей, за которыми скрылся рассказ Курта и переписывание его на чистовую, продвигались ни шатко ни валко, Курт не шевелился, – может, помер, но мне пока не хотелось в это вникать, за оком стояла такая плотная ночь, как будто она отлетела, подобно гигантской птице, навсегда от солнца, заблудилась где-то в бесконечной пустоте и уже отчаялась когда-нибудь вернуться обратно к свету, – бесшумно летела она куда-то, не видя пути, а я, погруженный в её густые перья, не понимал гораздо больше, чем она сама.

Почему-то страшно захотелось всё бросить: участок Дороги, занятый мной после ухода Лангобарда, странную работу, которую он мне оставил по наследству, – какой я к чертям Свидетель! Вот Лангобард был Свидетель! А я случайный прилипала. Бросить дом, выстроенный по моему заказу, выбраться из перьев ночи и броситься в пустоту очертя голову, чтобы мрак застилал глаза, а ветер открывал от меня клочки одежды и мяса до голого скелета, чувствовать себя медной наковальней Гесиода, – сколько он там полагал дней она будет падать до Тартара? – кажется, тридцать; захотелось растолкать всезнайку Курта, разбудить, если спит, воскресить, если умер, и спросить: "Гесиод считал что медная наковальня, сброшенная с неба будет тридцать дней лететь до Тартара? Где-то я об этом прочёл, но не запомнил точное число дней…" – эти дни, как сорок лет, которые евреи блуждали по пустыне в поисках земли обетованной, – символичны, обозначают целую вечность, – не может быть цифры, которая больше бесконечности, – а вот меньше может. Вот – бесконечность – минус один – равно – огромная цифра, но не бесконечная, как же ей, должно быть, обидно, – никому и ничему не может на свете быть так обидно, как этой несчастной цифре – огромной, но не бесконечной – именно столько дней потребуется медной наковальне, чтобы долететь до Тартара, и это будет чрезвычайно обидное число дней, которому не хватает до бесконечности всего одной цифры.

Выйти из дома в ночь – не то же самое, что сорваться с неё в бездну, падать медной наковальней Гесиода, надеясь когда-нибудь упокоиться – костями ли, прахом, пылью, атомами, частицами – на мрачных просторах Тартара, который представлялся мне дном Марианской впадины; я – крохотная былинка, упавшая на поверхность, – потихоньку тону – долго – очень долго – возможно, вся вода в океане успеет высохнуть, прежде чем я достигну его дна, – оно есть, кто-то до меня достиг его; из былинок, подобных мне, сформировался толстый осадок, когда-нибудь и я присоединюсь к ним, и мы будем лежать вместе, придавленные ко дну – вечностью и пустотой, одинокие и отстраненные – счастливые, с полным отсутствием каких-либо желаний и потребностей, не способные даже на то, чтобы стать меньше, чем уже стали.

Впервые я вышел на улицу ночью не подышать свежим воздухом и поглазеть на луну и звезды, а совершенно бесцельно: ночь стояла такая, что хоть глаз коли – ни ветерка, ни звёздочки, ни полумесяца, – наверное, тучи легли плотным непрозрачным ковром или всё, что в небе светило и погасло, – лишь твердая земля под ногами говорила о том, что я ещё не падаю в Тартар, как медная наковальня; интересно – смогу ли я вслепую дойти до… – я не понимал, до чего мне надо дойти вслепую и зачем, но я пошёл, осторожно делая шаг за шагом, тараща глаза и двигая перед собой руками – вверх, вниз, вправо, влево, – наверное, со стороны, если на меня смотрел кто-то, способный видеть во тьме, это было похоже на попытки неумелого пловца, выброшенного за борт, не утонуть в океане ночи; меня, явно, кружило, потому что идти по прямой в кромешной тьме невозможно, как ни пытайся – в кромешной тьме нет ничего прямого и не может быть, я надеялся быстро выйти на дорогу, почувствовать под ногами брусчатку, ведь она проходила довольно близко от дома, но её всё не было, – странно! – куда-то подевались все препятствия, – где палисадник с деревьями, калитка, заборчик, баня? где все? – если я, сделав небольшой круг, вернулся обратно, то где стена моего дома? – иногда я приседал, чтобы ощупать землю под собой, – обыкновенная земля, покрытая плотным покрывалом невысокой травы – ни ямки, ни холмика, – как вообще ориентироваться здесь? от чего отталкиваться? И нужно ли? Откуда мне вообще знать, что всё это есть? Дорога, Дом, Сад и всё остальное – может быть, их нет, когда я сплю, они выключаются, подобно лампочке днём, – я ведь сейчас должен спать, потому что это нормально – спать ночью, вот их и нет, оставлен только необходимый минимум – трава да земля, отделяющая меня от бездны, – и не поймешь – спускаешься или поднимаешься по склону. В какой-то момент почувствовал такую усталость, что повалился навзничь – будь что будет – может, там вода или сено, – удар получился жёсткий, как и положено, спиной и затылком о землю – на мгновение всё озарилось странным синеватым светом – от удара, естественно, но почему-то не внутри головы, а снаружи – я увидел ночное небо, действительно, сплошь затянутое тучами, Дорогу внизу, рядом с ней мой Дом с садиком и баней, Лес, Реку, Торговый центр, Библиотеку, – так много увидел я всего за секунду! – а если бы мне дали минуту? я бы, наверняка, увидел соседние земли, где обитают не только люди, но и звери, птицы и рыбы; судя по картинке из озарения, я поднялся по холму и теперь находился как раз на том месте, где когда-то стоял замок Лангобарда, полностью разобранный по моей просьбе, когда я стал его приемником, – камня на камне от него не оставили, – А что делать с купальней и каменным ложем? – спросили Контролёры, когда я после подписания контракта, ознаменовавшего начало моей работы Свидетелем Дороги, не пожелал остаться в замке Лангобарда и потребовал, чтобы его полностью снесли до основания и убрали все воспоминания о нём из моей памяти; первое требование было выполнено успешно и быстро, так что громоздкий замок Лангобарда с донжоном перестал портить пейзаж, – жаль, что второе пожелание выполнено не было; если воспоминания нельзя убрать, тогда просто закопайте, завалите камнями, песком, землёй, посадите траву! – Увы!

Примяв траву, я приложил ухо к земле и прислушался, – не журчит ли там в глубине тёплая минеральная вода, протачивая себе новое русло в толще породы? – тишина! – может, она замерла, остекленела, – не заледенела, а именно стала стеклом в ожидании нового Свидетеля Дороги, которому снова, как Лангобарду, понравится купаться в минеральной воде, наполняющей природный бассейн, и спать на каменном ложе, – и всё повторится почти в точности за исключением мелочей, – он подпишет контракт с Контролёрами и захочет, чтобы ему на этом месте построили жилище, – может, на этот раз не замок или деревянный домишко, а современный дворец или небоскреб со всеми удобствами, с ватерклозетами, кондиционерами и джакузи, – не хранится ли где-то там и сам Лангобард, сотрясая толщу земли храпом, – может, он когда-нибудь проснётся и, подобно вулкану, взрывоподобно выберется наружу, тогда и замена ему не понадобится, – а я отправлюсь куда-нибудь дальше по Дороге, – тишина! Ничего не было слышно! Тишина – разве что отдалённый, уходящий в глубину и теряющийся там, раздавался стук моего сердца.

Некоторое время мне нравилось следовать везде за Лангобардом, но лишь потому, что я не знал, чем ещё себя занять, – особого труда мне не составило быстро вникнуть во все особенности, тонкости и нюансы его профессии: целыми днями бродишь по своему участку, наблюдаешь, размышляешь, если кого-то встречаешь на своём пути, не вмешиваясь в естественный ход событий, лишь констатируешь происходящее, не навязываешься в друзья, не даёшь советов, общаешься только в том случае, если этого хочет собеседник, не привязываешься к нему, не проявляешь никаких чувств, сохраняешь нейтральный статус – и так до тех пор, пока ситуация не подходит к своему логическому завершению; после этого приходишь домой, в спокойной обстановке ужинаешь, обдумывая увиденное и пережитое за день, записываешь всё, – при чём, насколько я понял, неважно в каком виде, – глиняные таблички, клинопись, папирус, краска, чернила, бумага, зубила, скребки, перья, ручки, компьютер, лазерный принтер, магнитные и цифровые накопители, – допускается, любая письменность, на любых языках и материалах с использованием любых средств написания, отчёты принимаются даже в звуковом виде.

Лангобард везде брал меня с собой, не спрашивая, хочу я этого или нет: утром его храп, не дающий мне спать практически всю ночь, резко прерывался, – какой сладостной, оказывается, бывает тишина! Удивительно было чувствовать не вибрирующий воздух! Когда хозяин замка спал, кажется, вибрировало вообще всё, кроме каменного ложа, – шкуры, которыми мы укрывались, стены, весь окружающий мир и, самое ужасное, я, – спасало только ложе, к которому я прижимался, отодвинувшись как можно дальше от той его стороны, где, распластанный во все стороны, наслаждался сладким сном Лангобард; когда храп прекращался, я старался как можно быстрее провалиться в забытье, чтобы успеть хоть немного насытиться им до того, как Лангобард начнёт трясти меня со всей дури и орать "Давай просыпайся, соня! Нас ждут великие дела! Ну ты и спать горазд! На что уж я люблю это дело, но ты, надо признать, меня превзошел. Поздравляю! Трясу тебя трясу! Уж думал ты помер". Конечно, я не жаловался на храп, что не могу ночью из-за него спать, не просил найти мне какой-нибудь укромный, самый отдалённый от каменного ложа уголок в замке для сна – не из опасения, что Лангобард разгневается и что-нибудь со мной сделает, побьет, перестанет кормить и поить варевом и выгонит на улицу, – я довольно быстро сообразил, что не пропаду там, – можно пойти по Дороге, зайти в Торговый центр, где есть практически всё, но при этом нет торговли, – бери что хочешь, сколько хочешь, делай что хочешь, и тебе за это ничего не будет, и платить ни за что не надо; в Библиотеке тепло и уютно среди множества книг, можно там оборудовать себе лежбище-жилище, где отдыхать в тишине, почитывая книжки, а за едой и одеждой ходить в Торговый центр. Но помимо всего этого существовал Долг, через который, как мне представлялось, перешагнуть было невозможно и даже пробовать не стоило – именно Лангобард нашёл меня, словно и не нашёл вовсе, а родил, став мне, в некотором смысле, отцом, и вместе с этим появился Долг – вырос так же естественно, как сорняк на дороге, – никак не изведешь, – остается ждать, когда он высохнет, поникнет, обратится в прах и, следовательно, будет погашен.

Обычно после сна мы с Лангобардом купались в бассейне, – он весь такой энергичный, бодрый, фыркающий и плещущийся, а я квёлый, как увядшая зелень, – тихо уплывал подальше от него, ложился на спину, широко раскинув руки, замирал, мгновенно проваливаясь в полуобморочное состояние, не дотягивающее до сна лишь самую малость, – пребывал в нём до окончания водных процедур Лангобарда, когда он, подплыв ко мне, начинал бить ладонями по поверхности рядом с моими ушами, хохотать и орать: "Проснись и пой! Никак не придумаю, как тебя называть. Может быть, Дайте-мне-спокойно-поспать? Ха-ха! А что? Хорошее имя, как раз для тебя. Ладно, поплыли завтракать!"

Взбудораженный и оглушённый шлепками, почти утонувший в волнах, поднятых Лангобардом, я плыл за ним, выбирался из бассейна, мы вытирались махровыми полотенцами, одевались и шли к камину, где над огнём в двух котлах уже подогревалось адское варево, которое Лангобард называл завтраком – травяной чай с чагой, несколько раз перекипевший и превратившийся в горькую чёрную жижу, пахнущую чем-то смертельно ядовитым, каша, многократно подгоревшая при подогревании, отскобленная ото дна, переворошенная и раскрошенная, такого же цвета, запаха и вкуса, как жижа в первом котле; даже в самом начале готовки эта еда и питьё не казались свежими, потому что Лангобард принципиально не мыл котлы, смешивая новые продукты с остатками старых, объясняя это так: "Новое постепенно становится старым, без старого новое появиться не может, подобно змеиной коже, оно растёт, созревает и крепнет под старым, защищающим его от превратностей судьбы. Если котлы полностью отскоблить и помыть, избавив их от старых огарков, то еда и питьё, может быть, и будут чище и вкуснее, но не правильнее. Огарки обязательно в процессе готовки должны передать свой жизненный опыт и энергию новому поколению пищи". Присутствие в еде и питье своих длинных седых волос Лангобард никак не объяснял, а я и не спрашивал, просто без брезгливости и недовольства вытягивал их и выбрасывал, словно это рыбьи кости, не съедобные, но естественные.

После завтрака мы отправлялись на дообеденный обход: Лангобард легкими тычками вынуждал меня идти чуть впереди, – как только мы выходили за пределы замка, мне, как впередиидущему приходилось выбирать направление, – я, конечно же, много раз спрашивал, куда в первую очередь пойдём сегодня, но каждый раз получал один и тот же ответ – Первоначальное направление выбирает впередиидущий, – я делал первый шаг, а Лангобарду только того и надо было, – например, я выбирал Лес, Берег, Библиотеку, – а он бил ладошкой меня по спине так, что по округе от удара проносилось эхо, и орал: "Неправильно! Сегодня тебе присваивается почётное имя Идущий-не-туда. Как ты вообще делаешь выбор, куда сегодня пойти в первую очередь? Просто тупо смотришь вперёд и идёшь туда, потому что там трава зеленее, небо яснее и так далее? Объясни мне, пожалуйста, на чём ты основываешь свой выбор? Я хочу услышать аргументы". Я пожимал плечами, потому что, действительно, не мог объяснить, почему выбрал то или иное направление, и, честно сказать, не видел в этом смысла, ни капли не сомневаясь, что, какое бы направление я не выбрал, Лангобард всё равно сочтет его неправильным и найдёт кучу аргументов, объясняющих, почему сперва надо пойти в противоположном направлении, – например, он говорил: "Сперва пойдём через поле к Лесу в сторону Города, потому что – смотри – ветер там колышет вершины деревьев, тогда как в лесу с другой стороны Дороги не колышет. Колыхание – это явный знак, что надо выбрать то направление". А в следующий раз объявит, что колыхание – признак того, что туда идти не стоит. И так происходило всегда, без единого исключения, – я к этому привык, поэтому не оспаривал его аргументы и не выдвигал собственные, молча брел в указанном Лангобардом направлении. Если мы встречали в лесу или на окраине города какого-нибудь интересного путника, который, едва заметив нас, подходил и затевал беседу на какую-нибудь, неважно какую, тему, то потом Лангобард радостно начинал орать на всю округу, когда мы оставались вдвоём и никто, кроме меня, казалось, не мог его услышать: "Я же говорил! Я же говорил! Вот что значит выбрать правильное направление. Интересный путник, незабываемый опыт общения! А если бы пошли туда, куда ты хотел, бродили бы сейчас по пустынному Берегу и злились друг на друга". Если же мы никого не встречали, Лангобард всё равно потом орал: "Я же говорил! Какое прекрасное нам здесь выпало время – заглянуть себе в душу, помолчать, поразмышлять! А так бы встретили целую толпу бессмысленных болтунов, от которых не знали бы, как избавиться, льющих словесную воду, которую нельзя выплескивать на страницы отчёта".

В беседах с путниками, когда таковые случались, мне нельзя было не участвовать, потому что Лангобард прилюдно и, в том числе – не прилюдно – осуждал это, глядя на меня сверху вниз, как на букашку, неожиданно откуда-то вылезшую, спрашивал, словно каблуком придавливая: «А ты чего всё время молчишь? Сказать нечего? Неудивительно. Ведь тебя зовут Всё-время-молчащий», – так что я вынужден был во время бесед вставлять какое-нибудь своё слово, которое практически сразу же прерывалось гулким ударом ладони по моей спине и очередным ором: «Молодо-зелено! Пока не соображает, что говорит. Уж лучше бы молчал!»

Обижаться на Лангобарда было совершенно бессмысленно – всё равно что обижаться на тучу, которая, проплывая по небу над тобой, неожиданно приняла форму надписи: «Какой же ты всё-таки идиот!» – стереть невозможно, да и само по себе это – нечто настолько невообразимое, что, если уж случилось, остаётся только развести руками.

Была у Лангобарда ещё одна отвратительная привычка: повторять одно и то же бесконечное количество раз, – он не то чтобы забывал, что уже говорил это, а повторял намеренно, тщательно всё проговаривая, смакуя детали, и поглядывая на меня с недоверием, видимо, в полной уверенности, что я никогда не смогу усвоить эту информацию. Например, когда мы выходили на берег Реки, он показывал в сторону Темноты и произносил, глядя на меня: "Это стена темноты. Запомни. Нам повезло, что здесь она проходит по реке, а не посуху. Желающие погрузиться в темноту должны сперва зайти в воду и проплыть значительное расстояние. Вода холодная, река глубокая – хороших пловцов не так много, поэтому здесь редко кто решается на такой отчаянный шаг. Обычно посидят-посидят на берегу и уходят восвояси. Но если всё-таки решились и поплыли, ни в коем случае не препятствуй этому…"

Я, подыгрывая Лангобарду, делал вид, как будто слышу от него это впервые, и задавал вопросы, демонстрирующие моё невежество, вроде:

– А зачем она вообще нужна, эта темнота?

– Не мог придумать вопрос поинтереснее? – возмущался Лангобард, но без показного энтузиазма, как обычно это делал при свидетелях. – Спроси ещё: зачем нужен свет? Эти вопросы не просто глупые, они совершенно бессмысленные. Понятно же, что стена тьмы – это символ, олицетворяющий всё плохое, злое и отвратительное, а стена света – символ всего хорошего, доброго и замечательного.

– То есть это не просто какие-то абстрактные знаки? Они вполне функциональны, подобно дверям, за которыми реально находятся те вещи, которые они олицетворяют?

– Ого! Да ты прямо человек по имени Дайте-мне-что-то-сформулировать. Молодец, конечно, но мне бы больше понравился вопрос: почему одни люди уходят во тьму, а другие в свет? Вот если бы ты такой мне вопрос задал, я бы его полностью одобрил.

Я, конечно же, в следующий раз задал такой вопрос, но одобрения всё равно не получил:

– Что за глупый вопрос! – возмутился Лангобард. – Ясно же, как дважды два, что есть люди, предназначенные для темноты – оттуда они выходят и туда возвращаются, подобно разного рода подземным существам, иногда вылезающим из своих нор. И есть люди, предназначенные для света. А ещё есть такие, как мы с тобой – ни там, ни сям, болтаемся между светом и тьмой.

– Получается, изменить ничего невозможно? От моего выбора ничего не зависит?

– О! Да ты сегодня в ударе! Тебе даже можно дать имя Смотрящий-в-самый-корень. Только вот вопросы твои всё равно какие-то мелкотравчатые – до корня не дотягивающие. Уж лучше бы ты спросил: если от моего выбора ничего не зависит, тогда зачем вообще нужны эти стены? Ведь по логике вещей получается следующее: например, мы находимся в нейтральной зоне между светом и тьмой, следовательно, в состоянии возможного выбора между ними. Выбирая же, положим, темноту, мы попадаем в состояние выбора между нейтральным положением и светом, а попадая в свет, оказывается между нейтральным положением и темнотой. Если это не так, тогда зачем ещё нужны эти стены? А если это так, тогда выбор всё-таки есть.

– Если темнота и свет символичны и воспринимаются нами, как стены, то нейтральная зона, в которой мы сейчас находимся, тоже символична для тех, кто находится в темноте и свете, и воспринимается ими, как стена. Интересно, какого она цвета? Наверное, радужного.

Это был финиш! Я произносил нечто, над чем Лангобард отказывался думать, – это выглядело довольно забавно: внимательно выслушав меня, он словно отделял лицо от бороды, превращая его в самостоятельного человечка, готового с неё спрыгнуть, как с поезда, и умчаться, куда глаза глядят.

И, конечно же, куда без старушек Лангобарда! Они, как и он, работали Свидетелями Дороги: одна на соседнем участке со стороны Библиотеки, другая – со стороны Торгового центра; их красивые имена мне удалось забыть со временем ценой неимоверных усилий, настолько крепко Лангобард вдолбил их мне в голову, поэтому буду называть их условно: дама Б (та, что со стороны Библиотеки) и дама Т (та, что со стороны Торгового центра). Приходится признать безусловный факт, что дама Б старалась всеми силами избегать встреч с Лангобардом, тогда как дама Т наоборот – искала их изо всех сил. Лангобард буквально вел охоту на даму Б; не зная точного времени её прихода в Библиотеку, он пользовался любым удобным случаем и поводом, чтобы туда отправиться: плохая погода, хорошая погода, сильный ветер, безветренная погода, усталость, бодрость, недочитанная книга, дочитанная книга, делающая намек, что надо начать читать следующую, камень на дороге, о который спотыкнулся, ветка на дереве, хлестнувшая по лицу – в общем, всё что угодно становилось поводом пойти в Библиотеку, точно так же как – не пойти в Торговый центр, – если бы не обязанность посещать его во время обхода своей территории минимум один раз в день, прописанная в контракте, Лангобард, возможно, вообще бы туда не ходил, а питался бы только чагой, травой и грибами, которые собирал в Лесу.

В Библиотеке мы проводили много времени, иногда по пол дня и даже больше, – Лангобард не ограничивался вверенной ему половиной, а обходил Библиотеку полностью, вернее, мы вместе обходили, – куда же мне было деваться? – не встретив ни одной живой души в лабиринте между стеллажами, Лангобард выхватывал первую попавшуюся книгу с полки, кидал её на журнальный столик, плюхался в кресло и, недоверчиво оглядев меня с ног до головы, первым делом объявлял:

– Это библиотека! Мы находимся в библиотеке. Запомни это раз и навсегда. Это не просто место, где, как я предполагаю, собраны все книги на всех языках, когда-либо написанные за всю историю человечества, куда любой желающий может зайти, чтобы в спокойной обстановке и тишине поразмышлять о смысле бытия, полистать книги и почитать понравившиеся… Но, самое главное, чем библиотека, несомненно, является в первую очередь – символом неразделенной любви! Бескрайнее море умных мыслей, запечатленных на бумаге, и все они – лишь слезы, упавшие из глаз человечества в океан одиночества! Запомни это.

Я кивал, демонстрируя сильное желание запомнить уже не раз сказанное в предыдущие разы Лангобардом, но он качал головой, сомневаясь в силе моего желания, и продолжал:

– Скоро сюда придёт женщина по имени Дама Б, которую я любил, люблю и буду любить всегда и которая, как это ни прискорбно, не любила, не любит и никогда не полюбит меня. Она обязательно сюда придёт, потому что это её обязанность: она, как и я, работает свидетелем дороги – на соседнем участке, примыкающем к моему. Четкой границы, отделяющей наши территории, не существует – от стены темноты до стены света, незримо она перерезает поля, леса, дорогу, город и, конечно же, библиотеку. Почему не установлена чёткая граница, не проведена какая-нибудь линия, не сделана демаркационная полоса? Думаю, в этом нет необходимости, потому что граница проложена здесь…

И Лангобард довольно жёстко потыкал пальцем в бок своего лысого черепа.

– А если уж здесь проложена граница, то никакой другой больше и не требуется. Дама Б избегает встреч со мной всеми возможными способами, она не только красива, но ещё и умна, хитра и очень изворотлива. На других участках границы перехватить её вообще невозможно, она ускользает. Лишь в библиотеке, куда ей, как и мне, приходится заходить по долгу службы во время обхода своего участка – не только для того, чтобы почитать книжки, – удаётся встретиться с ней, взглянуть на неё хоть одним глазком и даже, если повезёт, немного пообщаться.

Прекрасно мне было известно это общение: едва заслышав какой-нибудь шорох в Библиотеке, Лангобард мчался туда сломя голову, задевая кряжистыми конечностями стеллажи, так что множество книг, подобно испуганным птицам, вспархивало с насиженных мест и, трепеща крыльями страниц, падало на пол, составляя печальный шлейф неразделённой любви великана, суетливо топочущего и трясущего длинной взлохмаченной бородой, – в большинстве случаев тревога оказывалась ложной, но иногда Лангобарду всё-таки удавалось перехватить даму Б в каком-нибудь углу библиотечного лабиринта, откуда ей было не так-то просто выскользнуть, и – начиналось воркование! – настоящее курлы-мурлы – словно там голубь, распушив хвост, обхаживал голубку; тогда в обязательном порядке я шёл на этот звук, чтобы взглянуть на картину: в Лангобарде менялось всё – от голоса до фигуры, – слов разобрать нельзя было, все они сливались в сладкозвучную трель, почти соловьиную; и его тело скукоживалось, сворачивалось, складывалось, становилось почти стройным, – всё его существо, изнывая от неразделенной любви, буквально кричало: "Я люблю тебя! Я люблю тебя!"

Она же пребывала в напряженном недоумении – крохотное существо, – прямая его противоположность; когда я впервые её увидел, то именно так и подумал – вот живое существо, которое является прямой противоположностью Лангобарда: он огромный, она маленькая, он угловатый, она – наоборот, – бери любую характеристику, описывающую его, и найдётся противоположная, описывающая её; сходу и нельзя было разглядеть, насколько эта женщина красива, – это как увидеть изысканный узор на перьях быстро пролетевшей мимо птицы, – только вблизи, во время мгновенной и почти случайной её остановки, немного приоткрывалась завеса тайны, которой с таким рвением поклонялся Лангобард, но эти мгновения были настолько короткими, – вряд ли Дама Б была способна замирать хоть на секунду даже во время сна, – что её красота оставляла яркое послевкусие – ощущение непостижимости, неуловимости и недосягаемости. Судя по всему, возрастом она почти не отличалась от Лангобарда, но естественные недостатки, вытекающие из этого, исчезали под ретушью её невероятной подвижности, – ускользали от взгляда, оставляя на виду лишь то, что сами хотели оставить, поэтому даже в этом она была его полной противоположностью: он – старик, она – молодая женщина.

Пойманная сетью липкого внимания, она сохраняла невероятную подвижность в стесненных обстоятельствах, способная в любой момент выскочить из ловушки, – я украдкой наблюдал за этой интересной картиной из-за угла книжного стеллажа, и не замечал в Даме Б раздражения, ненависти или брезгливости, – скорее, это было похоже на легкую обескураженность чрезмерным вниманием Лангобарда, но больше всего в ней прослеживалось – ничем не истребимое любопытство. Ни малейшего сомнения у меня не было, что Дама Б добровольно попадает в силки птицелова и держит под контролем своё кратковременное пребывание в них. Она то и дело бросала на своего навязчивого поклонника пронзительный взгляд, от которого мурашки пробегали по коже: словно нещадно препарировала его скальпелем, снимая слой за слоем, стремясь добраться до самой сути, чтобы посмотреть, откуда исходит его любовь и как она выглядит. Отвечала ему на его воркование, но это даже шёпотом нельзя было назвать: самое близкое, на что это было похоже – шорок листвы в кроне дерева при слабом ветерке; потом раздавался какой-то щелчок, как будто пружина срабатывала или нитка обрывалась, и Дама Б исчезала – никогда не удавалось засечь этот момент, увидеть, каким образом она лишает Лангобарда своего общества – вот она едва колеблется, подобно затихающему маятнику, и вот – её уже нет, растворилась в воздухе. Лангобард всегда потом долго бегал по Библиотеке туда-сюда, принюхивался и подгребал к себе воздух руками – прекрасно понимая, что Даму Б не догнать, но можно ещё какое-то время осязать пространство, в котором она находилась, и дышать воздухом, которым она пользовалась, – пока следы её окончательно не простынут.

Как-то раз мне всё это порядком поднадоело, и я решил задать Лангобарду прямой вопрос, который ему, естественно, не понравился:

– Зачем прибегать к таким ухищрениям и долгому ожиданию ради того, чтобы несколько минут провести в обществе человека, который тебя не любит? Не проще ли выбрать подходящий момент, перейти незримую границу, вломиться к Даме Б в дом и там…

– Ты идиот, братец по имени Тупая-голова? – прервал меня Лангобард. – Перейти границу, вломиться к ней в дом. И что дальше? Объясниться в любви? Припереть к стенке, потребовать прямого ответа – сможет ли она когда-нибудь полюбить меня? Мы оба и без этого знаем, что – нет. Ей, конечно, придётся ответить, но тогда она перестанет дарить мне надежду, и я, скорее всего, – потеряю её навсегда. Хотим ли мы этого? Нет. И, знаешь, почему?

– Знаю, – твердо и быстро сказал я, не позволив Лангобарду продолжить, не дожидаясь моего ответа. – Потому что вы – символы.

И мне удалось на краткое мгновение добиться от Лангобарда не презрительного отношения к моим словам – он даже не стал придумывать для меня нового прозвища.

– Вот именно, – просто согласился он. – Мы с ней – символы неразделенной любви. Её положение ничуть не лучше моего, потому что она влюблена в человека, который не любит её – в идиота, вроде тебя, ничего не понимающего в женщинах. Он, в свою очередь, влюблён в другую женщину, которая не любит его. И меня любит другая женщина – Дама Т, которую не люблю я. С ней я ещё успею тебя познакомить. Она тоже работает свидетелем дороги, её участок начинается от торгового центра и тянется до спортивного комплекса… Тебе ничего не напоминает вся эта печальная цепочка свидетелей, не любимых, но влюбленных, чередующихся таким образом, что между ними никак не выходит взаимности?

– Напоминает, – поспешил я снова с ответом, надеясь и на этот раз отвертеться от очередного обидного прозвища. – Это похоже на ожерелье, где нить – дорога, бусинки – свидетели, нанизанные на неё строго в определённом порядке: мужчина, женщина, мужчина, женщина, любящий, нелюбимый, любящая, нелюбимая и так далее… В этом есть своя гармония и красота, и тот, кто смог сотворить такое, обладает практически безграничными возможностями, потому что, скорее всего, не существует определённого места, где сходится начало и конец нити, а если и есть, то очень далеко, за гранью нашего восприятия. И, что самое удивительное, у этого ожерелья есть практическое назначение: работая свидетелями дороги, наблюдая за происходящим, фиксируя события на своих участках, обдумывая увиденное и пережитое, составляя отчёты и отправляя их наверх, вы формируете картину мира, – по крайней мере, довольно значительной его части – ведь вы находитесь на острие восприятия, помогающего отличить свет от тьмы, добро от зла, любовь от нелюбви…

– Я гляжу, ты начал много разглагольствовать о том, чего понять не способен, мистер Ум-девать-некуда! – в раздражении произнес Лангобард, наградив меня новым прозвищем. – Бога решил сюда приплести, великого устроителя вселенной, нанизывающего события и людей на нить времени, создателя причудливых ожерелий, не только красивых, но и функциональных? Я бы на твоём месте вообще помалкивал – по крайней мере, до тех пор, пока сам не стал частью этого ожерелья – свидетелем – нелюбимым, но любящим, – да и тогда бы поостерегся рассуждать на эту тему – можно ведь легко зайти в такие дебри, из которых выбраться невозможно, господин Жаждущий-потерять-ум…

В который уже раз Лангобард недвусмысленно намекал, что мне предстоит пойти по его стопам, то есть стать Свидетелем Дороги, чего я не хотел для себя ни в коем случае – одно дело ходить за Лангобардом, ни за что не отвечать, с интересом за всем наблюдать, выслушивать исповеди случайных путников, бессонными ночами под оглушительную трель храпа обдумывать увиденное, услышанное и пережитое, иногда высказываться, чтобы не казаться чересчур замкнутым и нелюдимым, – и никогда не составлять эти дурацкие отчёты, уходящие куда-то наверх, неизвестно кому, исчезающие бесследно, как в прорве, без малейшего намека на хоть какую-то письменную рецензию или устный ответ; я вообще не представлял себя в качестве Свидетеля: сама эта мысль была настолько отталкивающей, что не могла уложиться в моей голове, – тем более не мог я даже вообразить, что Лангобард таскает меня за собой лишь с одной целю – подготовить меня, как своего преемника.

– Если ты вдруг стал таким умным, тогда ответь мне на один вопрос: чего больше всего хочет бог, которого ты так безрассудно приплёл к этому разговору? – я понял, что к этому вопросу Лангобарда надо отнестись очень серьезно, потому что он вдруг встал напротив меня, довольно близко, лицом к лицу, и даже поправил бороду, чтобы она свисала ровно по середине груди и живота, чего вообще никогда не делал – обычно обращаясь ко мне так, словно мое существование – факт далеко не доказанный, и борода его жила отдельной жизнью, готовая в любой момент оторваться от носителя и отправиться в самостоятельное путешествие по миру. И, хотя этот вопрос смутил меня больше, чем я мог себе это представить, я всё же попытался на него хоть как-то ответить:

– Бога не видел никто никогда, поэтому никто не может знать, чего он хочет больше всего.

– Покопайся-ка в своей очень медленно просыпающейся памяти, человек, зовущийся Что-то-мне-память-напрочь-отшибло! На самом её дне ты, наверняка, найдешь книгу под названием библия, а в ней – заповеди господни. Какая из них наиглавнейшая?

Что-то мне не сильно хотелось копаться в голове: книга под названием Библия, вроде бы, потихоньку всплывала из тёмной глубины памяти, словно огромный, утонувший давным-давно корабль, решивший вдруг в нарушение всех законов всплыть на поверхность, чтобы тряхнуть стариной, – но я не мог разглядеть детали: капитанский мостик, палубы, машинное отделение, каюты и тела утонувших пассажиров и экипажа. Я качал головой, давая Лангобарду понять, что на этот раз он не добьётся от меня никакого ответа.

– Возлюби господа бога твоего… В этой наиглавнейшей заповеди – ответ на первый вопрос: господу богу нужен только сам господь бог. И господь бог любит только господа бога. Если бы он сам себя не любил, то не требовал бы любви к себе от других. Понимаешь, к чему я клоню?

Хоть убей, я не понимал, к чему клонит Лангобард – теперь пришло время ему качать головой, демонстрируя сильное разочарование во мне и произносить нравоучение:

– Я не смогу вечно всё разжевывать тебе. Придёт время, когда ты останешься один и будешь самостоятельно принимать решения: для этого тебе надо научиться как можно быстрее выуживать из бездны памяти нужную информацию, анализировать её и делать правильные выводы – без этого тебя очень быстро сдадут в утиль.

Глупости какие! Что за утиль, в который меня сдадут в случае, если я не буду делать правильные выводы? И кто сдаст? Я вообще не хотел всерьёз воспринимать эти слова – я собирался как можно дольше ни за что не отвечать и ни на что не соглашаться, даже если вдруг по мою душу нагрянут Контролёры и начнут мне навязывать работу Свидетелем на каком-нибудь освободившемся участке Дороги, – тогда я просто соберу манатки и сбегу подальше блуждать между Светом и Тьмой, – может быть, поселюсь в Городе, который вытянулся, как кишка, – не имеет, судя по всему, ни начала, ни конца, а живут в нём беспечные люди, ни за что не отвечающие, ничего не производящие, не делающие правильных выводов, не составляющие отчётов, получающие даром всё, что им заблагорассудится и бесконтрольно потребляющие это в неограниченных количествах. Затеряться там проще, скрыться от любых Контролёров, которым вдруг вздумается взять надо мной шефство.

– Нет никакого практического назначения у этого ожерелья, – продолжал Лангобард назидательным тоном. – Всё это иллюзия, необходимая для поддержания в нас работоспособности на должном уровне. Назначение у нас только одно – чисто эстетическое, служить одним из бесчисленных украшений создателя вселенной, любящего себя больше, чем мы можем это вообразить. И задача у нас одна – соответствовать своей сути, блистать не ради себя, покуда не погаснем, после чего нам подберут подходящую замену, обновят ожерелье, а нас утилизируют.

– Глупость всё это! – не смог удержаться я от возражения. – Ваши личные измышления, не имеющие ничего общего с действительностью.

– Никто не вечен, кроме создателя. Опять ты не хочешь заглядывать в бездну своей памяти, – что-то Лангобард как-то сник на этой теме, даже ростом стал меньше, голосом тише; я чувствовал, что могу при желании его добить и прихлопнуть, как назойливую муху.

– Все живут вечно по определению, не вечные только те, кто сам этого хочет и делает выбор в пользу прекращения своего существования, но и тогда не лишается последнего шанса вновь пробудиться к жизни, если вдруг захочет разгореться, подобно искре, бесцельно мечущейся в бескрайней пустоте. Вот какую информацию я обнаруживаю в бездне своей памяти.

Лангобард оставил мои слова без ответа, но при этом всё равно не стал похож на муху, которую можно с легкостью прихлопнуть, – более того, энергия, загнанная в угол внутри него, готова была вырваться наружу разрушительным смерчем, – что-то не очень мне хотелось быть с ним рядом в этот момент!

Так всегда бывало: мы выходили из Библиотеки до крайности обозлённые друг на друга, молча и хмуро зыркая по сторонам, готовые пустить в ход кулаки, дай только повод – Лангобард некоторое время не выполнял свои служебные обязанности, игнорировал всё происходящее, не замечал путников, нуждающихся во внимании, но время шло, картинка менялась, и наше состояние вместе с ней: Лангобард первый начинал говорить, – если бы не он, я бы, наверняка, молчал до скончания века, – выдавал что-нибудь вроде "Ты видел какие уши у того путника? Одно оттопырено, другое висит. И так жалобно смотрел на нас, словно говоря: "Ну заговорите со мной, заговорите! Никто этого не делает из-за моих ушей, потому что они противоречат друг другу. Поэтому я хочу навеки погрузиться во тьму, чтобы не думать больше об этом", и хохотал чуть ли не до упаду, потом начинал придумывать план, как бы ему так обойти свой участок в Торговом центре, чтобы избежать встречи с Дамой Т, которая, наверняка, уже караулит его там, как улизнуть, едва заметив её, и не вызвать подозрения в том, что он намеренно избегает с ней встречи, и какой придумать повод поскорее уйти, если она его всё же поймает, – не случалось такого, чтобы Дама Т не поймала его, отчасти потому, что Лангобард, как и Дама Б, позволял поймать себя: когда становилось понятно, что ускользнуть не получится, Лангобард говорил одно и то же "Это конец! Дама Т провела нас вокруг пальца. Не ожидал я её здесь встретить в это время – хитрый ход… Ну, что ж, есть повод вас познакомить". И он, каждый раз, тщательнейшим образом знакомил нас, рассказывая ей обо мне, а мне о ней всё, что мы уже знали наизусть. Понимая, что прерывать его чревато непредсказуемыми последствиями, мы молчали, делая вид, как будто видим друг друга впервые, – изредка, улучив мгновение, Дама Т вставляла какое-нибудь слово, которое Лангобард стремился оборвать на корню, но наступало всё-таки мгновение, когда силы его, необходимые на продолжение пустой болтовни, иссякали, и он умолкал, позволяя Даме Т овладеть ситуацией – она была, кстати говоря, на удивление интересна и словоохотлива, рассказывала разные захватывающие истории о недавних своих встречах и приключениях. Лангобард слушал её с демонстративно скучающим видом, непрерывно громко позевывая, чего нельзя было сказать обо мне – я с большим удовольствием её слушал, вместе с ней смеялся и грустил, разгадывал чужие загадки и придумывал собственные. Потом Лангобард, измученный тщетными попытками придумать какой-нибудь повод, чтобы уйти, говорил: "Ну, вижу вам тут и без меня хорошо! Желаю здравствовать!" И уходил, несмотря на отчаянные заверения Дамы Т, что нам без него будет плохо, – я торопливо откланивался, извинялся за его неучтивость и догонял его, – остаться с Дамой Т наедине я по понятным причинам не рисковал.

Раз в несколько дней Лангобард затаривался в Торговом центре продуктами для своего нехитрого варева: проходя мимо стеллажей, не глядя, выхватывал – консервы и упаковки, бросал в рюкзак, – отслеживать хоть какую-то закономерность, составляющую рецепт его блюда, было совершенно бессмысленно, потому что ингредиенты менялись, – постоянным оставалось лишь их общее число, – пятнадцать, – почему-то Лангобард считал, что именно это число играет определяющее значение для получения одинакового результата, – новое его варево по вкусу практически не отличалось от старого. Меня эта особенность не переставала удивлять! Лангобард шагал быстро вдоль стеллажей, вслух ведя счёт взятым продуктам, – в этот момент ни в коем случае нельзя было его трогать, отвлекать, – сбиваясь со счета, он бранился на чём свет стоит, вываливал всё содержимое рюкзака, куда попало, и начинал сбор заново, резко и громко произнося, словно вбивая слова-гвозди себе и всем окружающим, если таковые, кроме меня и Дамы Т, имелись, прямиком в мозг: "Один! Два!.. Пятнадцать!"

Обед – счастливейшая пора для меня, если можно так назвать примерно пол часа свободного времени, подобная волшебному мешку Санта Клауса или Деда Мороза, битком набитому подарками, предназначенными только одному человеку – мне – что успеешь вытащить за это время из него, всё твоё! Организм Лангобарда проявлял в этом деле особенную пунктуальность: позевывающим ртом и слипающимися веками начинал призывать хозяина к срочному возвращению домой, чтобы там сначала съесть увесистую порцию варева, выпить полную чашу пойла, а потом – приступить к послеобеденному сну. На весь этот период я переставал существовать для Лангобарда – казалось, он не обращал на меня ни малейшего внимания, бурчал что-то невнятное себе под нос, разогревал еду и питьё в котлах, висящих на крюках в камине, трапезничал не спеша, после чего падал, как подкошенный, на ложе, покрытое шкурами, и, ещё в воздухе, не рухнув окончательно, начинал храпеть на весь замок, – я ждал этого мгновения, наверное, с таким же нетерпением, как юный любовник ждёт первого свидания с возлюбленной, – поначалу я просто бесцельно бродил внутри замка, снаружи и в ближайших его окрестностях, – по сути в радиусе, позволяющем слышать храп, – и как только он прекращался, я со всех ног бросался в замок, откуда уже доносились бешенные вопли проснувшегося Лангобарда: "Ты где, чёрт бы тебя побрал?! Я, конечно, безумно рад, что не вижу твоей рожи сразу, как только открываю глаза после сна. Уж лучше бы в такие мгновения мне видеть Даму Б, чем тебя, но, так как это невозможно, то уж лучше видеть тебя, чем Даму Т, что значительно хуже, чем не видеть вообще ничего! Так что, будь любезен, покажись незамедлительно, иначе я буду очень расстроен!" И я показывался, стараясь не подавать виду, насколько это было возможно, что запыхался, и отвечал на его вопрос "Где был и что делал, пока я спал?" – "Копошился в помойке своей памяти!" – ещё были варианты сравнения памяти с – выгребной ямой, свалкой, клоакой, отхожим местом, канавой и тому подобное, – такой ответ Лангобарда более или менее устраивал, после чего он кивал головой, махал рукой, подтверждая, что от моей памяти ничего хорошего ожидать не следует, и мы отправлялись на послеобеденный обход участка, граничащего с Городом – по сути это была его окраина; мы шли по ней зигзагами, выписывая замысловатые узоры, стараясь не повторяться, но всё равно перед нами всегда открывалось одно и то же: сначала лес, который мы проходили насквозь, потом – пустырь, нежилой сектор с какими-то складами и ангарами, – жилого сектора касались едва, – шли обратно другим путём, но очень похожим на предыдущий – нежилой сектор, пустырь, лес, и снова поворачивали в сторону Города, – так до тех пор, пока наш участок не заканчивался, после чего наконец-то отправлялись домой.

Странное ощущение у меня возникало, когда мы волнообразно двигались по участку, граничащему с Городом: меня словно укачивало, я становился, как пьяный, так что под конец пути шёл на заплетающихся ногах – не от накопившейся усталости за день, а от пьянящего чувства в голове, вызванного действием контрастных, противоречащих друг другу, картин: Лесная чаща, куда мы ненадолго углублялись, погружаясь в сумрак и тишину бурной растительности – с одной стороны. Город, куда мы тоже заходили, окунаясь в шум бесчисленных улиц, создаваемый транспортом и пешеходами – с другой. Лангобард останавливался ненадолго, – что в Лесу, что в Городе, – замирал, словно стекленел, глядел прямо перед собой; и мне приходилось делать тоже самое, – первое время без понимания того, зачем это нужно, но потом до меня дошло: в таком состоянии обострялась чувствительность, слух, зрение, обоняние – шум Города становился неоднородным, приобретал какую-то насыщенную осмысленность, доносились отдельные голоса людей, беседующих на ходу или за столиками кафе, можно было услышать отдельные слова, а по интонации догадаться о смысле той или иной фразы, становились заметны детали одежды и особенности внешности горожан, выделялись запахи напитков и еды, которые они поглощали в изобилии на каждом шагу; нагромождения домов, разрезанные оврагами улиц, разбитые островами площадей, не казались такими уж и хаотичными, как с первого взгляда, – в них прослеживалась какая-то особенная гармоничность и красота. В Лесу обострившиеся – благодаря неподвижности – чувства тоже приносили свои плоды: вся эта бурная растительность не воспринималась, как бессмысленное нагромождение стволов, веток, листьев и хвоинок, – под музыку ветра они двигались в продуманном и разученном до мелочей танце, – единственное, чего в нём не хватало, так это живности, птиц, животных и насекомых, – это смотрелось противоестественно и пугающе, – так бы, наверняка, выглядел Город без людей. Но эта противоестественность привносила некую нотку в общую картину, без которой она смотрелась бы слишком пафосно и натянуто, – как ни странно, отсутствие живности в Лесу придавало картине больше правдивости и естественности: наверное, где-то в другом месте этой живности было навалом, но здесь она, и правда, была совершенно лишней, поэтому, наверное, и отсутствовала.

В Городе, куда нас с Лангобардом иногда заносило, мы стояли в людных местах, как вкопанные посреди тротуара, а людской поток безропотно и терпеливо обтекал нас, словно мы два валуна на пути у реки, – была в этом потоке нерушимая уверенность в том, что если у него не получается сдвинуть нас с места и покатить за собой, то надо подождать, постепенно источить нас до размера песчинок и унести неизвестно куда, – редко кто обращал на нас внимание в толпе и останавливался, чтобы пообщаться; чаще такое случалось в нежилом секторе, на пустыре и – особенно – в Лесу, по которому шастало много странных и необычных личностей, весь он был испещрен тропками, – по ним при желании можно было блуждать вечно, – может быть, кто-то и блуждал, не заходя в Город, не проходя его насквозь, чтобы погрузиться в Свет, или пересечь Дорогу, чтобы выйти к Реке и утонуть во Тьме, добравшись до неё вплавь. Лангобард называл таких путников лесовиками и призывал меня быть с ними максимально осторожным.

– Город – это лес, замаскированный под город, а лес – это город, замаскированный под лес. Так что по сути город и лес – это одно и то же – нечто, прячущееся и маскирующееся, чему доверять нельзя. Запомни это крепко-накрепко! – назидательным тоном объяснял Лангобард.

– Как же одно?! В городе камни, асфальт, машины и люди, в лесу деревья, птицы, звери и насекомые, – обычно так возражал я.

– Человек по имени Глупости-лезут-из-головы, всё что ты перечислил – лишь антураж, маскировка, у которой одно назначение – надуть тебя.

– Но ведь в нашем лесу нет никакой живности, следовательно, это просто лес.

– То, что в нашем лесу нет живности, не означает, что её нет в других местах. Это, во-первых. А во-вторых, отсутствие живности лишь подтверждает мои слова на счёт маскировки. Просто наш лес – это кусок сломанного антуража. Придут ремонтники – и всё починят. И, в-третьих, чем тебе лесовики – не живность? Просто тут их много, – думаю, значительно больше, чем на соседних участках, – по простой причине – они заполнили пустую нишу. Нет кротов и червей: подземные лесовики копают норы. Нет зверья: наземные лесовики блуждают между деревьев, строят шалаши. Нет птиц и насекомых: надземные лесовики забираются на деревья и там сплетают из веток домики. И все они одинаково опасны. Едва завидев нас, они спешат спуститься с дерева, вылезти из норы или просто выйти из чащи, чтобы, как минимум, проследить за нами, пока мы идём по лесу, и, как максимум, подойти к нам, завести беседу, разжалобить, втереться в доверие – с одной лишь целью: нащупать слабое место и воспользоваться им…

– Как? Что они могут нам сделать? – спросил я, не скрывая раздражения, потому что, реально, не понимал, чем эти, так называемые лесовики, могут кому-либо навредить. Ими, действительно, буквально кишел Лес – казалось, они прячутся за каждым кустом и деревом, но назвать их хитрыми, агрессивными и, тем более, опасными я никак не мог, безобиднейшие создания, боящиеся собственной тени, всегда очень вежливые, издалека наблюдающие, спрашивающие разрешения подойти ближе, говорящие тихо, ничего не требующие и не просящие, задающие скромные вопросы, рассказывающие непримечательные эпизоды из своей жизни, жалеющие себя и всех остальных, часто плачущие по малейшему поводу, моментально исчезающие, стоит им лишь заподозрить, что собеседник начал ими по какой-то причине тяготиться.

– Смотрю, ты прямо рвешься получить новое имя Наивный-дурак… Тебе это надо? Ты что, думаешь лесовики просто так в лесу прячутся, из чистой любви к природе? Просто так они к нам со своими расспросами и рассказами лезут? Плачут на каждом шагу, нас разжалобить пытаются? Да это самые коварные твари во вселенной!.. Не существует злодейства, на которое они не были бы способны. Только вот планы свои здесь воплотить не могут, ничего не получается. В свет погружаться не хотят, во тьму – боятся. В городе находиться не могут. В сущности, что такое город? Временное пристанище, остановка, вокзал: помогает понять и определиться с местом назначения и отправиться дальше в путь. А они этого не приемлют: лучше будут блуждать здесь в сумраке между деревьев, вить гнезда, подобно птицам, рыть норы, как кроты, и вынашивать злодейские планы, которым никогда не суждено воплотиться.

Лангобард был довольно убедителен, но я всё равно не верил ему: ничего кроме жалости во мне лесовики не вызывали, – не желая скрывать этого неверия, я качал головой и говорил что-нибудь в их защиту, зная, что у Лангобарда к этому времени, как правило, истощался утренний и дневной запас ворчливости, и он становился терпеливым и задумчивым: мы возвращались в замок, где неторопливо ужинали варевом и пойлом, – Лангобард с нескрываемым удовольствием, а я, естественно, со скрываемым, после чего мы поднимались на второй этаж, где Лангобард на несколько часов погружался в составление отчёта, при чём это было какое-то душераздирающее действо, которое поначалу меня шокировало и пугало до такой степени, что я невольно забивался в самый дальний угол, чтобы там попытаться уцелеть, но потом попривык и стал просто неподвижно сидеть на стуле, наблюдая за тем, как Лангобард бегает по узким проходам между нагромождением разнообразной техники, чудом выскальзывая из переплетений проводов; системные блоки компьютеров, стоящие на полу и стеллажах до потолка, мониторы, сканеры и множество приборов, назначения которых я так никогда и не понял, соединённых в сеть – гудели, мигали и ярко горели, – Лангобард начинал со спокойного прогулочного шага и тихого бурчания себе под нос чего-то неразборчивого, но постепенно разогревался, ускорялся, становился громче, ноги его дергались, словно пиная кого-то невидимого, руки выбрасывались кулаками вперёд, дубася воздух, вертелись мельничными крыльями, голова болталась на шее, как железная булава, борода летала, хлопая, подобно кнуту пастуха, во всём его теле не оставалось ни одной неподвижной частички, голос становился громче, тверже и резче, пока не доходил до рёва, от которого звенело в ушах и, казалось, вот-вот лопнут перепонки; никогда не мог я разобрать, что он там бормочет, говорит и выкрикивает, лишь отдельные слова, мешанина из слов, часто прерываемая командами – "Стоп! Стереть! Поменять местами! Продолжить!" – и ещё множеством других, коих было гораздо больше, чем самого отчёта; мне иногда вообще казалось, что весь итоговый текст, который Лангобард надиктовывал компьютеру таким экстравагантным способом, будет состоять из сплошных команд: какие слова и предложения удалять, какие переставлять, какие редактировать и так далее; к тому же, под конец составления отчёта, войдя в раж и доведя себя до состояния исступления, разогретый до красна Лангобард скидывал с себя одежды, голым носился по проходам, топал ногами, хлопал в ладоши и орал так громко, что весь замок резонировал и протяжно гудел, вторя ему; брызги пота и слюны разлетались от его тела во все стороны, – казалось, ещё немного и от напряжения он просто вывернется наизнанку. Вот это было бы зрелище!

Когда Лангобард резко и неожиданно затихал, замирая где-нибудь в проходе, в моих глазах ещё долго сохранялось его голое тело, готовое взорваться, а в ушах – его рёв, резонирующий камни, постепенно исчезая, – не окончательно и не бесследно, врезаясь навечно в память в виде ничем не стираемой записи. И, наконец, раздавалась спокойная членораздельная команда Лангобарда, приходящего в себя: "Стоп! Прокрутить сегодняшний отчёт с самого начала!" И компьютер через динамики голосом Лангобарда, словно где-то в этих проводах и ящиках действительно сидел второй Лангобард, только весь правильный и спокойный, не голый и не потный, зачитывал готовый, исправленный и отредактированный отчёт, доступный для понимания, составленный довольно интересным и живым языком. Что-то вроде: "Сегодня в городе мы с напарником дольше, чем обычно, простояли в потоке пешеходов, потому что я не хотел уходить, чувствуя запах свежеиспечённой сдобы, доносящийся из ближайшей пекарни. В какой-то момент мне показалось, что некоторых людей начинает раздражать то, что мы так упрямо стоим у всех на пути и мешаем движению. Запомнился один человек в очках с плотным седым ёжиком на голове – в его взгляде мелькнула ненависть, а его острый локоть готов был воткнуться мне в бок, но в последний момент он уклонился от этого. Не желая дальше испытывать судьбу, мы направились в сторону леса, где почти сразу встретились с…" И тому подобное. Удивительно! Я не мог понять, как компьютеру удаётся разобрать и упорядочить ворох слов Лангобарда – это представлялось мне чем-то невообразимым! Тем не менее текст получался понятным, весь зачитывался от начала и до конца, не нуждался в правке и доработке. Лангобард, довольно покряхтывая и вальяжно расхаживая по проходам, подбирая с пола одежду и напяливая на себя, произносил торжественным тоном: "Отчёт принять и сохранить без поправок, отправить по сети контролёрам с обязательным уведомлением отправителя о получении. Точка". Таким образом Лангобарду удавалось отвертеться от прихода Контролёров, которых он на дух не переваривал и всегда, стоило им появиться вдруг без предупреждения, орал на них так, как будто они пришли у него что-то украсть. Например, вопил:

– Чего вы здесь шастаете? Заняться больше нечем? Предыдущий отчёт я отправил по сети вовремя. Или вам бумажная копия вдруг понадобилась?

– Нет, нет, что вы! Всё хорошо! Нас вполне устраивает электронная! – вежливо отвечали контролёры. – Мы заглянули к вам ненадолго в рамках планового посещения, удостовериться, что у вас всё в порядке и вы ни в чём не нуждаетесь…

– Я ни в чём не нуждаюсь, особенно в вашем присутствии. Если же мне что-то понадобится, то дам знать по сети. Мы уже обсуждали это миллион раз. И вы согласились без нужды ко мне не соваться.

– Согласились-то мы согласились. Можем и ещё столько же раз согласиться, но над нами, знаете ли, начальство довлеет, требует формального посещения вашей обители без предупреждения хотя бы один раз за отчетный период, чтобы мы свалились вам, как снег на голову, нагрянули, так сказать, и зафиксировали вашу реакцию на наше посещение. Это всё, что от нас требуется.

– Зафиксировали мою реакцию? Может, мне ещё вам в голову чем-то тяжелым запустить для достоверности? Пошли вон из моего замка!

И они безропотно уходили до следующего раза.

Сидящий на стуле, обрызганный слюной и потом Лангобарда, но каким-то чудом не задетый его костлявыми конечностями и кнутоподобной бородой, невредимый, я оставался невидимым, – Лангобард проходил мимо, не обращая никакого внимания на меня, спускался на первый этаж, и вскоре весь замок, как дырявое корыто, погружался в пучину его беспредельного храпа. О! Здесь и наступала моя счастливая пора! Я брал ноги в руки и, стремглав, не разбирая дороги, мчался до тех пор, пока от ненавистного храпа не оставалось лишь слабое воспоминание на задворках памяти, после чего переходил на осмысленный и приятный бег; ночное счастливое время получалось гораздо счастливее дневного, потому что длилось дольше, во время короткого послеобеденного сна Лангобарда я успевал добежать до Торгового центра, где, давясь разными вкусностями на фудкорте, запихивал их в рот, что-то прихватывал с собой, – пережёвывал и глотал на бегу, стараясь вернуться в замок до того, как Лангобард проснётся, а ночная пора хоть и пролетала незаметно, зато не требовала безумной спешки, я многое успевал сделать неторопливо и вдумчиво: заранее присматривал в Городе во время дневного обхода интересные места для будущего посещения, запоминал маршрут, ночью не прибегал туда, как сумасшедший, не хватал и не запихивал в рот всё, что плохо лежало, шокируя невольных свидетелей этого, а заранее переходил на спокойный шаг, чтобы остыть и отдышаться, так что горожане не обращали на меня никакого внимания, – научился не задавать распорядителям и смотрителям в магазинах и кафе глупых вопросов вроде: "Можно взять это?" или "Сколько это стоит?" Понятие стоимости здесь не существовало, то есть существовало, но, как я выяснил со временем, говорить о ней было в высшей степени неприлично, всё равно что во всеуслышание обсуждать чьи-то физические недостатки, говорить человеку в лицо, что у него слишком большие уши или нос, ноги кривые, голова неправильной формы и так далее. Все прекрасно понимали, что цена есть у всех вещей, особенно у тех, которые произведены с приложением усилий и талантов, на которые потрачены ресурсы и время, – это касалось – продуктов питания, одежды и всего остального; но дело в том, и это до меня дошло не сразу, и, даже дойдя, с трудом усвоилось, – что здесь одинаковой ценностью обладало всё, в чём люди нуждались, между ценностями не существовало различия, то есть нельзя было про одну вещь сказать, что она более ценна, чем другая, и вот ещё что удивительно: сколько бы вещей одинаковых или разных ни было, они не становились ценнее единственной, – например, десять буханок хлеба не ценились больше одной буханки и наоборот, и это касалось всего, в том числе людей и нематериальных вещей – таких как мысли и чувства, – хотя, вероятно, последнее – уже моё личное мнение, не имеющее к объективной реальности никакого отношения, – впрочем, со мной ни единожды случалось нечто, что подтверждало это моё спорное мнение. Так что с уверенностью могу утверждать, что сами люди, а также их мысли и высказывания не имели здесь подавляющего значения – ни как множество над индивидуальностью, ни как индивидуальность над множеством.

Поэтому эквивалентом ценности одной вещи здесь выступает только ценность другой вещи или их совокупность, не имеющая количественного ограничения, – металлические, бумажные, цифровые и все остальные деньги, какие только возможны, тоже в ходу здесь, – я даже несколько раз видел, как ими расплачивались в кафе и магазинах, – однажды ночью в Городе я наблюдал картину, как мужчина расплатился мешком денег за одну булочку с изюмом, при чём продавец не выразил удивления, связанного с такой покупкой, ведь он продавал сдобу за всё что угодно: за улыбку, доброе слово, цветочек, сорванный в парке или давал вовсе бесплатно, мешку денег тоже не удивился, но мужчина, принесший его, выразил недовольство. Состоялся диалог между ними, свидетелем которого невольно стал я в одну из ночей, свободных от храпа Лангобарда. В гордом одиночестве я сидел за столиком, неторопливо наслаждаясь чашечкой горячего кофе и парой великолепных хрустящих круассанов.

– Вон та булочка с изюмом свежая? – спросил вошедший в ночное кафе мужчина, скинув с натруженных плеч огромный мешок и указав пальцем на открытую витрину, изобилующую выпечкой.

– С пылу с жару! – ответил улыбчивый пекарь в белоснежном халате и колпаке.

– Возьмёте этот мешок в качестве оплаты за булочку с изюмом?

– С удовольствием! – согласился продавец, услужливо выходя из-за прилавка, чтобы помочь мужчине перетащить мешок в подсобное помещение.

– А почему вы не спросили, что в мешке? – заподозрил неладное странный посетитель и вцепился в свой мешок обеими руками.

– Вы же сами спросили, дам ли я вам булочку с изюмом за этот мешок? Прекрасный мешок! Мне он сразу понравился! Вот я и согласился.

Ситуация привлекла моё внимание настолько, что я отложил круассан: похоже, мужчина подготовил подвох добродушному продавцу, – к нему я не первый раз захаживал, много вкусностей перепробовал, получая их к кофе в обмен на всякие безделицы вроде сосновых шишек из Леса или камешков с берега Реки, которые я на такие случаи, не желая получать еду даром, собирал в рюкзак по пути. – а странному гостю с мешком добродушие хозяина кафе было, явно, не по душе.

– Вы что же, хотите сказать, что готовы отдать мне булочку за мешок, не считаясь с его содержимым? – мужчина повысил голос.

– Конечно. А что здесь такого? Если вас это смущает, можете оставить себе всё, что в нём находится.

– Конечно, могу, ведь там деньги. Этот мешок битком набит деньгами, купюрами в пачках.

– О! Это хорошая новость! – пекарь вполне искренне радовался за гостя. – На эти деньги вы, наверняка, сможете что-нибудь купить в других кафе или магазинах. Их надо куда-то переложить. Могу вам под это дело выделить одну из своих хозяйственных сумок.

– Не нужна мне ваша сумка! Я хочу получить булочку с изюмом за весь этот мешок вместе с его содержимым.

– О! Чудесно! Я впечатлен вашей оценкой моего скромного труда! Вы разрешите отнести мешок вместе с его содержимым в кладовку и выдать вам булочку?

– Давай, давай! – хмуро пробурчал мужчина, а когда пекарь скрылся в подсобке, с трудом волоча по полу огромный мешок, добавил себе под нос: – На эти деньги я бы мог с потрохами купить всю твою вшивую забегаловку вместе с половиной этого города.

Эти слова вызвали у меня улыбку! С выкупом половины Города за мешок денег посетитель кафе, явно, перегнул палку – как можно выкупить половину бесконечности? – ведь, насколько я понял к тому времени, никто никогда не видел начала Города и, уж тем более, его конца, слышал я множество рассказов от разных людей, что Город, хотя и ограничен в ширину и зажат между Тьмой и Светом, зато в обе стороны тянется бесконечно, и не встречал я ни одного человека, который бы взялся аргументированно это опровергнуть.

Тот мужчина, получив свою булочку, не задержался в кафе, а мне так захотелось задать ему несколько вопросов, что я бросился его догонять, оставив недопитый кофе и недоеденные круассаны; он шагал по бульвару так быстро, что мне даже бегом с трудом удалось поравняться с ним.

– Извините, извините! – закричал я, боясь, что он по какой-то причине тоже перейдёт на бег, и тогда, уж точно, я больше никогда его не увижу.

– Чего вам? – резко остановился он, так что я по инерции немного пролетел вперёд.

– В том кафе я… стал невольным свидетелем вашего разговора с… хозяином, – торопливо, не дав себе отдышаться, стал объяснять я. – Вы купили булочку с изюмом, отдав за неё целый мешок денег…

– И что? – мужчина горделиво выставил ногу, вздернул подбородок и скрестил руки на груди, небольшой крафтовый пакет, который он стискивал пальцами, аппетитно зашуршал, давая понять всему окружающему миру, что он является носителем вкусной булочки с изюмом.

– Просто это… На мой взгляд, завышенная стоимость булочки… Я, например, получаю любую выпечку в неограниченном количестве вместе с кофе за сущие безделицы…

– Какие? – спросил мужчина таким тоном, как будто любой мой ответ ему, точно, не понравится.

– Что какие? – растерялся я.

– Безделицы?

– Ну, разные там… никому не нужные… Вещи, которые можно найти в лесу, на пустыре или на берегу реки, еловые шишки, веточки, камушки, песок и так далее.

– Во-первых, кто вам сказал, что эти вещи никому не нужны? Принимает же пекарь их в качестве оплаты? Принимает. Значит, они ему нужны. У меня принял мешок с деньгами, значит он ему тоже зачем-то нужен.

– А где вы взяли столько денег? – собственно говоря, это и был основной вопрос, ответ на который я жаждал получить.

– Аха-ха-ха! – покатился мужчина от хохота, весь скрючился, руки упали с груди, крафтовый пакет, шуршал и болтался, грозя улететь в темноту за фонарями и липами. – Ну, вы меня и насмешили! Где я взял столько денег? В банке, конечно! Идёте туда, объясняете менеджеру, зачем пришли, заполняете короткий формуляр-заявку, где указываете: своё имя, название валюты, какую хотели бы получить, количество, то есть сумму. И всё. Больше ничего не требуется. Ожидание занимает не так уж и много времени. Вам выносят деньги – забираете и идете тратить в своё удовольствие.

– А если у человека нет имени, дадут ему деньги?

– Новичок! У вас ещё нет имени? Тогда – увы! Деньги не только счёт любят, но и хозяина. А у хозяина должно быть имя. Так что сначала получите его, а потом смело идите в первый попавшийся банк.

– А где же и как его получить?

– Это проще пареной репы! Вам кто-то должен его дать, а вы должны его принять. На этом таинство обретения имени завершится.

– Тогда вы дайте мне его! – загорелся я новой идеей.

– Ну, нет. Так это не работает. Имя здесь можно получить только от того, кто тебя полюбит. Наверняка, вы уже слышали об этом дурацком законе.

Слышать-то я слышал, да не очень-то хотел в это верить! Видать, погрустнел я заметно, потому что мужчина решил меня подбодрить:

– Да не переживайте вы так! Было бы из-за чего! Здесь нет никого, кого бы не любили, так что в обязательном порядке – и вас полюбят. Вы тоже полюбите. Только вот незадача! На взаимность не рассчитывайте! Не встречал я здесь ещё ни одного человека, кто любил бы взаимно. Всё здесь сикось-накось: ты любишь, тебя не любят и наоборот. Я вот, думаете, такие огромные деньжищи трачу на булочку ради себя? Да я ненавижу булочки с изюмом, меня тошнит от них! Но зато их обожает человек, которого я люблю, а вот он меня на дух не переваривает, но при этом не забывает пользоваться моим чувством: гоняет меня по ночам за булочками, и, непременно, чтобы подороже были. Вот я и отваливаю за них по мешку денег. А что делать? Ничего не остаётся – не любит, но, может, доброе слово скажет или улыбнётся. Мне и того довольно будет… Такая вот грустная история…

Мужчина, хоть и пообщался со мной довольно охотно, но на долгий разговор, явно, настроен не был, собирался отправиться дальше по своим делам.

– Подождите! Последний вопрос! – заторопился я. – Допустим, я получил имя, пришёл в банк, получил кучу денег и потратил, но ведь мне придётся их возвращать и, скорее всего, с процентами. Разве не так?

– На этот вопрос мог бы и сам ответить – просто подумай или, лучше сказать, вспомни, на что деньги больше всего похожи?

– Ну, не знаю… На воду, может быть?

– Правильно! Они могут утекать. Их надо набирать в какую-нибудь ёмкость, – чем больше, тем лучше, – потом оттуда черпать. Они, как вода, всегда возвращаются туда, откуда выходят. Вода испаряется, улетучивается, потом выпадает дождём. А деньги тратятся на всякую ерунду и возвращаются в банки. Так что не переживай по этому поводу – сколько бы ты их не взял в банке, сколько бы не потратил на свои нужды, – они всё равно вернутся обратно. Думаешь, пекарь выпечку из моих денег делает? Нет. Из муки и других ингредиентов, которые покупает за деньги и, вероятно, на еловые шишки, камешки и другой мусор.

– Погодите! Может, я чего-то не понимаю. Откуда тогда берётся прибыток? Допустим, возвращаются все ваши деньги в банк, но ведь этого мало. Банк ведь трудится, за это он должен получать прибыль – проценты. А откуда их взять?

– Вы слишком глубоко копаете. Не нужно этого делать. Всего не охватишь, всего не поймешь. Довольствуйтесь малым – и будет вам счастье, ну, или что-то вроде этого. Любой банк свой прибыток получает, так или иначе – и ни в чём не нуждается. Всем необходимым, даже с некоторым избытком, его обеспечивает центральный банк. А центральный банк, в свою очередь, тоже кем-то обеспечивается. Так что выбросьте это из головы, получите имя, возьмите деньги и тратьте, сколько влезет. А мне пора эту булочку положить на алтарь своей неразделенной любви. Желаю вам здравствовать!

И мужчина, вскинув над головой крафтовый пакет с булочкой, словно знамя, бешеным шагом, с которым не мог сравниться мой бег, стал удаляться по бульвару, теряясь в волнах света, нагоняемых ажурными фонарями, украшающими темноту ночи, подобно полевым цветам, преображающим безвидность земли. Было очень жаль терять этого человека, – где-то же он жил, чем-то занимался, – наверняка, чем-то более интересным, чем Свидетель Дороги Лангобард, будоражащий пространство богатырским храпом – вместо того, чтобы бродить ночью по Городу в попытке отыскать несуществующий брод в океане безответной любви, или построить через него мост, или переплыть его, или, в конце концов, утонуть в нём, так и не достигнув желаемой цели.

С трудом удалось мне подавить порыв бросить всё, что связано с Лангобардом и его деятельностью, и попытаться догнать мужчину с булочкой, чтобы напроситься к нему в ученики, напарники или помощники, – просто в гости, на худой конец. Но существовало слишком много "но", преодолеть которые я оказался не в состоянии, поэтому и остался стоять на месте, провожая мужчину взглядом, пока тот совсем не растворился в ночном мареве города: но – уже не получится его догнать, даже если бежать, сломя голову, но – ни за что на свете он не согласится принять меня к себе хоть в каком-нибудь качестве, не возьмёт на себя ответственность прервать мой начавшийся путь, но – я и сам никогда не смогу выкинуть Лангобарда из своей жизни, навсегда забыть его, но – сильно попахивало это предательством, заразным и отравляющим всю дальнейшую жизнь. Грустить и фантазировать о возможности выбрать другой жизненный путь мне никто не препятствовал, – с этой целью я и вернулся в кафе, где просидел до утра, выменивая у добродушного хозяина выпечку и кофе на всякие безделицы, которых в моём рюкзаке имелось великое множество, с рассветом покинул Город – важно было вернуться в замок до того, как его стены перестанут дрожать от храпа и содрогнутся от вопля: "Ты где, чёрт бы тебя подрал, человек по имени Я-готов-проспать-целую-вечность?! Опять забился, как крыса, в какой-нибудь самый дальний и тёмный угол?! А ну, вылезай оттуда!"

Микаэла стала тем человеком, который подарил мне имя, а я, в свою очередь, стал человеком, подарившим имя Петре – обе эти девушки появились в один день, одна сопровождала даму Б во время обхода Библиотеки, другая – даму Т во время обхода Торгового центра: по сути, они были кем-то вроде меня рядом с Лангобардом – наверняка, как и я, появились неведомо откуда, вышли из реки или свалились с неба, трепеща промокшими крыльями, прибились к берегу, подобно птенчикам, не умеющим летать, и не вызвали никаких чувств, кроме жалости, – вот и приютили их дамы-Свидетели Дороги, как меня Лангобард, взяли, так сказать, под своё крыло и начали всюду таскать за собой. Ничто не предвещало их появления, не было никаких предупреждений, пророчеств и предзнаменований – был обычный день, начавшийся с криков Лангобарда, его адского варева и жижи, – день, полный ожидания короткого, но запоминающегося, перекуса днем в Торговом центре, и неспешной познавательной прогулки по Городу ночью. Я не знал усталости, практически не нуждался во сне – дремал на ходу во время обхода и урывками утром, если успевал вернуться до пробуждения Лангобарда и вечером до того, как он уснет, сплошного сна я не знал и не страдал от его отсутствия. Но именно в тот день на меня что-то нашло, накопился, видать, недосып: я пользовался любым удобным случаем, чтобы прихватить хоть немного сна – на теплом камушке у Реки, на поваленном дереве в Лесу, на мягкой траве в Поле, на тихой обочине у Дороги, в кресле Библиотеки, на лавочке перед Торговым центром, так что Лангобард охрип, почти беспрерывно побуждая меня к бодрствованию страшным ором, на который я реагировал слабее, чем обычно. Собственно говоря, молоденьких девушек рядом со старушками Лангобарда я толком в тот день и не разглядел, их силуэты мелькнули в дымке под слипающимися веками, голоса донеслись, как сквозь воду, залившую уши, и даже трубный глас Лангобарда, перемежающийся хохотом – "Очнись! Здесь молодые девушки! Юные красавицы! Пришло время тебе влюбиться!" – не заставил меня встрепенуться, но оставшийся после этих встреч неразборчивый отпечаток в голове, постепенно приковал к себе всё моё внимание, так что когда я как следует выспался в поле под открытым небом недалеко от замка, то уже не мог ни о чём другом думать: едва забрезжил рассвет и ещё не отгремел храп Лангобарда, а я уже сидел у его изголовья на каменном ложе с нетерпением ожидая, когда старик наконец-то проснётся, с трудом удерживая себя от того, чтобы на свою голову не разбудить его раньше времени, так что, едва продрав глаза, он первым делом увидел меня, – впрочем, ничуть этому не удивился, и огласил замок радостным воплем:

– Ура! Человек по имени Пропустил-всё-самое-интересное пробудился! Вижу по твоим сверкающим глазкам! Стало вдруг интересно, что там вчера случилось? Спать надо меньше!

Лангобард поднялся и начал заниматься обычными своими утренними делами – омовением, облачением, поглощением варева и жижи, – я всюду следовал за ним и приставал с вопросами.

– Чего тебе? – отмахивался он от меня, как от назойливой мухи. – Сказал же: я сам их впервые увидел! Откуда они, как зовут, надолго ли здесь, встретимся ли мы с ними сегодня во время обхода, пообщаемся ли – ничего не знаю! Отстань от меня! Дай спокойно позавтракать!

Но я не оставлял Лангобарда в покое, подгонял его непрерывно – мне казалось, что он намеренно всё делает медленнее, чем обычно: ест, пьёт, выходит из замка, идёт, слишком часто останавливаясь, – казалось мне, никогда уже не придём мы в Библиотеку, а если и придём когда-нибудь, то будет поздно, никого там не застанем, и в Торговом центре – тоже.

– Мне вот что интересно: изменится ли нынче наклон гребёночки под названием Любит-не любит? – Лангобард говорил необычным для него тихим голосом, словно пытался кого-то убаюкать. Остановился в самой тёмной и дремучей части Леса, куда сквозь кроны деревьев проникало мало солнечного света, почти в вечернем сумраке весь как-то неестественно изогнулся, наваливаясь спиной на толстенный ствол клена, как будто врастая в него, – почти сразу после этого он стал восприниматься, как уродливая и больная, но вполне органичная часть дерева.

– Что за гребёночка? О чём вы? – я подошёл к нему ближе, жалея, что под рукой нет топора, способного отделить Лангобарда от дерева.

– Гребёночка под названием Любит-не-любит. Сейчас у её зубчиков определённый наклон: от торгового центра ко мне, от меня к библиотеке. То есть, дама Т любит меня, но я не люблю её. Правильно? Это наклон одного зубчика гребёнки в мою сторону, от любящего к не любящему. Правильно? Идём дальше: я люблю даму Б, но она не любит меня. Это наклон другого зубчика гребёнки от меня в сторону библиотеки, от любящего к не любящей. И так дальше по всей дороге – везде одно и то же. Даму Т любит её сосед, которого не любит она, а в него влюблена другая его соседка, которую мы вообще не знаем, но зато знаем, что он не любит её. И так – по всей продолжительности дороги… Все зубчики гребёнки наклонены в одну сторону, потому что иначе никак быть не может. Любопытно вот что: может ли измениться наклон зубчиков? Вдруг что-то щелкнет, и они опрокинутся в другую сторону – направление изменится: сменщица дамы Б полюбит моего сменщика, то есть тебя, а ты полюбишь сменщицу дамы Т. И так далее…

Да уж! Ну и картинку нарисовал Лангобард: какую-то не очень радостную, в которой все Свидетели Дороги – зубья в гребенке, наклоненные в одну сторону.

– Как такое вообще возможно? – я стоял напротив Лангобарда в сумраке Леса, словно наступил вечный вечер, и день больше никогда не вернётся. – Вы изобразили всех нас какими-то безвольными марионетками, куклами, не способными делать самостоятельный выбор: например, бросить всё и уйти куда глаза глядят… Но ведь никто не заставляет нас быть свидетелями дороги или кем-то ещё! Любить кого-то или не любить… Как может вообще существовать любовь там, где нет выбора?

– Последний вопрос глупый! Не тебе решать, где может существовать любовь. По моему мнению, так она вообще может существовать везде, и нет ничего, что способно её ограничить в этом… Второй вопрос поинтереснее. Вас, действительно, никто не может заставить любить или не любить, быть свидетелями или не быть… Неоспоримым фактом при этом является то, что кто-то, не считаясь с вашей волей, помог вам появиться, так же, как в своё время мне и всем остальным… При чём слово «помог» – в этом случае чрезвычайно завуалированный синоним слова «заставил» – с целью смягчения истинного его значения. Разве не это произошло, когда нас, хотим мы этого или нет, вывели на свет из небытия? Мы появляемся, откуда ни возьмись, – из воздуха, воды и земли, без свидетелей, – я не знаю никого, у кого на глазах произошло бы хоть одно появление. В разных местах на всём протяжении дороги. Медленно мы приходим в себя, адаптируемся, вспоминаем, наша память обретает не только что-то новое, чего ещё у неё не было, но, в большей степени, старое, что уже с нами когда-то случалось. Мы что-то начинаем понимать: хотя и живём, вероятнее всего, вечно, – ну, или почти вечно, – периодически происходит прерывание нашего бытия, похожего на шестерёнку, зубья которой стираются с течением времени, становятся всё короче, проскальзывают, исчезают совсем – бытие прекращается, начинается период небытия, потом меняют шестеренку на новую, и наше бытие возобновляется. Только память не беспредельна, не может вместить больше возможного, – реку не засунешь в кастрюлю, лишь небольшую её часть – что туда поместилось, то мы и помним…

Глядя на этого старика, в котором оставалось всё меньше отличий от дерева, я ненавидел его за то, что он помог мне осознать, насколько абсурдным является само понятие свободного выбора: лучше бы его совсем не было – ведь сколько бы ты не получил его, тебе всё будет мало, – потому что ты не в силах вместить больше, чем это возможно. Мне одинаково сильно не хотелось – как участвовать в этом действии, так и не участвовать в нём; вариантов выбора предоставлялось не так уж и мало: в одну из ночей выйти из замка Лангобарда и больше туда не вернуться, попытать счастья в Городе, попробовать найти человека, носящего по ночам булочки с изюмом своей возлюбленной, попытаться с ним сдружиться, или напроситься в напарники к пекарю, – заняться чем угодно, лишь бы избежать наметившейся участи превратиться в очередного Свидетеля Дороги, или – смириться с этой участью, – в конце концов, не такая уж она и печальная, в ней много чего интересного, – что же касается наклоненных в одну сторону зубьев гребенки, как выразился Лангобард, то они больше похожи на бесконечную вереницу синхронизированных маятников Любит-не-любит, никогда не сталкивающихся и вечно убегающих друг от друга, застрявших или, лучше сказать, залипших в загустевшем времени, – в одном положении, – предшественник Лангобарда, скорее всего, тоже был влюблен в Свидетельницу из Библиотеки, в свою Даму Б. Взять и влюбиться на этот раз в Свидетельницу из Торгового центра, вырвать свой маятник из цепких объятий липкого времени, качнуть его в другую сторону, – остальные тоже вырвутся, – возникнет разнобой в качании, как и положено, – пусть качаются, как попало, нарушая безрадостную последовательность Любит-не-любит, – создавая новую – Любит-любит, чтобы было по справедливости, половина на половину, кому-то повезёт, кому-то нет; и тогда, кто знает, может быть, повезёт именно мне, и моя любовь к юной Свидетельнице из Торгового центра не останется без ответа; или, ещё вариант, – стать Свидетелем Дороги, но при этом не влюбляться ни в одну из коллег, а поискать подходящую кандидатуру в Городе, сблизиться с ней аккуратно, и, только увидев взаимное чувство, окунуться в него с головой – окончательно и бесповоротно. Интересно мне было узнать, возможно ли в этом деле соблюсти такую аккуратность, пройти по этому пути иначе, чем суждено Свидетелю?

– По роже твоей вижу, о чём ты думаешь, но не хочешь мне говорить, – даже голос Лангобарда стал похож на треск медленно ломающейся древесины. – Возможно ли вообще выскользнуть из всего этого, проверить на практике – существует ли свобода выбора, и каковы будут последствия неправильного решения, противоречащего предначертанию? Отвечу сразу – выскользнуть, хотя и невероятно трудно, но возможно. На счёт последствий ничего сказать не могу – это проверяется на собственной шкуре. И вообще: где доказательство того, что подобные сбои не находятся в рамках предначертанного? Тебе будет лишь казаться, что ты вырвался, а на самом деле – последовал своему предназначению…

Лангобард отделился от дерева и выпрямился неожиданно легко и бесшумно, как-то очень вызывающе приблизился ко мне – никогда ещё я не видел его лица в такой близости – ощущение было, как будто упираешься глазами в каменную глыбу, вот-вот готовую на тебя обрушиться и раздавить.

– Думаешь, в другом месте будет иначе? Ошибаешься. Везде одно и то же. – Лангобард говорил шёпотом, но мне казалось, что его всё равно слышит весь Лес. – Замена тебе найдётся быстро, но если ты всё-таки решишь остаться, чтобы стать свидетелем дороги, то должен знать одну вещь: я не намерен добровольно уступать тебе своё место естественным образом: умереть своей смертью, покончить с собой, погрузиться в свет или тьму – это не для меня. Есть только один вариант: чтобы стать моим преемником, ты должен меня убить…

Глава 6

Черти-какой вариант, грибы ненависти и абсолютно чёрное тело

Уносясь на высокоскоростном лифте глубоко под землю в город Хранителей, Дмитрий Дмитриевич почему-то представлял, что смотрит в лицо очень красивой девушке, и ему от этого становилось страшно: в просторной светлой кабине лифта никого не было, кроме него; вся свита, включая верного пса Хряпу, до сих пор не потерявшего хватку и потому не отправленного на покой, осталась наверху. Главный Визионер любил один спускаться вниз в этом чуде техники, сотворенном известной западной компанией по спецзаказу с учётом всех требований: лаконичный дизайн, надёжность, быстрота, бесшумность и полное подавление вибраций. Всякий раз, когда двери лифта закрывались, Главный Визионер замирал. Никаких звуков, исходящих от работающих механизмов, нельзя было услышать, никакой вибрации от движущейся кабины – почувствовать; отсутствовало ощущение быстрого перемещения, набора высоты, падения или торможения, – вообще не верилось, что лифт движется, – поэтому, когда примерно через полторы минуты двери открывались, и за ними появлялась неизменная четверка Хранителей, это всегда воспринималось в определённом смысле, как чудо, даже хотелось от изумления всплеснуть руками, но Дмитрий Дмитриевич сдерживался. Лететь вниз или вверх со скоростью почти двадцать метров в секунду, не ощущая этого, целых полторы минуты стоять практически в абсолютной тишине, слыша только собственное дыхание. Разве это не чудо, сотворенное инженерами? Когда-то Тартария выпускала собственные лифты, как и другую технику, на любой, так сказать, вкус и цвет, правительством предпринимались беспрецедентные усилия, направленные на то, чтобы промышленность шла с Западом хотя бы вровень, даже обгоняли его изредка в некоторых областях, но с каждым годом отставание становилось всё заметнее, и никаких финансов и сил не хватало, чтобы удерживаться на достойном уровне, – отставание накапливалось, как ком, одна неудача цеплялась за другую, не получалось ни преодолеть это, ни объяснить, ни понять, почему так происходит; выдвигались разные версии – от внешнего и внутреннего вредительства до неспособности тартарского народа к созидательному труду. Лифты по всей стране тряслись и качались, скрипели и гудели, ломались, застревали и довольно часто падали, унося жизни ни в чём не повинных тартарцев; то же самое происходило абсолютно со всей отечественной техникой, бытовой и промышленной: от утюгов, самокатов, стиральных машин и компьютеров до трактатов, станков и самолётов. В автомобильной промышленности творилось что-то вообще из ряда вон выходящее – мало того, что отечественные машины были не красивы, не комфортны, маломощны и постоянно ломались, так ещё и дорожно-транспортные происшествия со смертельным исходом и травмами, приводящими к инвалидности, происходили в подавляющем большинстве именно с их участием и по их вине. Сколько государственных комиссий не справилось с поставленной задачей и было распущено, сколько учёных разбило лбы об эту проблему, сколько депутатов Всенародного Вече сломало копий во время жарких дискуссий! Так бы вся эта канитель и тянулась вечно, если бы кому-то не пришла в голову гениальная мысль, – имя этого человека история умалчивает, а жаль! – памятник бы ему поставить! – зачем заниматься тем, что тебе не нравится, что не получается? – участвовать в бесконечной интеллектуальной гонке, внедрять новые изобретения в жизнь, налаживать сложнейшие производства, заниматься продвижением продукции на мировые рынки, участвовать в конкурентной борьбе с теми, у кого победить по определению невозможно – зачем заниматься всеми этими бесполезными и бессмысленными делами? У кого-то хорошо получается изобретать, у кого-то производить, у кого-то продавать, а у кого-то – пользоваться всем этим. Так, может, Тартарии перестать корчить из себя то, чем она не является, и заняться тем, что у неё лучше всего получается? Ведь нет ничего зазорного в том, чтобы пользоваться плодами чужого труда, платить за это большие деньги, получать от этого удовольствие и, не заморачиваясь, радоваться жизни. Эта мысль, рождённая где-то глубоко в народном сознании, в мозгу неизвестного тартарца, каких миллионы, который, скорее всего, выпив лишнего, сболтнул её своим приятелям, и – пошло-поехало – они – другим своим приятелям – те – другим – так она прокатилась по всей стране, распространилась, подобно заразе, и овладела умами – от простого шофёра до депутата Вече, в конце концов, дошла и до президента, так что – народ придумал, депутаты и правительство додумали и доработали, а Дмитрий Дмитриевич утвердил: простая мысль переродилась в целую вереницу законов, которые начали приниматься практически сразу после вступления Дмитрия Дмитриевича в должность, – началось всё с закона, запрещающего производить легковые автомобили, немногочисленные заводы были закрыты, все отечественные образцы, без исключения, выкуплены у населения и утилизированы, работники заводов при этом не пострадали – не были выброшены, как ненужный хлам, на улицу, а получили пожизненную ежемесячную ренту, равную средней зарплате по стране; результат этой реформы не заставил себя долго ждать – резко снизилась смертность на дорогах и существенно спало напряжение в обществе, – так что решено было продолжить в том же духе, – под запрет последовательно попали: производство грузовых автомобилей, сельскохозяйственной и другой техники гражданского и военного назначения, вся лёгкая и тяжёлая промышленность, приборостроение, производство лекарств (люди перестали умирать от последствий неправильного лечения), – вслед за этим появилась потребность запретить производство любой электроники, потому что она не функционировала должным образом, постоянно выходила из строя, самовозгоралась и взрывалась, травмируя и убивая людей; производство обуви и одежды тоже пришлось запретить, потому что эти предметы гардероба были уродливы, непрактичны, разваливались, расползались по швам и выцветали под дождём, солнцем и ветром, а также при первой стирке, чистке и носке, вредя физическому и психическому здоровью граждан. В общем, в течение пяти лет были свернуты абсолютно все производства, приняты соответствующие законы, запрещающие всем гражданам Тартарии что-либо производить, в том числе и сельхозпродукцию, наказания за нарушения предусматривались суровые, вплоть до высшей меры, коей являлось лишение всех прав и привилегий, а также – гражданства Тартарии с конфискацией имущества и накоплений, и, самое тяжёлое, – высылка из страны без права реабилитации и возвращения.

Первое июня! Дмитрий Дмитриевич прекрасно помнил тот день, который сделался всенародным праздником Освобождения, и слова из своей речи, прогремевшие на весь мир: "Граждане Тартарии! Дорогие мои! Сегодняшнему дню суждено войти в историю! Это не просто первый день обыкновенного лета. Это день, когда все народы, населяющие Тартарию, освободились! Так получилось, что Бог одарил нашу землю абсолютно всем, что так необходимо современному миру! Природными ресурсами, исчерпать которые практически невозможно. Если я начну перечислять их здесь, то вы уснете от скуки, а когда проснетесь, я всё ещё буду зачитывать список (на этом месте вся страна покатилась от довольного хохота, так что президенту пришлось прерваться и ждать целую минуту). Даже по самым скромным подсчетам мы с вами являемся обладателями более чем половины всех ресурсов планеты и львиной доли всей её суши. Мы богачи! (Опять пришлось прерваться, потому что целую минуту продолжался одобрительный гул народа). Так объясните мне, почему на протяжении многих сотен и даже тысяч лет мы бедствовали и до сего дня вели себя подобно мировым нищебродам, обладая такими несметными богатствами? Думаю, разумного объяснения этому вы не найдёте! Ресурсы разбазаривались, деньги с их продажи расхищались кучкой негодяев, которые жирели, паразитируя на теле Тартарии и глумясь над ее жителями. Но с этим, как вы все прекрасно знаете, нам удалось покончить. Я выполнил предвыборное обещание – вернул недра народу. Но что же произошло дальше? Деньги потекли к нам рекой – казалось, вот-вот, и начнётся золотой век Тартарии! Но нет! Все наши отчаянные попытки догнать и, тем более, перегнать страны Запада, Востока и даже Юга в производственной сфере, надо признать, с треском провалились. Это, естественно, не могло не сказаться на общем настроении и сознании народа: копилась усталость от бесполезной гонки, недовольство результатом, и как следствие: рост числа самоубийств, увеличение потребления алкоголя и наркотиков… Необходимо было положить этому конец! Лучшие умы Тартарии бились над разрешением этого вопроса – все бесполезно. Помог, как всегда – простой гений народа! Откуда-то из глубины его сознания пришла мысль: зачем заниматься тем, что не получается? Не лучше ли заняться тем, что получается? А что лучше всего получается у настоящего тартарца? Правильно! Быть освобождённым! Не свободным, а именно освобожденным! Прошу не путать эти понятия… И сегодня мы сами себя полностью и окончательно навсегда освободим от необходимости что-либо производить! Пусть этим занимаются те, у кого это хорошо получается. А у нас хорошо получается пользоваться плодами чужого труда, отдыхать, радоваться и наслаждаться жизнью!.. Некоторые недальновидные деятели начали нас предупреждать и даже запугивать – мол, что это за страна такая, которая сама ничего не производит, не созидает, не работает, только проедает свои ресурсы? Что будет, когда они закончатся? Я на это отвечу так: глупость всё это, придуманная очередными прохиндеями, жаждущими завладеть нашими богатствами, а нас заставить на них работать за гроши! Даже по самым скромным прикидкам наших ресурсов хватит на несколько поколений. И что это значит? Это значит, что все вы отныне становитесь богачами и будете получать стабильный процент с продажи ресурсов, – этих денег, даже по самым скромным подсчетам, вам хватит на всё с лихвой! Вы сможете, не обременяя себя кредитами и долгами, свободно покупать разные качественные вещи иностранного производства: автомобили, бытовую технику, одежду, предметы быта, спортивный инвентарь, продукты питания и всё остальное… За несколько лет вы накопите на приличное жильё и забудете о таком понятии, как нужда. Вопрос о пенсиях и пенсионном возрасте снимается с повестки дня окончательно и бесповоротно! Каждый гражданин Тартарии, едва родившись, отныне сразу будет выходить на пенсию, – так сказать на заслуженный, по праву рождения, пожизненный отдых! Но не будем забывать, что, помимо прав, существуют и обязанности – прежде всего, связанные с соблюдением законов, принятых с целью защиты нашей новой идеологии и образа жизни. Гражданам Тартарии отныне по закону запрещается устраиваться на работу и заниматься какой-либо деятельностью, связанной с производством. За нарушение этого закона, уж поверьте, по головке вас не погладят! Наши недруги во всё горло уже начали верещать: «Люди в Тартарии лишились права на свободный труд! Теперь их будут держать, как скотину на убой! Народ отупеет и ожиреет!» На это я отвечу так: «Заткните хлебала, враги и завистники свободной Тартарии!» Во-первых, никакого убоя не будет – это бред! Максимум: лишим права называться тартарцем и вышлем за пределы страны. Во-вторых, отупения и ожирения – тоже не будет. Наоборот: у людей, освобожденных от рабского труда, финансово обеспеченных и независимых, появится возможность следить и ухаживать за своим здоровьем, сбалансированно и правильно питаться, заниматься спортом, туризмом и так далее… Лечиться в лучших клиниках планеты. Путешествовать по всему миру, отдыхать на фешенебельных курортах! В учебе, как таковой, отпадает необходимость, она станет делом сугубо индивидуальным и добровольным, – при наличии желания и денег двери всех учебных заведений мира с удовольствием распахнутся перед вами, – пожалуйста, учитесь любым наукам, если вам это нравится, хоть до самой смерти!.. И, в-третьих, что касается права на свободный труд… Любой труд, по определению, не может быть свободным! Просто у труда, помимо различных форм, физических и интеллектуальных, существуют и степени, которые определяются необходимостью. По этим формам и степеням проходит граница: с одной её стороны находится более или менее свободный труд, с другой – рабский. Открыть холодильник, приготовить бутерброд и съесть его – тоже труд, определенный необходимостью не умереть с голоду, но в таком труде есть удовольствие, которое аннигилирует оставшийся привкус несвободы! Вот в чём разница! Основным критерием свободного труда является удовольствие! И мы освобождаемся от рабского труда, но не от свободного! К тому же, разбогатев и получив прекрасное образование, каждый тартарец будет иметь возможность и право стать владельцем и совладельцем любого производственного предприятия заграницей, создав его с нуля или выкупив готовое – в такой форме производства будет и удовольствие, и польза! Поэтому, вот что я вам скажу, дорогие сограждане: сделав всех вас богатыми и умными, освобожденными от рабского труда, я отправлю вас в мир! Идите, организовывайте и скупайте за пределами Тартарии все производства, какие только сможете, становитесь их полноправными хозяевами! И пусть качественные товары всех мастей, произведенные вашими предприятиями, рекой потекут в нашу страну и наполнят её до предела! Вот вам и ответ на вопрос: что будет, когда у нас закончатся ресурсы? Тартария останется чистой территорией, не загрязненной вредными выбросами производств, а её граждане будут владеть всеми самыми современными технологиями, позволяющими находить и черпать ресурсы из других источников! Помимо богатого и счастливого настоящего мы обретём перспективное светлое будущее!»

Этот небольшой отрывок из речи, длившейся почти пять часов и вошедшей в учебники современной истории Тартарии, Дмитрий Дмитриевич любил иногда прокручивать в голове, особенно перед сном, смакуя каждое слово, как конфетку, которая не исчезает, не портится с течением времени – и по прошествии стольких лет после их произнесения они не стали старыми, глупыми, банальными и обманчивыми, – пока не зацикливался на каком-нибудь особенно удачном слове, выбирался на него, как на остров, прогретый солнцем, из холодного потока жизни, и засыпал в его высоких ароматных травах, – но не в лифте, стремительно летящем в город Хранителей. Здесь он любил пощекотать себе нервы особенным страхом, вызванным лицезрением живой красоты; фотографии, видео и сексуальные фантазии не ставили его перед лицом такого страха – только реальное предстояние, когда смотришь прямо в глаза красивой девушке – это – вторая неприятная особенность его организма после отвратительного хохота, который вызывал у людей, слышавших его, приступ запредельного отвращения, переходящий в рвотный рефлекс; с годами Дмитрий Дмитриевич научился подавлять этот хохот, данный ему от природы, ценой неимоверных усилий, ввергающих его тело почти в полный ступор, хорошо, что случалось это не часто, потому что развеселить его до такой степени было – ой, как непросто! – страх, овладевающий им перед лицом красивых девушек, тоже вгонял его в ступор, – двигательные функции исчезали, внутри всё цепенело, как будто он превращался в морозильную камеру: снаружи вроде всё живое и тёплое, а – распахни дверцу – там сплошная ледышка. Когда он, ещё в детстве, впервые осознал, что хохот и страх, вызывающие ступор, являясь врожденными его особенностями, способны в самый неподходящий момент испортить его репутацию и даже сделать изгоем и посмешищем в тех кругах, от которых полностью зависело качество его жизни, он начал искать способы их подавления; от них исходила угроза гораздо более мощная, чем от незначительных физических недостатков, таких как невысокий рост и невзрачная внешность, которые можно было с лихвой компенсировать наглостью, настырностью и показным пофигизмом. В глобальном смысле вариантов борьбы с ними было всего два: избегать ситуаций, способных их вызвать, но в этом случае приступы могли неконтролируемо нагрянуть в самые неподходящие моменты, а ему хотелось довести до совершенства свою способность держать всё под контролем, поэтому он ещё в детстве сжег за собой все мосты малодушия, не оставил для себя ни единого шанса на отступление и бегство перед лицом смеха и страха, начал тренироваться – уходил в отдаленные районы города, где его никто не знал, и – провоцировал: чтобы вызвать в себе приступ смеха, следил за прохожими – ничего так не смешило его, как люди, обладающие какими-то физическими недостатками, заметно превышающими его собственные, – предпочтение отдавал явным уродствам, бросающимся в глаза, – встретив такого человека, он начинал, не стесняясь, рассматривать его во все глаза и преследовать – мерзопакостный смех, похожий на собаку, голодную, злобную, сорвавшуюся с цепи, пугал и шокировал окружающих, направленный на конкретную жертву, не мог её морально не травмировать, заставляя спасаться бегством или переходить к активной обороне. Постепенно Дмитрий Дмитриевич научился загонять эту собаку обратно в будку, но ценой неимоверных усилий, приводящих к ступору: он останавливался, как вкопанный, – усилия, направленные на то, чтобы не дать смеху вырваться наружу, не позволяли ему двигаться и делать что-то ещё. Не пугал его даже риск нарваться на грубость или удар по уху. Что касается страха, то здесь он действовал примерно по такой же схеме: увидев в толпе красивую девочку, девушку или женщину, от внешности которой мурашки пробегали по коже, начинал преследование, стараясь не отрывать глаз от источника страха, накатывающего на него огромными волнами – очертя голову нырял он в эти волны и плыл до тех пор, пока, изнывая, не захлёбывался, проваливаясь в темную, липкую глубину ступора – это был самый опасный момент, во время которого он оказывался абсолютно незащищённым, не способным сдвинуться с места, убежать от взбешённых красавиц или чудовищ, поднять руки, отразить удар или пощечину, открыть рот, попытаться хоть как-то оправдать своё асоциальное поведение. Находясь в ступоре, словно в комнате без дверей и окон, он прощупывал пространство, внимательно всматриваясь в темноту: перед ним стояла новая задача – как можно скорее найти выход из этой комнаты и с наименьшими потерями выскочить из неё, в идеале вообще – прервать ступор до того, как он начнётся или, по крайней мере, сразу после его начала, чтобы окружающие ничего не успели заметить, то есть – удержать на цепи своих собак смеха и страха, а из комнаты ступора выскочить до того, как в ней исчезнут двери и окна, тогда вся эта канитель сократится до одного мгновения, которое, уж точно, останется никем незамеченным. Часто возвращался он в свой район города с исцарапанным лицом, разбитым носом или подбитым глазом, но это лишь прибавляло ему уважения среди его товарищей, – он слыл драчуном, умеющим за себя постоять; регулярные тренировки начали приносить результат, суть придуманной и применяемой им методики заключалась в следующем: вообразить и представить возможное – например, когда он видел уродство в каком-нибудь человеке, способное вызвать приступ смеха, то начинал представлять, как тот делает что-то очень красивое, не какую-нибудь фантастическую вещь, а вполне реальную – рисует чудесные картины, сочиняет сказочную музыку или пишет волшебные стихи, – "О! – восклицал тогда про себя Дмитрий Дмитриевич, в те времена ещё просто Демон. – Как это великолепно!" – а когда видел обворожительную девушку, способную вызвать приступ страха, то представлял, как она некрасиво спит, пуская слюни, храпит, чавкает во время еды, сморкается или ходит в туалет, – "Фу! – тогда про себя восклицал Демон. – Как это мерзко!" Случалось, что картинки, которые ему удавалось нарисовать в голове, становились такими яркими, что, в итоге, смех порождал страх, а страх – смех, и это, опять-таки, приводило к ступору, – разработать методику моментального выхода из него так и не получилось, но сократить время пребывания в нём до максимально возможного минимума удалось, так что изредка он убегал до того, как наступали последствия его асоциального поведения.

Дмитрий Дмитриевич был безмерно благодарен тому мальчишке, не Диме, не Димону, но Демону, которого так прозвали товарищи по двору не спроста, было за что, ни разу не сплоховал он в драке или конфликте, не проявил нерешительности или малодушия, и с целой кучей своих недостатков и слабостей не смирился, сумел найти умный и мужественный способ совладать с ними, – ведь никому из его знакомых это было не по силам, – им или от природы было дано моральных, умственных и физических качеств гораздо больше, чем Демону, но они их бездарно растрачивали, пока не скатывались на самое дно, – или дано было меньше, – тогда они просто ничего не делали, смирялись с судьбой и, в конце концов, тоже оказывались на дне. Этот мальчишка по кличке Демон никуда не делся, – он до сих пор сидел в Дмитрии Дмитриевиче, словно отдельный человек, – не командовал им, но и не давал расслабиться, вовремя указывая на потенциально опасные моменты в жизни и подталкивая к решительным действиям, благодаря которым, по сути, Дмитрий Дмитриевич и стал, в конце концов, сначала президентом Тартарии, потом пожизненным её Правителем, а потом получил специально созданную для него должность Главного Визионера Тартарии, приняв этот ответственный статус с благодарностью из рук своего народа.

Одним из самых важных умений, переданных Демоном Дмитрию Дмитриевичу по наследству, была способность смотреть без малейшего признака страха в глаза самых красивых женщин мира, не попадаясь на их уловки, которые очаровывали, одурманивали, отупляли и порабощали, – он с самого начала и до завершения любых отношений с ними, держал под полным контролем свои чувства, позволяя им появиться в ухоженном саду своего сердца за высокой оградой, расцвести ненадолго и спокойно увянуть, не навредив ему.

Одним из мест, где Дмитрий Дмитриевич позволял себе полностью расслабиться, оказаться словно перед лицом самой красивой женщины в мире, и от накатившего страха впасть в полное оцепенение, – не искать выхода из наглухо запертой комнаты ступора, не пробивать натренированным лбом стену, чтобы сделать в ней свой собственный выход, но посмотреть, чем всё само по себе закончится, – была шахта лифта, – глубокая дыра в земле, где с огромной скоростью передвигалось технически совершенное устройство – кабина лифта, в которой можно было позволить себе ничего не делать.

Было в этом проникновении что-то настолько интимное и возбуждающее, что мозг, вернее, сознание Дмитрия Дмитриевича словно обнаруживало внутри черепной коробки свою собственную шахту лифта и проваливалось туда в чём-то, отдаленно похожем на кабину: где-то там, глубоко внизу его ждали сущности, подобные Хранителям: получалось, что его тело проникало в земные недра, а разум – в недра чего-то более запредельного: это было похоже на двойное соитие – он и земля, её лоно, он и другой мир, хоть и существующий лишь в воображении, но готовый в любой момент стать единственной реальностью. И образ невероятно красивой девушки, вгоняющий его в ступор, был не один, а как бы два, накладывающихся друг на друга, сливающихся, становящихся одним целым и оттого усиливающихся: страх перед этим двойным образом становился подобным смерти, при этом Дмитрий Дмитриевич вожделел его абсолютно неодолимо, – кажется, никакая сила в мире не способна была хоть немного отвратить его от созерцания этого образа и полного погружения в него, где он тонул в совершенно беспредельном океане красоты, разрываемый изнутри не менее беспредельным океаном бушующего страха. Времени, чтобы всплыть на поверхность этих двух противоборствующих океанов до того, как кабина лифта прибудет в подземный город, не хватало, и четыре Хранителя неизбежно и неизменно, всякий раз по прибытии Визионера, становились невольными свидетелями его ступора, никак на это, не реагируя, не меняя выражений лиц, не издавая ни звука, не порываясь помочь, словно происходило что-то весьма ординарное, обыденное событие, ждали его естественного окончания, пока по телу Дмитрия Дмитриевича не прокатывались судороги, – заключенный в оковы окружающего пространства, он бился словно в предсмертной агонии, не падая при этом на пол, как будто его поддерживали за плечи невидимые руки, – что-то извергалось из него, но не обыкновенное семя, как это бывает у перевозбуждённых мужчин, а нечто другое, исторгаемое не только отдельной частью тела, но им всем, от пяток до макушки, и ещё чем-то, что находилось внутри, что являлось, вероятно, душой; Визионер медленно приходил в себя, – глаза, уши, нос, словно приборы включались один за другим, – он видел перед собой четырёх Хранителей, которые никак не изменились с тех пор, как он увидел их впервые, или это были уже другие, "цатые", похожие на первых, как две капли воды, и понимал, что они в очередной раз стали свидетелями того, каким образом ему здесь удаётся выйти из ступора, без чьей-либо помощи, в том числе собственной, – их присутствие при этом никогда его не беспокоило, являлось естественной частью процесса, подтверждающего факт его странного экстаза, которым заканчивался ступор, – собственно говоря, ради него в основном он сюда и спускался, – такой силы удовольствия он не получал ни с одной женщиной и прекрасно понимал, что никогда и не получит. Улыбаться и что-либо говорить Хранителям было бессмысленной тратой энергии, поэтому он просто позволял самым старшим из них взять себя под руки, потому что сил никаких не оставалось, и повести в Купальню, просторное помещение, где стены виднелись, как горизонт, залитое светом, понятное дело, искусственным, но на его источник невозможно было смотреть, как и на солнце. Недалече тихо шелестели бирюзовые волны, ласкающие пологий пляж из белого песка, от моря веяло свежестью, чистотой и ничем не запятнанной вечностью, и не хотелось верить, что его безграничность – всего лишь обман зрения, вызванный оптической иллюзией, чистота и прозрачность – качеством фильтров, а движение волн – работой скрытых под водой механизмов. Вход в Купальню, он же выход из неё, выглядел, как широкая деревянная дверь в скале, дорожка, идущая от двери, и площадка, к которой она шла, приподнятые над пляжем, были выложены мраморными плитами; с площадки, оборудованной по последнему слову техники и моды, просторными душевыми кабинами, парилками, саунами, джакузи, ванными всевозможных размеров и форм, лежаками, массажными креслами, сушильнями, релаксерами и скамьями для отдыха, открывался великолепный вид на море, в котором сознание упорно отказывалось признавать иллюзию.

Сюда от шахты лифта Дмитрия Дмитриевича принесли Хранители, – смело можно сказать, что принесли, потому что он, едва перебирая ногами, не чувствовал, что касается ими пола, но и не понимал, да и, в общем-то, не хотел понимать, как двое на вид щуплых Хранителя могут так легко держать его на весу и нести, взяв под руки; в Купальне им на помощь пришли остальные Хранители, юноша и мальчик, которые до сих пор молча шли рядом: совместными усилиями они раздели Дмитрия Дмитриевича догола, в непрозрачный стеклянный сосуд специальными скребками собрали до капли с его тела ту субстанцию, которую оно выделило в момент экстаза, – какую-то разноцветную слизь, ни на что не похожую, – ни на одно естественное выделение человеческого организма, – мысленно Дмитрий Дмитриевич объяснял её возникновение резким перепадом глубины, хоть и не ощутимым физически, но всё равно не проходящим без последствий, – обсуждать это с кем-либо, тем более с Хранителями, не имел ни малейшего желания, лишь однажды, давным-давно, во время одного из первых спусков, пробурчал недовольно: "Что это за дрянь такая? Пот – не пот, сперма – не сперма. Непонятное что-то…" На что получил исчерпывающий ответ Хранителя-старика: "Никакая это не дрянь, а вполне понятное всеобъемлющее семя Главного Визионера, которое нам надлежит с прилежанием собирать, хранить и, самое главное, использовать по назначению. Не вы первый и не вы последний. Ваше тело, – все ваше существо, – адаптировалось, привыкло к новому статусу и теперь выполняет одну из самых важных своих функций – оплодотворять всю нашу землю и весь этот мир. Мы заботились о прежних Правителях-Визионерах и будем заботиться о вас, и, когда придёт время, благополучно, как всегда, примем роды". Что-то не очень хотелось Дмитрию Дмитриевичу думать о предназначении разноцветной слизи, которую в процессе погружения в шахту выделяло его тело, – показалось странным и даже беспардонным сравнение его с детородным органом, гипертрофированного размера и значения, предназначенного для целого мира, слова Хранителя показались если не бредом сумасшедшего, то какой-то преднамеренной издёвкой, – зачем-то придуманной заранее и без обиняков высказанной с риском вызвать гнев, способный всё здесь сравнять с землёй, – Сравнять с землёй! – ха, ха! – эта мысль выглядела невероятно абсурдно в месте, глубоко погруженном в земные недра! Дмитрий Дмитриевич тогда впервые осознал, что не может себя здесь вести обычным образом, реагировать на чужие слова и действия так, как на поверхности – сюда, хочешь не хочешь, приходил в виде чего-то иного, чем являлся наверху, и должен был соответствовать этому своему проявлению, каким бы невероятным и странным оно ему не казалось. С тех пор он ни разу больше не задавал Хранителям вопросов, связанных с разноцветной слизью, просто на какое-то время полностью отдавался их воле, – к тому же, манипуляции с его телом, производимые Хранителями, оказывали приятный, расслабляющий эффект; процедур было так много, и они так часто менялись, что он никогда не знал, какая будет следующая: его носили по всей просторной площадке, из кабинки в кабинку, погружали из ванны в ванну, щекотали веерами струй из различных душевых леек, терли щетками, губками и мочалками, давали возможность высохнуть на искусственном солнце и снова мочили, натирали ароматными мазями и маслами: блаженствуя, Дмитрий Дмитриевич, конечно же, всё время о чем-то думал, но это были не совсем обычные мысли, не по содержанию, но по форме, они словно находились в одном шаге от материализации и не требовали никаких усилий для своего появления и существования, – жили сами по себе, предоставляя возможность всем желающим любоваться ими. В таком состоянии иногда он даже начинал видеть с закрытыми глазами: вроде бы всё то же окружающее пространство, Купальню и Хранителей, плотно обступающих его, но, во-первых, он смотрел на всё словно сквозь серую пелену тумана, а во-вторых, постоянно находил отличия с реальностью, – то вдали показывался парус или на небе причудливое облако, и приходилось приоткрыть глаза, чтобы убедиться – в настоящем мире их нет, – он объяснял это полудрёмой, подкидывающей на поверхность его сознания зачатки сновидений; руки Хранителей постоянно касались его тела: становились то шероховатыми и твердыми, то мягкими и гладкими, то ледяными, пробирающими до дрожи, то горячими, доводящими до крика, но всегда – в нужный момент, когда в этих изменениях возникала потребность, – странное чувство, – словно эти восемь рук, проделывающих с ним такое, принадлежали не Хранителям, а ему самому, обладая при этом долей самостоятельности и зачатками собственного разума, – Дмитрию Дмитриевичу иногда даже приходилось широко открывать глаза, чтобы убедиться, что эти руки растут не из него, а из Хранителей, заодно, всматриваясь в их лица, он пытался понять – те же самые это люди, что были в прошлый раз, и позапрошлый, и много лет назад, когда они впервые привели его сюда, чтобы посвятить в самую главную тайну Тартарии, или уже давно другие, и сменилось их много, похожих на предыдущих, как две капли воды, – ведь они не менялись, мальчик не взрослел, юноша не мужал, мужчина не старел, старик не дряхлел, – впрочем, Дмитрию Дмитриевичу было всё равно, – даже если Хранители менялись всякий раз, – главное, что они безупречно выполняли свою функцию, виртуозно создавая в нём ощущение искусственной вечности, надёжной и защищённой, которой не может быть больше нигде в этом мире, – и, что немаловажно, здесь ему удавалось достичь максимального удовлетворения тайных потребностей души и тела, и наслаждался он этим по полной программе, – особенно, своей сопричастностью с чем-то, что хоть и выполняет роль чего-то незыблемого и нетленного, зато делает это настолько естественно, что не кажется обманом.

Процедуры в Купальне заканчивались всегда одинаково: Дмитрия Дмитриевича на некоторое время оставляли одного, – он возлежал на мягкой кушетке, накрытый нежным пледом из шерсти альпака, дышал морским воздухом, разглядывал хоть и искусственную, но очень заманчивую линию горизонта, попивал какой-то фруктовый напиток из высокого стакана и старался ни о чём не думать. Потом ему приносили его одежду, идеально отстиранную, высушенную и отглаженную, облачали восемью руками, держа его на весу, словно он ничего не весил, после чего препровождали в Трапезную, – отдохнувший и окрепший, на этот раз он шёл самостоятельно, чувствуя небывалую лёгкость в ногах. Трапезную, – похожую на готический собор с высоким сводом, колоннами, нефами и горящими, словно за ними всходило солнце, витражами, полными красивых цветов, – наполняла тихая ненавязчивая музыка, рождённая, кажется, самим воздухом, пронизанным разноцветными лучами; ряды непритязательных, но крепких и аккуратных столов и стульев из дерева, готовы были принять в нужное время целую армию оголодавших Хранителей, которые где-то под землёй кропотливо выполняли свои функции, никогда не показываясь на глаза Визионеру большим скопищем, – он проходил в левый неф и там садился за отдельный стол, вроде бы ничем не примечательный, такой же деревянный, как все остальные, и лишь посидев за ним некоторое время, понимал всеми чувствами, что это – непростое место, предназначенное для принятия пищи, – конкретно этот стол и этот стул не просто сделаны мастером из какого-то почти железного дерева в незапамятные времена, они не скрипели, не шатались, не шелохнулись, не состояли из составных частей, были словно вытесаны из одного огромного куска дерева или, что здесь не казалось таким уж и невероятным, сами выросли столом и стулом, выполнив своё глубинное предназначение, исполнив свою суть, – и не абы для кого, а именно для Правителя-Визионера Тартарии где-то в дремучем лесу, а потом их принесли сюда, и вот они уже служат верой и правдой много веков, и ни одного Правителя повидали до Дмитрия Дмитриевича, – десятки, может быть, и сотни сиживали здесь, трапезничая.

Кормление Правителя проходило без излишней помпезности и избыточности: блюда и напитки приносились не скопом, – Хранители, явно, не стремились поразить изобилием; пища была простой и вкусной, – настолько, что от неё невозможно было оторваться, – она изумляла! – Попробовали бы мне наверху подать обыкновенную гречку с котлетой или картофельное пюре с печенью, – думал всякий раз Дмитрий Дмитриевич, – повылетали бы, как минимум, с должностей, а здесь потчуют элементарными продуктами, и я лопаю их, аж за ушами трещит! – возможно, дело, опять-таки, в самом месте, – глубоко под землёй, воздух пропитан секретами, недоступными обычным смертным, даже стол и стул – исторические реликвии и тайные артефакты, можно сказать, регалии власти, – всё это может сделать и корку хлеба самой вкусной едой в мире. Блюдо подавалось на большой тарелке, но маленькой порцией, съедалось без остатка, только после этого приносилось следующее, – насыщение, очень естественное и приятное, наступало на пятом-седьмом, после чего трапеза без лишних слов и вопросов заканчивалась. Но не сегодня! Сегодня Дмитрий Дмитриевич никак не мог насытиться, и Хранители, предвосхищая его желания, несли и несли ему еду, одно блюдо за другим, – пища проваливалась, как в прорву, словно внутри был не живот, ограниченный определённым размером, а какая-то разверстая бездна, не способная чем-либо насытиться и наполниться, – даже как-то не по себе от этого стало, – Хранители, почувствовав изменение в его настроении, прекратили подносить блюда. Медленно, прогулочным шагом, пытаясь переварить то, что проглотил, или, по крайней мере, понять, как это сделать, – Дмитрий Дмитриевич пошёл по давно заученному наизусть лабиринту коридоров. Вход в Паноптикум, двери с табличками, на которых фамилии и номера вариантов – сегодня не было ни малейшего сомнения в том, в какую из дверей войти, – Ненашев, – Вот кто сегодня мне нужен! Ненашев! Вариант Черти-какой по счёту! Дмитрий Дмитриевич, взглянув мельком на табличку с фамилией, не удосужился запомнить номер варианта, зашёл в смотровую комнату, – кресла во всех смотровых идеальные! Можно вытянуться во весь рост и подремать, если захочется, и посидеть с комфортом, не чувствуя ни малейшего неудобства, увеличитель на шарнирах, который легко наводится на любую деталь объекта, чтобы рассмотреть её повнимательнее, рядом – только протяни руку – стол с напитками, к тому же, четверо Хранителей всегда за спиной, готовые в любой момент откликнуться. Дмитрий Дмитриевич неторопливо расположился в кресле, подвигал ножками, поёрзал задом, устраиваясь поудобнее, и только после этого направил взгляд на стену перед собой, целиком состоящую из специального стекла, прозрачного, как воздух, не бликующего, но при этом бронированного: за стеклом по просторной и вполне уютной комнате со всеми необходимыми удобствами прохаживался Ненашев, то есть Черти-какой его вариант, руки складывал то на животе, то за спиной, перекидывая их во время поворотов, – беглый осмотр данного варианта не выявил никаких недостатков, – высокая крепкая фигура, чёрные кудрявые волосы, пиджак, футболка, быстрый въедливый взгляд, возраст именно тот, какой нужен, пока ни единой сединки, молодой, энергичный, красивый и ненавистный! Как раз именно таким Дмитрий Дмитриевич запомнил Ненашева на пике своей ненависти к нему, – внешне очень хорошо подобранный и подогнанный вариант, главное теперь, чтобы всё остальное подошло! Но смущала эта ходьба по комнате и перекидывание рук, – возможно, снова плохо подготовлен, не вошёл в образ, не слился с ним полностью, – полон противоречий и недовольства, удивлён и обескуражен, не готов примириться со своей новой судьбой. Дмитрий Дмитриевич слегка приподнял левую руку над подлокотником, привлекая внимание Хранителей и поинтересовался почти шёпотом, не желая расходовать лишние силы на голос:

– Почему он ходит туда-сюда?

– Вариант номер "Черти-какой" занимается укреплением физической формы и усвоением заданного образа. Он доведен до нужной кондиции, максимально приближен к оригиналу и готов к применению…

Опять номер варианта ускользнул из сознания, хотя Хранители произнесли его, – Посмотрим! Посмотрим! – они ровно дышали за спиной, говорили негромко, но отчётливо, каждый по несколько слов, по очереди, поэтому нельзя было определить, кто из них главный, дыхание у всех одинаково чистое, без намека на затхлость, с приятными нотами свежеиспеченного хлеба, ничего раздражающего. Ненашев очень убедительно сделал вид, как будто только что заметил сквозь стекло гостей в соседней комнате, остановился, приблизился к стеклу и замер – очень удобно, анфас, точно напротив кресла, – наверняка, репетировал это много раз, – Дмитрий Дмитриевич навёл на него увеличитель, – словно лицом к лицу встал, – ох, уж этот взгляд! – приятная волна ненависти, словно долго не пил, а тут махнул сразу сто грамм коньяка, нахлынула, опьяняя и освобождая от условностей, – захотелось на этот раз собственными руками убить этого деятеля, размозжить череп кирпичом, вырвать пронзительные глаза, шлепнуть их об пол, чтобы звук издали мокрый, растоптать, размазать, ядовитый язык вырвать и засунуть куда-нибудь, где ему самое место! Да! Этот Черти-какой вариант был лучшим из всех, – по крайней мере внешне, – теперь не разочаровал бы голос и, конечно же, слова, которые ему предстояло произнести!

– Никак сам Дорогин ко мне пожаловал? Чем обязан такой чести? – и голос один в один! Издевательские нотки, хорошо поставленная речь, слова, словно сдирающие с тебя одежду и выставляющие уродливую наготу напоказ. Хорошо!

– Да вот зашёл тебя проведать. Посмотреть, как ты тут прозябаешь, – ухоженные зубы Дмитрия Дмитриевича скрипнули, грозя надломиться, а желваки задвигались под кожей, словно кошки в мешке.

– Твоими молитвами, – даже язвительная улыбочка, как настоящая.

– Что ты хочешь этим сказать, Ненашев?

– А то и хочу, – после некоторой паузы ехидненько и зло продолжил Черти-какой вариант. – Убил ты меня, но теперь я по твоей прихоти стою здесь живой. Зачем же ты убил меня, Дорогин?

Вот это слова! вот это вопрос! сила и протест! не то, что предыдущие варианты, которые то плакали, то смеялись, то бились в истерике, не соглашаясь входить в образ, то входили, но при этом сходили с ума, то молили пощадить и отпустить на волю, то требовали относиться к ним по закону, то впадали в депрессию и просто ждали конца, неважно какого, – но этот, последний вариант, явно, настолько вжился в образ, что, по сути, стал Ненашевым, перевоплотился полностью!

– Хороший вопрос, Ненашев! Но как же так может быть? Ведь если я тебя убил, то ты бы здесь не стоял. А раз стоишь, значит я тебя не убил. Правильно?

– Не совсем так. Сейчас объясню. Скажем, решил ты по какой-то причине, одному тебе известной, сжечь деревянный столб. Сжег дотла и прах по ветру развеял. А потом по такой же причине решил вернуть этот столб обратно. Обратился к специалистам, которые состряпали тебе кучу копий, соблюдая существующие описания оригинала, размеры, сорт древесины и много других деталей. Но всё тщетно, что-то не совпадало, не нравилось. И ты их все забраковал, сжёг дотла, как и оригинал. Но последняя копия – иное дело. Ты не можешь ее забраковать. Почему?

– Во-первых, могу, если захочу, а во-вторых, если все-таки не захочу, то лишь по одной причине: максимальной близости копии к оригиналу.

– А если я скажу, что на самом деле по причине полной идентичности копии и оригинала, ты поверишь?

– Этого не может быть! – Дорогин вперил взгляд в увеличитель и даже немного подался вперёд, чтобы детально рассмотреть лицо Ненашева. Мурашки пробежали по коже, спина похолодела, а кровь в теле взволновалась, как жидкость в бутылке, которую взболтали: кажется, щелчка пальцев хватило бы, чтобы развеять последнее сомнение в том, что копия каким-то чудесным образом превратилась в оригинал.

– Почему? – Ненашев ехидно осклабился. – А кто сказал, что возможности этого мира ограничены? Мы практически ничего о нём не знаем, не видели его рождения, не увидим и смерти, строим жалкие теории и предположения, не стоящие и ломаного гроша. А что если здесь возможно всё, вообще всё? Даже самая нелепая и фантастическая вещь может воплотиться и самые невероятные события произойти.

– Но ведь существуют законы природы.

– Существуют. Но кто тебе сказал, что их нельзя обойти?

Ненашев рассуждал очень логично – не придерёшься. Действительно ведь, нет закона, которого нельзя нарушить или обойти, особенно мысленно, и запрета на попытки нарушить даже самый строгий закон, – тоже нет; кажется, само время, насильно прерванное для этого человека много лет назад, когда к нему во время привычной прогулки в парке сзади подошёл человек и хорошо поставленным ударом саперной лопатки пробил ему череп, после сего скрылся и потом так и не был найден, решило восстановить справедливость и вернуть его к жизни – именно здесь, глубоко под землёй, тем самым решив продемонстрировать свои невероятные возможности и что-то сказать этим. Что? Словно и не было долгих лет на земле без Ненашева, словно и не умер он нелепо в том парке, каким-то образом пройдя, получив смертельную рану, ещё метров сто и присев отдохнуть на скамейку, где прохожие ещё долго, узнавая в нём видного политического деятеля Тартарии, улыбались ему, приветствовали, не понимая, что он уже мёртв; его жизнь была такой насыщенной и бурной, что он, наверняка, и не заметил, что получил смертельный удар по голове сзади, что-то сверкнуло, как обычно, и он продолжил путь, пока совсем не выбился из сил.

– Ты не первая копия Ненашева, – решил морально добить Дорогин Черте-какой вариант. – И, наверняка, не последняя. С чего ты вообще взял, что чем-то лучше остальных? Почему я должен поверить в то, что копия, какой бы хорошей она ни была, может стать оригиналом? Ты просто позорно цепляешься за жизнь, пытаясь убедить меня в том, что превратился в настоящего Ненашева, боишься исчезнуть, быть стёртым из этой жизни вслед за всеми своими предшественниками…

Какая-то странная искорка сверкнула в глазах Ненашева, – полная уверенности, что не сгорит напрасно, а сможет зажечь заряд отсыревшего пороха и выстрелить свинцом во врага.

– Удивляюсь тебе! – голос Ненашева не потерял ни капли уверенности. – Ты же сам этого хотел. Для чего ещё отыскивать по всему свету людей, похожих на меня, воровать их, навсегда отрывая от родных и близких, прятать здесь, готовить физически, морально и психологически, перекраивать личность, сознание, память, подгонять внешние параметры, голос, повадки и всё остальное? Не для того ли, чтобы когда-нибудь вернуть настоящего Ненашева к жизни? И вот – я здесь! Плод твоих усилий! Раньше я был другим человеком, самим собой, но ты сделал меня копией Ненашева, а потом копия превратилась в оригинал. Лично для меня это неоспоримый факт! А для тебя?

– Хорошо! – неожиданно согласился Дорогин с Черте-каким вариантом, хотя не хотел этого делать. – Допустим, я поверил, что одна из копий каким-то невообразимым образом смогла превратиться в оригинал. Что дальше?

Дорогин прекрасно знал, что будет дальше, ведь Черти-какой вариант был прав, – именно этого они добивались, – чтобы копия однажды стала оригиналом, но особо не надеялись на успех, важен был сам процесс. И, конечно же, интересно было узнать, что по этому поводу думает сам Ненашев.

– Всё просто, – в голосе Ненашева зазвучали нотки надежды. – Не станешь же ты во второй раз меня убивать. Столько возиться, найти подходящую копию, превратить её в оригинал, и снова убить! Какой-то бессмыслицей попахивает, если не безумием, поэтому предполагаю, что дальше будет следующее: ты отпустишь меня на свободу, где я возобновлю свою политическую деятельность и сумею одолеть тебя на следующих президентских выборах…

– Забудь! С тех пор, как тебя не стало, много воды утекло. Сейчас всё по-другому. Тебя никто на свободе не ждёт. Да и что ты им скажешь? Где был? Как вернулся? Почему не постарел за эти годы? Наплетешь, что тебя инопланетяне похитили?

– Правду скажу.

– Есть ещё один вариант: забыть о том, что с тобой здесь было, что ты стал копией другого человека, а потом и его оригиналом. Пройти обратный путь к прежнему себе. Как тебе такой вариантик?

– Не дурной. Почему бы и не попробовать вновь стать самим собой…

– В том-то и дело, что не получится! Обратного пути нет. Не для того тебя сюда поместили, потратив кучу денег и усилий, чтобы отпустить на все четыре стороны. И это касается не только тебя. Здесь, в соседних номерах, находятся все твои друзья и товарищи, – ну, то есть их копии, которые, как и ты, постепенно трансформируются в оригиналы. И не только они. По сути, здесь собраны все люди, которых я когда-либо ненавидел. Начиная с детства, – не стану их всех перечислять, скажу лишь, что их много, и ни один из них не ушёл от моего возмездия. Ни один! Конечно же, оригиналов нет в живых, кого давно, кого недавно, но копии подобраны с исключительной тщательностью, и многие из них уже близки к тому, чтобы окончательно трансформироваться в оригиналы. Возможно, ты первый, кому это удалось по-настоящему. Если это так, тогда поздравляю тебя! Это величайшее достижение! Может быть, и у остальных постепенно получится.

Дорогин не лукавил, произнося эти слова: он даже отодвинул увеличитель, чтобы видеть Ненашева в полный рост – гордый, в расцвете сил, словно и не умирал никогда, смотрит твёрдо, снисходительно, насмешливо, всё ещё надеется, наверное, что у него и его товарищей получится перекроить этот мир на свой лад, не знает, что проиграл окончательно!

Сам факт того, что умерший оригинал может возродиться в своей копии, поражал до дрожи! – всё равно что из зеркала вышло отражение человека, который когда-то в него смотрелся, а потом умер.

– Ах, да! – весело припомнил Дорогин. – Ты же спросил, зачем я тебя убил. Невежливо было бы не ответить. Убить тебя, пусть и не своими руками, было такой же естественной для меня вещью, как поесть или поспать. А чего ты хотел? Жить, дышать со мной одним воздухом, каждым своим словом и действием, да и просто существованием, питая мою ненависть? Это всё равно что пестовать, поливать и удобрять вредный сорняк в огороде вместо того, чтобы его прополоть – в конечном итоге он заполнил бы собой всё, задушил бы все полезные и культурные растения, превратил бы меня в рассадник злобы, которая стала бы выплёскиваться наружу, и, в итоге, от неё пострадало бы много невинного народу, жителей Тартарии. А так: ты убит, ненависть удовлетворена, злоба, порождённая ею, потушена, как пожар. Осталось лишь пепелище, на котором можно возвести что-то полезное, – например, доброе отношение к остальному народу, не имеющему к тебе отношения. И я возводил полезные здания на каждом пепелище, не только на том, где пылал пожар ненависти к тебе, но и на всех остальных… А их, надо признать, немало…

– Хорошо. Я понял эту твою идею, хотя принять её не могу, потому что это было бы для меня самоубийственно. Достижение блага, собственного и всеобщего, путём совершения злого поступка – бывают ситуации, когда огонь можно погасить только другим огнём, а зло другим злом. С этим я спорить не буду. Просто так получилось, что победил ты, а не я. Если бы победил я в борьбе за власть в Тартарии, то, скорее всего, тоже не пощадил бы тебя, не позволил бы свободно разгуливать на свободе. Но меня будоражит и возмущает непонимание твоих дальнейших действий. Зачем ты, устранив меня физически, а вместе со мной и ненависть ко мне в своём сердце, сознании и душе, вознамерился во что бы то ни стало вернуть меня к жизни? Потратил на это уйму времени, денег и энергии, испробовал множество методов…

– Откуда тебе известно о методах? – Дорогин покосился на Хранителей – уж не наболтали они чего лишнего Черте-какому варианту? Секретных подробностей грандиозного эксперимента по возвращению с того света убиенных врагов Правителя. Но Хранители не шелохнулись, не издали ни звука, что могло свидетельствовать только об одном: Черти-какой вариант блефует, делает вид, как будто в курсе государственной тайны. Мимо цепкого взгляда Ненашева не могло ускользнуть едва заметное движение Дорогина в сторону Хранителей – это его, явно, позабавило, он не стал скрывать своей довольной улыбки.

– Есть вещи, которые будут лежать на поверхности в любом случае, даже если их закопать глубоко, спрятать так, чтобы никто не мог их найти и увидеть. На поверхности останется если не их тень или след, то, уж точно, идея того, что они здесь были, – искоренить и вытравить это невозможно… К таким вещам как раз и относятся все ваши тайные методы по возвращению мёртвых. Например, технологические –клонирование, воссоздание виртуальной личности на базе искусственного интеллекта и ещё хрен знает что, ментальные и метафизические – основанные на всяких религиозных и духовных практиках… Но, скорее всего, все эти методы не принесли ожидаемого результата, поэтому можно предположить, что вы уже прекратили работу над ними или собираетесь прекратить в ближайшее время. Почему? Все просто. Потому что один из методов сработал – при чём самый простой – изъять из естественной среды максимально похожий экземпляр, то есть двойника, и путём вытеснения первоначальной его личности и наложения инородной, то есть ее восстановленного образа, создать сначала из двойника неотличимую копию, а потом – превратить копию в оригинал. Своеобразная алхимия души и тела – трансмутация – превращение свинца в золото, одного человека в другого… Только зачем это нужно? Вот вопрос. Вряд ли это поддается объяснению, и тем более – пониманию…

– Отчего же? – теперь пришло время Дорогину улыбаться и смотреть на Ненашева сквозь увеличитель, словно в микроскоп на инфузорию-туфельку. Вот же странное существо! Живая подошва! Как будто оторвалась от чьей-то туфли и ожила, решив, что быть всеми забытой и лежать неподвижно на обочине жизни – не её судьба; шевелит ресничками, пытается куда-то двигаться в пространстве, которое ей не принадлежит, не понимает, что без туфли она – ничто. Если даже туфля, которой движет нога, – ничто. Если даже нога, которой управляет мозг, – ничто. А что мозг? Разве он – не ничто? – Надеюсь тебе, Ненашев, известна простая истина: в этом мире все течёт, всё меняется? Всё исчезает и всё появляется. День не длится вечно, он подходит к концу, на его смену приходит вечер, на смену вечера – ночь, которая, в свою очередь, сменяется утром. И вот, после утра наступает новый день. Мы не кушаем один раз в жизни – этого нам не хватит. Мы не занимаемая сексом единожды – этого нам будет мало. На смену одному дереву приходит другое, на смену одному человеку другой. Понимаешь теперь, к чему я клоню? Эта цикличность, периодичность и повторяемость есть во всём – в том числе в наших чувствах и мыслях… Можно сравнить всё это с грибами: уничтожив тебя и остальных своих врагов, я как будто грибы срезал, то есть зачистил свой внутренний лес от ненависти. Но грибница-то никуда не делась. Выросли новые грибы… В этот момент самое главное не допустить, чтобы ненависть бесконтрольно росла внутри, не имея материального, так сказать, основания, коим когда-то служил ты со своими соратниками. Поэтому вас вернули к жизни, чтобы снова зачистить мой внутренний лес от грибов ненависти…

Дорогин заметил в увеличитель, как вдруг после его последних слов отлила кровь от лица Ненашева, – пришло, наконец, осознание того, что неизбежно придётся опять умереть неизвестно за что. За эфемерные идеи, которым никогда не суждено воплотиться. Да и сами эти идеи настолько ювелирно изъяты из массового сознания, что от них там не осталось ни малейшего следа. Поставлены они на полку в тайном хранилище, куда имеют доступ лишь немногие избранные, умеющие держать язык за зубами.

– Тебе пока рано волноваться. Гриб моей ненависти к тебе пока во-о-от такусенький! От предыдущего не так давно я избавился. Корявый был, червивый, гнилой, неполноценный, как и его материальное основание. Не то, что ты. Посмотри на себя! Маленький, крепенький, вкусненький – надо подождать, пока ты вырастешь, войдёшь, так сказать, в период зрелости…

– Я и не волнуюсь, – осипшим голосом сообщил Ненашев. – Зачем мне волноваться? Я же уже умер, воскрес и скоро опять умру, чтобы потом в очередной раз воскреснуть по твоей прихоти. И так до тех пор, пока ты сам не сдохнешь. Но знаешь, что я тебе хочу сказать напоследок? Наверняка, есть какой-то способ отсюда выбраться, – и даже если его нет, то он появится рано или поздно. И тогда я наконец....

Ненашев замялся, – видимо, его мозг заклинило от бесчисленных вариантов кровавой мести за себя и своих друзей.

– Нет никакого способа отсюда выбраться, – поспешил Дорогин заверить Ненашева. – И никогда не появится… Всё продумано и предусмотрено. Грибы ненависти растут, их надо периодически срезать, чтобы они не вырвались наружу. Это требуется для блага всей Тартарии. У меня своя функция, у тебя своя, не менее важная. Ты при жизни хотел приносить пользу Тартарии, но не смог. Приноси тогда после смерти. Умирай и воскресай с сознанием выполненного долга… И мы ещё не один раз с тобой встретимся до полного созревания гриба, успеем обсудить твою концепцию государственного устройства. Пока же я вынужден откланяться… Дела…

Дел, конечно же, навалом, но все – какие-то странные, не имеющие на первый взгляд прямого отношения к управлению такой огромной и могущественной страной, как Тартария. Государственный аппарат и без его участия работает, как швейцарские часики, чиновники всех мастей круглые сутки обеспечивают управление, работники работают, служащие служат. Международная торговля идет полным ходом, внутренняя процветает, природные ресурсы рачительно используются, продаются заграницу или обмениваются на современные технологии; материальные блага справедливо распределяются между гражданами, иностранные рабочие строят по всей стране железные и автомобильные дороги, современные красивые здания, жилые, производственные и сельскохозяйственные комплексы; каждый тартарец к своему совершеннолетию получает подарок от государства: комфортабельную квартиру, чтобы не сидеть на шее у родителей, новую иномарку, единовременную выплату для покрытия расходов на учёбу в любом престижном вузе мира – плюс ежемесячную пожизненную ренту с добычи ископаемых, достаточную для безбедного существования. По всей стране на законодательном уровне действует запрет гражданам Тартарии заниматься неквалифицированным, низкооплачиваемым трудом. Разрешается становиться владельцами, учредителями, соучредителями и управляющими всевозможных компаний и предприятий, как на родине, так и заграницей. Нарушение этого закона карается лишением гражданства, конфискацией имущества, денежных средств, банковских счетов и высылкой за пределы Тартарии. Пенсии, как таковой, не существует, в ней давно отпала необходимость, старики ни в чём не нуждаются, не знают, куда тратить деньги, – путешествуя по всему миру, заполняют собой все фешенебельные курорты, по всем городам мира шастают толпы пожилых тартарцев, в экскурсионных группах и поодиночке, соря налево и направо деньгами, как им и предписано законом. Детских садов, школ, поликлиник, больниц, оздоровительных центров построено столько, что многие из них пустуют. Все коммунальные платежи оплачиваются государством, образование и медицина бесплатны. Коррупция ликвидирована практически полностью, жалкие её потуги мгновенно выявляются и жесточайшим образом караются. Почти каждый день принимаются новые законы, улучшающие жизнь граждан и способствующие процветанию Тартарии. Молодёжь! О! Это особая статья! Для молодёжи всех возрастов созданы великолепные условия: хотите заниматься спортом, живостью, музыкой, литературой, языками, любыми науками и так далее почти до бесконечности – вот вам, пожалуйста, бесплатные кружки, секции в огромных досуговых комплексах с самым передовым инвентарём и высоко квалифицированными преподавателями и инструкторами. Бездомные! Ну, это просто смешно! О каких бездомных может идти речь в стране с переизбытком бесплатного жилья? С пьянством и наркотиками почти полностью покончено – у людей не осталось ни причин, ни интереса этим заниматься. Что ещё нужно для счастья? Обуты, одеты, сыты, с крышей над головой. Количество самоубийств приближается к нулевому значению. Конечно, существуют проблемы в обществе, – куда же без них? – но все они раздроблены, уподоблены пыли, которая периодически выметается из дома под названием Тартария добрыми и хозяйственными руками её народа, вошедшего во вкус жизни и жаждущего ежечасного её улучшения. Что уж говорить про иностранных граждан! Вряд ли среди них можно найти хоть одного, который бы не мечтал перебраться в Тартарию, чтобы всеми правдами и неправдами заполучить её гражданство.

– Нечего мне с тобой обсуждать, – мрачно и очень тихо пробурчал Ненашев, рассчитывая, наверное, не быть услышанным, но всё-таки – был. Поднимаясь с кресла Дорогин услышал последние слова своего врага, увидел его за стеклом краем глаза и подумал: действительно, нечего – всё и так давно ясно. Какая у тебя там хренова концепция? Право народа на революцию, восстание, бунт? Право на войну? – чтобы стать убийцами и быть убитыми? Народ давно исчерпал все лимиты на эти дурацкие, вредные и преступные вещи и понял, что лучше быть счастливым, богатым и не свободным, чем свободным, но нищим, озлобленным и мертвым. За какие ещё ты там права людей ратовал вместе со своими подельниками? Право вообще ничего не делать, быть бездомным бомжом, наниматься на низкооплачиваемую неквалифицированную работу, батрачить всю жизнь на дядю, подобно бесправному рабу, зарабатывая всевозможные болезни, подыхать без бесплатной медицинской помощи в каком-нибудь грязном углу, беспробудно пьянствовать, захлебываться собственной блевотиной в канаве, корчиться в предсмертной агонии от передозировки наркотиков в какой-нибудь вонючей яме. И ещё целая гадкая куча прав, вредных и опасных, которых благополучно лишены граждане Тартарии и ни в коем разе не жаждут их повторного обретения. Что же касается войны – подавляющее большинство людей не только давно лишены какой-либо возможности, тем более – права, – инициировать, провоцировать, поддерживать каким-либо способом войны и принимать в них участие, но и способности понимать, что это вообще такое. Само это слово практически забыто и выведено из употребления почти во всех языках мира, в первую очередь в тартарском, наряду с множеством других устаревших и бесполезных архаизмов. Детальным изучением этого слова и всего, что с ним связано, занимаются немногочисленные ученые, лингвисты и историки, которые на эту тему пишут непонятные и никому ненужные труды; даже сама идея войны практически полностью стёрта за ненадобностью из массового сознания, вырвана, как сорняк, с корнем, – невозможно теперь утверждать, что она была заложена в самой природе человека, наравне с идеей мира и благоденствия, присутствовала в генах, и вся история человечества – это история войн. Она закончилась навсегда и почти полностью забылась всеми, как дурной сон, началась новая эпоха – добросовестной и мирной конкуренции между странами, торговли, сотрудничества, развития технологий, глобальных экологических и экономических проектов. А что же можешь предложить ты, Ненашев, со своей оголтелой бандой, мёртвой, как ты сам, запечатанной, от греха подальше, глубоко под Тобольском? Мёртвый, но спешащий на зло мне воскреснуть вместе со своими вредоносными заблуждениями. Либеральные ценности, демократию, а вместе с ними, как естественный придаток, ведь не может существовать голова без тела, а дерево без корней, – коррупцию, беспардонную и беспредельную, растаскивание, разворовывание природных ресурсов, сосредоточение богатств страны в руках небольшой группы олигархов, политиков и чиновников, обнищание народной массы, доведение её до скотского состояния, одурманивание дешевым спиртом и наркотиками, отупение хаосом свободомыслия, льющегося из каждого утюга? Людей, потерявших ориентиры, лишенных исторических скреп и ценностей, прозябающих в гнилых бараках, живущих в депрессивных регионах без всяких надежд на улучшение уровня жизни, без качественной и бесплатной медицины, образования, без газификации, комфортабельного жилья, дорог, машин и другой современной техники, улучшающей и облегчающей быт, без достойных зарплат и пенсий, без каких-либо перспектив? Ты предлагаешь людям вечное полуголодное существование в грязи и в дурмане искаженного сознания. А когда их мозги окончательно превратятся в труху под воздействием твоего информационного яда, ты выползешь на экраны телевизоров, компьютеров, телефонов и возопиешь: "Сограждане! Пришло время основного вашего права: пойти на войну, сразиться с врагом за родную Тартарию! Теперь у вас снова есть право убивать и быть убитыми в бою за правое дело! Война – это весело! Война – дело молодых!" Ты вернёшь это слово – ВОЙНА – в разговорную, письменную, информационную и официальную речь, объяснишь тартарцам его забытый смысл и значение, придумаешь какой-нибудь мерзопакостный конфликт, высосешь его из пальца, – например, обвинишь внутристов во всех смертных грехах, объяснишь всем, что они не просто так сидят в своих Богом забытых дырах вроде Москвы, которая и на город-то давно не похожа, вся заросла деревьями, а внутристы, как дикари, живут в своих древних развалинах, сознательно отказываясь от всех благ цивилизации, потому что считают их вредными для своего внутреннего мира – нет у них ни машин, никаких бытовых приборов, облегчающих жизнь, ни ватерклозетов, ни центральной канализации и отопления, ни телевидения, ни интернета, – по слухам (подтвержденной информации нет, потому что на их территории давно никто не бывал, а те смельчаки – исследователи, которые туда отправлялись, не вернулись обратно), – внутристы носят шкуры животных, пищу готовят на кострах, зимой согреваются, сгрудившись в кучу, подобно пингвинам, питаются подножным кормом, изъясняются телепатически или жестами, мычанием и свистом, так как в человеческой речи давно не нуждаются; фанатичная вера в то, что внутренний мир гораздо важнее внешнего, оттого их и назвали внутристами и отчасти потому что территория, на которой они обитают, расположена внутри Тартарии, привела этих странных людей к почти полному расчеловечиванию. Всё внешнее настолько неважно для них, что ради своего внутреннего мира они часто целыми днями сидят или лежат в одной и той же позе без малейшего движения, и в этот момент с ними можно делать всё, что угодно; пребывая в глубоком медитативном состоянии, они даже детей зачинают, выносят и рожают так, как будто это плод на диком дереве – в своё время созреет и отвалится естественным образом, упадёт на землю, выживет или не выживет – это уже не их забота.

И вот ты, Ненашев, объявишь внутристов врагами отечества, с остальным миром ведь бодаться – себе дороже. А внутристы вроде как вполне безобидные и беззащитные, по сути своей – те же тартарцы, только впавшие в ересь и опасное заблуждение. Ты скажешь всему народу, что именно внутристы, законспирированные и глубоко внедренные в общество, препятствуют дальнейшему экономическому развитию Тартарии, именно по их вине в стране такие низкие зарплаты и пенсии, промышленность и сельское хозяйство в упадке и наблюдается катастрофическое отставание от ведущих стран мира во всех сферах жизни, скажешь, что по последним данным разведки внутристы, которых скопилось невиданное множество на внутренней территории Тартарии, всё это время только прикидывались безобидными приверженцами внутреннего мира, поборниками мирной медитации и единения с природой, а на самом деле они не любят Тартарию с её традиционными ценностями, она им как кость в горле, они лютой ненавистью ненавидят её, и к этому моменту накопили силы для того, чтобы напасть, вырваться из своих дремучих лесов Московии, тёмной бесчисленной ордой вывалиться из своих древних развалин, – вооруженные камнями и палками они хлынут в наши города, пользуясь нашей добротой и беззаботностью, снесут нашу слабую защиту и пойдут гулять беспросветными полчищами, убивая всех на своём пути и уничтожая блага цивилизации, – и так до тех пор, пока вся Тартария не превратится в подобие их Московии: не останется ни одного автомобиля, ни одного технического устройства, ни компьютера, ни телефона, школы, больницы, детские сады, жилые и развлекательные комплексы сгорят дотла и будут разрушены до основания, дороги разворочены, электричество выключено навсегда – Тартария станет такой, какой они мечтают её видеть, погрузится в беспросветную тьму их непонятного внутреннего мира, выжившим тартарцам придётся тоже стать внутристами, чтобы не быть побитыми камнями и палками. На этом история Великой Тартарии закончится. "Но мы не допустим этого! – воздев руки к небесам, возопиешь ты на всю страну. – мы не дадим зверю вырваться из логова! Мы нападём на него первыми и уничтожим заразу внутризма до того, как она уничтожит нас! Долой засилье внутреннего мира над внешним!" Ты укажешь народу путь, и они поверят тебе; ты назовешь им имя врага, виновника всех их бедствий, но на самом деле не сделавшего им ничего плохого, и они поверят тебе, ты объявишь всеобщую мобилизацию, призовёшь на войну с внутристами сотни тысяч молодых тартарцев, пообещаешь им такое денежное довольствие, которого они не увидели бы в мирное время за всю свою жизнь. Они возьмут в руки оружие и пойдут на непонятную войну, чтобы убивать и быть убитыми – им действительно это будет казаться лучшим исходом, чем прозябать в нищете в своих депрессивных регионах и провинциях, пропивать последние деньги и спускать их на наркотики, подыхать без смысла и цели. А тут – какая-никакая, а перспектива, – война! – приключение, поход, подвиги, победы, награды, слава, сражения с неведомым врагом, окопавшимся внутри страны и препятствующим её развитию! И самое главное – обещанные тобой выплаты, огромные по меркам обнищавшего населения, единовременное и ежемесячное денежное довольствие, компенсации раненым на реабилитацию и в случае их гибели семьям – в таком размере, какого они не увидели бы в мирное время и за всю жизнь. Бедным народом, одурманенным твоей пропагандой, управлять будет легко. Они пойдут туда по твоему приказу, в эту жуткую Московию, в её болота и дремучие леса, и начнут там пропадать тысячами – ТЫСЯЧАМИ! – они будут сгорать, тонуть, замерзать, умирать от разных болезней и ран, погибать от рук внутристов, прячущихся в лесах и нападающих из засады. В бессильной злобе твои верные генералы будут слепо бомбить и бомбить леса и развалины, вызывая этим ещё больше ненависти – ведь это руины и леса внутристов, которые они любили, находясь в гармонии с природой и никому не навязывая свои ценности, тем более силой, они и не думали никуда вторгаться, но и отдавать свою родину на поругание захватчику они не станут. Эта бессмысленная бойня будет продолжаться до тех пор, пока не выветрится из тартарцев весь дурман военного веселья, и они не захотят вновь законсервировать слово ВОЙНА в глубинах сознания, похоронить, закопать, стереть его из памяти вместе с тобой. И они придут за тобой, искалеченные, голодные, грязные, вшивые, оставив внутристов в покое, подарив им миллионы саженцев на новые леса, а тебя выволокут из твоего дворца и посадят на кол, четвертуют и предадут другим казням, которых не счесть, – и ты будешь вопить и вопить от боли, потом умирать в страшных мучениях, воскресать, снова вопить и умирать, и так до скончания века.

Погружённый в раздумья, на автопилоте двигаясь по длинному коридору в сопровождении Хранителей, Дорогин долго не замечал, что они обращаются к нему с одним и тем же вопросом, повторяя его друг за другом – мальчик, юноша, мужчина, старик:

– Как вам этот последний Черти-какой вариант?

Когда плотное облако мыслей немного рассеялось, Дорогин услышал голос мальчика, задающего этот вопрос, плохо сочетающийся с его возрастом.

– На мой взгляд – самый лучший, – ответил Дорогин.

– По нашим оценкам данный Черти-какой вариант почти на девяносто процентов соответствует оригиналу. Остаток прежней личности – лишь десять с небольшим процентов. Это отличный результат. Нам его оставить для дальнейшей трансформации?

– Не стоит, – Дмитрий Дмитриевич самому себе удивился, как быстро он принял решение, не думая и не сомневаясь. – Беспокоиться не о чем. Этот вариант полностью выработан, ни одного процента из него больше не выжать. Обнуляйте его и берите следующего. Вы подобрались к оригиналу очень близко. Наверняка, ещё вариантов десять-двадцать – и придете к ста процентам, то есть к полной трансформации личности и возвращению оригинала к жизни.

Дорогин никогда не спрашивал у Хранителей, что будет дальше – ну, вернут они Ненашева на все сто процентов, и что? – особо жестокое и мучительное обнуление, продолжительная жизнь за стеклом или ещё что-то? Не важно! Надо было просто планомерно двигался к заданной цели, уничтожая грибы ненависти, периодически вырастающие в душе, от варианта к варианту, от варианта к варианту, – воспринимая их, как естественные вехи своего жизненного пути.

– Какой способ обнуления данного варианта вы предпочитаете? – Хранитель-мальчик спрашивал таким тоном, как будто речь шла о выборе блюд в ресторане.

– Давненько не прибегали к расплющиванию. Под пресс его, определенно, под пресс! Очень медленный, по миллиметру в час.

– Желаете присутствовать при обнулении?

– Пожалуй, в этот раз пропущу. Истошные вопли обнуляемых и лицезрение их мучений – это, конечно, бодрит, очищает и освобождает от накопившейся ненависти, – всё равно что помыться в бане, но тут, как с полезной и вкусной едой, главное – не объесться, иначе всё вылезет обратно, и больше никогда этого есть не захочется. Простого осознания, что обнуление состоялось и справедливость восторжествовала, будет достаточно…

Странным Дорогину показалось ещё и то, как быстро он забыл свои слова, решившие судьбу Черте-какого варианта, почти мгновенно, – зато на какое-то время появилось приятное занятие – сначала попытаться их вспомнить, а потом забыть и об этом. Но вот чего уж точно он никак не мог забыть, так это то, куда направляется по длинному коридору в сопровождении Хранителей, которые готовы были в любую секунду подхватить его и понести на руках, если на то будет его воля и желание, но он хотел двигаться самостоятельно, в полной мере осознавая, насколько это фантастическое действо – двигаться глубоко под землёй в таком месте, о существовании которого на поверхности почти никому ничего неизвестно. Кажется, сама таинственность здесь перешла из разряда идеи, мысли и ощущения в некую вполне материальную субстанцию, сравнимую с водой или воздухом, разлитую повсюду, заполнившую собой всё, так что приходилось ею дышать, как-то по-особенному пьянея, словно не телом и умом, а чем-то ещё, что находится внутри, – возможно, душой.

Они шли в зал просмотра секретных государственных артефактов. Они ходили туда каждый день на протяжении многих лет, трёх десятилетий, даже, кажется, протоптали лёгкие тропки в мраморных плитах, – Неужели? – Дорогин присмотрелся, – действительно, показались ему, пять слабых дорожек, – в центре его собственная, слева две, справа две – Хранителей, центральная при этом как будто глубже остальных. – Ну, конечно! Разве может он сравниться в легкости поступи с этими обитателями подземного царства! – и вытаптывали, скорее всего, эти тропинки в твёрдом камне не одно поколение, – сколько Правителей до меня точно так же ходило здесь! почему эта мысль никогда раньше не приходила мне в голову? – он не мог понять, лишь удивился этому и думал, что после него другой Правитель точно так же будет ходить в сопровождении четырёх Хранителей по этим слабо выраженным тропам в мраморе, – зато, уж точно, не заблудится в подземном лабиринте, – тропинки выведут, куда надо.

Наверняка, не просто так в этот день Дорогину вдруг открылись тропинки в мраморе, который до сих пор казался совершенно ровным и гладким, без каких-либо протоптанных канавок, – неспроста они вдруг проявились, стали заметны глазу, – я первый из всех Правителей увидел их! остальные просто ходили, не замечая никаких углублений! выпала мне такая честь!

Дорогин решил обязательно запомнить этот день и даже, возможно, приказать Хранителям внести его в их летопись, а ещё ему почему-то захотелось сегодня отменить все запланированные просмотры, начиная со сгоревших спичек, заканчивая древними тартарскими Ведами, написанными в незапамятные времена буквицей на человеческой коже, – огромная книга, которую с трудом притаскивали четверо Хранителей – оставить только мумию Кыштымского карлика, – об этом он сообщил, когда уселся в кожаное кресло за просмотровый стол; на бесстрастных лицах Хранителей не отразилось никаких эмоций, только самый старший спросил ровным голосом:

– Вас сегодня что-то беспокоит?

Дорогин не стал торопиться с ответом, он сидел в просторном, умеренно мягком кресле, ощущая, как прохладная кожа постепенно пропитывается теплом его тела, как будто оживает, – а вдруг оно обтянуто вовсе и не телячьей кожей, а человечьей? сижу тут, глубоко под землей, в городе хранителей, о существовании которого почти никто не знает на земле, в кресле, обтянутом человеческой кожей. кто знает, чем эти хранители тут занимаются, когда меня нет? они обладают огромными ресурсами и знаниями, о которых даже я мечтать не смею, вроде как бы служат интересам тартарии, подчиняются её правителям, но ведь никто их не контролирует, они живут под землёй своей отдельной цивилизацией, черпая из нашей, живущей на поверхности, столько ресурсов, сколько им требуется, запрашивают, что им нужно, получают без возражений, да и сами выходят на поверхность, где и когда им угодно, забирают, что и кого хотят.

Дорогин разглядывал их утонченные лица, понимая, что это – всего лишь бутафория, для создания которой, вероятно тоже использовалась человеческая кожа, как и для этого кресла, в котором он сидит, как и для книги вед перуна, – сколько же людей ушло на написание этой огромной книжищи, содержание которой мне годами зачитывалось и переводилось, но к пониманию хотя бы малой части которой я так и не приблизился? смотрят на меня такими же глазами, как на черте-какой вариант, – наверняка, в любой момент могут поменять нас местами, если на то появится надобность, – а что если их вытравить всех, пустить, например, ядовитый газ, затопить все эти бесконечные залы и коридоры водой или выжечь огнём? почему бы мне не отдать такой приказ? возможности и полномочия имеются, но вот чего не обнаруживается внутри – так это желания, – странно! – словно его кто-то аккуратно вырезал скальпелем, как почку или легкое из тела, и выбросил, – и взять теперь его неоткуда, назад не приставишь. всё-таки хорошо, что я не черте-какой вариант!

– Самую малость, – скучным голосом проговорил Дорогин, стараясь не подавать виду, что хоть немного встревожен. – Когда мы сюда шли по коридору, я заметил канавки в мраморе, пять штук, словно мы их протёрли своими подошвами за эти три десятилетия. Раньше я их не замечал – сегодня это случилось впервые. Они едва наметились, их почти не видно. Может быть, они мне вообще привиделись – игра света и тени…

– Они вам не привиделись. В мраморных плитах действительно есть незначительная выработка, возникшая в результате механического воздействия подошв на протяжении длительного периода, мы её внимательно отслеживаем. Протертые плиты постепенно отбраковываются и меняются на новые. Следующая плановая замена ещё не скоро, но если вас это беспокоит, и выработка затрудняет передвижение, мы можем осуществить внеплановую замену…

– Не стоит. Просто я впервые её заметил и решил сообщить, чтобы вы сделали соответствующую запись в своих летописях.

– Мы начинаем отслеживать образование выработки с момента укладки новых плит, измеряем и фиксируем рост глубины канавок, вносим изменения в специальную таблицу, а также в обязательном порядке отмечаем имя Правителя, заметившего их, и точное время этого замечания вплоть до секунды.

– О, как! – Дорогин никак не ожидал, что у Хранителей всё продумано до таких мелочей. – Надеюсь, что я первый из Правителей обратил внимание на выработку в этих плитах?

– Последний раз плиты пола в коридоре, по которому мы передвигались на участке от Паноптикума до Хранилища, менялись при Страходухе. После него лишь четвёртый Правитель по счету впервые обратил внимание на едва заметные канавки в поле, но, как и вы не потребовал внеплановой замены плит. Вы же, получается, третий после него Правитель, который заметил канавки. Запланированная же замена плит будет осуществлена на пятом Правителе после вас.

"К черту плановую замену!" – чуть было не воскликнул в раздражении и возмущении Дорогин. Ему вдруг захотелось сжечь все летописи, в которых упоминается Правитель Тартарии Страходух, а также все его приемники, заметившие выработку, – они ходили по этим плитам, шаркали своими доисторическими подошвами, истлевшими полностью и до сих пор истлевающими в земле, этих Правителей давно нет, а след от них в мраморе, хоть и слабый, остался. – с другой стороны, я ведь тоже уйду вслед за ними, упоминание обо мне останется в летописях хранителей, и канавки в мраморе после меня станут глубже на миллиметр или меньше, и ещё память народа, – в ней я, наверняка, останусь, как правитель, приведший тартарию к небывалому за всю её историю расцвету, принесший народу освобождение от наемного труда и необходимости в поте лица добывать себе хлеб насущный, работая по десять-пятнадцать часов в сутки без выходных и отпусков. а это немало! и если я уничтожу упоминания о своих предшественниках, где гарантия, что мои последователи, не уничтожат упоминания обо мне или, поняв, что не могут превзойти меня в популярности, исказят их до такой степени, что я превращусь для потомков в узурпатора власти, в диктатора, обворовавшего свой народ и доведшего его до позорнейшей нищеты при всех-то богатствах тартарии?!!

– Пожалуй… – в задумчивости произнёс Дорогин, изо всех сил делая вид, что если его что-то и тревожит, то самую малость, но над этим всё равно стоит призадуматься, потому что небольшим тревогам свойственно перерастать в большие, а это недопустимая вещь по отношению к тому, кто управляет судьбами миллионов, и не должен принимать решения под влиянием чувств и эмоций. – Стоит на этом конкретно маршруте поменять старые плиты на новые, не дожидаясь, когда их износ станет критическим. И дело тут не в том, что канавки в мраморе затрудняют передвижение – просто они обладают собственной памятью, хранят не только шаги моих предшественников, но и их переживания, ошибки, преступления… И я не горю желанием соприкасаться с ними, подвергая себя опасности быть заражённым. Уж пусть лучше путь под моими ногами будет чист, как лист бумаги, тогда я смогу записать на нём шагами свою, ничем и никем не замаранную, историю жизни…

– Хорошо. Работы над заменой старых плит на новые начнутся незамедлительно, что будет отмечено в летописи.

вот! это совсем другое дело! теперь никакого груза веков не будет под ногами, – лишь девственно чистый мрамор, на котором муха не сидела, и подошвы моих ботинок ступят на него первыми, а не какой-то там страходух.

Пока Дорогин разговаривал с самым старшим Хранителем, трое остальных сходили за саркофагом, суперсовременным, автономным, напичканным электроникой, непроницаемым для большинства видов электромагнитного излучения, создающим и поддерживающим внутри безвоздушное пространство – там находилось на бессрочном сохранении абсолютно чёрное тело – Кыштымский карлик. Несомненно, хранители протоколировали все выносы саркофага, – он ставился на просмотровый стол перед Дмитрием Дмитриевичем, внешняя стенка с панелью управления бесшумно открывалась, и появлялась во всём своём великолепии капсула, выполненная в виде яйца из цельного куска горного хрусталя, уступающего по прочности только алмазу, внутри – за толстыми прозрачными стенками, сверкающими острыми бликами, в совершенно безвоздушном и стерильном пространстве, покоилась мумия карлика, величиной с подрощенного котёнка, которая вполне поместилась бы на ладони – ножки, ручки, тельце, голова, – тонюсенькие косточки, обтянутые высохшей кожей какого-то странного цвета, словно ускользающего от определения и прячущегося за серо-зеленой вуалью; если бы не конусообразная голова, собранная из четырёх чешуек, увенчанная костяным гребнем, крохотную фигурку, лежащую внутри хрустального яйца, вполне можно было бы принять за недоношенного человеческого младенчика, а так он был похож, скорее, на мумифицированного инопланетянина, какими их изображают в жёлтой прессе; угадывались миниатюрные черты лица, опавшие большие глаза под закрытыми веками, крохотный ротик, застывший в едва заметной улыбке, словно говорящей "Вы думаете, что я умер и усох? Вовсе нет. Просто я шёл в одном направлении: от своей жизни к смерти. Дошёл до самого конца, развернулся и пошёл обратно: от смерти к своей жизни. И скоро вы увидите, как я открою глаза".

Про этого карлика, найденного недалеко от города Кыштым, в своё время раструбила вся пресса, в том числе заграничная, ещё до того, как Дорогин стал президентом Тартарии: местная женщина во время прогулки по кладбищу нашла "инопланетянина", чудом выжившего после крушения неопознанного летающего объекта, принесла домой, приютила, обогрела, накормила; потом загремела в больницу, а беспомощный "инопланетянин", оставшийся в одиночестве, умер от голода; родственник загремевшей в больницу женщины нашёл у неё дома трупик "инопланетянина", забрал к себе домой, где мумифицировал известным ему способом, то есть завялил, подобно рыбе, с целью в дальнейшем продать подороже каким-нибудь уфологам или любителям всего необычного, но планам этим не суждено было сбыться, – родственник женщины, загремевшей в больницу, сам вскоре загремел, но не в больницу, а в тюрьму за кражу; на допросе он расхвастался, мол, есть у него настоящий мёртвый инопланетянин – следователь, конечно же, не поверил, посчитал это похмельным бредом, но на всякий случай решил проверить, – мало ли, – вдруг там всё-таки есть чей-то труп, – квартиру проверили с понятыми, – каково же было изумление всех, когда там была обнаружена мумия карлика, действительно, очень похожего на мертвого инопланетянина. Надо отдать должное следователю, – он пытался всё сделать по форме, – но что писать в протоколе? – найден антропоморфный артефакт, мумифицированные останки некогда живого существа, с внешними признаками инопланетянина? – засмеют, – к тому же, штатный патологоанатом отказался идентифицировать объект, как человеческого младенца, – вроде и тело какое-то есть, но очень необычное, – дело не возбудишь, – поэтому следователь забрал инопланетянина к себе домой, выгреб все из своего холостяцкого холодильника, благо там почти ничего не было, и поместил туда мумию на сохранение; на проведение официальной экспертизы за счет государства можно было не надеяться, а коммерческая стоила бешеных денег, следователь обзвонил всех коллег, друзей, родственников и знакомых, – может, чем помогут, деньгами, советом или просто добрым словом, но они только отшучивались, тогда он начал поиск заинтересованных лиц и финансирования среди специалистов в области паронормальных явлений, рекламирующих себя в газетах, – и тут практически сразу нарвался на подсадную утку от Хранителей, которых они на всякий случай предусмотрительно наставили целую кучу во внешнем мире, – мало ли, вдруг всплывёт что-то по их части, то есть то, что они обязаны по долгу службы удерживать под контролем, – уткой оказалась женщина, назвавшаяся официальным представителем Академии фронтальных наук, – следователь моментально проникся доверием к ней, хотя ничего не знал об этих науках, но ведь он много чего не знал, учёным себя не считал да и рад был, что хоть какие-то специалисты, наконец-то, проявили интерес к мумии инопланетянина и обещали провести все возможные экспертизы на самом высоком уровне, а результаты всенепременно предать общественной огласке. Ясное дело, как только следователь передал Кыштымского карлика в руки неофициального представителя, как они оба тут же бесследно пропали: и карлик, и представитель. Настоящие же специалисты в области паронормального, а также всевозможная журналистская шатия-братия, подоспела слишком поздно, к шапочному разбору, – осталось немного, – фотографии, видео, снятое самим следователем, и свидетели, видевшие карлика живым или мертвым, которых можно было сосчитать по пальцам, – правда, и этого хватило, чтобы раздуть шумиху на весь белый свет.

Артефакт же благополучно перекочевал в руки Хранителей, которые его надёжно спрятали от посторонних глаз. Конечно, Дмитрий Дмитриевич до своей инаугурации слышал о Кыштымском карлике, видел этот незабываемый трупик по телевизору, в газетах частенько мелькали статьи о нём с фотографиями, но каково же было удивление Дорогина, когда Хранители впервые привели его, как законного Правителя Тартарии, в Просмотровый зал, чтобы посвятить в какую-то невероятную тайну, которая хранилась глубоко под землёй, как зеница ока, и открывалась только строго Правителям Тартарии, и предъявили ему саркофаг с хрустальным яйцом, внутри которого лежал тот самый Кыштымский карлик, истрепанный прессой и превращенный ею в почти нелепую небылицу!

– Это.. – в замешательстве выдавил тогда Дорогин, указывая на карлика. – Это же…

– Именно. Это Кыштымский карлик, – подтвердил самый старший Хранитель. – Не ожидали увидеть его здесь? Скандальный антропоморфный артефакт в самом секретном и защищенном хранилище Тартарии. Наверное, чего угодно ожидали увидеть, только не мумифицированного инопланетянина, который стараниями прессы превратился в посмешище? Но он далеко не посмешище, и сейчас мы вам это докажем…

И доказали, – вернее сказать, попытались доказать, – говорили попеременке, долго, запутанно, мудрёно, – в их доказательство Дорогин не поверил, внимательно выслушав, застыл в растерянности, не зная, решили они обмануть его или просто подшутить, – ни веселиться, ни гневаться при этом желания не было; он молчал, пытаясь понять, как правильнее всего отреагировать на эту в высшей степени странную ситуацию, поглядывал то на Хранителей, серьёзных и невозмутимых, то на карлика, загадочно улыбающегося под хрусталём и словно говорящего: "Сам думай. Я тут ни при чём". Если бы Хранители сказали, что карлик – это настоящий инопланетянин, и в доказательство предъявили обломки НЛО, в это легче было бы поверить, чем в тот бред, который они несли.

По их словам получалось, что в любом тартарце сидит точно такой же карлик, только живой, маскирующийся под внутренний орган, никогда точно нельзя сказать под какой, поэтому рентгеном его не выявить, более того – внутри каждого карлика находится абсолютно чёрное тело, – по сути дела, именно оно и является личностью, то есть все тартарцы – это физические воплощения карликов, которые в свою очередь являются воплощениями абсолютно чёрных тел. Иногда карликам по какой-то причине не удается обрести тело, в основном, из-за нежелания это делать, то есть нарастить его вокруг себя, чтобы быть похожими на людей, поэтому они так и остаются карликами, могут даже какое-то время существовать в таком виде, смущая и вводя окружающих в заблуждение своей внешней схожестью с инопланетянами, какими их изображают люди с буйной фантазией; потом они умирают, но внутри них продолжает жить, хоть и в недоразвитом состоянии, абсолютно чёрное тело.

Больше всего времени у хранителей ушло на то, чтобы попытаться доступным языком объяснить Дорогину, что же все-таки это такие – абсолютно чёрное тело; зачем ему облачаться в плоть, – при чём сначала в карлика, потом в тартарца, – другие формы воплощения ему не подходят; слушал их Дорогин очень внимательно и терпеливо, переводя взгляд с одного говорящего на другого, – наконец, когда они умолкли, задал вопрос, который упорно вертелся в голове:

– Вы хотите сказать, что самое близкое, с чем можно сравнить абсолютно чёрное тело – это с каким-то отверстием в бочке? По-вашему, получается: тартарцы – ожившие черные дырки в бочке? Все остальные люди на земле обычные. Люди, как люди, и только тартарцы – дырки?

Хранители с тревогой переглянулись и дальше доверили говорить самому старшему, надеясь, видимо, что Дорогин поставит знак равенства между возрастом и голосом разума:

– Вы всё неправильно истолковали. Мы хотели сказать, что все тартарцы – больше, чем люди. Абсолютно чёрное тело, не просто какая-то научная абстракция, не существующая в природе, ближе всего к которой по характеристикам подходит отверстие в закрытом цилиндре. По мнению большинства учёных абсолютно чёрное тело – математическая модель с недостижимыми в реальности коэффициентами поглощения и отражения электромагнитных волн. Отверстие в цилиндре обладает схожими характеристиками, но всё же не является абсолютно чёрным телом, в отличие от сущности, находящейся в этом карлике, предусмотрительно спрятанном нами от общественности…

– Но ведь вы утверждаете, что в каждом тартарце сидит такой карлик. Получается, и во мне?

– В вас – в особенности! Но "сидит" – не совсем точное определение того, что делает абсолютно чёрное тело и чем оно является. Называть его карликом – не верно.

– Вы сказали, что я – в особенности?! То есть, если меня препарировать, вскрыть, так сказать, то там обнаружится такой вот карлик, который вовсе и не карлик, а какое-то абстрактное тело? – Дорогин ощупал свой живот и поглядел на него сверху – каким-то бесконечно далеким показался он ему.

– Не обнаружится. Не существует методов и приборов, способных идентифицировать абсолютно чёрное тело в промежуточной стадии развития, которую вы именуете карликом. Вас же можно идентифицировать. Вот он вы! Здоровый, успешный, умный! Очередной правитель Тартарии! Вы сам и есть суть абсолютно чёрное тело.

Всё это длилось и длилось, Дорогину не хотелось верить в то, о чём говорили Хранители, он не мог в это поверить, поэтому задавал вопросы, часто повторяясь, всё ещё надеясь, что Хранители, если не обманывают его, то хотя бы шутят, но они сохраняли серьёзный вид и без устали отвечали на все его вопросы, в том числе и на повторяющиеся, – говорили спокойно, уверенно, со знанием дела, как хорошие учителя с любимыми учениками, которым по какой-то причине тяжело даётся один из предметов. Немного привыкнув к мысли, что внутри всех без исключения тартарцев, в том числе и в нём, живёт абсолютно чёрное тело, но так до конца и не поверив в это, Дорогин решил выяснить, не вредит ли внутренний карлик здоровью, не опасен ли он чем-нибудь и, вообще, что даёт он, хорошего или плохого, какие преимущества или слабости перед обычными людьми, но тут выяснилось, что Хранители этого толком и сами не знают, – наблюдения ведут за тартарцами, конечно же, неусыпное, собирают статистику появления гениев и талантов в разных областях жизни, а также выдающихся злодеев, негодяев и мошенников, отмечают особенности поведения, физиологии, внешности и психологии, но пока не выделили чего-то экстраординарного, что разительно отличало бы воплощение абсолютно чёрного тела от обычного человека, – по их словам выходило так, что обычный человек – это и есть абсолютно чёрное тело, – ну, или, по крайней мере, – нечто, – идентичное ему. И что в таком случае оставалось обычному тартарцу? Пребывать в счастливом неведении – быть похожим на матрешку, внутри которой сидит карлик, а в нём – абсолютно чёрное тело, – и даже не догадываться об этом.

На переваривание мыслей о внутренних карликах и абсолютно чёрных телах в каждом тартарце у Дмитрия Дмитриевича ушло три десятилетия, но он так и не смог их усвоить полностью и смириться с вариантом действительности, однажды предложенным ему Хранителями, поэтому сейчас он попросил их остаться в просмотровом зале, не оставлять его, как обычно, один на один с вынесенным артефактом, – ему хотелось задать им, наконец, вопрос, который давно вертелся в голове, но всё никак не мог облечься в произнесённые слова; вопрос этот извивался, скручивался, упирался, так что пришлось буквально выпихивать его из себя:

– Внутри вас тоже сидят такие карлики?

– Нет, – был короткий ответ старшего Хранителя.

Обалдеть! По непонятной причине никогда не задавать этот вопрос, вынашивать его в голове, переставляя слова местами и придумывая его бесконечные вариации, чтобы в итоге получить такой короткий, но совершенно испепеляющий, ответ. ну, уж нет! так просто вы от меня не отвертитесь!

– Это ещё почему так? После вашего заявления о том, что весь мой народ, включая меня, не люди, а какие-то чёрные дырки в бочке, ставшие сначала карликами, а потом зачем-то принявшие вид людей, я из кожи вон лез, чтобы доказать себе и всему миру, что быть тартарцем – не только великая честь, но и благородная миссия. Мы – истинные люди, и доказываем это ежедневными делами! Посмотрите, какой я принял Тартарию из рук своего предшественника! Нищей, убогой, пьяной, грязной, всеми презираемой. И во что превратил за эти годы? В процветающий край! Для всего мира теперь слова тартарец и человек – синонимы. Нас уважают, нам завидуют! Больше скажу: каждый человек на земле мечтает стать тартарцем! Вот, чего я добился! И тут вдруг выясняется, что внутри вас никакого карлика нет, значит – и чёрной дырки в вас нет. Получается, вы обычные люди?

– Не совсем, – почти неприметно улыбнулся Хранитель-юноша. – Вы никогда не спрашивали, поэтому мы и не говорили: внутри нас – абсолютно белое тело.

– А это ещё что такое?!

– Белое тело – противоположность черному: оно обладает абсолютной отражательной способностью, коэффициент отражения равен единице, то есть абсолютно белое тело отражает весь спектр электромагнитных волн. В общем-то, это тоже математическая абстракция, но… Не в этом случае… Не в нашем…

– Абсолютно чёрное тело имеет промежуточную стадию между собой и человеком – внутреннего карлика, а абсолютно белое тело его не имеет? Это вы хотите сказать?

– Нет. Мы хотим сказать, что для абсолютно белого тела быть человеком – и есть промежуточная стадия. Поэтому в нас нет карлика, как вы неверно его называете – по сути, мы и есть такой карлик.

Дорогин малость опешил, – тридцать лет пытаться примириться с мыслью, что в тебе находится карлик, похожий на Кыштымского, что ты – это его воплощение, а он – чёрной дырки в бочке, каждый день жить с этой мыслью, пытаясь её опровергнуть, доказывать себе и окружающим, что ты – человек, – и вдруг случайно выяснить в разговоре с Хранителями, которым всецело доверял, на которых полагался в областях, практически недоступных для понимания, что помимо абсолютно чёрного тела существует ещё и абсолютно белое, переродившееся, собственно, в самих Хранителей.

– И что? – Дорогин как-то по-новому взглянул на этих тонких белых существ, как будто не меняющихся с годами, словно впервые их увидел. – Вы – промежуточная стадия между абсолютно белым телами и чем? Во что вы перерождаетесь?

– В том-то и дело, что мы этого и сами не знаем. Абсолютно чёрное тело не знает, что переродится в карлика. Карлик не знает, что переродится в человека. Абсолютно белое тело не знает, что переродится в человека. И человек не знает, в кого переродится, пока не переродится. Так что мы не можем вам сказать.

– Вот же блин! – Дорогину очень хотелось выругаться матом, но он сдержался, – давно уже не позволял он себе произносить матерные слова ни наедине с собой, ни на людях, тоже, кстати говоря, одно из проявлений борьбы за человечность. – Надеюсь, с этими абсолютными телами покончено. Чёрное, белое. На этом всё? Нет больше никаких тел?

– Есть, – продолжили ошарашивать его Хранители. – Ещё существуют абсолютно прозрачные тела.

– А это ещё что такое?! – у Дорогина начала немного кружиться голова. Он посмотрел на Кыштымского карлика в хрустальном яйце, и тут ему вдруг показалось, что тот немного повернул лицо в его сторону, приоткрыл веки и рот, силясь что-то произнести. Что за наваждение! Протерев глаза, Дорогин обнаружил карлика мертвым, как прежде, и вздохнул с облегчением.

– В общем-то, это – тоже чисто математическая абстракция. В природе не существует ничего абсолютного, ни чёрного, ни белого, ни прозрачного. Но нет закона, запрещающего этим абстракциям перевоплощаться во что-то другое. Вот они и перевоплощаются сначала в одно, потом в третье. При этом никто не может им запретить оставаться тем, чем они являются. Абсолютно прозрачное тело противоположно чёрному и белому, оно не отражает электромагнитные волны и не поглощает их, оно просто их пропускает, и делает это лучше всех.

– И в кого же перевоплощаются эти абсолютно прозрачные тела?

– Во всех остальных людей этого мира, конечно же.

Ну вот! Почему-то вдруг полегчало! В голове Дорогина выстроилась закономерная градация: на нижнем уровне – прозрачные тела, всё население земли, кроме тартарцев и Хранителей, у них нет веса и значения, – все, включая основные ценности жизни, проходят сквозь них, не задерживаясь; на среднем уровне – белые тела, Хранители, живущие под землёй, не такое уж и многочисленное, судя по всему, племя, – отражают всё от себя, ни на чём не зацикливаются, ничего сквозь себя не пропускают, но ничего и не впитывают, а на самом высоком уровне – чёрные тела, то есть тартарцы, которые всё поглощают на пользу себе и всему человечеству. Наконец-то сердце Дмитрия Дмитриевича успокоилось, ушли брезгливость и недопонимание, – он словно впервые увидел Кыштымского карлика в хрустальном яйце, взглянул на него, как на нетленные мощи своего святого предка, даже захотелось припасть к ним устами и воздать должные почести, – благодарение, благодарение, благодарение абсолютно черным телам, которые перевоплотились в нас, в тартарцев, передав нам свои основные духовные ценности и свойства! благодаря вам Тартария теперь такая богатая и счастливая! самая прекрасная страна в мире! самый чудесный народ на свете! слава кыштымскому карлику! слава абсолютно чёрному телу!

Дмитрию Дмитриевичу хотелось кричать об этом на весь мир, и не понимал он, зачем такую простую и добрую истину надо скрывать!

– Что ж вы раньше ничего мне об этом не говорили? – с радостным возмущением спросил Дорогин.

– Раньше вы об этом ничего не спрашивали, – был сухой и короткий ответ.

Глава 7

Квадратное солнце

Не знаю, откуда он взялся – этот образ кота, живущего в квартире на девятнадцатом этаже? Не восемнадцатого и ниже, при падении с которых на твердую поверхность коты способны выжить. Зафиксировано много подобных случаев. Они получают травмы: эпистаксис (кровотечение в носу), пневмоторакс (коллапс лёгкого), перелом твёрдого неба (костяная пластинка над ротовой полостью). А вот выжить, упав с девятнадцатого этажа и выше, у котов и кошек не получается, – против законов природы не попрешь, даже если у тебя в запасе есть шесть жизней, как у Муэццы, кошки пророка Мухаммеда, семь, как у кота Тибальда из средневековой поэмы «Роман о лисе Рейнеке» или даже девять, как Бастет, древнеегипетской богини с головой кошки. И всё же, надо отдать должное этим уникальным животным: выжить при падении с высоты восемнадцатого этажа мало кто из млекопитающих способен, и уж точно – не человек, – не умеет он ловко разворачиваться в воздухе и пружинисто приземляться на четыре лапы. Но что заставляет кошек сигать с такой высоты? До появления многоэтажных строений этой проблемы не существовало, жизни кошек обрывались по естественным причинам – от болезней, старости и насилия. С ростом же числа высотных зданий участились случаи неестественной гибели, если можно так выразиться, но они не фиксировались, мёртвых животных предавали земле, а к ветеринарам приносили выживших при падении с высоты и травмированных животных, после чего на это явление обратили внимание, ему даже дали название "Высотный синдром". Неловкость, случайность, чья-то злая воля, непонимание и намеренное пренебрежение опасностью – такие назывались причины падения животных с высоты, но никто так и не предположил, что синдром этот мог стать порождением конфликта между иллюзией и реальностью, с которым пришлось столкнуться несчастным животным; находясь в неволе, заточённые людьми в каменные мешки с секциями, обречённые проводить в них почти всю свою жизнь за исключением коротких и редких минут выгула на шлейке, так как кошек и котов в городе не принято выгуливать, а так же – летних поездок на дачу, если повезет, – они, имея естественную, врожденную, тягу всех без исключения живых существ к свободе, получали иллюзию свободы. Им разрешалось: быть избалованными, отказываться от надоевшего корма, трепать нервы хозяевам, чтобы они думали о расширении ассортимента, предлагали больше вкусняток, лениво бродить по секциям квартиры из угла в угол, лежать на диване, забираться на шкаф, спать или не спать, есть или не есть, откликаться на зов или не откликаться – всё это формировало в животных иллюзию свободы в рамках дозволенного, но настоящая свобода оставалась для них недоступной, – нельзя было просто выйти в открытую дверь или окно дома по своим кошачьим делам, погулять по окрестностям, поохотиться на мышей, пообщаться с себе подобными, поубегать от собак и потом вернуться обратно. Появилось нечто, а оно неизбежно должно было появиться, как всё вероятное в этом мире: открытое окно квартиры, а за ним – путь к настоящей, а не иллюзорной, свободе через высоту, с которой раньше кошки никогда не имели дела. Прислушиваясь к шуму города, принюхиваясь к воздуху, пропитанному выхлопами автомобилей, вглядываясь дальнозоркими глазами в мир за окном, бессознательно оценивая риски, связанные с возможностью пролететь огромное расстояние, выжить и оказаться на свободе, коты и кошки оказались в самом эпицентре конфликта между иллюзией и реальностью. А ведь они – животные, склонные всегда выбирать сторону реальности, каким бы тяжёлым этот выбор ни был.

Наверняка, будучи разумным котом, испытав душевный дискомфорт и обратившись к ветеринару-психологу, я получил бы однозначный диагноз; представляю себе эту сцену: лежу я на кушетке такой расслабленный, пушистым животиком кверху, лапки в разные стороны, слегка помахиваю хвостиком, вибрисами пошевеливаю, а ветеринарный психолог, сидя за столом, просматривая мою карту и делая в ней заметки, спрашивает бархатистым усыпляющим голосом:

– Что тебя так встревожило, Пушистик?

Да. Пусть будет так – пусть меня называют Пушистиком. По-человечески покряхтывая, изредка издавая звуки, отдалённо напоминающие мяуканье, я расскажу ему о том, как впервые увидел Петру и Микаэлу, совершая обход территории вместе со своим престарелым и очень вредным наставником Лангобардом, но эти молодые кошечки сперва не произвели на меня впечатления, потому что тогда мне больше всего на свете хотелось спать, а потом я долго пытался не влюбиться в одну из них, если конкретнее, то – в Петру, – почему именно в Петру? – да потому, что тогда сбылись бы слова Лангобарда о дурацком наклоне гребёнки – любит – не любит, – а предпосылки такие я заметил почти сразу же. Микаэла стала частенько во время пересечения наших маршрутов в ТЦ с интересом поглядывать на меня, да и я первое время тоже на неё поглядывал, демонстративно игнорируя Петру, вглядываясь в глубину своего сердца и пытаясь разобраться, что же там происходит, из каких кирпичиков складывается любовь, чем питаются её корни, насколько глубоко уходят во тьму бессознательного, как быстро и высоко растут побеги, какие могут дать плоды, – увы! – как я ни пытался подкармливать мыслями именно те, которые помогли бы мне влюбиться в Микаэлу, всё тщетно, словно там, где-то очень глубоко и далеко, куда никак не способна проникнуть воля, кто-то за меня решил: в кого мне влюбиться, а в кого – нет; когда до меня наконец окончательно дошло, что я безнадёжно влюблен в Петру и этого никак нельзя изменить, было уже поздно: чувства выросли, сформировались, окрепли, застыли и сделались прочнее бетона – чёртовы зубья гребенки не поменяли наклона, – от Микаэлы ко мне, от меня к Петре, и где-то был Свидетель Дороги, безнадёжно влюбленный в Микаэлу, и где-то был Свидетель, в которого была безнадёжно влюблена Петра, – у меня не получилось разорвать эту бесконечную вереницу несчастных влюблённых Свидетелей, изменить направление наклона хотя бы одного зубчика, – полюбить Микаэлу или влюбить Петру в себя. Всем всё стало предельно ясно: мне, Лангобарду, даме Б, даме Т, а также их юным преемницам; я умоляюще поглядывал на Петру, всем своим видом говоря ей, безмолвно крича: "Ну, полюби же меня, постарайся! Чего тебе стоит? Ты же всё понимаешь, мы попадаем в ту же самую ловушку, что и все наши бесчисленные предшественники. Ты влюбилась не в того, кого надо – в того, кто никогда не полюбит тебя. В итоге никто из нас не узнает взаимной любви. Но ещё не поздно всё изменить! Полюби меня! Полюби!" В прекрасных глазах Петры, когда мне изредка удавалось в них заглянуть, появлялось понимание, но она быстро прятала их от меня, отводила взгляд, отмалчивалась и старалась меня избегать, – то же самое я делал с Микаэлой. Она безмолвно кричала мне: "Полюби меня! Полюби! Чем я плоха? Ты же всё понимаешь!" Но я, всё понимая, старался её избегать, отводил взгляд, прятал глаза, и мы ничего не могли с этим поделать.

Это пространство окончательно обретало форму уютной квартиры на девятнадцатом этаже, наполнялось иллюзией свободы, словно бассейн Лангобарда минеральной водой, поначалу ты просто плавал на поверхности, полагая, что в любой момент можешь из него выйти, но потом вдруг обнаруживал себя плавающим, подобно рыбе, внутри этой воды и выброситься на берег означало – погибнуть. Всё такое заманчивое: перспектива в не таком уж далёком будущем сменить на посту старого Свидетеля, стать главным действующим лицом на вверенном тебе участке Дороги, обрести смысл в жизни, подписать контракт с Контролерами, жить на полном довольствии и обеспечении, иметь возможность самому выбрать жилище и даже климат, окружающий его, ни в чём не нуждаться, получать всё по первому требованию, кроме одного – взаимной любви, – ведь иметь просто любовь, одностороннюю, без взаимности – всё равно что птице пытаться лететь на одном крыле, – ходить по земле можно, смешно подпрыгивать, трепыхаться, изображая полёт, – не более; вся эта бесконечная вереница Свидетелей, медленно стареющих и изнашивающихся, меняющихся на новых, молодых, чередующихся – мужская особь – женская особь – мужская – женская – вызывало во мне противоречивые чувства: с одной стороны – оторопь, доходящая до омерзения – существа, утонувшие в иллюзии свободы, подвергнутые очень странной форме кастрации и стерилизации – не физической и не духовной, а какой-то ментальной, имеющей отношение к уму, а с другой стороны: уважение, как к настоящим монахам, сделавшим тяжёлый выбор не в пользу эфемерной погони за удовлетворением личных амбиций, растущих на почве гордыни, – выбрав стезю Свидетелей, они обрекли себя на каждодневный труд ответственного наблюдения за своим участком Дороги, рефлексии над собственной судьбой, обдумывание происходящего, фиксирования потока своего сознания в отчетах, – пусть и не всего потока, но хотя бы брызг от него, – одно это, по большому счету, уже подвиг.

Но окно возможностей-то не закрывалось: с самого начала твоего появления оно было открыто, и ты в любой момент мог в него выскочить, – сначала находясь на первом этаже, тебя снаружи ждало больше неизвестности, но меньше вероятности сгинуть, – и чем дольше ты оставался в квартире, не желая её покидать, неважно по какой причине, тем выше она поднималась, дом рос, как гриб или дерево, и вот, однажды, ты вдруг обнаруживал себя на девятнадцатом этаже в квартире с открытым окном, за которым – свобода! Но теперь там – чуть меньше неизвестности, зато гораздо больше вероятности шлёпнуться с высоты и превратиться в лепёшку.

Я – кот, живущий на девятнадцатом этаже, лежащий на кушетке на приёме у воображаемого психолога, жалующийся на своё тяжёлое положение, – живого существа, погружённого в конфликт между иллюзией свободы и реальностью, где реальна в том числе и свобода, но окутана шлейфом неизвестности, которая по природе своей не может быть безопасной, – там: Великий Город, зажатый между двумя грандиозными стенами, Света и Тьмы, они, как две сокрушительные поверхности одного пресса, выключенного или сломанного, – придут Наладчик и Оператор, починят, запустят пресс, поверхности Света и Тьмы начнут медленно сближаться, оставляя людям всё меньше пространства для существования и реальной свободы, Город будет смят и поглощён Светом, а Река, Лес и Поле – Тьмой, последней останется Дорога, на которой столпятся те, кто так и не сделал свой выбор, потом этот Пресс раздавит её и всех, кто на ней остался, две поверхности плотно сомкнутся, Света и Тьмы, ничего и никого не будет между ними, ни единого сомневающегося атома, они будут продолжать давить и давить друг на друга со всей своей беспредельной мощью, – кто кого, – в конце концов пресс сломается, Оператору и Наладчику снова придётся его чинить, разводить в стороны давящие поверхности, и между ними опять разведётся всякая многочисленная живность.

Несуществующий кот на эфемерном девятнадцатом этаже, воображающий себя лежащим на кушетке в кабинете выдуманного ветеринара-психолога, знает, что реальность и свобода – синонимы, и в них нет ничего хорошего, в них – только кошмар, ужас, страдания, смерть и ещё целая куча жутких и неприятных вещей, но существовать они могут только внутри сломанного пресса, когда две поверхности – Света и Тьмы – позволяют им это делать, – ну, или просто ждут, когда придет Наладчик и починит пресс, а Оператор его запустит. Ещё кот знает, что всё самое прекрасное, чудесное, волшебное и хорошее иллюзорно, – и в таком лишь виде может существовать в реальности, и то лишь потому, что эта реальность позволяет им это – до поры, до времени. Она не может не пытаться исторгнуть их из себя, и когда ей это удаётся, она сама перестаёт существовать, – почему? – да потому что иллюзия для реальности, как пустота для любого предмета, убери её – и им некуда будет падать, а так как в этом мире нет ничего, что не падало бы, то и сам мир исчезает вместе с реальностью, – потом снова появляется, потому что не может не появляться, и, погружаясь в иллюзию, начинает в неё падать, как в пустоту.

– Ну, батенька! – скажет воображаемый психолог выдуманному коту, лежащему на эфемерной кушетке, внимательно выслушав его и сделав необходимые пометки в тетради. – У вас классический случай высотного синдрома! Лекарства нет. Помочь может только одно: хозяевам надо держать окна закрытыми, – начиная с третьего этажа. На девятнадцатом – тем более. И, так как вы – всего-навсего домашний кот, то не сможете их открыть самостоятельно. Если же хозяин рассеян, забывчив или намеренно держит окна открытыми ради свежего воздуха, не считаясь с вашей безопасностью, то – помоги вам бог!

Я приподнимаю голову, чуть приоткрываю один глаз, смотрю на психолога – не может же он говорить глупости?

– Что вы хотите этим сказать? – мурлычу я. – Если у меня этот ваш высотный синдром, а хозяин оставил окно открытым, то я неизбежно из него выпрыгну? И мне повезёт остаться в живых только в том случае, если я живу не выше восемнадцатого этажа?

– Такова статистика… Вы всё верно поняли!

– Но вот же я, посмотрите, живой и здоровый! Окно открыто, я по ночам выхожу в него, остаюсь целым и невредимым, брожу по Городу, а утром возвращаюсь обратно.

– Да, – хитро улыбается психолог-ветеринар. – Но ведь это только потому, что вы не кот и живете далеко не на девятнадцатом этаже…

И то верно! Но образ кота, живущего на девятнадцатом этаже, крепко засел в голове, от него так просто не избавиться: иллюзия свободы в конфликте с реальностью, вечно закрытое окно и всегда нависающая вероятность того, что однажды хозяин оставит его открытым, и тогда придётся прыгать, потому что другого варианта не останется – реальность в любом случае сильнее иллюзии.

Первой исчезла дама Т, что подействовало на Лангобарда настолько угнетающе, что он перестал есть своё варево, заметно осунулся и стал необычайно тихим: дама Т любила его всем сердцем, и хотя он не отвечал ей взаимностью, открыто игнорировал её и избегал, она каждый день дарила ему уверенность в том, что он может не только любить безнадёжно и безответно, но и быть любимым – также безнадёжно и безответно, – и эта чужая любовь, на которую он не мог ответить взаимностью, была – словно одна из несущих стен дома, незаметная, неосвещенная, не обогретая, но очень важная, – и вот, она пропала, растворилась в воздухе, – кровля зашаталась, из дома стало свободно выветриваться тепло, а внутрь попали – холодный ветер и – тьма, тьма, тьма!

– Ну, вот и всё! – однажды очень обречённо вымолвил Лангобард, плюхаясь во время обхода на поваленное дерево, где любил сиживать, потому что с этой точки открывался прекрасный обзор Реки и Стены Тьмы. – Теперь уже недолго осталось. Началось естественное обновление. Расскажи ещё раз, как исчезла Дама Т?

Много раз я уже рассказывал ему это, передавая почти слово в слово то, что слышал от Микаэлы, но мне не надоедало это делать, – особенно нравилось акцентировать внимание на печальной обыденности, заключенной в исчезновении Свидетеля – ни тебе торжественных проводов, ни прощальных речей, ни наград за проделанную работу, ни слез, ни благодарности, ни делегации из Контролёров, провожающих работника в последний путь с подписанием соответствующих бумаг и аннулированием контракта. Они с Микаэлой просто тихо беседовали за обедом, – наставница, тщательно пережёвывая еду, спокойно объясняла ученице, как важны именно утренние наблюдения, когда взгляд ещё не замылен, память не завалена деталями, а мозг не перегрет раздумьями, – именно такие мысли, навеянные утренними наблюдениями, надо ставить во главу угла, делать из них костяк отчёта, а все остальные использовать для наращивания мышечной массы, декорирования и украшения; потом дама Т пустилась в размышление о природе обыденности, она вообще часто рассуждала об этом философском предмете, говорила почти без пауз, и вдруг затихла – так резко, что Микаэла моментально всё поняла, – настало время даме Т исчезнуть, и она исчезла, и больше уже здесь никогда не появится, – Микаэла прекратила суету возле плиты, обернулась, чтобы убедиться, что дама Т не сидит на своём обычном месте за столом, на всякий случай походила по дому, заглянула во все укромные уголки, выкрикивая имя своей наставницы, потом вернулась на кухню, в одиночестве закончила обед и отправилась на обход, – конечно, многое для неё изменилось, ответственности прибавилось, отчёт составлять вечером пришлось самостоятельно, упоминать в нём в том числе исчезновение дамы Т, делая акцент на своих переживаниях, связанных с этим, – Контролёры пришли только через неделю, чтобы заключить контракт с новым Свидетелем, забрать последний, оборванный на полуслове, отчет дамы Т и уйти до следующего раза. Рассказывая мне о последних мгновениях жизни дамы Т, Микаэла несколько раз повторила её последние слова, которые врезались ей в память: "Квадратное солнце", – жалела, что в такой важный момент не запомнила больше, не внимала наставнице, была увлечена процессом приготовления еды, погружена в собственные раздумья, – если бы знала заранее, что даме Т в ближайшее время предстоит исчезнуть, то не отходила бы от неё ни на шаг, слушала бы и запоминала каждое её слово, и в итоге знала бы, зачем та в последнее мгновение произнесла эту короткую и очень странную фразу: "Квадратное солнце" Что она хотела этим сказать?

Честно говоря, я почему-то был уверен, что Лангобард зацепится за это квадратное солнце и пустится в философское размышление на тему вторжения в обыденность чего-то странного, но его интересовало совсем другое: он усиленно и с каким-то даже надрывом, словно его жизнь висела на волоске, а он пытался закрепить её канатом, сплетенным из собственных слов, – рассуждал о несправедливости неожиданных Исчезновений. С большой буквы "И", потому что этот процесс был глобален: все без исключения исчезали неожиданно, без какого-либо предупреждения, но каждый в своё время, предписанное и необъявленное, за исключением тех случаев, когда люди принимали решение погрузиться в Свет или Тьму, – тогда они исчезали в Свете или Тьме, и это, как правило, происходило на глазах у Свидетелей, которые потом рассказывали об этом другим и отмечали произошедшее в своих отчетах. Исчезнуть в Свете и Темноте тоже означало – Исчезнуть, но в этом процессе была задействована воля исчезающих, к тому же, их Исчезновения происходили на глазах у многих свидетелей и неоднократно фиксировались. Трупов в привычном их понимании не существовало, люди всегда и неизменно исчезали до того, как стать трупами, насильственных смертей не существовало – днём с огнём здесь нельзя было найти ни убитых, ни убийц, – вероятно, они тоже исчезали, растворялись в воздухе без свидетелей, когда на них никто не смотрел, наступало такое мгновение, когда они выпадали из поля зрения наблюдателей, проваливались сквозь прохудившуюся под ними ткань пространства и уходили в тот мир, где любая смерть, в том числе и насильственная, – вполне закономерное явление, – там они умирали от болезней и старости, погибали от несчастных случаев, становились убийцами и убитыми. Но это лишь его, Лангобарда, предположение! Может, люди просто исчезали, проваливаясь в полное небытие, – не по собственной воле, а во Тьму и в Свет, – по собственной, вот и всё отличие, и там, и там – Исчезновение, только в случае с Темнотой и Светом приплюсовываются картинки, основанные на предположении, что в Темноте темно, а в Свете светло, – вот и всё, – другая информация о том, что находится внутри Света и Тьмы, полностью отсутствовала, туда периодически кто-то уходил, но никогда никто оттуда не возвращался, значит, обе эти Стены связаны с глобальным Исчезновением, просто обозначены символическими объектами, а вот настоящее Исчезновение, разлитое повсюду между Стенами Света и Тьмы, невидимо, не опознаваемо и непознаваемо, подобно воздуху, которым все дышат, но никто его не замечает.

– Вот ведь какая хитрая штука – это Исчезновение! – рассуждал Лангобард, и таких рассуждений у него становилось всё больше. – Оно лишает нас уверенности в том, что смерть существует. Ведь по большому счёту в мире настоящем, из нитей которого соткан наш мир, или из кусочков которого собран, или из обрывков которого склеен, смерть – одна из тех основополагающих вещей, в которых невозможно усомниться… Надеюсь, друг мой, ты не сомневаешься в том, что такой мир действительно существовал, но по какой-то причине был разрушен, разобран, разорван, – конечно же, огромная часть того, что его составляло, подверглось полному уничтожению, но многое было оставлено, в том числе правила, образы, понятия… Наш мир похож на подделку или поделку, собранную наспех из тех деталей, которые попались под руку строителю… Или, лучше сказать, реставратору....

– Сомневаюсь! – решил я, что сейчас гораздо полезнее будет говорить с Лангобардом откровенно. – У нас нет никаких фактов, подтверждающих, что существовал или существует ещё какой-либо мир, кроме нашего. Все, что с нами здесь происходит, реально. Все наши мысли абсолютно реальны, например, мысль о том, что за гранью Света и Тьмы существует другой мир или другие миры, а также мысль о глобальном Исчезновении. При этом Исчезновение – тоже вполне реальная вещь, существующая здесь и сейчас, в отличие от вашей так называемой смерти, которой в реальности мы не наблюдаем, ведь трупов-то нет… А вот Исчезновений – сколько угодно. Их существование неоспоримо.

– И я про то же! Исчезновение собой подменило смерть.

– Не согласен! Наш разум ничем не ограничен, поэтому в нём может появляться бесчисленное множество мыслей, даже самых фантастических, вроде смерти. Но лишь малая часть из них обретает возможность воплощения, остальные же так и остаются в нереализованном виде. Вспомните, что вы мне недавно сказали, на что меня хотели сподвигнуть....

Я встал перед понуро сидящим Лангобардом, перегородил ему вид на Реку и Стену Тьмы, даже слегка подбоченился и приготовился, не моргая, смотреть ему прямо в глаза, но он разглядывал землю под ногами, словно делал вид, как будто читает книгу, а сам блуждал по тёмным закоулкам своего сознания.

– Не понимаю, о чём ты…

– А я напомню. Недавно вы сказали, что мне придётся вас убить, чтобы стать вашим преемником. Разве вы этого не говорили?

– Говорил. И что? Вот же ты до сих пор не убил меня.

– Вы же знаете, что это невозможно. Скоро сами, естественным образом, исчезнете, подробно даме т… Решили и меня за собой утащить? Подлый поступок! Попытались пронести в этот мир мысль или, лучше сказать, идею об убийстве, прекрасно осознавая, чем это чревато. Зная, что вам так и так предстоит исчезнуть, вы и меня пытались втянуть в это…

– Ничего я не пытался. Просто предложил. Неужели тебе не хотелось бы на собственной шкуре проверить, что такое исчезновение? В какой момент оно совершается? На этапе принятия решения или в процессе, так сказать. осуществления задуманного? И можно ли его контролировать?

– Не хотелось бы! Сама по себе идея убийства находится в той же области сознания, где обитают немыслимые фантазии: например, превращение человека в дерево или птицу, – шуметь листвой на ветру, парить в небе. Такие мысли называются беспочвенными – их в наших головах целая куча, в которой можно всю жизнь прокопаться, так и не сделав ничего полезного… Честно признаться, я изредка позволяю себе в ней копаться, беру в руки ту или иную мысль, кручу-верчу так и сяк, рассматриваю на предмет того, можно ли её вытащить из помойки. Вашу мысль я тоже держал в руках, но потом бросил туда, где ей самое место…

– Прекрасно! А можно тогда мне, раз ты не желаешь, взять эту мысль и попробовать её осуществить? Мне же всё равно, как ты выразился, исчезать. Так почему бы не прихватить с собой кого-нибудь? Например, тебя – уж больно заманчивая идея! Исчезнуть по собственной воле, не погружаясь в Свет или Тьму! Здесь, на своём родном участке дороги, где я провёл так много времени, любил безответно и был безнадёжно любим, поднять вон тот увесистый камень, словно созданный специально для этой цели и размозжить тебе череп, посмотреть, что произойдёт в этот момент. Как разорвется ткань этого мира, и мы с тобой провалимся туда, где убийство может существовать не только в виде мысли. Если банального небытия там нет, тогда ты просто умрёшь, а я войду в новое бытие! А ещё можно устроить всё это при свидетелях, чтобы собственными глазами увидел настоящее Исчезновение, а не погружение в Свет или Тьму. Пригласить на это шоу Микаэлу, Петру и Даму Б, и когда они соберутся, размозжить тебе голову прямо у них на глазах. Вот будет забава!

Надо отдать должное Лангобарду: он почти убедил меня в том, что говорит серьёзно, – я даже почувствовал удар камня по голове, увидел сноп искр, услышал треск костей своего черепа, и к мраку, который за этим последовал, слегка прикоснулся. Но на этом – всё! Далее я в полной мере осознал: Лангобард блефует, рисуется, позорно и подло.

– Имейте мужество исчезнуть с достоинством! – сделал я слишком уж дерзкое заявление, которое Лангобард никак не мог проигнорировать. Он тяжело поднялся, – его скелет скрипел, как несмазанный заржавевший механизм, поднял с земли увесистый камень, невинно пролежавший здесь, возможно, миллиарды лет и теперь идеально вписавшийся в огромную ручищу Лангобарда, – и вот, мой нелепый наставник уже в одном шаге от меня, и его рука с камнем занесена высоко над моей головой, но во мне нет ни одной нотки тревоги, – наверняка, я бы даже беззаботно смеялся над всей этой ситуацией, если бы мог.

– Я подошёл сюда, подняв с земли камень, с твёрдым намерением убить тебя, и при этом, как видишь, никуда не исчез, – как-то странно прозвучали эти слова Лангобарда, словно произносил их не он, а кто-то другой, незнакомый, заучив их, и теперь пытаясь выдать себя за него, но получалось плохо. – И вот, моя рука, крепко держащая этот увесистый камень, готова обрушить его на твою несчастную голову и прекратить твоё жалкое существование…

– Готова? – не наигранно скучая, спросил я, глядя в лицо Лангобарда. Никогда ещё я не видел его в таком жалком, почти плачевном, состоянии. – Если готова, тогда пусть обрушит.

Глядя ему в глаза, я словно заглядывал сквозь мутные оконные стёкла внутрь дома, по которому мечется встревоженный хозяин в тщетных поисках чего-то настолько же важного, как сама его жизнь, но потерянного; он не мог понять, куда эта вещь пропала, – его подвела память, он почему-то напрочь забыл, что её здесь никогда и не было, она не хранилась на полках, в сундуках и шкафах, не лежала на видных местах, не хранилась в тайниках, ею никогда не пользовались, на неё никогда не смотрели, и даже вспоминали о том, что она, возможно, где-то существует, очень редко. Без этой вещи хозяин не мог сделать того, что задумал, – это всё равно, что пытаться нарезать хлеб без ножа, – в конце концов он просто устал метаться, бессильно плюхнулся на табуретку, – это внутри себя, а снаружи: из его руки выпал камень и, гулко ударившись о землю, занял новое место, скорее всего, на следующие несколько миллиардов лет, а Лангобард, подволакивая ноги, поплёлся вдоль опушки. Никакого труда мне не составило догнать его и начать сопровождать, – это скорбное, наполненное бессилием, передвижение по участку уже никак нельзя было назвать полноценным обходом.

– Вот видите! – ободряюще похлопал я Лангобарда по плечу, которое, судя по звуку, превратилось в трухлявое дерево. – Вы меня не убили и никуда не исчезли, и я вас не убил и никуда не исчез. Это хорошо! Конечно, никто не может вам запретить пытаться прыгнуть выше головы, но, понятно же, чем всё это закончится. В некоторых случаях лучше смириться с тем положением вещей, которое имеется в наличии. Тяжело идти против рожна. Подумайте лучше вот о чём: в каком виде вы предстанете перед Дамой Б – как больной, несчастный, обозлённый на жизнь, старик или как опытный мужчина, полный энергии и оптимизма, знающий, что там, в исчезновении, жизнь продолжится, при чём в лучшем виде, недостатки исправятся, придёт вечная молодость, нелюбимые станут любимыми и – всё остальное сбудется, самое лучшее, по списку. Своей кропотливой многолетней службой свидетелем на этом участке вы заслужили быть счастливым в исчезновении…

Я сам не верил в свои слова, но пытался наполнить их бодростью, насколько это было возможно, – Лангобард же, на сто процентов, не верил мне гораздо меньше, чем я сам себе, и, если бы мог, разрыдался бы, – он брёл как на заклание, словно впереди его ждал эшафот и палач.

Как раз в это время я получил имя Альфред, которое мне сразу не понравилось – понятно, кто мне его дал, но думать об этом не хотелось, – с другой стороны – с именем открылось много возможностей, одна из которых – получение ничем не ограниченной денежной ссуды в банке, – правда, я совершенно не представлял, на что её можно потратить, но это уже другой вопрос, – главное, что теперь я был без двух минут фантастическим богачом!

Как-то тихо, абсолютно незаметно, продолжали исчезать старики, – эти исчезновения были похожи на то, как стираются надписи на граните или железе – сначала они яркие и заметные, кажется даже, что практически вечные, но к ним постоянно кто-то прикасается, вроде бы они от этого становятся чище и ярче, но утрачивают атом за атомом, песчинку за песчинкой, от них остаётся призрачный след, едва различимый, потом вообще ничего – просто гладкая поверхность, так что можно наносить новую надпись, – и так до бесконечности, надпись за надписью, ведь толщина гранита и железа безгранична. Так исчезла Дама Б, сначала через раз перестала появляться в Библиотеке на обходе, потом и вовсе пропала, а когда я, не в силах скрыть дрожь в голосе и трепета во всем теле от близости Петры и представившегося повода заговорить с ней, спросил, почему она одна на обходе, не случилось ли с Дамой Б чего-то необратимого, она, ускользая от моего взгляда, быстро ответила, экономя не то что бы слова, но каждый выдох, расходуемый на их произнесение, – кажется, будь её воля, вообще лишила бы меня возможности даже краем глаза лицезреть её черты и краем уха слышать её голос; из того, что мне удалось разобрать, я понял, что дама Б приболела, но не очень серьёзно, и скоро снова приступит к выполнению своих обязанностей, но она так и не приступила, через непродолжительное время Петра неожиданно сама подошла во время очередного обхода ко мне в Библиотеке, что-то сообщила официальным тоном, сказав необыкновенно много слов, чем повергла меня в экстатическое состояние, тем более стояла она почти неподвижно и небывало близко ко мне, так что я не отводил глаз от её лица более нескольких секунд, что можно было приравнять к вечности, но её веснушки так и не дали мне сосредоточиться, чтобы полнее понять, впитать и запомнить эту практически нечеловеческую красоту, они рассыпались подобно пазлу, и пока я собирал его, чтобы увидеть картину в целом, Петра стремительно унеслась прочь, не оставив мне ни единого шанса догнать её. Я долго неподвижно стоял на одном месте, стараясь закрепить в памяти несобранный пазл из веснушек, и вытаскивая оттуда по одному слова Петры, которые услышал и запомнил, но не понял, потому что было не до этого; после составления их в осмысленные предложения, стало ясно, что моя соседка сказала примерно следующее:

– Дама Б решила не дожидаться естественного Исчезновения. Это её право. Ей не хотелось раствориться в воздухе в тот момент, когда на неё никто не смотрит, подобно дыму от костра в ночном небе. Сегодня она провела торжественное и добровольное погружение в Свет. Присутствовало множество приглашённых друзей, в кафе «На краю Света», которое вам, наверняка, известно, были организованы проводы, великолепный прощальный ужин. Народу набралось столько, что всем едва хватило места, в подавляющем большинстве – старые друзья Дамы Б, люди творческие, художники, поэты, музыканты. Был концерт и танцы. Дама Б веселилась, непринуждённо со всеми общалась, блистала в прекрасном бальном платье, сшитом специально для неё известным модельером. Не дожидаясь первых лучей солнца, все мы вышли из кафе и направились к Стене Света. Кстати говоря, я впервые подошла к ней так близко! И вот что я про неё узнала: оказывается, она не такая уж и светлая, и уж точно, не подобна солнцу, а электрическому освещению – и подавно. Её света словно и не существует, как будто он внутри твоей головы, а не снаружи, – в общем, я хочу сказать, что это очень странно воспринимается, ночь не становится светлее от того, что её разрезает огромная Стена Света. Вроде и смотришь на Свет, но в то же время понимаешь, что он никак не освещает ночь. Только солнце и электричество могут её освещать… Надо будет ещё об этом подумать… Так вот, наша всеми любимая Дама Б сохраняла присутствие духа до самого конца, произнесла прощальную речь, улыбнулась напоследок, сделала шаг и погрузилась в Свет, буднично так, естественно… Надо отдать должное нашему коллеге, сами знаете кому, которого всю жизнь любила Дама Б, а он не отвечал ей взаимностью, потому что тоже был безнадёжно влюблен в другую даму, – он откликнулся на приглашение, провёл всю ночь с нами, подарив Даме Б редкую возможность на прощанье вдоволь насмотреться на него, непринуждённо со всеми общался и даже помахал Даме Б ручкой перед тем, как она навсегда ушла в Свет. И всё. Взошло солнце. Все разбрелись по своим участкам, вспоминая Даму Б добрыми словами… Что касается меня, то я ожидаю в ближайшее время прихода Контролёров, подпишу контракт и стану новым Свидетелем Дороги. Тогда прошу меня любить и жаловать…

Она так и сказала: "Прошу любить меня и жаловать!" Как чудесно это прозвучало из её уст, и, помнится, все бесчисленные веснушки взмыли в небо, собравшись там в неповторимый образ своей хозяйки и закружили в весёлом танце! Лангобарду я не только передал каждое слово Петры, врезавшееся мне в память, но и повторил их раз двадцать; он хмуро молчал, но всё, что я говорил, не пролетало мимо его ушей, – оно поглощалось им без остатка, не принося насыщения, – видно было, что он готов вечно слушать рассказ Петры в моём исполнении. Но дело в том, что я не готов был повторять его вечно, поэтому умолк, после чего прошло целых два дня полного молчания, пока из бездны, разверстой внутри Лангобарда, чудом не вырвались ответные слова:

– Проводы? На краю Света? В этой занюханной тошниловке? Хозяин – неопрятный плут и мошенник, посетители – лжецы и обманщики, твердящие, что сделали выбор в пользу Света и собирающиеся в него погрузиться в ближайшее время, но так этого и не делающие, проводящие всё время в бесконечных проводах самих себя и всех остальных, малюющие блевотные картины, пишущие отвратные стихи и музыку, от которой зубы ломит. Напивающиеся до беспамятства, жрущие всё подряд и спящие где попало. Всю эту публику она позвала на свои проводы? Как хорошо, что меня там не было!

Как раз я тоже подумал об этом: как нелепо и абсурдно выглядел бы Лангобард в этом кафе, куда мне довелось заглянуть в одну из ночных прогулок по Городу и составить впечатление о тамошней публике. Хаос и какофония царили там, "Край Света" ломился от посетителей, все они грудились за столиками, полными яств и напитков, – множество компаний вели разношёрстные и бурные споры о литературе, философии, музыке, живописи и других видах творческой деятельности, воздух – такой густой, что им самим можно было наесться, напиться и накуриться. Мне там сразу же не понравилось, в этом я был с Лангобардом совершенно солидарен, но мне всё равно стало за него обидно – Дама Б пригласила на свои проводы чёрт знает кого, а человека, который был в неё безнадежно влюблён и преданно пронёс эту любовь через всю жизнь, – не удосужилась даже вспомнить, хотя, возможно, – просто из жалости, зная его негативное отношение к творческой публике.

Я ожидал более бурной реакции от Лангобарда на исчезновение Дамы Б и, явно, намеренное и показное его игнорирование даже перед лицом, вероятно, вечного упокоения в небытии, – как-то уж подозрительно тихо отреагировал он на эту новость, – возможно, просто сил уже никаких не осталось. Казалось, вся эта тема пошла на убыль и ничем больше удивить не может, но однажды Петра застала меня врасплох, неожиданно выскочив из-за книжного стеллажа в Библиотеке, так что я не успел отреагировать и подготовиться к такой близкой встрече, – застыл, ошарашенный, – она приблизила свои уста к моему уху и, обдавая его ледяным дыханием, произнесла: "Дама Б велела кое-что передать Лангобарду, но не сразу, а выждав некоторое время. Вот я и передаю через тебя, потому что старика побаиваюсь. Страшный! Всего два слова: "Не надо". Очень надеюсь, что ты передашь их ему". Петра испарилась внезапно, как и появилась, оставив после себя чудный запах веснушек, к которому я ещё долго принюхивался, стоя на месте и удивлённо почесывая замёрзшее ухо, которое покалывало, медленно оттаивая. И, конечно же, я передал слова Дамы Б Лангобарду, обращенные, понятное дело, именно к нему, а не к кому-то другому: "Не надо!" Что не надо? Что она имела в виду? Может быть, что ему больше не надо её любить? Так я и решил, не желая ломать голову над ответом на этот вопрос, к тому же, Лангобард на первый взгляд мимо ушей пропустил эти последние слова дамы Б… Оказалось – нет. На следующее утро Лангобард пропал из замка. Когда я вернулся после очередного ночного блуждания по Городу в надежде вздремнуть часок-другой перед обходом, то сразу заподозрил неладное, потому что не услышал привычного храпа, – и не смог нигде найти Лангобарда, только наверху посреди его непривычно чистого стола лежал лист бумаги, исписанный хоть и каракулями, но хорошо читаемыми. Записка была подписана именем Лангобарда и предназначалась мне: "Дорогой друг, Альфред! Прости меня, старого дурака, за все те обиды, которые я причинил тебе за время нашего знакомства и совместной деятельности, – они являются печальным следствием тех отвратительных черт моего характера, с которыми при желании я бы мог справиться, но не хотел. В отличие от храпа, с которым всё наоборот: в глубине души я бы хотел с ним справиться, но не мог, так как он представляет собой неустранимую особенность моей физиологии, посему за него извиняться не буду… Прости и прощай! Сообщаю тебе, как своему достойному преемнику на посту Свидетеля Дороги, что, услышав последние слова дамы Б, переданные через Петру, я моментально понял их смысл, но не подал виду. Ты, наверняка, решил, что дама Б обратилась ко мне с настоятельным призывом больше её не любить. Мол: "Не надо меня любить! Я ухожу в мир, о котором ничего неизвестно, который, вероятно, является миром абсолютного небытия. Куда бы я ни ушла, заклинаю вас: перестаньте меня любить! Возможно тогда все мы сможем вырваться из этой дурной бесконечности, разорвём оковы, которыми привязаны друг к другу, и там, в мире ином, если он существует, научимся, наконец, любить взаимно!" Глупый мальчишка по имени.... Хотел придумать тебе новое прозвище, но не буду. Назову тебя по имени… Альфред! Ты заработал себе его тем, что в тебя влюбилась прекрасная девушка, которая тебе его и вручила. И, хотя ты не сможешь ей ответить взаимностью, потому что взаимная любовь в этом мире, так же как идея убийства, – нелепа и неосуществима, – хочу пожелать тебе всё же не оставлять попыток добиться этого. До тебя никому не удалось – может, у тебя получится. Если же нет, тогда просто следуй за своим сердцем, как делаю это я, погружаясь в Свет следом за Дамой Б. И – будь что будет. Небытие – так небытие, Свет – так Свет! Тьма – так Тьма. Куда дама Б – туда и я. Когда ты прочитаешь это письмо, я уже навсегда покину этот бренный мир, и след мой в нём простынет навсегда. Желаю тебе интересной и плодотворной работы Свидетелем Дороги. Позаботься о моём замке, бассейне и ложе. Это всё, что я хотел тебе сказать. Прощай, дорогой мой друг Альфред! Лангобард"

Прочтя письмо, я предоставил ему право самому решать, что делать дальше – пока оно, подхваченное сквозняком, блуждающим по замку, искало место, куда приземлиться, я уже нёсся по полю, не зная, какой дорогой пошел Лангобард, к какому конкретно участку Стены Света направился, далеко ли ушёл, смогу ли я его догнать до того, как он в неё погрузится, что скажу ему, если догнать получится, буду ли удерживать его от этого шага или наоборот – подтолкну к нему, если он засомневается. По улицам Города бежал, не соблюдая правил дорожного движения, уворачиваясь от машин и пешеходов, – Город показался бесконечно широким, пару раз я даже начал подумывать: уж не превратилась ли его длина в ширину? – но нет, Стена Света медленно приближалась, – пробежал недалеко от кафе "На краю Света" – и хотя от него не исходило никаких звуков, зато облако запахов от еды и спиртных напитков, окутавшее его за ночь, до сих пор не рассеялось, далее – по пустырю и по полю – я просто бежал к Свету, не надеясь где-то найти Лангобарда, думал у Стены повернуть налево или направо и бежать вдоль неё, пока не упаду где-нибудь без сил, но не пришлось, потому что я увидел темную фигуру Лангобарда, – никем другим она не могла быть! – стоящую почти впритык со Стеной Света. Приблизившись к Лангобарду почти настолько, что при желании, едва наклонившись, смог бы коснуться лбом его плеча, я уловил его яркий запах, который вдруг показался мне бесконечно родным и близким, словно это – запах моего отца, которого не может существовать в природе, – и защемило сердце от тоски, захотелось обнять этого человека и никуда от себя не отпускать!

– Так и думал, что ты не дашь мне спокойно уйти! – Лангобард говорил, стоя ко мне спиной. Ему не требовалось поворачиваться, чтобы понять, кто подошёл к нему. – Бежал, запыхался? Отдышись хорошенько! Я всё равно никуда не спешу. Резко нырнуть не получилось, вот и стою тут. Жду, пока не ослабну и не упаду в Свет… Никогда не подходил к нему так близко, поэтому не знал о некоторых его свойствах. Например, что он абсолютно нейтрален, не притягивает и не отталкивает. При желании и небольшом усилии от него легко можно отойти. Но если к нему даже слегка прикоснуться, тогда полное погружение в него становится неизбежным, – он всё поглощает без остатка. Понаблюдав за ним некоторое время, я в этом убедился: травинка, качнувшись на ветру, прилипла к нему, и он тянул её до тех пор, пока не вырвал из земли и не проглотил, – если присмотреться, то можно увидеть небольшой зазор между землёй и Светом, там пустота, которая вряд ли где-нибудь заканчивается, – я кидал туда мелкие камешки, они исчезали, – получается, Свет поглощает всё, в том числе землю, камни и пыль… Совершенно безвозвратно… Интересное свойство, не правда ли? Дарю тебе это наблюдение, можешь описать его в своём первом самостоятельном отчете… И второе очень важное наблюдение: Свет существует только в сознании. Когда мы смотрим на него, то понимаем, что он есть, исключительно внутри нас, а вот снаружи его нет, потому что он не светит по-настоящему, как солнце, не греет, не освещает тьму, никак не взаимодействует с этим миром, только забирает себе всё, что прикасается к нему. Это, в общем-то, тоже форма действия, но не взаимная, а односторонняя. И вот что ещё странно: если его нет снаружи нас, тогда как всё исчезает в нём? И если он существует только внутри нас, как мы тонем в нём? Схлопываемся сами в себе что ли?

Все эти его наблюдения я не то чтобы пропустил мимо ушей, они врезались в мою память так, что я потом с лёгкостью вынул их, спокойно обдумал и записал, но тогда мне было не до них, меня волновало другое.

– А как же Дама Б? – постарался я воззвать к здравому смыслу, которого в Лангобарде к тому времени уже не осталось ни капли. – Она же сказала вам: "Не надо!" Вы поняли всё правильно и объяснили мне истинное значение её грустных слов. Она не призвала не любить её. Это невозможно. Просто хотела остановить вас, чтобы вы не лезли за ней в Свет, не совершали безрассудного поступка… Хотя, наверняка, имела в виду и то и другое… Зачем же вы тогда его совершаете? Если там нет ничего, то и Дамы Б нет. А если есть, тогда вряд ли она образуется, что вы её ослушались… Да и в целом вряд ли вам образуется…

– Не думай, что перед лицом неотвратимого Исчезновения я лишился здравого смысла! – гордо вскинув голову, заявил Лангобард. – Никакие силы и события не способны вытравить его из меня. Просто прими это, как неизбежность: я всё равно пойду за Дамой Б в Свет, и тебе не переубедить меня. С этим могла бы справиться лишь она, но её больше нет с нами… Теперь здраво рассудим: во-первых, если в Свете ничего нет, то и чёрт с ним, мне всё равно скоро исчезать, а так хоть – по собственной воле, а это, согласись, что-то да значит… К тому же, это благородно и красиво – последовать за дамой сердца в Исчезновение… Во-вторых, если там всё-таки что-то есть, то мы точно не знаем – что… И где доказательство того, что в Свете мы не обретаем того, что любим и на что надеемся? Это же Свет! И пусть его нет снаружи, но он нерушимой Стеной стоит внутри каждого из нас, одним своим присутствием провозглашая победу над Тьмой. В Свете сбудутся все мечты. Мы снова станем молодыми, здоровыми, красивыми, влюбленными друг в друга, я и Дама Б....

– Постойте! Постойте! – прервал я Лангобарда, увидев в его последних словах уязвимость. – А если там – у каждого свой Свет? Попав туда, дама Б будет надеяться на воплощение своих надежд, в которых нет места человеку по имени Лангобард. Ведь она влюблена в другого. И всё для вас опять пойдёт прахом.... Зачем вам это?

– Да плевать я хотел на это! – взревел Лангобард так громогласно, что я аж присел, и показалось, что Стена Света немного потемнела, а в ближайших домах Города зазвенели стёкла. – Где этот прыщ, к ногам которого она так слепо положила своё сердце? Он никогда не последует за ней ни в Свет, ни во Тьму, ни в Исчезновение, потому что у него есть, за кем следовать! У него тоже есть человек, к ногам которого он с трепетом положил своё сердце. Понял теперь ты?! Именно так разорвётся эта проклятая цепь, которой мы все здесь скованы. Нелюбимые идут за любимыми! В Свет ли, во тьму ли, в Исчезновение ли. Именно так и никак иначе! Именно в этом – истина и спасение! Сейчас бы ты встрял со своим здравым смыслом, сказал бы, что Дама Т последует за мной, и опять всё пойдёт прахом, но ты не можешь, потому что Дамы Т нет, она ушла в Исчезновение, и за ней, наверняка, уже последовал тот, кто был в неё безответно влюблен. И они там сейчас вместе, любят друг друга. Молодцы! Я очень рад за них. И я уйду вслед за женщиной, которую люблю. И пусть она пыталась отговорить меня от этого шага, никто и ничто не остановит меня! Там, внутри этого Света, мы с ней в любом случае будем вместе, там разорвётся проклятая цепь, Дама Б поднимет свои прекрасные глаза, увидит меня словно впервые и влюбится. Мы обнимемся, поцелуемся и уже никогда не расстанемся. Это гениально!

И опять я присел от его громоподобного рёва, а в ближайших домах Города зазвенели стёкла. Никаких больше слов я в себе не обнаруживал, способных остановить Лангобарда от того, что он задумал сделать. И сделал! Но не так, как я себе это представлял: не кинулся в Свет очертя голову, не прыгнул, не шагнул, не повалился. Он просто тихо положил на него ладонь, я видел это своими глазами, каждое его движение: поднятые руки плавно опустились, подобно тополиному пуху в безветренный день, как будто в них не осталось ни костей, ни крови, ни кожи, только форма, почти бесплотная оболочка, после чего правую руку, словно лёгким сквозняком, подняло в воздух и поднесло к Стене Света, – так кладут руку любимому животному на холку, когда хотят ласково погладить, – но Лангобард не гладил, он неподвижно стоял у стены, положив ладонь на неё и повернувшись ко мне лицом, – взгляд спокойный, на губах улыбка.

– Ничего не чувствую, ни температуры, ни плотности, словно Стена состоит из обычного воздуха, – спокойно докладывал он. – Буду свои ощущения описывать, а ты запоминай. Это тебе пригодится для первого самостоятельного отчёта… Итак… Пробую оторвать руку от Света…

Лангобард подался назад, свободную руку за спину отвёл максимально, шевеля пальцами, словно пытаясь ухватиться за воздух.

– Так… Ничего не выходит. Чувствую себя той травинкой, о которой я рассказывал. Качнулась на ветру, прилипла к Свету и уже не смогла отлипнуть…

– Может, вам помочь? Могу за руку взять и потянуть.

– Лучше за топором и пилой сбегай. Отчекрыжишь мне руку и все дела. Только какой в этом смысл? Я всё равно не отрекусь от возможности, пусть и маловероятной, вновь встретиться с Дамой Б.

Вообще-то, я несколько шагов сделал, намереваясь схватить Лангобарда за руку и попытаться оторвать от Света, а идея на счёт топора и пилы мне показалась приемлемой.

– Не прикасайся ко мне! – заорал Лангобард. – А то не ровен час – тоже прилипнешь. Кто его знает, как там всё устроено. Рисковать не будем… Итак, продолжим… Я наклоняюсь вперёд, погружаю ладонь в Свет, рука уходит до запястья. Никаких необычных ощущений. Пальцы свободно двигаются. Я не вижу их сквозь Свет… Значит, он, совершенно точно, непрозрачен.... Постой-ка! Попробую их обратно высунуть… Бесполезно! Они упираются во что-то твердое и гладкое… Продавить это не получается… Теперь мы знаем, что, с обратной стороны Свет непроницаемый и гладкий. И самое главное: там что-то есть, потому что если бы там ничего не было, тогда бы моя рука тоже стала ничем! И это очень обнадеживающее открытие, говорящее, что там можно двигаться и ощущать себя человеком! А раз так, то и всё остальное там имеется!

– Вы этого не можете знать наверняка. А вдруг там кромешный мрак и пустота, в которую вы провалитесь и будете вечно падать, потому что там ничего нет, даже дна?

– Это легко проверяется экспериментальным путём. Берём мою ногу, засовываем в Свет и пробуем ею там что-нибудь нащупать…

И Лангобард сделал это! Погрузил в Свет ногу – почти полностью, – было что-то трагикомичное в этой картине, – словно пчела прилетела, привлеченная запахом мёда, а его – целое море, – села на поверхность и прилипла, – никогда ей уже не отлипнуть, не спастись, не выбраться, тщетно жужжит и машет крыльями, пытается вытянуть лапки из густой липкой массы, – так и утонет в мёде. Но есть некоторые отличия – Свет – это не мёд, Лангобард – это не пчела, – а в остальном всё похоже. Хотел я поделиться с Лангобардом этой картинкой, но удержался.

– Ура! – радостно прогремел Лангобард на всю округу, так что я с удивлением огляделся по сторонам – как это до сих пор сюда не сбежалась куча народа поглазеть на происходящее и стать свидетелями знаменательного события: медленного погружения Свидетеля Дороги в Свет, – не молчаливого, как это, наверняка, делали остальные погружающиеся, а исследовательского. Сколько интересных свойств Стены Света смог бы для них открыть Лангобард! – Я нащупал твердую поверхность, примерно на том же уровне, что и наша земля. Моя нога уверенно стоит на ней. Смотри, сколько всего нового мы с тобой смогли сегодня узнать про Свет! Там есть пространство, в котором можно пребывать, есть твердая поверхность, по которой можно ходить… Теперь осталось проверить: можно ли там дышать и пользоваться глазами, а для этого надо погрузить туда голову до рта, которым я смогу сообщать тебе о происходящем по ту сторону.

И опять: сказано – сделано! Большая часть его головы погрузилась в Свет. Лангобард застыл, как будто окаменел, жалкие остатки его тела были похожи на какую-то несуразную корягу, торчащую из болота, ни жизни в ней, ни смысла, только тень от некогда могучего дерева, которой тоже недолго осталось, – он, явно, стал чем-то совершенно противоположным самому себе, – если не мёртвым, то, уж точно, не живым, – а мне осталось понаблюдать, как эта коряга, которая когда-то была Лангобардом, медленно погрузится в Свет, как в болото. Захотелось вдруг профессиональной последовательности, присущей Свидетелю Дороги, которым мне, несомненно, в скором времени предстояло стать, поэтому я во все глаза наблюдал, не желая ничего пропустить.

Когда коряга, вопреки моим ожиданиям, вдруг шевельнулась, я вздрогнул – ужаса в этом оказалось больше, чем неожиданности и удивления, более того – она громко вздохнула и заговорила:

– Альфред, у меня есть две новости для тебя. Хорошая и странная… Начну со странной… Внутри Света нет ничего, кроме Света… Пытаюсь всматриваться, насколько это возможно: не вижу ни тени, ни намека на тень… Твёрдая поверхность, на которой стоит моя нога, тоже состоит из Света, не имеющего ни малейшего затемнения. Всё невидимо, в том числе и я сам, то есть те части меня, которые находятся здесь… Я двигаю рукой, прикасаюсь ею к своему лицу, чувствую её, но не вижу. Также не вижу своей ноги, которой могу двигать… Не исключаю, что глаза должны привыкнуть, после чего научатся отличать, пусть и не оттенки, но отсветы, перепады и переливы света, смогут видеть предметы и всё остальное, находящееся здесь… Но, скорее всего, к тому времени я уже не смогу тебе ничего об этом сообщить… Чувствую, как Свет медленно затягивает меня в себя, сопротивляться этому нет никакой возможности, – скоро мой рот тоже погрузится в него, и я не смогу тебе больше ничего сообщать… Постараюсь до самого конца держать свободную руку на твоей стороне…

Я сделал несколько шагов и теперь при желании смог бы, протянув руку, дотронуться до Лангобарда, но желания такого не было, – просто хотелось находиться, так сказать, в первом ряду, наблюдать за мельчайшими деталями дальнейшего погружения напарника в Свет.

– Хорошая новость заключается в том, что здесь можно дышать… Я это понял, проведя простой эксперимент: закрыв рот, спокойно дышал носом… Только вот со звуками здесь что-то не так… Самого себя слышу словно сквозь толщу воды – это, скорее всего, связано с непроницаемостью Света для звуков, поэтому мои уши не слышат того, что произносит мой рот, то есть слышат, но только через тело… Понимаешь?.. Попробуй-ка, что-нибудь сказать, друг мой!

– Я здесь, рядом! Никуда не ушёл! Буду с вами до конца! – проорал я, немного наклонившись вперёд.

– О, Альфред! Спасибо! Очень странное ощущение: слышать тебя не ушами, а сквозь собственное тело! Словно ты находишься внутри меня! Знай, что…

Лангобард захлебнулся, – его рот погрузился в Свет, – и тщетно я прислушивался к гулу, исторгаемому его вздымающейся грудной клеткой, силясь разобрать в нём хоть какие-то слова, – скоро на поверхности Света осталась лишь кисть руки, которая продолжала двигаться – бестолково, – словно неуклюжий увалень, пытающийся изображать сложные балетные па, – вероятно, Лангобард хотел что-то сказать мне напоследок этим нелепым танцем руки, но я ничего не понимал, да и гадать не очень стремился. Рука Лангобарда, как и следовало ожидать, вскоре утонула в Свете, – я ещё долго неподвижно стоял на месте, глядя на невозмутимо гладкую поверхность Стены, понимая, что с той стороны невозможно вернуться, но не веря в это, – надеялся услышать голос Лангобарда, – мне казалось, что стоит ещё подождать немного, и он выйдет из Света, весь такой обновленный, сияющий, помолодевший до неузнаваемости, держа счастливо улыбающуюся Даму Б за руку, объявит, что отныне никаких границ, преград, барьеров и стен нет, – можно свободно ходить в Свет и обратно, черпая из него всё самое хорошее, – прожил здесь немного, состарился, разлюбил, окунулся в Свет, и снова молод и влюблён по уши, – и так до бесконечности, – иди в Свет! – ты найдешь там всё, в чём нуждаешься, чего тебе недостаёт: взаимную любовь! Молодость! Вечное счастье! Но Лангобард всё не выходил и не выходил, и звуков никаких от Света не исходило… Тогда вот что я начал делать! Поднимать с земли камни и бросать их в Свет! Сначала остервенело, с почти неконтролируемой злобой, скрежеща зубами, потом с обидой на весь белый свет и на Лангобарда за то, что предал меня, оставив здесь одного, – наблюдая за тем, как камни врезаются в Стену Света и почти мгновенно беспрепятственно исчезают в нём, не издавая ни звука и не производя разбегающихся кругов на поверхности, – необычным было только их почти мгновенное исчезновение, – словно они плюхались в Свет, как в очень густую жижу. В конце концов я стал бросать камни с уважением и любовью, воспринимая каждый бросок почти как поцелуй.

Всё, что узнал Лангобард о Свете и чем успел со мной поделиться, не было так интересно, как те чувства, которые бурлили во мне: всего один шаг от ненависти до любви, такого со мной ещё никогда не случалось, – наверняка, сказывалась близость Света, – я заглядывал внутрь себя, – какое-то дикое нагромождение обрывочных знаний о совершенно разных вещах, словно кто-то наверху одну за другой брал книги с полок в Библиотеке, вырывал страницы и бросал вниз, – они, подхваченные ветром, трепетали, падали, шуршали и кружились, – даты, названия, имена, события – в этом хаосе трудно было найти страницы, относящиеся к реальности, – их я старался схватить и спрятать за пазуху, чтобы потом достать и прочесть полностью с одной лишь целью – понять, кто я, где нахожусь и какой смысл в моём существовании.

Привыкнуть к тому, что Лангобарда больше нет в этом мире, оказалось делом чрезвычайно тяжёлым: в опустевшем замке мне всё время чудились его храп, шаги и голос, диктующий компьютеру очередной отчёт. Когда мне удавалось ненадолго задремать на камне, я просыпался в холодном поту от громыхающего в голове крика: "Вставай! Проспишь всё на свете! Пора на обход! О чём будешь отчёт писать? О том, как сладко спал целую вечность?"

Так и подмывало после этого подскочить и броситься на обход, – отовсюду на меня с укором смотрели глаза Лангобарда, словно говоря: "Я тебе доверился, всему тебя научил. Воспитал в тебе настоящего Свидетеля Дороги, оставил тебе свой величественный замок, поручил следить за важным участком. Крыша над головой есть, работа есть. Чего тебе ещё надо? Ты явился на всё готовенькое. И чем ответил мне? Черной неблагодарностью! Только и делаешь, что шляешься ночами по Городу, жрешь, пьешь, бездельничаешь, днями просиживаешь в Библиотеке за бесполезными книгами, а всё остальное время спишь. Где твои наблюдения, где аналитика, где отчёты?"

Иногда я не выдерживал, вскакивал на каменном ложе и орал в ответ что есть мочи, надеясь сотрясти стены замка так, чтобы они рухнули мне на голову, успокоив навсегда: "Катись ко всем чертям со своими отчётами и обходами! Сам ходи и пиши! Что не ходишь и не пишешь?! Не можешь? Тогда заткнись! Я тебе не Свидетель! Обещаний не давал, контрактов не подписывал! Я сам по себе! Что хочу, то и ворочу. Сплю и спать буду, жрал и жрать буду! И, уж точно, не твоё поганое варево!"

Меня раздражало, что Лангобард, то есть его голос в моей голове, мешающий спать, звучит, как голос совести: я не мог отделаться от мысли, что даром ем хлеб, живу в своё удовольствие, пользуясь не принадлежащими мне вещами, сплю на теплом каменном ложе, купаюсь в бассейне, сижу в Библиотеке, читая книги, брожу по улицам Города, обменивая жалкие камушки и шишки, подобранные в Лесу и у Реки, на вкусную горячую еду в кафешках и полезные красивые вещи в магазинах, каждый раз терзая себя мыслью о том, что это чистой воды мошенничество; дело дошло до того, что я, выкупив в Торговом центре за горсть пятнистых галек огроменный чемодан на колесиках, отправился в Банк за деньгами, ведь теперь у меня было имя, и я мог их получить в неограниченном количестве – так, по крайней мере, утверждал мой случайный знакомый, с которым мне однажды довелось встретиться ночью в Городе; конечно же, перед походом в Банк я постарался вспомнить все его слова, связанные с деньгами, почитал кое-какую литературу в Библиотеке, посвященную финансам, в общем, подготовился более или менее к встрече с банковскими работниками, оделся во всё с иголочки, окропил себя ароматным парфюмом, причесался, и, погромыхивая пустым чемоданом, отправился в Город, – пока шёл, решал, какую сумму и в какой валюте запрошу, что потом, став богачом, буду делать со своими деньгами. Зайти в Банк оказалось не так просто, как я представлял, было в этом деле что-то пугающе тревожное, словно в помещениях Банка, занимающих весь первый этаж многоквартирного жилого дома, скрытых за тонированными стеклами, мне предстояло встретиться лицом к лицу со страшным зверем, разрывающим в клочья всех, кто ему хоть чем-то не понравится; за прозрачными стеклянными дверями входа, над которым висела сверкающая золотом вывеска "БАНК", я видел просторный, хорошо освещённый зал, столы, за которыми царил идеальный порядок: мониторы, клавиатуры, коврики с мышками, стэплеры, лотки, накопители для бумаг, подставки для ручек, карандашей, маркеров и другие канцелярские принадлежности – всё это находилось в таком упорядоченном состоянии, что становилось ясно – людей, которые всем этим владеют и пользуются, на мякине не проведёшь, – то есть нельзя к ним просто ввалиться с чемоданом, попросить набить его деньгами, и получить их даром, – ясно стало, что никаких шишек из Леса и камней с Реки не хватит, чтобы выменять их на ту сумму, которую я надеялся получить, – как же разозлился я на того идиота, выменявшего кучу денег на булочку для своей возлюбленной, который когда-то ввёл меня в заблуждение своим словоблудием! – ещё и посетителей не было, – люди проходили мимо, никто в Банк не заходил, никто из него не выходил. Решив всё-таки, что где-где, а в Банке мне, точно, ничего не светит, я уже вознамерился отправиться в обратный путь, как в зале за стеклянными дверями входа появилась невысокая и невероятно стройная фигура парня в темно-синем костюме тройке с галстуком, бейджиком и белым уголком платка, торчащим из нагрудного кармашка, – парень приветливо мне улыбался и махал рукой, приглашая войти в Банк. Конечно же, я не мог проигнорировать это приглашение, то есть мог бы, но потом бесконечно корил бы себя за это, и всё равно, рано или поздно, вернулся бы сюда – по крайней мере с тем, чтобы выяснить, можно ли здесь получить деньги и на каких условиях, поэтому я, приподнимая над ступеньками и полом пустой чемодан, чтобы он не издавал неуместных в этом заведении звуков, вошёл в Банк и едва заметным кивком головы приветствовал парня в тройке, идеально сидящей на его спортивной фигуре, противоречащей образу канцелярской крысы, бледной, худой, в очках, с крючковатыми носом и пальцами, привыкшими перебирать купюры и тарабанить по клавиатуре, – лицо парня было загорелым, с гладкой кожей без единой жиринки, морщинки и складочки, единственно, что в нём смущало и даже обескураживало – это чересчур уж курносый нос, до такой степени неприметный, что, кажется, ещё чуть-чуть, и он совсем исчезнет с лица, но, с другой стороны, в общении с людьми это, кажется, являлось огромным преимуществом, на бейджике значилось имя и должность: "Геродот менеджер по работе с клиентами". Вот так имечко себе отхватил! Наверняка, девушка, полюбившая его и давшая ему такое имя, – большая любительница истории. Мой мозг с невероятной легкостью нашёл в нужном участке памяти несколько цитат из трактата Геродота "История", одну из которых я решил продемонстрировать работнику Банка, немного перефразировав:

– Вы записываете всё, что вам рассказывают, но при этом не верите в это…

– О, нет, нет! – заулыбался парень. – Я не имею никакого отношения к древнегреческому историку Геродоту. Назван в его честь по чистой случайности. Более того скажу: нет для меня ничего ненавистнее истории, потому что она пытается зафиксировать то, чего больше не существует. Другое дело финансы – именно они обращены в будущее и формируют из эфемерных его образов реальные вещи, способные существовать в настоящем и каждый день радовать нас… Смею предположить, что и вы за тем решили нас посетить – в надежде обрести, так сказать, мощный инструментарий, способный воплотить ваши мечты в жизнь… Я прав?

– Вы зрите в корень, – вынужден был я согласиться и попытался в ответ улыбнуться, но вряд ли это у меня хорошо получилось.

– Тогда пройдёмте для изучения вопроса и уточнения деталей… – хорошо поставленный голос, мягкие жесты, уверенная походка, располагающая к себе внешность с неброским носом – всё в этом человеке говорило, даже кричало о том, что ему не только можно, но и нужно доверять. Не позволяя колёсам чемодана касаться пола, я последовал за Геродотом, – по-хозяйски расположившись за столом, осмотрев своё рабочее пространство и убедившись, что оно в полном порядке, он вперил в меня пронзительный взгляд, в улыбке отпала необходимость, он убрал её, словно какой-то рабочий инвентарь.

– Присядьте и представьтесь, пожалуйста, – произнес Геродот почти ледяным голосом.

Как я ни старался, не получилось беззвучно поставить чемодан на пол, – он загремел на весь Банк всеми своими пустотами, сочленениями и колёсиками, которых в нём оказалось великое множество, так что все работники Банка со своих мест посмотрели в мою сторону холодными глазами; присесть на стул, предназначенный для клиентов, тоже не получилось бесшумно – он неожиданно сдвинулся и предательски закачался, словно захотел выскочить из-под меня, и противно, до ломоты в зубах, заскрипел, – я, конечно же, постарался не подать виду, что это меня хоть как-то расстроило, но всё же решил до конца беседы с менеджером вообще не двигаться.

– Альфред, – представился я вдруг осипшим голосом и откашлялся. – Только документов никаких нет…

– Документы не требуются, – Геродот вперился в монитор, стремительно проклацав кнопками на клавиатуре и подвигав мышкой. – Все необходимые данные имеются в базе… Ну, вот… Альфред. Претендент на должность Свидетеля Дороги на участке от Библиотеки до Торгового центра… Находитесь в ожидании принятия решения о замещении этой ответственной должности вместо убывшего Лангобарда… Всё верно? Нет никакой ошибки в базе?

Хотелось мне сказать ему в резкой форме, что я не нахожусь ни в каком ожидании и ни на какую должность не претендую. И плевать я хотел на тех, кто там решает – принимать меня в Свидетели или нет. И вообще: никто ко мне не подходил, ничего не предлагал, имя я получил случайно от девушки, которая в меня зачем-то влюбилась. Но я промолчал об этом, сказав лишь:

– Нет никакой ошибки.

– Решение о вашем назначении на должность Свидетеля Дороги пока не принято, но зато у вас есть имя, полученное законным путем, поэтому вы имеете право на получение, пусть и ограниченной, но довольно значительной суммы… Для этого нам с вами необходимо заполнить финансовый формуляр… В какой валюте предпочитаете получить ссуду?

– В долларах США, – не задумываясь ответил я, потому что принял решение об этом заранее.

– Традиционный выбор, – одобряюще кивнул Геродот и поклацал на клавиатуре, занеся мой ответ в электронный формуляр. – Какую сумму рассчитываете получить?

Честно признаться, я не подумал об этом заранее, просто хотел взять столько долларов, сколько смогу унести. Геродот перевёл оценивающий взгляд с меня на мой безразмерный чемодан и решил помочь мне определиться:

– Стандартный кейс для таких ситуаций, как ваша – один миллион долларов. Это классическая сумма: сто пачек по сто купюр номиналом в сто долларов. Уложены в традиционный банковсвкий кейс, общий вес которого составляет чуть более десяти килограммов… Что касается вашего чемодана, то в него войдёт содержимое шести таких кейсов, и весить он будет около семидесяти килограммов. Желаете получить наш традиционный кейс или же хотите наполнить деньгами свой чемодан?

– А разве так можно? Какая сумма войдёт в мой чемодан?

– Думаю, не менее пяти миллионов в стандартных пачках по сто долларов. Возможно, больше.

– Но ведь я же не принят на должность Свидетеля…

– Совершенно верно. Но вы можете сделать запрос на получение суммы, превышающей ваш лимит. Если он будет одобрен, уйдёте отсюда со своим чемоданом, наполненным деньгами. Если нет, тогда – с нашим, более скромным, кейсом. В любом случае – в накладе не останетесь… Итак, ваше решение…

– Хочу свой чемодан. Делайте запрос, – без тени сомнения ответил я.

Клацание кнопок клавиатуры, пауза, тишина – кажется, все в Банке окаменело, включая работников и меня, – пока только поверхность, скорлупа, но она с каждой секундой становилась толще, грозя навсегда похоронить нас под собой.

– Поздравляю! – прозвучал спасительный голос Геродота, размягчающий скорлупу. – Долго ждать не пришлось. Ваш запрос одобрен главным менеджером.

Тут же дверь за его спиной с табличкой "Вход только для персонала" открылась, из сумрака, наполненного, как мне показалось, всяким хламом и тенетами, – но ведь такого не могло быть! – вышел лысый верзила в чёрной спецовке с бейджиком, надпись на котором я не смог разглядеть, схватил мой чемодан, словно детский пенальчик для карандашей, и скрылся в странных банковских закромах, больше похожих на заброшенный склад давно умершего старьевщика.

– Продолжим заполнять формуляр, пока укомплектовывается ваш чемодан, – Геродот не был похож на человека, готового мириться с тем, что творится за дверью с табличкой "Вход только для персонала", – какая-то невообразимая мерзость запустения, противоречащая сияющим чистотой и порядком общедоступным помещениям Банка. Меня так и подмывало спросить, что у них там, в кулуарах, за кулисами, происходит, как могут они хранить документы, деньги и другие ценности, которым несть числа, в таких безобразных условиях, но не стал, – решил сначала убедиться, что мне это не привиделось.

– На что собираетесь тратить полученные деньги? – нельзя сказать, что я не ожидал этого вопроса, просто так и не нашёл ответов на него. Геродот, заметив наметанным глазом моё замешательство, подсунул мне брошюру под названием "Банк лучше вас знает, что вам делать с его деньгами". – В этой замечательной книжке с шутливым названием всё прекрасно расписано, по пунктам. Для начала: как свыкнуться с мыслью, что вы – настоящий богач. Как не сойти с ума от этой мысли, не удариться во все тяжкие и не потерять всё, проиграв, например, в карты или ещё каким-нибудь глупым образом… Почитайте на досуге, это вам поможет… Там приведены вполне конкретные предложения. На что в первую очередь следует обратить внимание: движимое и недвижимое имущество, престижный автомобиль для удобного и быстрого перемещения по Городу, просторная комфортабельная квартира в элитном районе, уютный дом для отдыха в экологически чистом пригороде с чудесным видом на Свет или Тьму, в зависимости от вашего предпочтения, собственное предприятие, способное принести не только материальное, но и высоко духовное удовлетворение. Приведен довольно значительный перечень доступных на данный момент предложений. От себя могу посоветовать покупку значительной доли акций Торгового центра, примыкающего к участку Дороги, где вам предстоит нести нелегкую службу Свидетелем. Предыдущий владелец этого пакета акций, тоже, кстати говоря, Свидетель, или, лучше сказать, Свидетельница, с соседнего участка, ушла в Исчезновение, оставив всё своё имущество Банку. Наш нотариальный отдел готов выступить посредником в любой сделке купли-продажи.

Ого! Похоже, дама Т была не так проста, как казалась! Владела значительной частью Торгового центра, не афишируя это и не кичась! Завещала всё Банку – ну, конечно, не Лангобарду же неблагодарному и не своей юной сменщице Микаэле, которая, ясное дело, и без этого со временем всего добьётся сама!

– Владение значительным пакетом акций позволит вам влиять на деятельность Торгового центра, получать немалые дивиденды.

Ага! – так и хотелось мне посмеяться над этими словами. – буду получать прибыль в виде шишек из Леса и камней с Реки. Геродот, видимо, заметил скептическую улыбку на моём лице, потому что поспешил заверить:

– Не думайте, что владение значительным пакетом акций – убыточное дело. Это только кажется, что везде всё можно брать бесплатно… Экономическая концепция мира такова: товарооборот и оборот денежной массы осуществляются параллельно, не пересекаясь, – таким образом они не вредят друг другу. Ценообразование невозможно в данной системе, которая зиждется на контролируемом перепроизводстве, продаже товаров по чисто символической стоимости и покупке по принципу – плати, сколько не жалко. Вы, наверное, уже заметили эту особенность: кто-то расплачивается сущими безделицами за ценные товары, а кто-то покупает сущую безделицу за бешеные деньги. Таким образом происходят два оборота: товарный и денежный. Товарная инфляция, вызванная перепроизводством, целиком и полностью компенсируется движением неисчерпаемой денежной массы. Так что в убытке не остаётся никто… Ну как, заинтересовал я вас чем-нибудь?

Я держал в руках довольно толстенькую брошюру "Банк лучше вас знает, что вам делать с его деньгами", от которой пахло типографской краской, и удивлялся тому, как удивительно тщательно в этом мире всё продумано и кропотливо воплощено, – пришла мне в голову неплохая идея, навеянная самим существованием этой брошюры, идея настолько заманчивая, что меня чуть в дрожь не бросило, – не хватило бы у меня терпения листать брошюру, просматривая список предложений Банка в поиске нужного, поэтому я вкрадчиво поинтересовался, надеясь получить утвердительный ответ:

– Скажите, а смогу ли я выкупить Библиотеку, которая находится между моим участком Дороги и соседним?

Какая потрясающая идея! Лишь бы мне не отказали в её осуществлении! Выкупить Библиотеку, сделать её своей собственностью вместе с книгами, – это означало бы – взять под свой контроль помещения, обход которых вверен в обязанности Петры, – хочешь-не хочешь, а ей пришлось бы посещать принадлежащее мне здание, ходить по нему, наполняя его пьянящим духом своего присутствия, я бы на правах владельца придумал какие-нибудь обязательные правила для всех без исключения посетителей, – например, часовая встреча со мной в читальном зале для обсуждения последней прочитанной книги. Петра сидела бы в кресле напротив меня почти неподвижно, а я бы неторопливо и тщательно картографировал изменчивый пейзаж, складывающийся из её бесчисленных веснушек, – вряд ли мне хватило бы целой жизни на то, чтобы зафиксировать малую его часть, – но я попытался бы…

– Начнём с того, что упомянутый вами участок Дороги не является вашим, – довольно строгим тоном поправил меня Геродот. – И никогда не будет, даже если вас примут на должность Свидетеля, потому что он по закону не может находиться в частной собственности… Так же как Библиотека, которая является особо значимым социальным объектом… Представляете, какой это лакомый кусочек для многих! Все захотят его перепрофилировать. Кто-то превратит Библиотеку в многофункциональный развлекательный центр, кто-то – в торговый, кто-то – в офисный и тому подобное… Бумажные книги оцифруют и отправят на переработку, ведь они занимают слишком много места, собирают пыль, – мало кто ими сейчас пользуется… Вот вы, например, пользуетесь?

– Конечно. Я не воспринимаю текст в цифровом виде. Мне нужно держать книгу в руках, листать страницы, слышать, как они шуршат, видеть напечатанные на бумаге буквы. Поэтому я много времени провожу в Библиотеке.

– Это прекрасно! А скажите, вы когда-нибудь видели служителей Библиотеки, так называемых Библиотекарей?

– Что? Кого? – я был шокирован этим вопросом. Никогда в Библиотеке я не видел никаких её Служителей и даже не подозревал, что таковые имеются; Лангобард ничего мне о них не рассказывал. Я приходил в Библиотеку, сопровождая его в обходах, а потом один – почитать книги, – воспринимая безлюдность и тишину, царящие в ней, как должное, – почему-то мне в голову не приходило, что за всем этим хозяйством должен кто-то следить, вести картотеку, расставлять книги по местам согласно именам авторов и принадлежности их к той или иной языковой культуре, вытирать с них пыль и убираться в помещениях. В Библиотеке всегда царил идеальный порядок, – даже после моих периодических нашествий, когда я не возвращал книги на полки, оставлял объедки и другой мусор на столах после своих трапез за чтением, грязь на полу от ботинок, – так почему я ни разу не задумался над тем, кто там работает?

– Нет, – вынужден был признаться я. – Библиотекарей я там никогда не видел.

– Вот! – радостно воскликнул Геродот, чем опять привлёк к нам внимание работников Банка. – А всё почему? Потому что у библиотекарей своя миссия, очень ответственная, возложенная на них всем нашим социумом: следить за правильным и целевым использованием Библиотеки, при этом оставаясь незамеченными посетителями, неукоснительно выполняя одно из условий подписанного ими контракта. Также они обязаны следить за постоянным пополнением библиотечного фонда… И много чего ещё делать важного… А теперь представьте, что Библиотеку купил человек, который не любит читать и не видит в этом никакого смысла. Что он сделает, по-вашему? Конечно же, использует Библиотеку не по назначению, выбросит книги, устроит там фитнес-клуб или что-то подобное… Поэтому социально значимые объекты, подобные Библиотеке, не могут находиться в частной собственности.

– А как же Торговый центр? – попытался возразить я.

– Контрольный пакет акций Торгового центра находится в руках локального социума, то есть человеческой общности, компактно проживающей на данной территории, занимающей определённый участок жизненного пространства от Стены Света до Стены Тьмы… Торговый центр, несомненно, тоже является социально значимым объектом, но не до такой степени, как Библиотека, поэтому в данном случае возможно вливание частного капитала, но лишь до определённой степени, не допускающей полное перепрофилирование объекта, а лишь его меньшей половины…

Геродот замолчал, решив, видимо, в полной мере насладиться эффектом, которого я никак не мог скрыть, вызванного той информацией, которую он передо мной выложил; я представлял из себя, наверняка, презабавное зрелище: смотрел во все глаза, слушал, затаив дыхание – этот человек открыл мне такие вещи, о которых я слыхом не слыхивал, Лангобард ничего подобного мне не рассказывал, ни о Библиотекарях, ни о социально значимых объектах, ни о локальном социуме, общности на определённой территории. В связи со всеми этими новыми фактами в голове моей возникла масса вопросов, ответы на которые я жаждал немедленно получить.

– Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько существует Библиотек и Торговых центров в мире? – решил Геродот не останавливаться и дальше подогревать моё любопытство. Я покачал головой – конечно же, я этого не представлял. – Ну, вот, не задумывались. Не было необходимости или желания? Или того и другого?

– Времени.

– Хороший ответ… Могу подкинуть пищу для размышления на эту тему, потому что я её довольно подробно исследовал. По долгу, так сказать, службы мне приходится частенько мотаться на машине за семь локальных социумов от нашего в специализированную финансово-экономическую Библиотеку, где собраны, как я полагаю, все существующие на данный момент книги по банковскому делу… Так вот, во всех семи социумах, которые я проезжаю, есть свои Библиотеки и Торговые центры, – ну и, конечно же, филиалы Банка и все остальные объекты городской инфраструктуры… На восьмом по счёту социуме нужно свернуть с центральной улицы города на Библиотечную, которая, естественно, ведёт к Библиотеке. Здание, в общем-то, ничем не отличается от нашего, тоже примыкает к Дороге, похожей на нашу, которая сложена из таких же булыжников по древней технологии, никто по ней почти не ходит и не ездит, потому что уж очень тряско… Там тоже есть свой Свидетель, который постоянно бродит по окрестностям и за всем приглядывает, очень интересный дядечка, с которым мне как-то довелось пересечься в Библиотеке и пообщаться… Это он просветил меня по поводу количества всего, что есть в этом мире… Я-то придерживался старой теории, утверждавшей, что наш мир вечен, не было у него начала и не будет конца, бесконечен в обе стороны, следовательно бесконечно и количество того, из чего он состоит, то есть Библиотек, Торговых центров, Банков и всего остального, в Темноте нет ничего, кроме темноты, а в Свете – ничего, кроме света, твердь под ногами уходит в бесконечную глубину, а небеса над головой – в бесконечную высоту… Но дядечка-свидетель убедил меня в обратном, – оказывается, сейчас главенствует новая научная теория, согласно которой у этого мира было начало, но не будет конца, – он не бесконечен в обе стороны, но его протяженность постоянно увеличивается, растягивается между Светом и Тьмой за счет появления новых социумов. Удлинение происходит не с замедлением или с постоянной скоростью, но с ускорением, поэтому невозможно ни посетить, ни увидеть, ни услышать, ни как-нибудь связаться с крайними социумами. Удлинение будет расти бесконечно… Что же касается неба, тверди, Света и Тьмы, то сейчас главенствует следующая концепция: твердь очень глубока, а небо чрезвычайно высоко, но они не бесконечны, – как неотъемлемые части этого мира, они зажаты между Светом и Тьмой, с ускорением удлиняются в обе стороны, то есть непрерывно увеличивается их протяженность. Свет же и Темнота где-то высоко в небесах и глубоко под землёй соединяются, становясь одним целым, то есть какой-то третьей субстанцией – учёные условно называют её Светотьма. Каковы свойства Светотьмы доподлинно неизвестно, потому что о ней нет никаких данных, подтверждающих её существование, только теория, подкрепленная математическими вычислениями… О чистом свете и чистой тьме мы знаем гораздо больше: их можно наблюдать невооруженным глазом, в них периодически безвозвратно погружаются обитатели социумов, учёные проводят всевозможные эксперименты, физические, химические, биологические, отправляют туда зонды и щупы, во многих социумах работают целые институты, изучающие Свет и Тьму, на это выделяются огромные деньги из бюджетов… На данный момент наибольшее признание получила космологическая теория соприкасающихся миров, вытекающих друг из друга… Я бы с удовольствием посвятил вас в эту интереснейшую теорию, но здесь для этого, к сожалению, – не время и не место… К тому же, она может вас не только шокировать, но и вообще уничтожить, как личность, потому что вы пока не обладаете должной моральной выносливостью, подготовкой и опытом. Вы ещё не вступили в должность Свидетеля, не стали, так сказать, полноправным членом нашего социума… Когда придёт время, вы сами почувствуете, что готовы к восприятию разрушительных истин, – тогда и поговорим. Придёте ко мне в Банк, и я постараюсь максимально мягко её вам изложить.

Геродот замолчал, в Банке воцарилась гробовая тишина, с улицы сквозь толстые стёкла не доносилось никаких звуков, хотя там ходили люди и ездили машины, сотрудники Банка не шуршали бумажками, не клацали клавиатурами, не двигались и, кажется, даже не дышали. Дверь в банковские закрома не открывалась, верзила с моими деньгами не показывался. Геродот, замерев, явно, чего-то ждал от меня – возможно, того, что я, заинтригованный его словами, проявлю нетерпение, начну требовать, просить, умолять, чтобы он поведал мне теорию соприкасающихся миров, вытекающих друг из друга, способную меня не только шокировать, но и уничтожить. Надо признаться, я, действительно, был заинтересован, но не до такой степени, чтобы начать унижаться, доказывая, что я, на самом деле, уже сейчас морально готов к восприятию разрушительных истин.

Так и не дождавшись от меня ни требования, ни просьбы, ни мольбы, Геродот сперва осторожно покашлял в кулак, словно опасаясь спугнуть привыкшее к тишине пространство, пробуждая его таким образом к возобновлению принятия слов, после чего начал говорить, сперва шёпотом, постепенно переходя на нормальный голос. Задавал вопросы из формуляра, – какие-то, порой, совершенно бессмысленные, вроде "Разбогатев, станете ли вы счастливее?" или "Как вы считаете, могут ли быть эквивалентом труда, услуг и товаров не деньги, а, например, улыбки и добрые слова?" Всё это, скорее, походило на психологическое тестирование, направленное на определение предела моей терпеливости, – я старался не показывать своего раздражения. Но когда анкетирование продолжилось даже после того, как верзила, распахнув дверь, дал мне возможность убедиться, что в кулуарных помещениях Банка творится невесть что, нечто невообразимое и противоречащее самой сути банковского дела, полный бардак, хаос, как на свалке выброшенных и ненужных вещей, выкатил оттуда мой чемодан, который скрипел колёсами, нагруженный до предела, оставил его возле стола Геродота и удалился в своё сумрачное логово, – я не выдержал и спросил:

– Долго ещё будет продолжаться это анкетирование?

– Вообще-то стандартное время полного анкетирования ничем не регламентировано, и может длиться хоть до бесконечности. Впрочем, оно не носит обязательного характера, потому что его задача – определение эмоциональной и психической устойчивости опрашиваемого… Так что вы можете отказаться от него в любой момент, когда пожелаете.

– Тогда я отказываюсь, – сказав это, я покосился на свой чемодан. Но даже вероятность того, что мне откажут в получении ссуды, не могла заставить меня анкетироваться дальше.

– Хорошо, – вежливо улыбнулся Геродот, глядя в монитор и щёлкая пальцами по клавиатуре. – Вам одобрена ссуда в пять миллионов долларов США. Деньги аккуратно уложены в ваш чемодан, общий вес которого составляет пятьдесят семь килограммов. Будете пересчитывать?

– У меня нет причин вам не доверять, а у вас – смысла меня обманывать, – произнёс я заранее придуманную на такой случай фразу.

– Хорошо и точно подмечено. Воля ваша. Желаете самостоятельно переместить груз, куда пожелаете, или воспользуетесь транспортом Банка? Мы помогаем клиентам развозить деньги по домам.

– Я сам, – пробурчал я. Откуда-то вдруг взялась тревога. Странное ощущение! Никогда не испытывал ничего подобного, и тут – на тебе! – новое чувство сразу вместе с его названием влилось в сознание, добавив своеобразный привкус к общей гамме, бултыхающейся во мне, как коктейль в сосуде. Это всё чемодан виноват, набитый деньгами! Необычный предмет, доселе мной невиданный, но имеющий свою богатую историю, насыщенную событиями, в основном трагическими, – он, как стенобитное орудие, с легкостью прошиб бутафорскую стену, отгораживающую меня от всего остального мира, и принёс с собой тревогу: теперь я, наверняка, буду опасаться того, что меня ограбят, или что деньги обесценятся, и я не смогу купить на них даже куска хлеба. С тревогой внутри надо было что-то делать – если не переварить, то, по крайней мере, как-то свыкнуться с ней, научиться жить дальше, поэтому я не спешил забирать свой чемодан и уходить из Банка, – к тому же остались вопросы, на которые хотелось немедленно получить хотя бы видимость ответов.

– А как же условия, на которых мне выдаётся эта ссуда? – аккуратненько поинтересовался я.

– А нет никаких условий, – широко улыбаясь, ответил Геродот. – По крайней мере со стороны Банка. Но это не значит, что они не появляются со стороны клиентов. То есть условия носят сугубо добровольный и частный характер. Если вам удобнее жить с условиями, то выдумайте их сами. И таких случаев довольно много: клиенты превращают ссуду в кредит и потом до самого своего Исчезновения погашают проценты по нему, переплачивая в итоге во много раз. Но им так спокойнее, удобнее, комфортнее… Если хотите, можете тоже пойти по их стопам.

– Не хочу… – не задумываясь, ответил я. – Не могу не задать вам ещё один вопрос перед тем как уйти… На счёт помещения за той дверью, откуда ваш сотрудник выкатил мой чемодан с деньгами…

– А… Не берите в голову… – махнул рукой Геродот. – Что бы вы там не увидели, все – неправда. Клиенты видят разное, все удивляются и спрашивают. Таково основное свойство этих помещений – удивлять. Например, клиент перед вами видел там пожар, как будто наш работник спокойно ходит, объятый пламенем. А вы что видели?

– Ничего, – пробурчал я, не желая предоставлять Геродоту повод позубоскалить с коллегами о том, как у очередного клиента ум за разум зашёл от обрушившегося нежданно на голову богатства, и он начал видеть то, чего нет на самом деле.

Чемодан ждал меня, всем своим видом говоря: "Чего сидишь? Вставай! Я тебе не какая-нибудь пустышка, которую можно игнорировать. Я вещь сугубая! Наполненная смыслом! Бери меня и тащи! Весь смысл, которым я обладаю, теперь твой!" Он говорил о том, что наполнен именно смыслом, а не деньгами! Но я сидел и сидел, не решаясь подняться, потому что чувствовал: из ног вытекла вся сила, они стали ватными и дрожащими; падать на пол при попытке встать со стула на потеху работникам Банка что-то совсем не хотелось. Геродот молча взирал на меня, а его улыбка напоминала пружину, готовую в любой момент стремительно распрямиться, чтобы выбросить меня вон из Банка, потому что я полностью исчерпал суть своего прихода, и теперь впустую тратил своё и чужое время; пришлось подниматься на ноги без малейшей надежды устоять на них. Но вот же чудо! Оказалось, что у меня есть вторая пара ног, которая, обладая врождённой твердостью и силой, бесцеремонно, не спросив у меня разрешения, отбросила первую пару, и, заняв её место, уверенно подошла к чемодану. И вторая пара рук тоже нашлась! И ещё какая! Первая пара просто от стыда и безысходности сгорела дотла, а вторая, словно это привычное и не очень тяжёлое для неё дело – выкатила тяжеленный чемодан из Банка. Всё время, пока я катил чемодан по Городу, мне казалось, что все пешеходы хотят у меня его отобрать, все машины словно специально притормаживали, проезжая мимо, водители и пассажиры смотрели на меня в надежде, что я расслаблюсь, отвлекусь, и тогда они смогут завладеть моими деньгами, из всех окон всех домов выглядывали подозрительные лица, интересующиеся конкретно мной и моим чемоданом, на окраине Города все люди попрятались в надежде улучить мгновение, чтобы напасть на меня неожиданно из засады, поэтому мне всё время приходилось озираться по сторонам, я даже подумывал вооружиться камнем или палкой и в случае нападения воспользоваться ими. Надеялся, что в Лесу и в Поле будет полегче – не тут-то было! В Лесу за каждым деревом и кустом мерещился злоумышленник, в Поле их укрывала высокая трава. Даже в замке Лангобарда спокойнее не стало: казалось, если в него никто не проник заранее и не спрятался, чтобы напасть ночью, то обязательно скоро сделает это. Чемодан, по его собственным словам, наполненный не деньгами, а смыслом, превратился для меня в средоточие мира, он потеснил собой даже Петру, я перетаскивал его с места на место, не решаясь где-нибудь оставить без присмотра или спрятать, потому что был абсолютно уверен, что его моментально сопрут; я почти не спал, не ел и не пил, весь смысл моего существования превратился в охрану чемодана, при этом я даже ни разу не открыл его, чтобы хоть одним глазком взглянуть на своё богатство, попробовать пересчитать деньги или хотя бы убедиться, что там они, а не какой-нибудь мусор. Ещё я изводил себя словами Геродота о том, что я пока не готов к восприятию теории соприкасающихся миров, вытекающих друг из друга, которая способна, по его словам, уничтожить меня как личность, потому что я не обладаю должной моральной выносливостью, а ещё меня тревожило то обстоятельство, что Контролёры не приходят, чтобы предложить мне стать Свидетелем Дороги, занять освободившееся место Лангобарда и подписать контракт со мною. Может быть, кто-то про меня пустил дурную молву, которая дошла до них, они передумали брать меня в Свидетели, и теперь только и ждут, когда я уберусь восвояси, освободив место более подходящему кандидату, – в таком случае, я решил не сдаваться без боя: буду сидеть в замке Лангобарда до тех пор, пока они силой не выволокут меня из него, – пусть придут и попробуют! – я обязательно дождусь их, и если они объявят, что моя кандидатура на должность Свидетеля не получила одобрения, и мне необходимо в ближайшее время собрать вещи и освободить занимаемое помещение, тогда я выгоню их вон, пошлю подальше и забаррикадируюсь, – пусть берут замок штурмом. Кажется, ничего на свете больше не могло успокоить меня! С другой стороны – у меня не хватало терпения ждать – грабителей, Контролеров или тех и других вместе – я поднимался по винтовой лестнице на плоскую крышу донжона, метался по ней, выглядывая между зубцами, подставляя лицо колючему ветру, силясь разглядеть, не приближается ли кто к замку, но вокруг было пустынно, по ленте Дороги, тянущейся от горизонта до горизонта, лежащей под холмом, над которым возвышался замок, никто не проходил и не проезжал. Я то и дело порывался выбежать наружу, хотелось броситься куда-нибудь: например, в Библиотеку, чтобы там найти таинственных невидимых Библиотекарей, о которых говорил Геродот, или – в Торговый центр, чтобы там отыскать его Администраторов, – попробовать у них узнать, где находится главная контора Контролёров, где они заседают и принимают решения, кого брать на работу в Свидетели, а кого не брать, отправиться туда, найти самого главного Контролёра и объяснить ему, что у меня нет ни времени ни желания ждать, когда они примут решение – подхожу я им или нет, потому что если я по какой-то причине их не устраиваю, то пусть так и скажут, а не томят душу, не вытягивают из неё все жилы, но что-то подсказывало мне: не найду я никакой конторы Контролёров, никто не объяснит мне, где она находится, все будут смотреть на меня, как на идиота, таскающего за собой повсюду огромный тяжеленный чемодан, набитый неизвестно чем, расспрашивающего о каких-то странных людях, зовущихся контролёрами. А если до Петры дойдёт слух об этом? Я стану, вдобавок ко всему, ещё и посмешищем. Петра! Петра! Петра! Я не просто повторял это имя про себя, произносил шёпотом и выкрикивал, слушая, как эхо долго носит его от стены к стене, поднимает к крыше, выплескивает наружу, теряя по пути буквы, так что остаётся лишь печальное "А-а-а-а!", затихающее так, словно его закапывают в яме – с каждой лопатой земли становясь всё тише. Я тоже медленно затихал, как это эхо, сознание гасло, – я барахтался в имени Петра, переполнялся им, оно выплескивалось из меня, заполняя собой всё вокруг, становясь морем, капля за каплей, буква за буквой, – не исчезало, затихая, не умирало, а становилось чем-то похожим на воду, обволакивающим веществом, невидимым, но плотным, в котором я захлёбывался, тонул, – при этом от меня, то есть от моих мыслей и воспоминаний, отрывались куски, словно я продирался сквозь колючие заросли, скоро последний обрывок сознания, при помощи которого я идентифицировал сам себя, зацепился за очередную колючку и остался позади, от меня ничего не осталось, совершенно ничего, какое-то пустое место вне времени и пространства, и это длилось ровно одно мгновение, в котором могла поместиться целая вечность, после чего пошёл обратный процесс, что-то, неизвестно что, совершенно точно – не я сам, вытолкнуло меня из пустоты, и я покатился сквозь всё те же заросли, как клубок, наматывая на себя нить, сотканную из обрывков мыслей и воспоминаний, снимая их с колючек, но там, в конце пути, меня ждало что-то другое, совсем не то, что я ожидал, – кромешная тьма не могла рассеяться, потому что её нечем было рассеивать – у меня совсем не было глаз, отсутствовала сама идея о том, что на лице есть два приспособления, при помощи которых я могу выглядывать, словно из окна, находясь внутри дома, и видеть то, что происходит снаружи, пусть и крохотную часть происходящего, но всё-таки видеть; зато я слышал – рядом кто-то дышал и что-то шептал, – я улавливал яркий запах чужого тела, прикасался к нему и чувствовал его вкус: мне хотелось вывернуться наизнанку, распластаться, обхватить его целиком, прильнуть к нему полностью, чтобы сделать своё прикосновение абсолютным, улитка моих губ двигалась по поверхности чьей-то кожи, собирая с неё всё, что удавалось найти, и жадно поглощало, тщетно пытаясь утолить невообразимый голод, не имеющий никакого отношения к привычной пище, в которой я, кажется, перестал нуждаться навеки; плуг моего носа вспахивал целину запахов, исходящих от разгоряченного потного тела, и я понимал со всей трепетной жгучестью, что оно принадлежит женщине! Петра? Вопрос терзал это имя, вонзая в него свои острые железные крючья: я не готов был с этим мириться – рыскал и рыскал по всему женскому телу, искал веснушки, как подтверждение того, что это тело принадлежит Петре – от подошв до макушки головы, словно веснушки можно было отыскать по запаху или вкусу, словно они имели форму, как будто они все слились в одно целое и стали этим телом, таким стройным, нежным, гладким, упругим, – это женское тело было прекрасно, но я не находил на нём и следа от веснушек, – или они все куда-то убежали, или это была не Петра. Но если не Петра, тогда кто? Не имея глаз, я, кусочек за кусочком, используя слух, нюх, вкус и осязание, составлял в голове образ женщины, оказавшейся каким-то образом в моих объятьях, – когда образ почти полностью сформировался, и у меня не осталось ни малейшего сомнения, что это не Петра, я остановился. Вспомнился рассказ Лангобарда о том, как он однажды, оказался примерно в такой же ситуации, как я, ещё до подписания контракта, в одной постели с контролёршей – тогда она спасла его не только от холода и голода, но и от губительного упрямства, помогла смириться с судьбой, принять окончательное решение подписать контракт и стать Свидетелем Дороги, от этих воспоминаний о том, как красочно Лангобард живописал, наверняка ведь, первую и последнюю в своей жизни постельную сцену, я скукоживался и сокращался, словно от огня, – кокон моих чувств, внутри которого находилось женское тело, рвался и сворачивался, улитка губ пряталась в раковину, – моё тело вновь обретало прежнюю форму, у которой появилась голова, лицо, глаза, с трудом продрав которые и присмотревшись, я понял, что нахожусь в замке Лангобарда. Я лежал голым под шкурами на теплом каменном ложе, но не обнаруживал рядом с собой никакого женского тела, – значит, оно мне приснилось! – сон о том, как я превратился в гибкую субстанцию и облепил собой голое женское тело в поисках веснушек Петры, но не нашёл их, закончился! Но я поспешил сделать вывод.

– Кхе, кхе! – послышался чей-то вежливый кашель совсем рядом. Приподнявшись, я увидел двоих, мужчину и женщину, сидящих на краю ложа, оба в пол оборота ко мне, источают лучезарные улыбки, – ничего примечательного во внешности, памяти не за что зацепиться, не знаешь, сможешь ли узнать при следующей встрече, на коленях небольшие чемоданчики серого цвета. Эти люди точно соответствовали описанию Лангобарда, – похоже, со мной происходило почти то же самое, что и с ним, – даже контролёрша побывала голой со мной в постели, но теперь она была в строгой одежде, не имеющей ни малейшего следа или намека на то, что её недавно снимали, а потом в спешке одевали. Неужели мне и правда приснилось, что она лежала голой со мной в постели?

– Надеюсь моя нагота не доставила вам хлопот? – игривым тоном задала вопрос женщина, развеяв мои сомнения на счёт реальности произошедшего.

– Ни капельки, – ответил я без единого намёка на смущение. Очень обрадовался тому обстоятельству, что голая женщина мне не приснилась, а, было дело, реально лежала со мной в постели. – У вас потрясающе красивое тело с невероятно гладкой кожей. Наверняка, я буду вспоминать об этом с благодарностью до конца дней.

– Спасибо! – скромно потупилась женщина.

– Насколько я понял, вы – контролёры. Пожаловали предложить мне работу Свидетелем Дороги на этом участке?

– Это правда! – женщина радостно поднялась с ложа, мужчина последовал за ней, но с меньшим энтузиазмом, они встали бок о бок напротив меня. – Мы шли обычным своим маршрутом и тут заметили вас лежащим посреди Дороги на камнях совершенно голым и почти без признаков жизни…

– Что? – у меня внутри вдруг всё заледенело. – А где мой чемодан?

Возможно, в другой ситуации я бы вскочил с ложа и голышом, не обращая ни на кого внимания, понёсся искать свой чемодан с деньгами, но теперь на это у меня не было ни физических ни духовных сил, – к тому же, я сразу понял, что больше никогда его не увижу. Метаться в голом виде повсюду, пытаясь его найти, было совершенно бессмысленно!

– Какой чемодан? Там не было никакого чемодана, – пожала плечами женщина. – Только вы лежали на Дороге голый, и никаких посторонних вещей вокруг. Мы на руках принесли вас сюда, уложили в постель. Но вы не приходили в себя, поэтому мною было принято решение раздеться и лечь с вами рядом, чтобы своим телом отогреть вас и вернуть к жизни. И вот, как видите, мой план сработал. Вы очнулись!

Не было никаких сомнений, что мой чемодан с пятью миллионами долларов США сожрала Дорога! Лангобард рассказывал мне об этом удивительном её свойстве – незаметно поглощать всё, кроме живой плоти! Смутно я помнил, как отправился куда-то – кстати говоря, скорее всего, как раз-таки на поиски Контролёров, но на Дороге отключился от недосыпа, истощения и обезвоживания, прилег отдохнуть, – и вот результат! Я снова нищий, без гроша в кармане! Но была и хорошая новость! Контролёры сами ко мне пожаловали!

– Я с удовольствием принимаю ваше предложение, – громко и чётко проговорил я, поворачиваясь под шкурами на бок лицом к Контролёрам. – Стать Свидетелем Дороги, сменив Лангобарда на посту – большая честь для меня! Давайте сюда свой контракт. Ознакомлюсь и подпишу, но с некоторыми оговорками и условиями, касающимися в основном этого замка и будущего моего жилья.

Глава 8

Черверыбочеловек

Народы Тартарии в подавляющем большинстве любили и уважали Дмитрия Дмитриевича Дорогина, называя его сокращённо ДДД, или Три Д, или развернуто и шутливо Дай Дорогу Дураку в честь негласного правила дорожного движения. Частенько даже на пресс-конференциях и прямых линиях с народом произносились эти прозвища, потому что это было весело. Дорогину это нравилось, он и сам себя так иногда именовал на людях; и в долгу перед своим шутливым народом не оставался: с определённых пор стал называть его в честь Чёрного тела и Кыштымского карлика, о которых узнал от Хранителей. Например, спрашивал у Водова на ежедневных закрытых брифингах, посвящённых экономической и социальной ситуации в стране: "Как там мои чёрные тела поживают? Достаточно ли они чёрные, чтобы быть счастливыми?" или "Что там с моими Кыштымскими карликами? Достаточно ли они уродливы, чтобы не переживать по поводу своего будущего?" Конечно же, всех присутствующих это веселило, хохотали от души; иногда и в телевизоре Три Д проговаривался, нет-нет, да и ляпнет вдруг "Карликам в Тартарии нынче живётся значительно лучше, чем не карликам" или "В Тартарии быть чёрным телом гораздо выгоднее, чем прозрачным или белым". Что за карлики, что за чёрные, белые и прозрачные тела? Люди пропускали это мимо ушей – Правитель иногда заговаривается, несёт какую-то чушь, с кем не бывает! Главное: жизнь достойную в стране наладил, обещания все свои выполнил и даже перевыполнил, продолжает давать новые и выполнять их, – а от добра, как известно, добра не ищут, поэтому народ на референдуме принял почти единогласное решение переименовать Президента в Правителя, а потом и в Главного Визионера с пожизненными полномочиями, Вече это народное решение утвердило, правительство и Конституционный суд ратифицировали, все необходимые законы и акты были составлены и подписаны.