Kitobni o'qish: «Кампанелла»

Посвящаю эту книгу любимым моим родителям, Альбине Федоровне и Виктору Васильевичу Старшовым, как плод их трудов, вложенных в образование, воспитание и всю саму жизнь автора.

© Старшов Е. В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Предисловие

…[Аристоник] собрал толпы бедняков и рабов, привлеченных обещанием свободы, назвав их «гражданами Солнечного града».

Страбон о восстании пергамцев против римлян в 133–129 гг. до н. э.

Томмазо Кампанелла… Человек эпохи Возрождения. Его образ выделяется в череде титанов того времени своей трагичностью и стойкостью: три десятка лет с лишним в тюрьмах испанских оккупантов и римской инквизиции, страшнейшие пытки, которым его подвергали, не сломили его дух и не угасили пылающий Разум, который, по учению Отцов Церкви, вместе со способностью к творчеству и делают человека подобным Богу. И Кампанелла творил в этих невозможных условиях, терзаемый пытками и голодом, порой не видя солнечного света. Его мысль и слово устремлялись к этому небесному светилу, уделяющему свои животворные блага всему сущему, без различия достоинств и чинов; недаром именно в сырых и мрачных казематах Италии родилась, вызрела и окрепла у гениального узника великая социалистическая Утопия – «Город Солнца», в котором все живущие трудятся добровольно по своим склонностям, на радость и благо себе и своим согражданам, не зная всех тех социальных зол неравенства и угнетения, от которых стонала родина автора, истерзанная чужеземными оккупантами – испанцами, своими принцами, ставящими личные интересы превыше всего, а также хищными церковниками всех рангов, забывшими заветы Христа и апостолов ради обогащения, похоти и власти. Такова была Италия времен Кампанеллы, и мало было – и есть – мест и времен, когда что-то было бы радикально иначе…

Но личность Кампанеллы, его воззрения и огромное философское наследие, составляющее примерно 30 тысяч печатных страниц, ставят много острых и, возможно, так и не подлежащих разрешению вопросов. Начать хотя бы с того, что в зависимости от времени, общественного строя и еще превеликого множества факторов наследие великого итальянца используется, причем с успехом, в диаметрально противоположных целях. Как и Библия. В советское время было принято видеть в нем исключительно автора «Города Солнца», в то время как прочая основная часть его наследия оставалась в небрежении и лишь некоторые фрагменты его трактатов были переведены. Это неудивительно: их религиозно-философская тематика мало подходила к образу социалиста-утописта. А политический трактат об Испанской монархии в советском «кампанелловедении» вообще постигла весьма причудливая судьба: изложенные в нем мысли и советы заключенного (осужденного именно за антииспанское восстание) испанскому же королю настолько противоречили образу борца и патриота, что историк А. Штекли, например, в середине прошлого века выдвинул причудливую теорию о том, что Кампанелла, желая избежать казни, сочинил этот трактат в тюрьме, пометил задним числом и переправил на волю, чтоб испанцы, «случайно» найдя его при обыске, поверили бы в верноподданность автора. Ко всему этому мы еще вернемся, пока же только намечаем вехи.

Работа Штекли, трижды переизданная в середине XX века, неплоха, читается, согласно одному из отзывов, словно приключенческий роман, но у нее – своя большая беда, впрочем вполне объяснимая. Образ Кампанеллы в ней предельно модернизирован; отдавая дань социалисту-утописту, философу-ученому, призывающему отказаться от схоластических авторитетов и заниматься изучением природы и ее законов, автор игнорирует тот факт, что Кампанелла был глубоко верующим христианином и – одно другому тогда совершенно не мешало – сильно и искренне увлеченным магией и астрологией человеком. Причем последнее трактуется как очередная уловка, чтобы держать в руках суеверного папу римского, и т. п. Кампанелла, монах-доминиканец, представлен Штекли как типичный советский комиссар, пламенный революционер и атеист. Понятно, что «советский Кампанелла» и не мог быть иным, но автору пришлось сделать множество натяжек, в итоге только бросавших тень на великий образ. Так, якобы будучи атеистом, Кампанелла, зная отсталость и суеверие своих сподвижников, сознательно морочил их религиозными баснями. То есть, по Штекли, фактически лгал им. Грубым подлогом ради собственного спасения, согласно тому же автору, было создание трактата об Испанской монархии. И таких примеров много, но здесь критика чужого труда – не основная цель. Справедливо подметил советский автор А. Х. Горфункель в своем прекрасном труде 1969 года (аргументированном, сдержанном в оценках, с использованием многих интереснейших материалов в собственном переводе), что, будь религиозные взгляды Кампанеллы фальшивкой – как скажем мы – для приманки людей невежественных или для спасения собственной шкуры, он непременно опроверг бы их, выйдя на свободу и, более того, оказавшись за пределами Италии, вне досягаемости инквизиции, однако не сделал этого! Следовательно, действительно верил в Бога, святых и прочее, отстаивая примат римского папы над светскими властителями и католической веры – над прочими исповеданиями и религиями. С этой точки зрения стоит рассматривать и сложный вопрос о том, объявлял ли себя Кампанелла Мессией, то есть Сыном Божьим, во время Калабрийского восстания 1599 года (его подготовка, разгром и следствие прекрасно представлены в еще дореволюционной работе А. К. Шеллера-Михайлова, к сожалению этим вопросом лишь и ограничившегося).

Нельзя не отметить тот факт, что католическая церковь, столь долго терзавшая и преследовавшая философа при жизни, в итоге признала, что только теперь доросла до его религиозных взглядов и, не найдя в них ничего еретического (что тоже архиважно при постановке и рассмотрении данного вопроса), приняла и оценила его христоцентричное учение о государстве, равно как и тридцатитомную энциклопедию богословия. При всем старании, ознакомившись со всеми возможными списками святых и статьями католических энциклопедий, мы не нашли подтверждения информации из аннотации к современному переизданию книги Штекли о том, что Кампанелла – «еретик в прошлом, в 2006 году канонизированный Католической церковью как святой». Основываться на столь эфемерном утверждении, разумеется, невозможно. Но, вполне, впрочем, допуская это (если вспомнить подобную посмертную реабилитацию, например, Жанны д’Арк), отметим, что данным актом католическая церковь только увенчала бы долгий процесс и труды тех, кто, игнорируя Кампанеллу как социалиста-утописта (мол, «Город Солнца» – так, малозначимая «шутка гения»), представлял его как мрачного философа контрреформации¹, злобного «цепного пса» папского Рима, который тем ревностней служил хозяину, чем сильнее тот его бил. Именно такова «вторая ипостась» Кампанеллы, и, хоть можно не соглашаться с этой характеристикой, или, скорее, с ее исключительностью, сбрасывать ее со счетов тоже нельзя.

Новое время и коренной слом прежней идеологии в России неизбежно привели к попытке пересмотреть образ Кампанеллы как исключительно революционера. Примером может служить перевод (и публикация) фрагментов интереснейшего трактата «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии», выполненный М. Фиалко. В нем, что называется, из первых уст мы получаем свидетельство о Кампанелле как знатоке магии.

Прежде чем сказать несколько слов о том, чем же нов и интересен представляемый читателю труд, завершим начатую мысль о многогранности облика и воззрений Кампанеллы. Несомненно то, что он высказывал диаметрально противоположные мысли по одному и тому же поводу. Поднимает антииспанское восстание – и пишет в тюрьме книгу поистине дьявольских советов испанскому королю, как стать властелином мира. Ругая Макиавелли за его беспринципные советы государям и являя в сонетах образец мудрого и справедливого правителя – он уподобляется тому же автору «Государя», давая испанскому королю советы, преисполненные коварства и жестокости: недаром англичане, переводя его трактат, что называется, «для внутреннего употребления» (дословно в заглавии – «Переведено на английский язык… и опубликовано для пробуждения англичан дабы предотвратить приближающееся уничтожение нации»²), назвали его автора «Вторым Макиавелли». Втягивает турок в антииспанский союз с калабрийскими повстанцами – и предлагает несколько способов разгромить османов и стереть с лица земли их государство. Причитает в сонете о том, что итальянцы носят черные одеяния своих завоевателей – и дает в трактате советы испанскому королю «испанизировать» подвластные ему земли. Ублажая духовенство льстивым словом, в сонете пишет, что сами служители Христовы заготовили для Иисуса немало крестов, если Сын Божий вдруг надумает вновь снизойти на Землю, и советует ему вернуться вооруженным… И так далее. Что на это можно сказать? Что Кампанелла был неискренним и беспринципным лицемером, каким он порой, вольно или невольно, проявляется в биографии работы Штекли? Нет, изучение его трудов показывает, что он был искренен. Просто надо искать корни этих противоречий в перемене его взглядов, в обстоятельствах и во времени. Очевидны же его юношеские метания от натурфилософии Телезио к магии делла Порты и обратно? Так и испанский король – мог быть врагом, против которого по пламенному призыву Кампанеллы восстает Калабрия, но в глобальном смысле именно он, похоже, может объединить мир под властью папы и покончить с еретиками… Турок сгодится, чтобы свергнуть чужеземное иго, но в целом он – злейший враг христианской Европы… Идеализировать Кампанеллу нет ни задачи, ни смысла. Если судить по делам его, он не был, что называется, твердолобым мучеником: ему велели отречься в Риме от своих как бы еретических взглядов – на знаменитой подобными актами паперти церкви Санта-Мария-сопра-Минерва у резиденции доминиканских инквизиторов (там же отрекались, например, Галилей и Калиостро) – он сделал это. И вопрос о том, «заложил» ли Кампанелла на пытках своих соратников (как это допускают или утверждают Шеллер-Михайлов и Штекли), на самом деле вовсю дававших против него самого нелепейшие показания, – тоже существует и нуждается в изучении, причем не факт, что на него, как и на многие иные, в предлагаемой вниманию читателя книге будет дан точный и исчерпывающий ответ. Опять же: правомочно ли осуждать человека и ждать от него полной безупречности, если ему довелось пережить, например, «велью» – это когда пытаемого поднимают на веревках над железной пирамидой или, как в случае с Кампанеллой, деревянным колом и насаживают на него, регулируя натяжение (об этом еще будет рассказано подробно) – и длится это до 40 часов (Кампанеллу пытали 36 часов)? Это только один пример, и вполне понятно, что в своих тюремных стихах несчастный даже на Бога, в которого непоколебимо верит, ропщет. Богооставленность… мы даже и близко понять не можем, каково это для человека его времени, воспитания и склада ума.

Разумеется, всегда были попытки объяснить это раздвоение сумасшествием, причем существуют две версии. Первая – что он не симулировал душевную болезнь, затягивая судебный процесс и избегая казни, но действительно сошел с ума. Эта версия не только обесценивает силу его духа, проявленную во время «вельи» (именно то, что он не сознался на этой пытке в симуляции, и спасло его, что сторонники данной версии расценивают как доказательство его реального сумасшествия), но и неоднократно опровергается самим Кампанеллой как в его философских, так и в поэтических трудах. Да, формально его сочли сумасшедшим и временно оставили в покое, хотя и в заключении. Но стал бы реально сумасшедший славен по всей Европе своими трудами, пересылаемыми «на волю», назначил бы его своим астрологом папа римский, а советником (по итальянским делам) – сам великий Ришелье, по уму своему вряд ли нуждавшийся в особых советниках, тем паче умалишенных? Нет, конечно. Кроме того, все это является ответом и на вторую версию – будто Кампанелла сошел с ума позже, в результате пыток и многолетнего заключения. «Доказательством» ставят не только его диаметрально противоположные взгляды на одни и те же вещи, явления и процессы, что уже было отмечено, но и работы по магии, астрологии, суеверие, а то и саму веру. Такие обвинения подойдут, скажем так, в наше время, но нельзя их предъявлять человеку XVI–XVII веков. И если он толкует об ангелах, управляющих государствами, и развивает на этом основании целую философию истории, то это вовсе не сумасшествие, а вполне приемлемое для монаха-доминиканца приложение на практике Слова Божия из первых глав Апокалипсиса.

Александр Горфункель верно пишет, критикуя теории Штекли и Амабиле: «Кампанелла не был лицемером. Он не продавал свое перо и свою мысль – ни за деньги, ни за свободу. “Ты знаешь, что я не продажен”, – писал он, обращаясь к Венеции в 1606 г. …Парадокс Кампанеллы не в раздвоении личности, а в сложности и противоречивости его мировоззрения… Все свои книги Кампанелла рассматривал как части одного огромного свода “наук, восстановленных фра Томмазо Кампанеллой в соответствии с собственными принципами, на основе двух божественных книг – Природы и Писания”. В основе многообразного литературного наследия калабрийского философа лежит общая система взглядов, именуемая философией Томмазо Кампанеллы. Системе этой свойственны глубокие противоречия, но это именно внутренние противоречия системы, а не внешние несовпадения отдельных книг».

Да, эта многогранность и неоднозначность автора вполне объяснимо распространяется и на его детища. Тот же «Город Солнца» вполне может стать ребусом для пытливого ума. Произведение небольшое и явно уходящее своими корнями в произведения Платона и Мора, хотя и не копирующее их, самобытное. Если смотреть с одной, некогда единственной идеологически верной стороны, – это идеальное и светлое будущее человечества. А с другой – не вода ли это на мельницу папы римского, гимн мудрому первосвященнику, главе вовсе не коммунистического, но теократического государства? Наконец, память человечества хоть и коротка, но пока еще достаточно крепка для того, чтобы прозреть в некоторых чертах «Города Солнца» прообраз государственного тоталитаризма, кроваво явившего себя в сталинском барачном коммунизме и гитлеровском фашизме, – впрочем, в последнем историки философии не боялись упрекать и самого велемудрого Платона…

Чем же может быть нова и интересна для читателя данная книга помимо изложения биографии великого калабрийца? Имея уникальную возможность изучить трактат «Об Испанской монархии» в английском переводе 1660 года, мы покажем Кампанеллу не только как революционера и философа (что уже сделали с разной степенью успеха и объективности А. К. Шеллер-Михайлов, А. Г. Генкель, А. Э. Штекли, А. Х. Горфункель, В. П. Волгин, Ф. А. Петровский, С. Л. Львов, Д. В. Панченко, М. Фиалко и ряд иных отечественных и зарубежных – от Л. Амабиле до Ж. Делюмо и Д. Эрнст – авторов), но и как талантливейшего политика. Несколько глав трактата переведены нами полностью – это касается прежде всего Италии, Сицилии и Сардинии, а также Англии (в свое время именно эта глава особенно всполошила англичан и подвигла их перевести трактат) и Московии, что, разумеется, будет небезынтересно для отечественного читателя, особенно если процитировать восторженный отзыв дореволюционного исследователя М. Ковалевского о том, что, как оказалось, «не в уме великого реформатора нашей отчизны (Петра I. – Е. С.), а в голове доминиканского монаха зародилась впервые мысль о соединении Византии с Москвой». Куда там нашему известному старцу Филофею с его «Третьим Римом», когда сам великий фра Томмазо возвестил, обращаясь к Михаилу Романову: «И новые небесные знамения, и старые пророчества свидетельствуют, что Москве предназначена Богом большая задача»! И совсем практически неизвестный факт: Кампанелла сам в случае освобождения был готов приехать на Русь в качестве проповедника католицизма.

Учитывая, что, кроме «Города Солнца», из всех произведений Кампанеллы переведены лишь небольшие, а то и просто крохотные фрагменты, а трактат «Об Испанской монархии» вообще пал жертвой своеобразного «заговора молчания» из-за специфики своего содержания и целенаправленности (что уже было отмечено ранее), автор испытывает скромную радость оттого, что еще одна часть наследия великого итальянца станет достоянием широкой русскоязычной общественности. Автор полностью разбил общепринятые обвинения, предъявленные Кампанелле римской инквизицией в 1594 году, – знаменитые три пункта, перепечатываемые из биографии в биографию, не имеют ничего общего с действительностью. Также, возможно впервые за все время, будет представлена авторская версия того, кто именно скрывается за участниками знаменитого диалога в «Городе Солнца», в первом из которых западная наука ошибочно видит Великого магистра Ордена иоаннитов (госпитальеров), а наша – столь же ошибочно и неправомерно разжаловала его в некие «гостинники»; второй же собеседник, столь же необоснованно «разжалованный» в простые моряки переводчиком Петровским, является генуэзским адмиралом. В Приложении помещен прозаический перевод с английского всего корпуса философско-религиозных и политических сонетов Кампанеллы, опубликованных при его жизни (доныне из 60 переведены лишь 11 – и это за период с 1954 по 2020 год), и избранные станцы, являющиеся не только неотъемлемой частью идейно-философского наследия Кампанеллы, но и блестящим свидетельством стойкости его духа под тяготами пыток и тюрем, поскольку сложены они были именно в заключении. Жаль, что уцелела лишь небольшая часть, хотя время от времени появляются новые ценные находки. Доводы в пользу подобного рода перевода и его необходимости приведены перед текстом сонетов, также сопровождающихся комментариями выполнившего перевод автора данной книги.

Отдельно стоит отметить публикацию фрагментов подлинного допроса Кампанеллы на 36-часовой пытке «велья». Впервые опубликованные на русском языке в 1940 году на страницах журнала «Антирелигиозник», в нашей стране они более не переиздавались, хотя были известны авторам работ о Кампанелле. Теперь, спустя 85 лет, они вновь доступны читателю. При этом автор выражает глубочайшую признательность Юлии Алексеевне Токаревой из отдела обслуживания пользователей ФГБУ «Президентская библиотека имени Б. Н. Ельцина», любезно предоставившей возможность поработать с этим уникальным материалом.

Как уже было сказано, книга скорее может поставить многие вопросы, нежели дать на них прямые ответы. Причин – множество. Недостаток или противоречивость материалов, позднейшие напластования, например связанные с именами Бруно и Галилея. Малоответственные авторы, стремясь, видимо, придать Кампанелле больше блеска за счет «знакомства со знаменитостями», доходят в своих утверждениях до того, что рисуют их закадычными друзьями Кампанеллы, что, мягко говоря, неверно: с Бруно он вряд ли общался, хотя не исключено, что оба узника могли увидеть друг друга во время заключения в замке святого Ангела в Риме – речь не о прогулках, где они могли б общаться (а то С. Львов вообще дописался до того, что Бруно в застенке чуть не школу свою организовал, в которой Кампанелла был пылким слушателем), а о случайной встрече в тюремном коридоре под конвоем, например. То же с Галилеем: хотя они могли видеться, великий астроном держал себя на расстоянии от подозрительного с точки зрения церковных властей монаха и на письма его не отвечал; можно вспомнить, что Кампанелла выступил с трактатом в защиту Галилея, однако лично вовсе не был уверен в истинности гелиоцентрической системы мира, что отражено в его сочинениях, в том числе в «Городе Солнца». В общем, в данном аспекте всё получается по Сократу, смиренно утверждавшему, что он знает только то, что ничего не знает. Он не подает готовую истину на блюде, словно кушанье. Он пытается найти ее вместе, словно повивальная бабка, помогает собеседнику родить истину в беседе, ставя новые вопросы и анализируя ответы: «Спрашивая тебя, я только исследую предмет сообща, потому что сам не знаю его». Итак, даже не факт, что истина в итоге «родится». Но и попутное истребление заблуждений – тоже неплохой результат.

Автор надеется, что по мере сил дал многокрасочный портрет Кампанеллы, а не черно-белый. При этом фра Томмазо навсегда останется человеком-загадкой, неразрешимой не только для потомков (недаром один из лучших современных трудов о великом калабрийце авторства Жана Делюмо называется «Загадочный Кампанелла»), но и для своих современников. Мы представим много свидетельств pro et contra, касающихся его жизни и учения; выслушаем самого философа, его друзей и врагов. Насколько картина будет соответствовать истине – судить сложно. Казалось бы, не совсем уместно завершать предисловие к столь серьезному труду словами сатирика-современника, но М. М. Жванецкий, конечно, исключение, это не эстрадный шут, а смеющийся философ: «Как узнать правду о себе? У кого? Спросить у тех, кто тебя любит? Они разве скажут правду о тебе? Они же тебя любят. Значит, надо искать тех, кто тебя не любит. Да что же их искать? Их полно. И что они тебе скажут? Разве это будет правда о тебе? Они же тебя не любят. Значит, те, кто любит, не скажут правды о тебе и те, кто не любит, не скажут правды о тебе. Остались те, кто не знает. А что они вообще могут сказать? Как их можно спрашивать? Они же тебя не знают. Как же узнать правду о себе?..» Этот же риторический вопрос можно с полным основанием отнести и к Кампанелле.

Глава 1
Начало пути

Кампанелла очень гордился прозвищем своего деда, которое тот передал сыновьям и внукам, можно сказать, уже в качестве фамилии. Campana по-итальянски означает «колокол». Суффикс – ella – уменьшительный, но он не предполагает фамильярно-ласкательного «колокольчик». Вовсе нет, и смысл этого прозвания открыл сам Кампанелла в двух из своих тюремных сонетов. Кампанелла – отнюдь не колокольчик и не бубенец (у нас переводили и так!), но малый – набатный! – колокол. Тот, который будит людей, сообщая о тревожных вестях и призывая на борьбу. «Мой набатный колокол провозглашает ее (Истину. – Е. С.) королевой у ворот храма широкой Вселенной»³. «Но мой колокол нарушил его (духа народа. – Е. С.) тишину! Ты поддаешься, хоть и глухой, слепой, испорченный зверь, пылкому мудрому жару невинного разума!»⁴ Изображение колокола присутствует на многих книгах, изданных при жизни Кампанеллы за рубежом, на гравюрах с его изображением, им заверяются его письма. Колокол становится своего рода гербом философа, и весьма символично, что даже на советском издании его беллетризированной биографии пера С. Львова (да еще в серии «Пламенные революционеры») на обложке помещен колокол посреди тернового венца Спасителя, знаменуя миссию и муки великого калабрийца… Как в знаменитом стихотворении Беранже «Идея»: «Штыки преградой мне не будут, // Проникну я во вражий стан. // Сердца людей мой голос будит, // Гремя сильней, чем барабан»⁵. Нередко на гравюрах с Кампанеллой рядом с колоколом помещали слова из библейской книги пророка Исайи: «Не умолкну ради Сиона» (62:1), что можно считать девизом великого калабрийца.

Родился будущий философ-революционер около шести с половиной часов утра 5 сентября 1568 г. в Стило (в Античности – Канзулинуме) неподалеку от Стиньяно, в Калабрии. В те времена слава этих земель давно померкла, поскольку малая родина Кампанеллы вместе с такими историческими областями, как Кампания, Апулия, Базиликата, Молизе и Абруцци, входила в состав Неаполитанского королевства⁶, которое с самого своего основания в конце XIII века находилось под властью чужеземных захватчиков: сначала французов, а с середины XV века – изгнавших их оттуда испанцев. Испанцы использовали эти земли как «дойную корову», нещадно выкачивая из Неаполитанского королевства золото, сырье, продукты; очередной вице-король, как правило, задерживался там всего на несколько лет, высасывая все соки и уступая место другому пауку в человеческом обличье; исключением был разве что дон Педро Альварец де Толедо, правивший 21 год, но зато казнивший за время своего правления 18 тысяч человек, столько же отправивший на галеры и «выкачавший» из королевства 20 миллионов золотых… А прежде ведь вся южная часть итальянского «сапога» (Калабрия – его «мысок») была частью Византии – вкрапленные туда мелкие государства лангобардских варварских князей можно в расчет не принимать, поскольку они хотя периодически и воевали с Византией, все равно находились в орбите ее политического и культурного влияния. По ее полям проходили войска сурового Константа II, фактически учредившего в сицилийских Сиракузах свою столицу, где он и нашел свою смерть от руки заговорщиков, ее землю орошали своей кровью сошедшиеся в кровавых схватках воины Карла Великого и императрицы Ирины, ради захвата власти ослепившей собственного сына…

Но войны начинаются и заканчиваются, а жизнь идет своим чередом. Византийское влияние в Калабрии сохранялось очень долго, даже когда юг Италии отсоединился от Византии, погрязшей в иконоборческих распрях. Спасаясь от преследований еретичествующих василевсов Константинополя, в эти места со всей империи бежали иконописцы и художники, священнослужители и богословы⁷, философы и музыканты – это была одна из первых волн византийской эмиграции в Италию, подготовивших феномен Возрождения. Достаточно взглянуть на южноитальянские произведения средневекового искусства, памятники архитектуры, чтобы удостовериться в их византийских корнях. Тамошние церковные песнопения, как зафиксированные позднее нотной грамотой, так и передававшиеся изустно из поколения в поколение, – византийские. Уже на излете Средневековья, в XIV веке, известнейший местный уроженец монах Варлаам, философ и богослов, поклонник античной культуры, выступил в Константинополе с рациональной критикой мистического движения византийских монахов-исихастов, погружавшихся в своего рода медитацию, дабы узреть Фаворский свет божественной сущности, вместо практической христианской деятельности, да еще и объявлявших науку «вредной». Разумеется, противники обвинили Варлаама в склонении пред «эллинской премудростью» и, соответственно, в «прелести», то есть уловлении дьяволом. Пожалуй, во многом Варлаама можно было бы назвать предтечей Кампанеллы, хотя последний вряд ли одобрил бы схоластическое преклонение предшественника перед Аристотелем. Между прочим, в Стило, на родине Кампанеллы, до сих пор живут говорящие по-гречески потомки византийцев. Вряд ли мы ошибемся, отказав великому мыслителю в греческих корнях.

Такова была Калабрия, взрастившая своего великого сына – Кампанеллу – и вполне сохранившая до его времени мощный культурный запал Византии (это мы еще не говорим подробно о том, что в куда более древние времена эти земли со знаменитейшими городами Кротоном и Сибарисом назывались Великой Грецией и по своему культурному развитию весьма опережали Грецию Балканскую). Века постоянной борьбы с захватчиками сделали из калабрийцев – потомков луканцев, греков, а также римских, германских, норманнских, арабских⁸ и прочих завоевателей – людей мужественных, стойких, отважных и жестоких. Александр Дюма писал своих знаменитых «Калабрийских бандитов» не на пустом месте (во второй половине XVI века были известны, к примеру, Марко Берарди по прозвищу Король Лесов, он же Марконе – впоследствии именно под его фамилией престарелый Кампанелла бежит во Францию, Марко Скьярра, имевший в своем распоряжении четыре тысячи головорезов и огромную сеть доносителей, а также Нино Мартино, чей сын примет участие в восстании Кампанеллы). И даже лишенные физической свободы, они сохраняли свободу воли, духа и мысли, что прекрасно доказал наш герой.

Родителями его были простые люди – сапожник Джеронимо Кампанелла и его супруга Катарина Мартелло⁹ (или Базиле). Крещен он был через неделю после своего рождения, 12 сентября 1568 года, в приходском храме Сан-Бьяджо. Что Стило, что соседнее Стиньяно (их разделяют примерно восемь километров) – крохотные городки, нередко именуемые деревнями (Стило даже сами итальянцы называют одной из «самых прекрасных деревень в Италии»). Порой, введенные в заблуждение понятием «деревня», некоторые авторы представляют детство Кампанеллы проводимым в жалкой деревянной лачуге, открытой всем ветрам. О, надо знать итальянскую деревню! Как правило, это ряд добротных, хотя и неказистых каменных домов, да не об одном этаже, окружающих архитектурную и вместе с тем духовную доминанту – местный храм, не всегда роскошный, но, как правило, солидный, каменный, нередко – византийских времен. Порой рядом возводился небольшой замок окружного феодала, имевшего подобные резиденции во многих подвластных ему населенных пунктах (и вовсе не обязательно в городах!), или хотя бы сторожевая башня. Путешествуя по глубинкам Италии, тут и там встречаешь подобные деревни с крепостями, служившими видимым знаком власти сеньора над своими подданными, но в то же время обещавшими им защиту при нападении очередного врага, будь то мусульмане или ополчение ретивого соседа. Замок в Стило, кстати, тоже есть.

Родной дом Кампанеллы в Стило сохранился, по крайней мере, об этом свидетельствует указатель, с небольшой оговоркой утверждающий, что согласно письменным свидетельствам, возможно (!), это и есть тот самый дом, под чьим кровом рос будущий философ. Строение, надо сказать, весьма интересное – крепко сбитое из больших камней, напоминающее скорее крепостную башню, а кладка стен его типично византийская, безошибочно позволяющая опознавать наследие византийских архитекторов по всему миру: ряды камней перемежаются кирпичной плинфой, которая, придавая кладке определенную гибкость и способность к амортизации, позволяет постройкам устоять при землетрясениях.

Однако добротный древний дом еще не показатель благосостояния. Дело отца не процветало, поскольку заказчиков по округе было немного, да и заказы были явно не дорогостоящие. Позже стесненные обстоятельства заставили семью перебраться в соседний Стиньяно; когда именно и по какой причине – сказать сложно; если верны предположения А. Шеллера-Михайлова и А. Штекли, что причиной была эпидемия чумы, занесенной из Алжира в Мессину и распространившейся далее, то этот переезд можно датировать 1575–1576 годом. Сам философ вспоминал в одном из писем своему почитателю, что родился в нищете. Джованни Доменико – именно таково было мирское имя Кампанеллы – был первенцем; позже родились его брат Пьетро (или Джампьетро) и сестры, но уже в пятилетнем возрасте дети наполовину осиротели – скончалась их мать.

Сведений о детстве и отрочестве Кампанеллы крайне мало, и, кроме того, достоверность некоторых довольно сомнительна, хотя они и канонизированы во многих биографиях, причем довольно ранних, на которые ориентировались и более поздние. Но объединяет их один факт – несомненная тяга к познанию и самообразованию, свойственная великому калабрийцу, иначе он просто не мог бы стать тем, кем в итоге стал. Так же несомненно то, что отец напрямую не мог помочь образованию сына, ибо был неграмотным, но делал все возможное, чтобы посодействовать ему в этом. Это выгодно отличает его от многих легендарных фигур типичных отцов гениев, препятствовавших возвышенным устремлениям своих сыновей, желая, чтобы те наследовали семейное ремесленное дело. Напротив, Джеронимо Кампанелла отлично понимал, что только грамотность и образованность смогут помочь его сыну, в котором он, несомненно, разглядел незаурядные задатки, избежать его собственной участи. Тем более что относительно наглядный пример был перед его глазами: в Неаполе жил некий родственник, именно благодаря грамотности и уму «вышедший в люди» по окончании университета. Точное его родство с сапожником из Стило неизвестно, в семье Джеронимо было принято уважительно называть его дядей. Так вот, «неаполитанский дядя», носивший звучное имя Джулио Чезаре Кампанелла, был процветающим стряпчим, и отец Кампанеллы явно ощущал ту разницу в оплате труда при несоизмеримой трудоемкости последнего. Вполне возможно, что Джеронимо не видел в сыне будущего философа или, скажем, кардинала¹⁰, но точно знал, что умственная деятельность избавит его от нужды. Правда, это требовало денег, каковых родитель Кампанеллы явно не имел, по крайней мере лишних, и здесь можно было бы рассчитывать на помощь и покровительство неаполитанского родственника. Однако мы не знаем, каковы у них были отношения: судя по биографии Кампанеллы, в каковой «дядя», очевидно, не принял никакого участия, – не очень хорошие, мягко говоря. Следовательно, о найме учителя или отправке мальчика в школу без посторонних финансовых вливаний речь тоже идти не могла. Кроме «светского» варианта образования оставался еще и церковный, который мог бы предоставить отпрыску сапожника возможность пойти по духовной линии. Именно он и был реализован.

Кампанелла так впоследствии вспоминал о своей жизни, включая момент «старта» учения, отвечая на послание, в котором его сравнили с многогранным ученым и философом Пико делла Мирандола: «Но у меня-то, синьор мой, никогда не было исключительных условий и преимуществ Пико: он был богат и знатен, у него было множество книг и достаточно учителей, и досуг для размышлений, и спокойная жизнь… А я родился в нищете… и всегда подвергался преследованиям и клевете, с тех пор как в восемнадцать лет выступил против Аристотеля… И столько раз перебывал в тюрьмах, что не припомню и месяца подлинной свободы, разве что ссылку; пять раз я в страхе и мучении претерпел неслыханные и ужаснейшие пытки… В юности у меня не было учителей, кроме как по грамматике, да два года я слушал логику и физику Аристотеля, которую сразу отверг как софистику. Я самоучкой изучил все науки»¹¹.

Учиться Кампанелла вполне самостоятельно начал в пять лет, что вполне можно связать со смертью его матери, причем довольно необычным образом. Земляки философа позже вспоминали такой случай: отец посылал его разносить заказы, в том числе – настоятелю храма в Стило, известного как Каттолика. Этот роскошный пятикупольный византийский храм примерно 1000 года постройки стоит и поныне. Несомненно, своей красотой и совершенством форм он должен был пленить мальчика. На круглых барабанах, выложенных ромбовидной плиткой, покоятся крытые черепицей купола; средний – главный – купол покоится на четырех тонких колоннах, взятых из античного сооружения, для прочности соединенных переходом из непропорционально больших капителей в виде трапеций… Неподалеку от храма располагалась школа. В ожидании заказчика мальчик стоял у открытого окна и так набирался знаний, не имея возможности оплатить «очное» обучение. Это повторялось раз за разом, пока наконец учитель, местный церковный причетник Агацио Солеа, не задал ученикам вопрос, на который никто из них не смог ответить. И тогда с улицы раздался голос маленького Кампанеллы: «Можно я скажу?»

Можно по-разному оценивать достоверность этого рассказа, включая и эпизод, что Кампанелла яростно отбился от напавших на него школяров, но вполне возможно допустить, что, узнав о происшедшем, настоятель Каттолики порекомендовал мальчика пребывавшему тогда в Стило странствующему монаху-доминиканцу в качестве ученика. По другой версии, юный Кампанелла, услышав пламенные проповеди монаха, сам обратился к нему за наставничеством. Соответственно, нельзя с точностью указать, когда именно началось и сколько лет длилось это обучение у странствующего монаха, известен только итог: под его воздействием 14 лет от роду Кампанелла принял обет послушничества в Доминиканском ордене, а годом позже стал монахом. Он сам свидетельствует в предисловии к трактату «Философия, доказанная ощущениями»: «Надо заметить, что я еще в 14 лет принял обет повиновения Доминиканского ордена»¹². Сложно сказать, был ли до этого реализован план отправить подростка к неаполитанскому родственнику для изучения права (Ж. Делюмо датирует эту идею 1582 годом), но то ли попытки не было, то ли она оказалась неудачной, но, так или иначе, жизненный путь привел Кампанеллу в Церковь.

Монах, ставший наставником Кампанеллы, принадлежал к духовному ордену, основанному в начале XIII века для борьбы с еретиками знаменитым монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом, испанцем родом (покоится в Болонье). Орден доминиканцев также известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяет одну из его граней. Именно поэтому безвестный странствующий монах-проповедник и оказался в Стило. Монахи были нищенствующими и придавали огромное значение интеллекту и знанию, при помощи которых можно было бороться с лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы при попустительстве заинтересованного в их деятельности римского понтифика фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их. В 1237 году они основали свой монастырь под Киевом, в середине XIII века проникли к татарам (1247), затем к персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда. Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Терзать и сжигать молоденьких ведьм многим оказалось сподручнее¹³, ибо была у ордена еще одна, и довольно мрачная, ипостась. Доминиканцы не зря называли себя «Псы Господни», казалось бы забавно рассекая надвое свое наименование – Domini Canes. Их символом стала собака с факелом в пасти (якобы виденная во сне матерью Доминика перед родами) – ее задачей было разыскать и истребить ересь¹⁴. То есть воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое – как говаривал основатель ордена: «Сила дубинки восторжествует там, где ничего не смогли поделать ласковые слова», а французский инквизитор XIV века Бернар Ги лапидарно писал, обрисовывая простые задачи, стоявшие перед отцами-инквизиторами: «Задача инквизиции – истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники». Так орден довольно быстро (в 1233 году, когда на папский престол воссел друг Доминика – Уголино деи Конти ди Сеньи, принявший имя Григория IX¹⁵; год спустя умерший в 1221 году Доминик был спешно канонизирован) стал главным орудием созданной в том же 1233 году монашеской инквизиции со всеми вытекающими отсюда последствиями (до того существовала инквизиция епископская, чьи полномочия Григорий и передал доминиканцам). Гениальным в своем роде прорывом стала борьба с ересью не просто Церкви самой по себе, а всего общества, «мобилизованного» Римом, и организована она была посредством деятельности нищенствующих орденов, бывших в теснейшем контакте с буйными демократическими слоями, всегда готовых поддержать братьев-инквизиторов против засилья светских и духовных владык (а также к взаимному фанатичному истреблению: трактат «Молот ведьм», позорнейший документ инквизиции, принадлежит перу доминиканцев – профессоров Генриха Крамера (Инститориса) и Якоба Шпренгера). Это очень важный момент в укреплении папской власти: орден «псов Господних» обрел от римского первосвященника власть даже над епископами¹⁶, распространявшуюся и на прочих духовных лиц: «Вам… дается власть… навсегда лишать духовных лиц их бенефиций и преследовать их и всех других судом, безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в том встретится надобность». Горький парадокс! Позже мы еще расскажем о том, сколько претерпел Кампанелла от инквизиции, нелишне будет вспомнить, что и знаменитый Джордано Бруно – тоже монах-доминиканец.

Однако, как оказалось, безвестный наставник Кампанеллы потчевал молодую душу не только сладостным нектаром науки и рассказами о почитаемой доминиканцами учености, о великих церковно-схоластических светочах, таких как Альберт Великий и Фома Аквинский¹⁷ – трепетное уважение к последнему Кампанелла сохранит на всю жизнь, да ведь и имя при постриге он выберет именно его, так как Томмазо – это итальянская форма имени «Фома». Аквинат четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси». Так что доминиканский наставник сеял в душе Кампанеллы и нетерпимость, и ненависть к инакомыслящим. В этом и суть предвозвещенного нами несколькими строками выше парадокса. Эту темную сторону личности Кампанеллы никто особо освещать не старался как несвойственную идеальному герою. Так, упоминали мельком, что не любил он Лютера и лютеран и по этой причине даже рассорился со своим немецким другом и издателем его произведений Тобиасом Адами. Не более того.

А вот что обнаружил автор данной книги, изучая трактат «Об Испанской монархии», созданный Кампанеллой еще в начале XVII века, к которому мы еще не раз будем возвращаться. Без комментариев, просто предложим читателю собственные мысли Кампанеллы: «Если они (проповедники ересей. – Е. С.) скажут, что посланы Богом, пусть они покажут перед тобой (королем Испании. – Е. С.) те или иные чудеса, которыми Бог снабжал своих посланников, а именно Моисея, Илию или апостолов. И если они не смогут сотворить ничего подобного – привяжи их к столбу и сожги, если можешь, и опозорь так сильно, как возможно» (из главы ХVIII «О проповедниках и пророчествах»)¹⁸. «Первой ошибкой, допущенной испанцами в этом отношении (распространении «ереси» Реформации в Европе. – Е. С.), стало то, что они позволили Лютеру уйти с сеймов в Вормсе и Аугсбурге живым» (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»)¹⁹. «В Нидерландах после победы испанцев вновь, при помощи епископов, нужно ввести инквизицию, только под другим названием». Правда, позже Кампанелла все же указывает: «Я бы убрал наименование инквизиции, но она сама находилась бы в руках епископов²⁰, но под другим названием, и ей не следует быть такой суровой, как в Испании или в Риме, но [внушаемый] страх должен состоять лишь в словах и угрозах, нежели в более суровом использовании»²¹ (из той же ХХVII главы).

В первых двух цитатах перед нами предстает явный «пес Господень» – и это несмотря на все то, что он уже претерпел от инквизиции и еще претерпит. Поистине, видимо, прав был франко-немецкий просветитель XVIII века барон Гольбах, когда писал в своей «Галерее святых» (ч. 2, гл. 3): «Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне». К иным дьявольским, кровопролитным и лукавым советам знаменитого заключенного испанскому королю мы вернемся позднее.

Впрочем, в отношении «инославных» Кампанелла, испытав страшные муки и долгие годы заточения, смягчился, доказательством чего служит его сонет, в котором он переложил на современный ему лад притчу Христа о милосердном самарянине (см.: Лк. 10:25–37): «Из Рима в Остию шел бедняк, по пути на него напали разбойники, ограбили и изранили. Несколько монахов – великих святых! – посмотрели, как он лежит, да так и оставили, сосредоточившись на чтении своих требников. Проходил там Епископ и, беззаботно склонясь, перекрестил [его] и прочел коротенькую молитву. А великий Кардинал – лживый доброжелатель – последовал за ворами, чтоб схватить клешней свою часть добычи. Наконец, там проходил Немецкий Лютеранин, из тех, которые строят на [основании] веры, не чая платы за труды. Он подобрал, одел и вылечил умиравшего человека. Так кто ж из них достойнейший и гуманнейший? Сердце лучше головы, а добрые руки – [лучше] служения холодных губ; вера без дел тщетна. Кто постигает, какое вероучение хорошо и истинно для себя и других? Но никто не сомневается в том добре, которое он делает для своих братьев»²².

Интересно, что, обращаясь из застенков к испанскому королю, Кампанелла не прочь «тряхнуть стариной» и вспомнить прямое предназначение доминиканцев: «Этих людей (нидерландцев. – Е. С.) захватывают чудеса, они очень высоко почитают любые выдающиеся качества и возвышенные доблести, так что святые и мудрые люди могут своим искусством привлечь их к чему угодно. Поэтому необходимы такие усердные работники, которые своим учением и незапятнанной святостью жизни могут привлечь домой и наставить на путь Истины этих заблудших овец. Если Богу будет угодно возложить на меня это служение, я соглашусь» (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»)²³. Еще примерно через 15 лет, в 1618 году, пытаясь по указанию папы письменно обратить в католичество русского царя и его подданных, Кампанелла вновь выражает готовность пойти на проповедь даже в «варварскую Московию», как ее любили называть на Западе.

Но это все – несколько позже, пока же Кампанелла только начинает свой тернистый жизненный путь, став в 1582 году послушником небольшого доминиканского монастыря в Плаканике, неподалеку от Стиньяно. Что это значило в тогдашних условиях? М. Бейджент и Р. Ли пишут об этом так: «Доминиканцы устраивали свою деятельность с таким упором на дисциплину и послушание, который сегодня может ассоциироваться с некоторыми сектами и культами. Вступив в орден, человек “умирал” для родственников и мира. В одном случае, согласно агиографическим описаниям, знатная римская семья попыталась вызволить своего сына из когтей ордена. Юношу отправили в другой монастырь доминиканцев, подальше от Рима. Его семья последовала за ним. Когда он переправился через реку, на другом берегу появились его родственники. В этот момент река чудесным образом разлила свои воды, вздыбилась и стала непереходимой. Юноша остался доминиканцем».

Послушничество – обязательный период «искуса» перед принятием пострига. Не случайно монаха издавна сравнивали с «живым мертвецом». Три основных монашеских обета – послушание, пост и целомудрие. Во все века в понятие монашества входило, что называется, ломание души человека, его стремлений. Отнюдь не всегда оно было добровольным – в монастырь попадали разными путями. И плоть, и дух жестоко усмирялись, не говоря уже о каких-то попытках самовольства или протеста: монастырское бытие можно вполне сравнить с тюремным или армейским – как говорится, «кто в армии служил, тот в цирке не смеется», с той лишь громадной разницей, что в монастыре не видать ни «дембеля», ни «воли»; «живой мертвец» – это пожизненно, как ни парадоксально это звучит. Впрочем, нельзя сказать, что дисциплинарные взыскания налагались всегда беспричинно. Служители Вакха и Венеры, похотливые и алчные лодыри обоего пола – непременные персонажи итальянского народного фольклора, и читатель в избытке найдет подобные сюжеты в новеллах эпохи Возрождения. Нам нужны свидетельства посерьезнее, конечно. Вот хотя бы от Джордано Бруно: «Кто упоминает о монахе, тот обозначает этим словом суеверие, олицетворение скупости, жадности, воплощение лицемерия и как бы сочетание всех пороков. Если хочешь выразить все это одним словом, скажи: “монах”» («Искусство убеждения»). Поджо Браччолини – а кому же доверять, как не ему, опытному и многолетнему служителю римской курии, – писал в своем произведении «Против лицемеров», приводя многочисленные примеры: «Эти люди (монахи. – Е. С.) с затаенным вожделением смотрят на чужие деньги, они не останавливаются перед скрытыми преступлениями и тайным сожительством с женщинами. Они уничтожают доверие к самому доверию»²⁴. Нередки были случаи, когда почтенные отцы брались за ножи – как по пьяной ссоре, так и по высшему приказу. Так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах.

Способы его внушения братии, а также смирения и исправления известны – пудовые железные вериги, власяницы, самобичевание… Малоизвестно, но все это «процветало» не только в католической Европе, корни этого явления уходят в само зарождение монашества, в византийские земли Египта, Сирии и Палестины. Вот, к примеру, что описывал знаменитый святой конца VI – начала VII века Иоанн Лествичник, игумен монастыря святой Екатерины на Синае («Лествица», слово 5):

«Слышал я, немощный, о чудном некотором и необычайном состоянии и смирении осужденников, заключенных в особенной обители (в египетской Фиваиде. – Е. С.), называемой Темницею… Пришедши в сию обитель кающихся… видел я, что одни из сих неповинных осужденников всю ночь, до самого утра, стояли на открытом воздухе, не передвигая ног, и жалким образом колебались, одолеваемые сном по нужде естества; но они не давали себе ни мало покоя, а укоряли сами себя и бесчестиями и поношениями возбуждали себя. Другие умиленно взирали на небо и с рыданием и воплем призывали оттуда помощь. Иные стояли на молитве, связавши себе руки назади, как преступники; печальные лица их были преклонены к земле… Другие сидели на земле во вретище и пепле, лицо скрывали между коленями и челом ударяли о землю. Иные непрестанно били себя в грудь, воззывая прежнее состояние души своей и невинность своей жизни. Иные из них омочали землю слезами; а другие, не имея слез, били сами себя… У иных видны были языки воспаленные и выпущенные из уст, как у псов. Иные томили себя зноем; иные мучили себя холодом. Некоторые, вкусивши немного воды, переставали пить, только чтобы не умереть от жажды. Другие, вкусив немного хлеба, далеко отвергали его от себя рукою, говоря, что они недостойны человеческой пищи, потому что делали свойственное скотам… У них видимы были колена, оцепеневшие от множества поклонов; глаза, померкшие и глубоко впадшие; вежды, лишенные ресниц; ланиты, уязвленные и опаленные горячестию многих слез; лица, увядшие и бледные, ничем не отличавшиеся от мертвых; перси, болящие от ударов, и кровавые мокроты, извергаемые от ударений в грудь… Часто они умоляли этого великого судию, т. е. пастыря своего, сего ангела между человеками, и убеждали его наложить железа и оковы на руки и на шеи их; а ноги их, как ноги преступников, заключить в колоды и не освобождать от них, пока не приимет их гроб. Но иногда они сами себя лишали и гроба… Тогда, видевший себя при конце жизни, посредством своего предстоятеля, умолял и заклинал великого авву, чтобы он не сподоблял его человеческого погребения, но, как скота, повелел бы предать тело его речным струям, или выбросить в поле на съедение зверям: что нередко и исполнял сей светильник рассуждения, повелевая, чтобы их выносили без чести и лишали всякого псалмопения… И каково еще было устройство того места и жилища их! Все темно, все зловонно, все нечисто и смрадно. Оно справедливо называлось Темницею и затвором осужденных; самое видение сего места располагает к плачу и наставляет на всякий подвиг покаяния».

Вот так веками в монастырях Востока и Запада воспитывали в монахах смирение и послушание. Примеров можно было бы привести превеликое множество, включая «пасущихся» монахов, передвигавшихся на четвереньках и питавшихся травой; тех, что пили воду, переполненную заразой и червями, так как до того ею омывались ноги странствующих и больных; о принудительной посадке рассады корнями вверх – ибо так повелел игумен; о том, как знаменитого философа, богослова и поэта Иоанна Дамаскина, в прошлом визиря эмира Дамаска, игумен монастыря, к которому он попал под начало, заставил чистить отхожие места братии²⁵. Полагаем, читатель уже постиг ту цену, которую юному Кампанелле придется заплатить за возможность учения и познания. Юный калабриец очень любил природу, что видно по его произведениям, особенно поэтическим, и это не объясняется лишь последующим долгим заточением, которому он повергался, десятилетиями не видя солнца, травы, моря, живых существ… Но он сознательно отдал свободу (тогда еще просто передвижения и воли) в обмен на доступ к знаниям – и принял постриг. Так Джованни Доменико «умер» для мира, коему явился теперь как фра (то есть брат) Томмазо Кампанелла.

Глава 2
Выбор философии

Кампанелле потребовалось четыре года, чтобы определиться в выборе философии, и этому выбору он останется верен практически всю жизнь – не считая легкого юношеского увлечения магией; сам Кампанелла датирует его 1586 годом, повествуя о «выступлении против Аристотеля» в 18 лет. Юноша с острым и пытливым умом довольно быстро распознал, что Христова заповедь о том, что не вливают новое вино в старые мехи, вполне пригодна и для философии.

Тогдашним непререкаемым авторитетом европейской церковной науки (ведь светской, по сути, еще не было, все университеты контролировались Церковью) был Аристотель, воистину простерший над ней свои «совиные крыла». Несколько парадоксально, что идолом для христианского образования и, следовательно, богословия стал язычник, умерший за три века до Христа, но дело в том, что Аристотель средневековой схоластики не очень напоминал Аристотеля реального, или, по крайней мере, того, который нам известен по истории философии²⁶.

Начнем с того, что подлинного Аристотеля читать, мягко скажем, сложно. Скорее даже, по сравнению с восторженным идеалистом Платоном, его ославленным учителем («Платон мне друг, но истина дороже»), скучно. Оставив в стороне, в виде хорошего исключения, природоведческие труды или ценные сведения по истории и политике древних государств (Спарты, Крита, Карфагена, Афин), мы получаем длиннейшие сухие логические классификации, безжизненные и для ума беспощадные. Пусть читатель, обманутый таинственным названием «Метафизика», возьмет соответствующий трактат, посмотрим, насколько хватит его интереса и терпения. Но даже и не в этом суть, а в том, что корпус сочинений Аристотеля был полностью в средневековой Европе неизвестен – например, его фундаментальные работы «Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики» до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, но лишь по трактовке таких видных неоплатоников конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, казненный остготским королем Теодорихом Великим Боэций²⁷ и получивший византийское образование армянин Давид Анахт²⁸ (отметим сразу, насколько «подлинный» Аристотель мог быть заретуширован неоплатониками, сочетавшими в своем учении воззрения идейного противника Аристотеля и позднеантичный религиозный мистицизм); имевшие же «научное хождение» немногочисленные труды были искажены многочисленными утратами и ошибками списков; кроме того, хватало и просто разного бреда, случайно приписанного Аристотелю в предшествовавшие «темные века» и впоследствии «канонизированного» под его именем.

Появление «благодаря» Крестовым походам с Востока подлинных сочинений Аристотеля первоначально вызвало в церковной среде настороженность, о чем свидетельствуют, например, следующая запись современника: «В те дни (около 1209 года²⁹. – Е. С.) читали в Париже некие книжки, оставленные, как говорили, Аристотелем, излагавшие метафизику, недавно занесенные из Константинополя и переведенные с греческого на латинский язык. Поелику они не только подали хитроумными идеями повод упомянутой ереси (амальрикан), но и могли побудить новые, еще не появившиеся, все они были присуждены к сожжению, и на том же (Парижском) соборе было постановлено, чтобы впредь никто не осмеливался, под страхом отлучения, их переписывать, читать или каким-либо образом хранить» (Кампанелла прекрасно знал об этом соборе и осуждении на нем аристотелизма, упоминая его в своей «Апологии Галилея»). Против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года, однако через несколько десятилетий после Парижского собора Аристотель все же был признан Церковью.

Будем объективны: для того интеллектуального мрака, что царил в зародившихся варварских государствах Европы на обломках Римской империи, даже искаженный Аристотель был лучом света в темном царстве. Но не была принята к сведению простая истина о том, что молочная пища и пеленки пригодны для младенца, но что делать, когда «ребенок» растет?.. «Схоластический Аристотель» препятствовал дальнейшему развитию науки. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, о чем уже было упомянуто ранее; Фома в разработанной им теории познания использовал учение древнего философа о видах, или «специях». Попробуйте понять такой аристотелевский перл Аквината: «Благодаря интеллигибельному виду интеллект становится актуально понимающим, подобно тому, как благодаря чувственному виду чувство становится активно чувствующим». «История философии» 1941 года ставит следующий диагноз: «Громоздкая схоластическая система Фомы лишь формально воспроизводит учение Аристотеля, она примыкает к букве, а не духу философии Стагирита (прозвище Аристотеля по месту его рождения, полису Стагиры. – Е. С.). По существу своему она коренным образом отлична от философии Аристотеля. «Схоластика и поповщина взяли мертвое у Аристотеля, а не живое: запросы, искания…» (В. И. Ленин «Философские тетради». С. 332). Мышление Фомы зажато в рамки христианской догматики, оно сдавлено бесчисленными формально-логическими терминологическими определениями, казуистическими спорами, оно сковано цепями силлогизмов. Однако он крепко владел западнохристианскими умами, зачастую весьма открытыми. Даже Лоренцо Валла, известный критик Церкви, доказавший подложность так называемого Константинова дара, на котором папство основывало свои претензии на светское владычество, осмелившийся в XV веке применить филологическую критику к самому Писанию, восторженно писал в «Похвальном слове святому Фоме Аквинскому: «“Фома”, в соответствии со значением этого еврейского имени, переводится либо как “бездна”, либо как “близнец”, таков был Фома Аквинский – либо бездна некой науки, либо близнец науки и добродетели, и в том и в другом случае единственный и неправдоподобный; он – словно некое солнце, сияющее в высшей степени блеска учености и в не меньшей степени пылающее жаром добродетелей; вследствие же блеска учености должен быть помещен среди херувимов, а вследствие жара добродетелей – среди серафимов (те и другие – высшие ангельские чины. – Е. С.)… Доминик основал дом проповедников (то есть орден доминиканцев. – Е. С.), Фома покрыл его полы мрамором, Доминик построил стены, Фома украсил их превосходными картинами, Доминик сделался опорой братьев, Фома образцом, Доминик насадил, Фома оросил, тот воспротивился и отверг высокое положение и епископский сан, которые были предложены, этот прогнал, как сирен, знатность, богатство, родственников и родителей; тот был наделен чистотой и воздержанностью, этот – девственностью [подобно] Иоанну-евангелисту… Должно быть признано, что равна слава Доминика и Фомы, основанная на чудесах и добродетелях»³⁰.

Достаточно бегло просмотреть труды Аквината, чтобы заметить постоянно встречающиеся ссылки на Философа – это и есть Аристотель. Представьте, на чем учился юный Кампанелла! «Философ доказывает в восьмой книге “Физики”, что перводвижущее обладает бесконечной способностью, поскольку движет в течение бесконечного времени… Когда “разрушимое” и “неразрушимое” говорится о чем-либо, то осуществляется сущностная предикация, как говорит Философ в десятой книге “Метафизики”. Следовательно, если душа неразрушима, то надлежит, чтобы она была неразрушимой по своей сущности… Никакое действие не может принадлежать душе без тела, и даже познание, о котором это очевидно более всего, поскольку нет познания без фантасмов, как говорит Философ, фантасмов же нет без тела… Философ говорит, что интеллект, будучи вечным, отделяется от того, что разрушимо; интеллект же есть часть души, как говорит он же. Следовательно, человеческая душа неразрушима» («Дискуссионный вопрос о душе», статья 14)³¹. То же – у Альберта, именующего Аристотеля «нашим главой», причем весьма примечательно, как схоласт откровенно признается, что оригиналов сочинений своего кумира по изучаемому им вопросу – об интеллекте и ителлегибельном – он вовсе не читал: «Но то, что, как представляется, здесь надлежит исследовать в той мере, в какой это возможно совершить посредством доказательства и рассуждения, мы изложим, следуя неуклонно нашему главе, книг которого, посвященных этой науке, хотя мы и не видели, но изучили книги и письма многих его учеников, трактовавших об этой материи много и хорошо»³² («О природе интеллекта», гл. 1). Ну и ряд обычных ссылок на «Никомахову этику», некое письмо Аристотеля и восторженные словоизлияния типа «…и поэтому Философ замечательно говорит, что первая причина превышает имена всех ее действий и она изобильна в себе, когда ничего не дает и не дарует никакому из причиненных, и изобильна в других причиненных, которым она сообщает [благородства] пропорциональным образом»³³ (там же, гл. 3) – причем этот тезис взят из подложной арабской «Книги причин», не имевшей к истинному Аристотелю никакого отношения.

Разумеется, все практические научные данные, нарушавшие «аристотелизированные» воззрения, отметались и объявлялись ересью. Если научный или природный факт противоречит писанию, освященному авторитетом Аристотеля, – тем хуже для факта. По этому поводу существует такой исторический анекдот – может, и не совсем достоверный, но прекрасно характеризующий тогдашнее положение дел в науке, когда эмпиризм был, что называется, в полном «загоне». Как-то к Блаженному Августину (также видному неоплатонику рубежа IV–V веков) пришел друг, и у них зашел спор о том, есть ли глаза у крота. Спор длился много часов, почтенные отцы вдохновенно оперировали Аристотелем, Теофрастом и иными учеными прошлого, и никак не могли прийти к согласию. Садовник, занимавшийся своим делом, слышал все это; то ли ему надоело, то ли просто он решил помочь ученым мужам разрешить проблему – короче говоря, он разрыл кротовину, вытащил крота за шкирку и принес им со словами: «Что спорить? Вот, посмотрите сами!» Достославные мужи в один голос воскликнули: «Убери эту гадость!» – и продолжили дискуссию… Это рассказано не для развлечения, читатель вскоре увидит, что примерно так и обстояло дело, когда Кампанелла провозгласил великий поворот в науке и философии: от мертвящего и порой несведущего авторитета – к Природе.

Засилье «схоластического» Аристотеля было особенно сильно у доминиканцев, в отличие от них францисканцы, например, соединяли его с неоплатонизмом Блаженного Августина и не чурались новых переводов – с арабского, еврейского и греческого.

Ко времени Кампанеллы узость и вредоносность псевдоаристотелевской схоластики, сковавшей науку и не дающей ей развиваться, была очевидна многим открытым умам. Джордано Бруно осмеивал тех, кто смотрит на мир «чужими глазами» и ссылается на «бедного Аристотеля… которого они не понимают и никогда не читали… Аристотель есть познание при чужом свете». Фрэнсис Бэкон: «Этот вид вырождающейся науки царил главным образом среди схоластиков, так как они обладают острым и сильным умом, имеют много досуга и мало разнообразного чтения. Но их кругозор ограничен рамками нескольких авторов (главный диктатор их – Аристотель), как и сами они заключены в кельи монастырей и колледжей; и так как они не знают ни истории, ни природы, ни времени, то из небольшого количества материала и беспредельного возбуждения ума они соткали для нас ту тщательно сплетенную паутину учености, которая имеется в их книгах»³⁴ («О преуспеянии наук»). Джон Мильтон (отрывок из речи «Против схоластической философии», произнесенной в Кембридже): «Помимо всего этого, нередко случается, что те, кто целиком посвятил себя этой напасти, диспутам, самым жалким образом обнаруживают свое невежество и нелепый, детский подход к делу, когда попадают в новое положение, выходящее из рамки их обычных идиотских занятий. В конечном счете главная задача всего этого серьезного труда заключается в том, чтобы сделать вас более законченным дураком и более ловким обманщиком и одарить вас более искусным невежеством. Это и неудивительно, так как все вопросы, над которыми вы работали в таких мучениях и тревогах, совсем не существуют в действительности, но, как нереальные духи и нематериальные призраки, завладевают расстроенными уже и лишенными всякой истинной мудрости умами»³⁵.

Но будем объективны: в монастырях доминиканцев были прекрасные библиотеки, содержавшие тома не только богословия Отцов Церкви, но и писателей Античности, и Кампанелла словно губка впитывал в себя всю мудрость предшествующих веков. Потрясает не только учебное трудолюбие Кампанеллы, но и его феноменальнейшая память, позволившая впоследствии, в застенках, свободно оперировать сочинениями Платона, Саллюстия, Сенеки, Августина и многих иных; при этом сам Кампанелла отмечал в трактате об Испанской монархии, к примеру, что, сочиняя его, «лишен помощи моих книг и заперт, как пленник, в камере»³⁶ и завершил работу «несмотря на 10-летнее пребывание в несчастьях и то, что я болен, то, что я не мог обеспечить себя всем необходимым для этого труда, лишен помощи книг; когда я писал этот трактат, у меня не было под рукой ничего, кроме Библии, так что я тем легче получу прощение читателей, если где допустил неточности, поместил некоторые вещи туда, где им не место, или о чем-то написал дважды»³⁷ (из главы XXXII «О навигации»).

Когда инквизиция только-только еще бралась за Кампанеллу, он якобы заявил судьям, намекая на их невежество и на огромное количество времени, потраченное им на чтение: «Я больше потратил масла для своей лампады, чем вы выпили вина». Сложно сказать, было ли так на самом деле, и можно представить, что после такого заявления сделали бы с Кампанеллой, но упоминание о подобном заявлении инквизиторам действительно содержится в его письме, адресованном немецкому другу, философу-католику Каспару Шоппе. А в одном из своих сонетов он торжественно писал: «Мой мозг, хоть его и горсть, крепко держит меня всего; я поглощаю столько, что все книги, которые содержит мир, не могут утолить лютые муки моего голода. Каковы были мои пиры! Но мой рок – голод. Одним [своим] миром Аристарх насыщает мою алчность; заканчивается этот – другой мне предлагает Метродор; однако, взволнованный непрестанным желанием, я все же требую еще; чем больше я знаю, тем сильней нужда узнать еще»³⁸.

В Италии доныне сохранилось немало образцов средневековых библиотек, подобных тем, в которых трудился Кампанелла. Автору посчастливилось осмотреть библиотеку Малатестиану в Чезене (неподалеку от Римини). Выстроенная при монастыре, она имела большой скрипторий, где копировались и создавались оригинальные рукописи, а также просторный читальный зал с 58 партами для чтения, поставленными в два ряда. Книги прикованы к партам цепями, и недаром – ведь сколько в них вложено труда и искусства! Не говоря уже о том, что, к примеру, на изготовление пергамена для одной Библии требовалось истребить не одно стадо парнокопытных. А миниатюры? Оттого и стоили в то время книги целое состояние, оттого и приковывали их в библиотеках толстыми цепями, так как «несунов» всегда и везде хватало. Очень грамотно при строительстве было продумано естественное освещение, чтобы дневной свет давал возможность читать как можно дольше, так как во избежание пожара строжайше запрещалось использовать освещение огнем в любой форме. Своды поддерживают 10 колонн, разделяя зал, словно храм, на три нефа. Это действительно были храмы – храмы науки…

Разумеется, пытливый ум ученика пришелся не по нраву его учителям-доминиканцам, многие из которых явно звезд с неба не хватали, о чем довольно много упоминаний. Один из соучеников Кампанеллы по монастырской школе свидетельствовал: «Он все время возражал, особенно своим учителям». Один из них, Фьорентино, пророчески заметил: «Кампанелла, Кампанелла, ты плохо кончишь!»

Сам философ позже вспоминал: «Учителя не могли ответить на мои возражения» и более подробно изложил это в предисловии к своему трактату «Философия, доказанная ощущениями»: «И я заключил, что природу вещей следует изучать на основании ощущения, которому она открывается непосредственно такой, какова она в действительности и какой пожелал создать ее Бог. И я счел, что способность к познанию природы, конечно, свойственна человеческому разуму и только заглушена в нем, поскольку все вещи создал Бог и взял на себя заботу обо всех вещах, и нет иного Бога, кроме него. Я пришел к этому выводу после того, как на протяжении целых пяти лет усердно занимался чтением книг древних философов, в особенности перипатетиков и платоников, а также и иных, какие только мог раздобыть, и не только не был ими удовлетворен, но и обнаружил, что они противоречат моему чувственному опыту. По этой причине я постоянно возбуждал в себе вражду со стороны учителей, под водительством которых совершал свои первые шаги, так как было очевидно, что я не собираюсь стать последователем аристотелевских догм (сами учителя мои с трудом понимали их, хотя и почитали непогрешимыми), и так как я отвращал с этого пути и своих соучеников. Так, я признал, что чужие учения весьма далеки от истины. Я объяснял это тем, что наследники древних восприняли науки не через опыт собственных чувств, но уже выработанными древними и переданными от них потомкам соответственно их разумению. Так что науки оказались крайне запутанными, и лишь некоторые или немногие, и притом с великим трудом, едва оказались в состоянии овладеть ими целиком. А поэтому им казалось чем-то весьма значительным хотя бы воспринять науку от других людей и передать ее ученикам, а не извлечь се из самой природы, изучение которой представлялось столь малодоступным. Поэтому они, достигнув такого рода толкованиями почета среди людей, которые довольствовались чужим изложением, не обращаясь к текстам и не проверяя точность истолкований, уже не стремились к истине, а стали преданными последователями древних и усвоили чужие мнения. Они не обращались к исследованию природы вещей, а изучали только высказывания, и притом даже высказывания не самих философов, а только их толкователей»³⁹ (речь о тех же Порфирии, Боэции, менее вероятно – Анахте. Более того, Порфирий толковал Аристотеля, а эти двое – толкование Порфирия, но Анахт также и самого Аристотеля).

В этой ретроспективе 1589 года уже упоминается телезианское следование природе, но очевидно, что пока молодой ученик идет тропой отрицания. Вместе с тем – и в этом проявляется его гений – он интуитивно нащупывает ту философию, которая уже сформулирована его старшим современником – Бернардино Телезио (иногда его фамилию приводят в латинизированной форме – Телезий). Говоря кратко и образно, это – философия Природы, наука наблюдения и опыта, исповеданию которой Кампанелла посвятит всю жизнь. Она и станет той альтернативой схоластическому Аристотелю, которую изберет великий калабриец.

На воззрениях Телезио стоит хотя бы кратко остановиться, ибо во многих трудах Кампанеллы видно их отражение и развитие (кстати, они были практически земляки, Стило находится в 150 километрах от Козенцы, родины Телезио). Его высоко ценил Ф. Бэкон: «О самом Телезио я имею хорошее мнение и признаю в нем искателя истины, полезного для науки, реформатора некоторых воззрений и первого мыслителя, проникнутого духом современности». Основной труд козентинца – «О природе вещей в четком соответствии ее собственным началам» в двух томах. Подвергнув беспощадной критике схоластический аристотелизм (он называет Философа «неточным наблюдателем» и «командующим опытом»), Телезио призывал в изучении природы следовать чувственному опыту, хотя при этом благоразумно оговаривался, не желая попасть в когти инквизиции: «Однако если какое-то из положений, выдвигаемых нами, не будет согласовываться со Священным Писанием и католической Церковью, мы ни в коем случае не утверждаем, что надо его придерживаться, а не отвергнуть всей душой. Ведь выше Писания и Церкви не должно быть не только никакое человеческое рассуждение, но даже само ощущение. Если не согласуется оно с Писанием и Церковью, то отвергнуть надо и его самого»⁴⁰. Степень искренности Телезио в данном случае оценить сложно, но тогда многие прибегали к подобным уловкам, даже Галилей в своем знаменитом произведении «Диалог о двух главнейших системах» официально вроде как выступал на стороне критиков Коперника. В том же обвинят и Кампанеллу, что, публикуя трактат против атеизма, он в слова опровергателей веры вложил больше смысла и убеждения, нежели в слова ее апологетов. По крайней мере, Телезио хоть и вызвал преследование римской курии, закрывшей организованную им в Неаполе академию и внесшую его сочинения в печально известный «Индекс запрещенных книг», все же умер своей смертью и в своей постели. Неплохо по тем временам, когда могли, вырвав язык, сжечь живьем, кости растолочь и бросить в реку. Впрочем, в советское время совершенно не писали о том, что Телезио пользовался покровительством пап Пия IV и Григория XIII, занимавших кафедру соответственно в 1559–1565 и 1572–1585 годах, что тоже служило ему своеобразной индульгенцией – эти понтифики весьма высоко его ценили.

Телезио стоял за объяснение природы, исходя из нее самой, как следует из заглавия его основного произведения; познание дόлжно осуществлять посредством чувств; материя – вечна, неизменна, однородна и бескачественна; она наполняет все (то есть Телезио выступает против пустоты атомистов); она – «поле битвы» тепла и холода, созидающих все сущее в его многообразии («промежуточные натуры»), хотя мир создал все же Бог и дал ему законы развития и существования, однако в дальнейшее течение жизни не вмешивается. Телезио – сторонник теории гилозоизма – учения о всеобщей («универсальной») оживотворенности материи, которой в любых ее формах свойственны ощущения и мышление (к примеру – солнцу, что не раз будет утверждать Кампанелла). «Принцип» существования человека – дух, тончайшая материя, умирающая вместе с телом, но при этом остается бессмертная душа.

Несомненно, что формированию Кампанеллы как философа способствовало его знакомство со взглядами жившего в предыдущем веке Марсилио Фичино, знаменитого итальянского неоплатоника, апологета созерцания, одно время возглавлявшего славную Платоновскую академию во Флоренции, учрежденную Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный с подачи великого Гемиста Плифона – последнего философа умиравшей Византии. При Фичино академия поистине достигла своего расцвета. Этот философ, переведший труды Платона, Плотина и Порфирия, пытался соединить учение Платона (причем в форме позднеантичного религиозного неоплатонизма) не только с Аристотелем, но и с христианской догматикой (по К. Карбонаре, системой Платона он пытался придать рациональное основание христианству), уча при этом, что «божественные вещи непозволительно открывать черни». Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает в себя три субстанции (ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную). Единое – это Бог, но только ни в коем случае не личностный (это – важное отличие от христианства), но бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина Ликопольского одновременно всё – и ничто; всё – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что всё это содержимое еще не проявлено. От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое мыслит все сущее и, таким образом, содержит его в себе. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода». Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность невоплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею, – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Процесс этот циклический: душа стремится назад, к Единому, все сворачивается и замирает в нем; однако Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой.

Историк Л. М. Брагина отмечает, как Марсилио Фичино применил неоплатоническую теорию любви в своих изысках: «Космосу Фичино свойственно и некое духовное “круговое” движение, выражающееся в красоте, любви и наслаждении, как бы пронизанных светом божественной истины и блага. Красота телесного мира есть знак его божественности, и потому любовь к нему не уводит от Бога, а в конечном итоге приводит к наслаждению слияния с ним. Любовь – узы мира, придающие ему прочность и постоянство. Теория любви и красоты – наиболее оригинальная часть философской доктрины Фичино, в ней ярко проявилось отличное от средневековых традиций ренессансное мировосприятие. Не случайно философия Фичино оказала сильное воздействие на эстетику и всю художественную культуру Высокого Возрождения».

В духе неоплатонизма Фичино пишет и Козимо Медичи: «Зло с корнем вырвать невозможно. Необходимо, чтобы было что-нибудь противоположное добру, что, однако, не имеет отношения к Богу, но окружает, по необходимости, смертную природу и низшую область мира. По этой причине нам надо пытаться бежать, и как можно скорее, отсюда – туда. Бежать – значит становиться, насколько это возможно, подобным Богу. Душу уподобляют Богу праведность, святость, мудрость»⁴¹. Ключевым в его учении было понятие Мировой Души – посредницы между Богом и тварным миром, вполне в духе античных неоплатоников, что, однако же, с церковной точки зрения рассматривалось как ересь. Фичино писал в комментарии на трактат Плотина «О небе»: «Небесное начало, душа, не объединяется с небом, будто бы уже к тому времени созданным. Нет, скорее сама она небо и порождает повсеместно благодаря плодородию своему, выше небес стоящая, но к ним, которые вот-вот появятся, плотно примыкающая. Наделенная жизнью в высшей степени, она небеса выдыхает. Но что же выдыхает? Выдыхает живое, доступное чувствам дуновение, но не такое, какое непременно почувствуют другие вещи, а такое, которое само почувствует их, им даруя жизнь. Исходя из души, подобное дуновение уподобляется пронизывающей ее силе, так что, само пронимая вселенную, оно влито во все вещи»⁴². Кампанелле был близок не только этот взгляд (признание Мировой Души будет ему инкриминировано инквизицией), но и непримиримое отношение Фичино к последователям Аристотеля, которое тот выразил, к примеру, в следующих словах: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (именно так в Античности звали учеников Аристотеля – «прохаживающиеся» по Ликею во время занятий. – Е. С.), разделена на две партии – александристскую и авэрроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел Божий в людях»⁴³.

К философии самого Кампанеллы, отражению в ней идей Бернардино Телезио и Марсилио Фичино мы вернемся в свое время и в надлежащем месте, пока же завершим разговор об «обращении» юного монаха в «телезианскую веру». Мы остановились на том, что в 1582 году он стал послушником, а через год принял постриг в монастыре в Плаканико. Год спустя он был переведен в монастырь Благовещения в Сан-Джорджо-Морджето (по его же просьбе, так как там библиотека была более обширной) – примерно в 50 километрах от Стило, и именно к этому периоду его жизни относится широко известный рассказ о том, как молодой и никому не известный монах вышел победителем в публичном диспуте с францисканцем в Козенце⁴⁴. Оба нищенствующих ордена издавна рассматривали друг друга не как сотрудников в общем христианском деле, но как соперников, которых не только можно, но и нужно периодически подвергать публичному посрамлению. Тогда от лица доминиканцев должен был выступать другой проповедник, но он заболел, и его спешно заменили самым даровитым, хотя и не очень покорным учеником – и не раскаялись. Победителя даже представили местному барону Джакомо II Милано, которого Кампанелла приветствовал гекзаметрами собственного сочинения, чем тот остался весьма доволен и впоследствии даже разрешал Томмазо останавливаться в своем неаполитанском доме. Однако над юным «потрясателем авторитетов» уже сгущались тучи. Его заподозрили в «телезианстве». Не исключено, что уже из-за блестящего и наверняка самобытного выступления на том самом диспуте – есть упоминание о том, что некоторые восторженные зрители кричали, что в юного монаха вселился дух Телезио, – довольно странно, если учесть, что старый ученый был тогда еще жив. По крайней мере, Кампанелла сам свидетельствует о том, что он выработал свои взгляды на «философию природы» еще до знакомства с трудами Телезио. Обратимся вновь к предисловию к его трактату «Философия, доказанная ощущениями», начиная с того места, где он продолжает громить «аристотеликов» и завершает свое повествование рассказом о том, как смерть прославленного ученого воспрепятствовала его личному знакомству с ним:

«И так укоренилось это зло среди людей, что они охотно стали прощать заблуждения, унаследованные от древних, как если бы связаны были обетом, и скорее отвергали собственный чувственный опыт. Главная причина этого была в неких книгах, именуемых диалектическими, так как их предметом являются слова. Книги эти внесли великое смятение своими темными понятиями и вымышленными терминами, имевшими различное значение в разных языках, от которых они дошли до нас, и даже в недрах одного языка. И так как иные рассчитывали прославиться, основательно изучив такие вещи и наловчившись рассуждать о них с другими, они усердствовали в этом, не замечая, что все это враждебно природному чувству, ибо сложность тут заключена лишь в словах, а не в вещах самих по себе. И перейдя затем к философии природы, которую Аристотель соорудил по своему произволу и с помощью подобных словесных ухищрений, не сверяясь с действительностью, они как бы поклялись, что в свете логики философия Аристотеля является божественной, или, быть может, не смея довериться собственным силам в исследовании природы вещей, полагают истинными его суждения, неопровержимыми его принципы и поэтому считают, что нельзя даже и в спор вступать с теми, кто не согласен с Аристотелем, но должно избегать таких людей. Они и тем уже были довольны, что могли понять его высказывания, и немногим удалось хотя бы прочитать его целиком. Они были охвачены стремлением не постичь истину, но только изложить другим Аристотеля, стяжав славу тем, что они основательно знают его и умеют разрешать противоречия при помощи авторитета цитат, так что они никогда и не достигали истины.

Так они спорят друг с другом обо всем, только не об истине, которую они извращают с помощью высказываний Аристотеля, которых они совершенно не понимают, и вымышленных тонкостей, совершенно не заботясь об истинном смысле и противоречиях в суждениях, стремясь единственно к утонченному толкованию, избегающему согласования с опытом. Если же случайно они и займутся вопросом, подлежащим ведению чувств, то они видят не то, что есть в действительности, но лишь то, что вычитали у Аристотеля, только это делают аргументом и это приводят в ответ на возражения. А если сама природа предмета откроется их противящимся и враждебно настроенным чувствам как явно противоречащая Аристотелевым определениям, то они говорят, что он не мог ошибаться, и с помощью пустой и лживой логической болтовни латают ложные суждения Аристотеля. И в качестве последнего довода они утверждают, что интеллект (они ведь составляют душу из многих противоречивых элементов, хотя на деле она едина) учит нас иным образом, нежели ощущения, и считают разумное знание более благородным, как если бы разум состоял из иной непогрешимой субстанции и был в состоянии воспринять что-либо без посредства чувств и как если бы сам Аристотель не говорил, что бессмысленно оставлять ощущения ради умозаключений, и не учил, что всякое знание рождается из ощущения и из вещей, им воспринятых или подобных. Поэтому они пренебрегают всякими чувственными данными, которые изобличают их в противоречиях Аристотелю и самим себе, в то время как те, кто пытается согласовать одно с другим, делают это не без ущерба для того и другого и ценой искажения природных законов.

Избегая, таким образом, познания вещей, они растрачивают время на споры между собой о предметах науки по Аристотелю, об их благородстве, о минимуме и максимуме, о консеквентности, формах, сущностях, понятиях, первом данном познания, об определениях и разделениях – не вещей, а слов, – о субстанции, акциденции, субъекте, предикате, силлогизме, категориях и еще о словах Аристотеля: верно ли, что здесь он доказывает, там говорит предположительно, здесь обобщает, там аргументирует a priori, где действующая, а где целевая причина, – и все эти и иные выдумки касаются не вещей, а только слов Аристотеля.

Поэтому я никогда (клянусь Геркулесом) не видел, чтобы кто-нибудь из них изучал [реальные] вещи, отправился в поле, на море, в горы исследовать природу; они не занимаются этим и у себя дома, а пекутся лишь о книгах Аристотеля, над которыми проводят целые дни. И дело в конце концов доходит до того, что они уже не понимают тех тонкостей, с помощью которых опровергают доводы противников; и даже тот, кто сам первый их придумал, едва в состоянии ответить на возражения; и одни повторяют слова других, из-за чего, отвечая на всякий вопрос, по существу расплываются в рассуждениях: “Само по себе и акцидентально, в потенции или актуально, в аспекте логическом или физическом, во-первых, интенциально, а во-вторых, формально и виртуально…”; а если кто заявит о несостоятельности такого ответа, провозглашают: “Такой-то автор сказал так”, ничуть не заботясь о том, чтобы извлечь истину из самих вещей.

Рассмотрев все это, я понял, что наука должна заниматься не словами, а вещами и что она зиждется не на суждениях Аристотеля, не на его умозаключениях и силлогизмах, пришел к выводу, что знание следует извлекать из самих вещей, и направил свои поиски по этому пути. И тогда я решил изложить метод исследования вещей посредством ощущения и опыта, где речь шла бы не о словах и темных высказываниях, но о вещах, с помощью не вымышленных, но самими вещами внушенных понятий. В этом сочинении я показал, каким образом следует вести изучение вещей – через познание их действий, вида, подобия и совпадения, каким образом впадают в заблуждение в этих наблюдениях и особенно как следует приписывать вещам те свойства, которыми они обладают, хотя бы на первый взгляд они казались лишенными этих свойств, и как, напротив, нужно отказывать им в тех свойствах, какими они лишь по видимости обладают, но которых у них в действительности нет: ведь в этом заключен источник заблуждений. Я изложил на бумаге этот метод, избранный мною и позволивший мне открыть истину, насколько это вообще доступно человеку, когда мне не исполнилось еще 19 лет, намереваясь отныне обнародовать плоды моих исследований, с которыми до тех пор ознакомил лишь немногих, ибо я опасался, по юношеской робости, возбудить порицание, если обвиню в заблуждениях своих предшественников (а надо заметить, что я еще в 14 лет принял обет повиновения Доминиканского ордена), особенно из-за того, что те, кому я открыл эти мысли, доносили о них другим, начальствующим, из-за чего я подвергся немалым наказаниям за то, что отвергал суждения великих (как они говорили) философов.

Моих доводов не слушали, а когда я припер своих противников к стене, они обрушились на меня с руганью. Все это я испытал в возрасте около 18 лет и еще раньше. Но с течением времени истина распалялась во мне все более, и я не мог уже удерживать ее в себе. И видя, что меня осуждают за превратный образ мыслей, подобный образу мыслей некоего Бернардино Телезио из Козенцы, который возражает всем философам, и особенно Аристотелю, я очень обрадовался, что нашел товарища или руководителя, которому мог бы приписать свои мысли, оправдав их тем, что они были уже произнесены другим. Отправившись в Козенцу, знаменитый город бриттиев в Нижней Калабрии, когда-то именовавшийся Бреттия, я попросил книгу Телезио у одного из его последователей, человека достойного и превосходного, и он охотно дал мне ее. Я начал читать ее с величайшим интересом и, прочтя лишь первую главу, мгновенно понял все, что содержалось в остальных до самого конца, прежде чем их прочел. Конечно, я еще раньше был устремлен к принципам его философии, так что сразу понял своим умом все вытекающие из них следствия. У него ведь действительно все вытекает из своих начал и не бывает так, как у Аристотеля, что следствия противоречат причинам или вовсе не зависят от них. Когда я находился в Козенце, великий Телезио скончался, и мне не дано было услышать его учение из его собственных уст и увидеть его живым; но, лишь когда прах его был принесен в церковь, я восхищенно созерцал его лицо и положил на гроб посвященные ему стихи.

А когда я отправился в Альтомонте по распоряжению начальства, я счел долгом основательно изучить сочинения этого философа, прежде чем издать в свет книгу о методе исследования и обнародовать плоды моих открытий. Так, располагая необходимым временем, я пришел к выводу, что не у Телезио, но у всех прочих был превратный образ мыслей, и рассудил, что его должно ставить выше всех как мыслителя, извлекающего истину, как это было очевидно, из познания вещей, рассмотренных посредством ощущений, а не из химер, и считающегося с вещами, а не со словами людей»⁴⁵.

Так свершилось «обращение» Кампанеллы в телезианство. Правда, не желая разбивать цитату, нам пришлось несколько забежать вперед в смысле хронологии: ведь Телезио умер в 1588 году, а пока что наше изложение остановилось на 1585 годе. Наверстывая упущенное, скажем, что в 1586 году Кампанелла по указу орденского провинциала (начальника монастырей соответствующей провинции) для продолжения образования попал в монастырь Благовещения в Никастро (около 60 километров от Козенцы и более 80 – от Стило), где познакомился с братьями Пьетро, Ферранте и Дионисио Понцио – племянниками видного деятеля доминиканского ордена, калабрийского провинциала Пьетро (который не одобрял знакомства Дионисио с Кампанеллой. Ж. Делюмо даже приводит такие его слова: если Дионисио хочет оставаться его племянником, он должен порвать с Кампанеллой, но молодой человек просто проигнорировал их), а также с Джованни Баттистой Пиццони и Пьетро Престерой. Это знакомство было судьбоносным для них всех, поскольку сыграло важнейшую роль в судьбах этих молодых людей, объединенных схожими идеями и стремлениями. Знакомцем молодых монахов, новых друзей Кампанеллы, был некто Шипионе Престиначе, довольно темная еретичествующая личность, связанная с отрядами калабрийских повстанцев-фуорушити (дословно – «беглецов», полубандитов-полупартизан, скрывавшихся в горах и лесах Калабрии).

Об этом, однако, разговор будет продолжен в соответствующем месте, здесь же договорим об Аристотеле и Телезио, вернее, об отношении Кампанеллы к двум линиям философии. Оно четко выражается во многих его произведениях, кратко остановимся лишь на трактате «Об Испанской монархии» и сонетах. Пережив страшные пытки и находясь в застенке, Кампанелла тем не менее открыто ратует перед испанским королем за философию Телезио: «Видя, что Новая Наука заставит еще более восхищаться Новой Монархией, я бы заново открыл школы платоников и стоиков, чьи воззрения стоят ближе к христианству, чем последователей Аристотеля. А снисходя к частностям, [отметим, что] философия Телезио – самая превосходная из всех. Видя, что она ближе всего подходит к [учению] Святых Отцов и открыто являет миру, что прочие философы ничего не знают и что Аристотель, считающий душу смертной, а мир – бессмертным, и также отрицает Провидение (на котором основано христианство), говорит абсурдно, вопреки различным доводам, видя, что [его учение] опровергается более сильными доводами, проистекающими от самой Природы»⁴⁶ (из главы Х «Какие науки подобают монарху, чтобы вызывать всеобщее восхищение»). «Мы должны также знать, что Новое Учение – великая поддержка монархии, только чтоб оно не шло вразрез с религией, как у Лютера, но чтоб хорошо согласовывалось с ней – как [учение] Телезио, что я сам установил, читая сочинения древних Отцов Церкви; или, на худой конец, чтоб оно не противоречило, но расширяло ее…»⁴⁷ (там же). «Аристотель, совершенно несведущий в глубоких материях, искусный лишь в “Логике” и “Сущностях”)»⁴⁸ (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

В одном из своих тюремных сонетов Кампанелла именует Аристотеля не иначе как «Тираном»: «Телезио, стрела из твоего лука попала прямо в банду софистов, гнездящуюся вкруг Тирана, угнетающего мыслящие души; он не может бежать, когда свободно воспарила Истина, освобожденная тем же ударом»⁴⁹. Более того: для Кампанеллы Аристотель – это учитель Макиавелли, третья чаша ярости гнева Господня из Апокалипсиса (ядовитая «мудрость», излитая на воды: «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь. И услышал я Ангела вод, который говорил: праведен Ты, Господи, Который есть и был, и свят, потому что так судил; за то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того» (Апк. 16:4–6)), одна из семи голов апокалиптического зверя («…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами» (Апк. 17:3)), и т. д. и т. п.

Однако философские и научные интересы молодого монаха отнюдь не ограничивались наследием Телезио. Довольно скоро их круг будет расширен. Пока же ему предстояло «одолеть» типичный средневековый курс «семи свободных искусств» – наследие Античности. Первая часть – тривиум – включала в себя грамматику, логику (диалектику) и риторику; вторая, более высшая – квадривиум – включала арифметику, геометрию, астрономию и музыку. В 1587 году он одолел первую, после чего переключился на сочинение философского труда «Об исследовании вещей». Тематику его предугадать несложно, хотя сам текст утрачен: согласно А. Горфункелю, в нем Кампанелла призывал основываться на опыте и ощущениях, критикуя схоластику. Это явно не всем пришлось по вкусу в ордене, тем не менее фра Томмазо направляют в Козенцу для дальнейшего постижения философии и богословия. Тогда-то он и пытается увидеться с Телезио (в советское время для подчеркивания бунтарского духа Кампанеллы было принято утверждать, что он самовольно уехал в Козенцу, чтоб увидеться с Телезио, что, как видим, не соответствует действительности). Однако ученый находится при смерти, ему уже не до визитов никому особо не известного юноши (не считая того, что два-три года назад он посрамил в этом городе проповедника-францисканца), да и сам Кампанелла, видимо, не проявил должной настойчивости, робел. Так или иначе, учитель ушел, но остались его труды и память о нем. И то и другое подверглось поношению и опорочиванию в виде труда некоего Джакомо Антонио Марты под названием «Крепость Аристотеля», который он старательно писал целых семь лет. Разъяренный ограниченностью автора-юриста, фра Томмазо берется за перо и вступает в первый открытый и серьезный бой с отжившей схоластической косностью, невзирая на то что за спиной Марты – фактически вся полнота власти католической Церкви. За первые семь месяцев 1589 года, находясь в ссылке в монастыре Альтомонте, куда Кампанелла попал за излишнюю любознательность и презрение к авторитетам (вероятно, ссылка была следствием обыска в его келье и ознакомления с его бумагами), он создает свой полемический труд «Философия, доказанная ощущениями», в котором в пух и прах разбивает незатейливую аргументацию Марты (упрощенно говоря: учение Аристотеля признано Церковью; Телезио не признает учения Аристотеля, следовательно – он враг Церкви), ядовито прохаживается по самому автору (здесь Марто сам виноват, задев калабрийцев; в ответ Кампанелла утверждает, что именно его родина, некогда Великая Греция, породила греческую философию, с чем отчасти можно согласиться: вспомним имена трудившихся там великих эмигрантов Пифагора Самосского и Ксенофана Колофонского, а также сицилийца Эмпедокла)⁵⁰, а равно и рушит умозрительные построения Аристотеля, подмечая его промахи по всем направлениям. При этом Кампанелла использует весь доступный ему философско-богословский арсенал: не только философию природы Телезио, но и учение Платона и неоплатоников, Пифагора, мистиков, Отцов Церкви… Атмосфера обители мало располагала к усердному и пламенному труду: братия, заранее упрежденная, только и делала, что подслушивала, следила, обыскивала, доносила… Один из первых биографов Кампанеллы, Эрнст Киприан (немец-лютеранин, которого некоторые авторы иногда именуют как итальянца – Чиприано), писал в начале XVIII века: «Не удивительно, что все сословие монахов пылало невероятною ненавистью к Кампанелле, шедшему за Телезием, сочинения которого занимали виднейшее место в списке запрещенных церковью книг (Index librorum prohibitorum), и восстававшему против Аристотеля, учению которого монахи отдавали предпочтение перед учением Христа»⁵¹. Но задуманное фра Томмазо совершил. Обстоятельства складывались так, что ему нужно было попасть в Неаполь, – именно там можно было напечатать свою первую книгу.

Глава 3
Политика, философия природы и магия

Вопрос о том, как молодой философ попал в Неаполь, до сих пор не прояснен. В случае Кампанеллы как монаха это особо важно: отбыл ли он туда с согласия своего начальства или же без разрешения такового. Советские исследователи, разумеется, единогласно утверждали последнее, подчеркивая бунтарский дух Кампанеллы. Кроме того, имелась версия, что им, как «телезианцем», уже заинтересовалась инквизиция и оставаться в Альтомонте ему было просто опасно. Но на самом деле сделать это самовольно было практически невозможно: даже если бы он бежал, скрыто и тайно, то ничего не стоило изловить мятежного монаха в Неаполе и водворить куда следует. В то же самое время ничего подобного мы и близко не наблюдаем. Напротив: молодой человек спокойно завершает обучение в Козенце⁵², он «увенчан лаврами» в местной академии, то есть почтен и принят ею, и по приезде в Неаполь первоначально поселяется не где-нибудь, а в монастыре своего ордена Сан-Доменико-Мадджоре⁵³, регулярно выступает на диспутах.

Есть также глухая информация начала XVIII века (от того же биографа Киприана) о некоем еврейском каббалисте и некроманте – раввине Аврааме, сопровождавшем Кампанеллу в Неаполь, якобы преподавшем ему тайные знания и совращавшем его выйти из ордена и отречься от Христа. Но вряд ли здесь есть большая доля правды: подобный спутник подходил бы для ищущего знаний мятежного беглеца, но вряд ли был бы уместен для направленного по орденским делам монаха. Скорее всего, здесь мы имеем дело с отражением «злой молвы», возможно, исходящей из церковных недр, чтобы опорочить Кампанеллу связями с дьявольщиной и этим объяснить острейший ум и богатейшие знания неортодоксального философа. Этого иудея вообще можно было бы считать сказкой, если бы его тень не проскользнула в подлинном документе – допросе по делу о Калабрийском восстании монаха Августино Кавалло, состоявшемся в застенках Неаполя 17–18 мая 1600 года. На этом допросе Кавалло показал, что в Калабрии «говорилось» (обратите внимание на формулировку!) о том, что Авраам предсказал Кампанелле править миром. К этим показаниям мы еще вернемся.

Блистательный, залитый солнцем Неаполь, столица королевства, не мог не поразить юного монаха. По количеству нищих разоренная чужеземцами и собственными светскими и церковными феодалами Италия могла сравниться лишь с Англией, отчего столь созвучны «Утопия» Томаса Мора и «Город Солнца» Кампанеллы. Позднее калабриец с негодованием напишет в своем «Городе Солнца»: «В Неаполе семьдесят тысяч душ населения, а трудятся из них всего какие-нибудь десять или пятнадцать тысяч, истощаясь и погибая от непосильной и непрерывной работы изо дня в день. Да и остальные, пребывающие в праздности, пропадают от безделья, скупости, телесных недугов, распутства, ростовщичества и т. д., и множество народа портят и развращают, держа его у себя в кабале, под гнетом нищеты, низкопоклонства и делая соучастниками собственных пороков, чем наносится ущерб общественным повинностям и отправлению полезных обязанностей. Обработкой полей, военной службой, искусствами и ремеслами занимаются кое-как и только немногие и с величайшим отвращением»⁵⁴. Подметил молодой монах и еще кое-что специфическое: «Самым большим налогом я обложил бы шлюх, и в Неаполе, равно как и в других городах, этот налог составил бы половину дуката с каждого борделя»⁵⁵ (трактат «Об Испанской монархии», глава ХVI «О сокровищах Испании»).

Увиденное как в селениях и городках родной Калабрии, так и в «городе контрастов» Неаполе уже тогда вполне готовило фра Томмазо к его великой миссии – сочинению утопии «Город Солнца». В трактате «Об Испанской монархии» он писал, обращаясь к королю: «Из Вест-Индии [вывозится] золото… Мы можем поистине утверждать, что Новый Свет разрушил Старый, поселив в наших умах алчность и искоренив среди людей взаимную любовь. Ибо весь мир ныне испытывает порочную любовь лишь к золоту, оттого люди стали лживыми, все их дела – мошенничество, они продают и перепродают свою веру, сдают ее внаем, ибо видят, что деньги правят всем и вызывают людское восхищение⁵⁶; и вот они с презрением относятся к науке, к святым проповедям – по сравнению с деньгами; они распрощались с сельским хозяйством и искусствами, прилагая все усилия только к приумножению и накоплению денег и к тому, чтобы проникнуть в жилища богачей. Также это внесло великое расслоение меж людей, или делая одних слишком богатыми, отчего они становятся гордыми и наглыми, или оставляя других слишком бедными, отчего происходят зависть, воровство и открытый грабеж. По этой же причине очень поднялись цены на зерно, вино, мясо, масло и ткани; потому что никто не занимается такого рода торговлей, которая удовлетворяла бы спрос и [возмещала] недостаток, – все только деньги откладывают. Доходит до того, что беднейший люд, которому не на что существовать в этом мире, либо подается в услужение, либо грабит на большой дороге, либо записывается в солдаты, делая это от нужды, а не из любви к королю или религии; [потому] они часто сбегают из-под своих знамен либо меняют их. Не могут они и законным образом устроить брак своих детей, так как не в силах заплатить налоги; ищут всеразличные пути, лишь бы попасть в тот или иной монастырь и стать монахами или проповедниками. Так что я оставляю королю думать над тем, одолеет ли его самого золото – корень многих зол»⁵⁷ (там же).

«[Следует] ввести равенство меж них (людей. – Е. С.), ибо это ошибка, распространившаяся ныне по всему христианскому миру, что одному человеку следует быть бедным, а другому – богатым; именно это яро ненавидел Платон. Ибо равенство меж подданных – средство устранить зависть, насилие, гордость, ненависть и изнеженность. Именно поэтому Моисей заповедал иудеям, чтоб каждый седьмой год все семьи вновь получали свое наследие (которого лишились по бедности. – Е. С.), а все слуги, принадлежащие к одному народу [с хозяевами], отпускались бы на свободу, да еще с дарами от своих хозяев на дорогу – [Моисей] говорил, что это согласно Закону и воле Божией. По этой же причине были обустроены богадельни, госпитали и прочие благотворительные учреждения – чтобы сохранить честь созданием хотя бы подобия равенства… И даже в наши дни мы также видим, что у тебя (испанского короля. – Е. С.) один человек имеет сто тысяч крон в год, а тысяча других людей едва имеет сотню крон в год на каждого. И все это богатство он спустит на собак, лошадей, шутов, золотые попоны для своих лошадей или, что еще хуже, на шлюх. А если простой человек пойдет с ним судиться по какому-либо поводу, то будет настолько далек от того, чтобы осуществить над ним действие правосудия, что он будет рад скорее убраться подальше, не то имеет все шансы окончить свои дни в тюрьме; в то же время богач делает все, что ему заблагорассудится, и без всякого контроля, поскольку имеет достаточно денег для того, чтобы подкупить судей. И действительно, наши судьи по большей части таковы, что получили свою должность либо по фавору, либо за деньги; это – обычная практика в маленьких городах, как мы видим; для всех государств это – главная пагуба. Ибо неслыханно, чтобы судья, взявший взятку, был бы должным образом смещен со своего места, ведь и сам Бог свидетельствует: “Дар ослепляет мудрого”. Обычная практика для того, кто покупает эту должность, ввалиться туда словно на поле – только не терниями и волчцами усеянное, а покрытое обильнейшим и богатым урожаем. И здесь я позволю себе свободу (хоть это и не соотносится с теперешним моим состоянием)⁵⁸ предостеречь всех политиков, дабы они памятовали следующее правило: “Кто продает должности за деньги, тот тем самым соизволяет, чтобы его служители были ворами”. Людовик XII Французский сказал, что покупающие должности подобны купцам, покупающим товары по низким ценам, а затем дороже распродающим их упакованными»⁵⁹ (из главы ХVII «О любви и ненависти народной, а также о заговорах»).

«Вред, наносимый этими баронами людям, а соответственно, и королю, следующий. Они прибывают в Неаполь, ко двору [испанского вице-короля], и там тратят свои деньги обильно и расточительно, какое-то время являют собой изрядное представление, попадают в фавор к друзьям короля; с течением времени потратив все, они бедными возвращаются домой и захватывают все, что возможно, чтобы снова нажиться; затем они вновь возвращаются ко двору, вновь вращаясь по тому же кругу; и мы видим, как земли этих людей приходят в запустение и обнажение по сравнению с королевскими землями в Италии, и все по вине самих баронов»⁶⁰ (из главы ХIV «О баронах и знати Испанской монархии»).

Но в Неаполе Кампанелла отнюдь не бедствовал, скорее даже наоборот: прежние знакомства с Джакомо II и Марио дель Туфо (родственником барона по его жене Изабелле⁶¹, известным эпикурейцем и меценатом Неаполя), с его племянником Джованни Джеронимо открыли перед ним большие возможности. Нового человека со светлой головой хорошо приняли как в знатных, так и в ученых кругах Неаполя (к примеру, у князя-адмирала Маттео ди Капуа ди Конки, барона Акваформозы, адвокатов Кастровиллари и Ролиона), что позволило Кампанелле улучшить условия проживания, в качестве наставника детей Марио переселившись в фамильное палаццо дель Туфо (и это было весьма своевременно в связи с поразившим молодого человека ишиасом), открыло ему сокровищницы местных библиотек (не считая университетской при «своем» монастыре), не имевших никакого сравнения с прежними монастырскими собраниями, где он работал прежде, дало возможность общаться со многими интересными и умными людьми. Последствия были двояки: Кампанелла не только усовершенствовал свое учение о философии природы, но и увлекся прочими многими отраслями знания, как истинными, так и, на сегодняшний взгляд, ложными.

Кампанелла объявил, что истинными учителями являются Природа и Писание, между которыми, по здравому размышлению, нет и не может быть противоречия, поскольку и то и другое исходит от Бога. Эту мысль он постулировал в застенках не единожды, прозой и стихами. «Ибо Природа – сокровенное Божие искусство; тот, кто будет следовать природе как своему поводырю, будет мудр; это явно видно в растениях, муравьях, пчелах, журавлях и даже самих рыбах; то, что часто делают мелкие создания, может дать наставления и людям, как им руководить своей державой»⁶² (трактат «Об Испанской монархии», из главы V «О второй причине, а именно – благоразумии»). Первый сонет звучит словно программа действий: «Рожденный от Божией Мудрости и Философии, страстный возлюбленный истинной красоты и истинного блага, я призываю суетную, саму себя предающую толпу вернуться, чтобы отведать молока моей матери; ибо это она, верная Богу Его супруга, вскормила меня, взрастила меня быстрым и бодрым, дабы проник я за сокровенный занавес, за которым я узрел и ощупал руками все вещи, [пребывающие] в вечности. Ибо если весь мир – наш дом, по которому мы можем бегать, друзья, забудьте эти жалкие школы, дающие [лишь] граны, единицы, дюймы вместо целого! Если факты превосходят пошлые слова, растопите гордость души, и боль, и невежество, что ожесточает глупцов, на том огне, что я взял от Солнца!»⁶³

Другой сонет порой называют «Способ философствования»: «Мир – это книга, в которой вечный Разум начертал свои мысли, живой храм, в котором, изображая Себя Самого, Он прекрасными образами наполнил все громадное пространство. Здесь и следует читать каждому человеку и, смотря, постигать, как жить и управлять, и избегать безбожия, и, видя Божие вездеприсутствие, быть достаточно дерзким, чтобы познать вселенский разум. Но мы привязаны к книгам и мертвым храмам – жалкими копиям, с ошибками снятым с этой жизни: все это мы зовем более благородным, чем та высшая школа [Природы]. Да будут же наконец наши бесчувственные души приведены к истине болью, горем, мукой, бедой, раздором! Да обратимся же мы читать оригинал!»⁶⁴

Характерно, что позже, в «Апологии Галилея», Кампанелла подкрепит эту мысль ссылкой на проповедь святого Бернарда Клервосского: «Что касается св. Бернарда [он утверждает в одной из своих проповедей: ] “Я слышал, что мне сказал Господь: мир есть книга Бога, которую мы должны читать беспрестанно”»⁶⁵. На закате дней, в 1637 году, в предисловии к «Реальной философии» фра Томмазо писал о том же: «Для познания есть двойной божественный кодекс: Природа и Писание. Они – свет для нас. Кто принимает их свидетельство – наш учитель в школе Бога; кто опирается на них в своих предположениях – достиг высот; кто, напротив, привержен лишь собственным фантазиям и много себя хвалит – тот неприемлем. Стоит послушать, как такие ссылаются на Августина и других Отцов, что не существует антиподов. В то время как философы утверждают, что получили всю свою мудрость из первой книги, т. е. от Природы. И эта первая книга не вступает в противоречие со второй. Как сказано на восьмом заседании V Латеранского собора, “истина не противоречит истине”, и апостол [Павел гласит] – разве Бог разделился? “Бог не есть Бог неустройства⁶⁶, но мира” (1 Кор. 14:33). Исследуем, откуда проистекает ошибка тех, которые обманываются, возражая второй книге (Писанию. – Е. С.); не противоречат ли они и первой (Природе. – Е. С.). Не следует ли их поправить тем, кто с любовью принимают истину божественной мудрости Христа? Если не так, тогда нам придется обвинить всех святых и также Христофора Колумба, и всех тех, кто открывает истину»⁶⁷.

«Природа, направляемая Богом, создала в космосе вселенскую комедию, которую мы созерцаем. В ней каждая звезда, каждый человек, каждая сущность, каждое живое существо имеет свою долю и свое место. И когда пьеса закончится, Бог будет судить по Своей справедливости и милости…»⁶⁸

Весьма интересно отметить тонкую наблюдательность Кампанеллы, свидетельствующую о том, что он учится именно у природы. Вот фрагмент его раннего трактата «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии»:

«В том, что во всех животных есть способность к ощущению, не сомневается никто. Никто не отрицает и того, что у многих из них есть память. Ведь они научаются. Кони обучаются прыгать, обезьяны – играм, пчелы – умению найти дорогу домой [в улей]. Так как души, кроме ощущающей, у животных нет, то ей, чувством обладающей, и должно приписать память и способность пускать ее в ход. Ослы, если где-то случилось с ними что-то неприятное, избегают этого места, и сородичи их тоже. Раз пробуждается в них мысль “из подобного подобное”, то способности рассуждать они не лишены. Конь, по одному ячменному зернышку, взятому в рот, узнает качества целой их кучи, а собаки предмет по запаху определяют, по шороху листвы угадывают, где зверь спрятался. Зайца преследуя, они находят хитроумное решение, выбирая кратчайший путь и избегая более длинного, подстерегают его заранее, бросаясь в направлении, куда зверек метнулся. Так же действует и ястреб. Клешни раков, охотящихся на моллюсков, часто повреждаются, когда раковины тех захлопываются, но ведь если не захлопнутся, то рак сам раковины о камешек ударит и спокойно моллюсков съест. Полип водный хитроумно прикрепляется к камням такого же цвета, как он сам, чтобы рыбам, которыми он питается, казаться камнем. Скрываясь в безопасное место от другой рыбы или от рыбака, извергает чернила каракатица. Можно видеть, как пес, жадно своим собратом обнюханный, собирается с другими в свору и ведет их туда, где упрятал много шматов мяса. Тогда становятся собаки подобием солдат, к чужим псам враждебными и несущими смерть. По свидетельству Аристотеля, один конь так уважал свою мать, что никогда не восхотел ее домогаться. В конце концов, будучи введен в заблуждение коневодом, мать его укрывшим под покрывалом, жеребец с ней совокупился, но, когда обман вскрылся, он насмерть затоптал коневода. Жеребец по имени Монтедор у [рыцаря] Марио из Туфо всегда по отношению к своей матери был так же почтителен. Крысы, переплывая через водный поток, хвостом управляют своим ходом. Лисы собираются вместе, а крысы ради того же хвостами слипаются. Ошеломляюще хитроумие паука, когда ловит он мух. Паутина сплетается так, что, окружая себя нитями, тянущимися в разных направлениях, сам он прячется в скрытом центре ее, в который нити уходят. Попав в паутину, муха дрожит, колебание нити несется к пауку, и каскадом точно выверенных и ловких скачков бросается он с места на ее поимку!

Лишенные разума животные для защиты от зверств [врагов своих в природе] живут в общественном организме (republica). У пчел есть свой царь, они подчиняются друг другу, [по очереди] стоят на карауле, есть у них рабочие особи и рабы, начальники над работами и жрецы, трутни, и так искусно свои жилища отделывают, что они превосходят наши убранством. Соломон восхищается предусмотрительностью муравьев, приглашая нас, [людей], у них поучиться. Есть свое государство у сельдей. Они коронуют у себя царя, передвигаются небольшими группами, в круг берут слабых, [собой закрывая]. Расположение лагеря своего летом и зимой меняют. Прямо как эфиопы, арабы, жители Азии и некогда наши вейентийцы. У журавлей есть в стае главный, и летит она особым порядком, а сам вожак держит в клюве камень, чтобы не уснуть. Львы щадят тех, кто им покорился, а гордецов принуждают к подчинению и помнят о добре, им совершенном. Один лев в Риме не хотел съесть человека, который за несколько лет до того, в какой-то пещере находясь, по случаю вытащил из лапы этого самого льва колючку, застрявшую там. Такой душевной щедростью отличаются слоны, а вдобавок и глубоким умом. Они виртуозно борются друг с другом [в брачный период] и научаются человеческому языку. С людьми мирно уживаются и помнят, чем, кто перед ними виноват. После полового сношения слоны совершают омовение и поклоняются Луне, прямо как древние греки, благодаря благодеяниям, которые она им предоставляет. Когда на виду у Помпея в слонов кидали дротики, встав на колени, те молили сохранить им жизнь. Когда Антиох переправлялся с войском через Нил, то слон-вожак не захотел идти первым, а когда его за это лишили первенства среди сородичей, то, не выдержав позора, он покончил с собой. Многие животные стремятся к почестям и знают цену презрения. То, что обезьяны друг с другом горячо спорят, это совершенно ясно. Похвалы и унижения чувствами внешними не воспринимаются, но мыслятся в душе. Значит, обезьяны мыслят! И вопрошает Иов: “Кто дал разум петуху?” Иисус мудрую осмотрительность вложил в змей. Аристотель ею наделяет всех животных, способных к обучению. Говорят даже, что умеют животные опытным путем научаться. Так и мы искусствам научаемся, с ними постепенно свыкаясь! Разве может кто-то научаться по опыту, если не было у него ранее цели научиться? Разве опыт просто так хранился в душе у того льва, проявившего благодарность, или у муравья, родившегося летом и запасающего пищу на зиму? Разве же, когда муравьи, наблюдая за тем, как меняется воздух, знают, что будет дождь или ветер, они не рассуждают, заключая по причинам о следствиях, [подобно нам]? Говорят, “в силу врожденного инстинкта”. Но ведь инстинкт – это стимул, рождаемый разумным предвидением дела – раз муравьи под открытым небом страдают, то и обстановку чуют и знают, что нужно предпринять. Один муравей от другого учится, как мы. Вот так они и совещаются друг с другом касательно предстоящих дел. Значит, необходимо, чтобы пользовались они языком и обладали им и птицы и наш домашний скот. Выходит, ведут животные речь о чем-то, а мы их язык и не понимаем, как речь поляков или индийцев, каждый ведь говорит по-своему. Ведь даже собаки, с нами живя, и обезьяны научаются нашему языку, а будучи отвезены в иные края, язык местных жителей уже не разумеют. Видел я в Неаполе собаку из Польши, которая неаполитанского наречия не понимала – только людей, кто по-польски говорил. Правда, сказать, чего они хотят, животные не могут, так как органов [речи], подобных нашим, не имеют, но мы же тоже не можем звучать, как труба или лира, или из рога издать звон колокольный. Но вот попугаи, обладающие, как и мы, [люди], нёбом вогнутым, хорошо обучаются многим словам человеческого языка. Кроме того, в море находят много рыб, внешне очень похожих на людей. В Голландии и Португалии были свидетельства, что [в неволе] они привыкали делать те же дела, что и люди, но вот языку, так чтобы они речью владели, не научались, потому как вне морской стихии много прожить не смогли. Существуют также дикие люди сатиры и сильваны, как правдиво сообщает божественный Иероним, которых мы считаем такими же, как [дикари] азиаты и эфиопы. Произносят непонятные речи, жизнь у них тяжелее, чем у лошадей, а нравы и занятия у них совсем другие, чем у нас. Какие-то животные нам кажутся и речи лишенными и разумения, но все они разумом не обделены – одни больше, а другие меньше. То же и среди нас – многие ведь люди кажутся [ведущими жизнь только такую же, как] животные. И Аристотель говорит, что не все мы разумны…»⁶⁹ (книга 2, гл. 23).

Не менее интересна 14-я глава 3-й книги, посвященная растениям, которые фра Томмазо считал «неподвижными животными», но приводить ее полагаем излишним.

Следующий постулат, воспринятый фра Томмазо от Телезио, – гилозоизм⁷⁰. В сонете о вселенной Кампанелла пишет: «Мир – живое существо во [всей] своей целости, великое, образ Божий, воздающий Ему хвалу. Мы – несовершенные черви, подлые семейства, живущие в его чреве, как в своих поместьицах. Мы не ведаем его любви, его разума – как и в моем теле червь вовсе не желает знать меня, но свой мелочный вред мне причиняет, – но вот он (мир. – Е. С.) принуждает нас быть осмотрительными. Опять же, Земля – огромное животное внутри величайшего (то есть Вселенной. – Е. С.); все мы подобны вшам на его теле, принося вред, как и они. Гордые люди, поднимите глаза: призываю вас, измерьте, чего достойно ваше существование, и станете мудры, узнав, какую роль вы играете в этой великой системе!»⁷¹

В «Гимне весеннему солнцу», также сочиненному в застенках, Кампанелла пишет о солнце: «О Солнце, находятся люди, которые отказывают тебе в разуме и жизни, и помещают тебя ниже насекомых!»⁷² В «Космологии» он пишет, что и Земля «тепла по природе и является животным»⁷³. В трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии» сказано: «Раз живые существа обладают чувством (таково всеобщее мнение), а оно из ничего не возникает, значит, [можно и] нужно утверждать наверняка, что и стихии, живых существ основания, обладают чувством, да и все вообще им наделено. Ведь как покажем мы, что в оной из стихий есть, то и всем остальным присуще. Итак, чувствует и небо, и земля, и все мироздание, внутри которого живые существа пребывают подобно кишечным паразитам, обитающим в брюшной полости в теле людском, которые не воспринимают ни разум, ни волю, ни чувство человека, ибо несоизмеримо его чувство с их собственным»⁷⁴ (книга 1, гл. 1).

Гилозоизм приводит к «очеловечиванию» вселенной. Ощущение присуще всем вещам, которые «испытывают наслаждение от самосохранения и неудовольствие от собственной гибели… (Мир) есть чувствующее животное, и все его части наслаждаются общей жизнью»⁷⁵. «Только люди замечают, что это за громадное живое существо – космос, ищут, где его исток, куда идет, как живет и когда погибнет, и узнают»⁷⁶ (там же, книга 2, гл. 25). По Кампанелле, воды – живые, так как реки стремятся к морям, нагреваются от солнца, зависят (видимо, приливами и отливами) от Луны, производят живущих в них рыб и растения. Живы и камни, принимая теплоту и холод и обладая «чудесными» свойствами. Живы металлы, рождающиеся в недрах, и особенно – текущая ртуть, сама способная порождать более благородные металлы – серебро и золото, во что свято верили алхимики.

Гилозоизм тесно смыкается с античным учением о Мировой Душе, возрожденном Фичино. Вполне в его духе Кампанелла пишет в своем трактате «Философия, доказанная ощущениями»: «Мировая душа не соединяется с телом, а выдыхает и порождает его. Наделенная жизнью в высшей степени, она выдыхает живое, доступное чувствам дуновение, но не то, что непременно почувствуют другие вещи, а то, что само почувствует их, им даруя жизнь. Дуновение это, уподобляющееся пронизывающей душе, пронимающее вселенную, влито во все вещи»⁷⁷. Эта идея столь дорога фра Томмазо, что в том же произведении он даже упрекает своего «заочного» учителя, Телезио, в ее игнорировании: «Так как мироздание в целом пребывает единым благодаря душе, если одушевлены части его, то не будет неодушевленным и оно само, о чем мы выпустили отдельный трактат… Горячий дух, охваченный сильным жаром, находит убежище в холоде, источенном мировой душой, которую Телезио упускает»⁷⁸.

Взгляды на материю сходны с взглядами Телезио: «Материя не есть ничто, но является сущим. Следовательно, она находится в мире, а не в одном лишь разуме перипатетиков. Ибо существа образуются из той материи, которая находится в мире, а не из той, что присутствует в нашем сознании… Формы умирают, а материя пребывает такой же. Следовательно, она едина и бессмертна, а формы многочисленны, изменчивы, тленны, подвержены возникновению и гибели. Следовательно, материя в большей мере, нежели формы, обладает действительным бытием… (Она) дает формам материальное существование, сама же воспринимает от них лишь формальное бытие, но не бытие как таковое. Ибо она сама воспринимает, а воспринимать может лишь потому, что по природе предшествует формам… Бестелесная материя – не что иное, как аристотелева химера, ибо материальность есть то же, что и телесность… (Материя есть) тело бесформенное, лишенное числа и фигуры, неспособное к действию и неподвижное… (Но способное) к восприятию идей, действий и чисел, так что может становиться единством и множеством, то есть соединяться и разделяться, расширяться и сжиматься, приобретать качества и принимать любую фигуру»⁷⁹.

Материя порождает душу: «(Душа есть) теплый телесный дух, тонкий, подвижный, способный быстро испытывать возбуждение и чувствовать… порожденный во влаге в недрах грубой материи; не имея возможности вырваться из нее, он образует и формирует ее так, чтобы можно было жить вместе с ней»⁸⁰.

Пустоты, как для Телезио, для Кампанеллы не существует, и, хотя он часто ее упоминает, она для него – пространство, вместилище материи. Время – неотделимо от вещей, это мера покоя и движения, как он пишет в «Богословии», «переменчивый поток бытия, производящий изменения в вещах… Время есть последовательная длительность, или сама последовательность, или смена вещей, в соответствии с которой вещь наследует вещи или себе самой в различном состоянии… Ведь именно эта последовательность, собственно, производит инакость или изменение вещи, ибо всегда вещь временная отличается от самой себя, и все вместе они составляют всеобщность вещей, которая также всегда иная, как вода потока… Время же есть такая последовательность, которая существует в процессе изменения… Поэтому время состоит из сменяющих друг друга бытия и небытия»⁸¹.

В итоге пространство, материя-масса и активные начала Телезио (тепло и холод) – своеобразный набор продуктов, из которых Бог творит все сущее: «Бог создал пустое бестелесное пространство и телесную массу, и присоединил к ним два бестелесных активных начала, неспособных существовать сами по себе, враждебных друг другу, то есть тепло и холод… Мир родился не из некоего хаоса от противоположных начал и не произошел из самих элементов, но от наилучшего создателя»⁸² («Философия, доказанная ощущениями»). При этом фра Томмазо весьма диалектичен, когда пишет в «Метафизике»: «Тепло – такой же враг холода, как и тот тому; один преследует другого до смерти… Тепло и холод уничтожают друг друга в вечной вражде. Следует сказать, что один знает, что другой – его враг, и для того, чтоб сохранить себя, жаждет убить другого. Отсюда проистекает их [взаимное] ослабление, а также происхождение смешанных тел и разложение тех, которые изменились [в результате] этой схватки… Иначе весь мир пребывал бы в хаосе»⁸³.

В трактате «Бог и предвиденье» Кампанелла отражает идею, вошедшую в его знаменитую утопию «Город Солнца», о том, что все зиждется на трех прималитетах (первоначалах бытия, обозначенных, согласно Ж. Делюмо, еще Блаженным Августином), метафорически представленных как сподвижники верховного правителя, Великого Метафизика, а именно – Мощь, Мудрость и Любовь: «Ведь всякое сущее есть постольку, поскольку может быть, обладает возможностью бытия… А то, что может быть, осознает свое бытие, ибо если бы оно не ощущало самого себя, то и не любило бы свое бытие, и не стремилось бы избежать пагубного врага, и не следовало бы за другом, охраняющим его бытие, как поистине поступают вещи. Знание же исходит из мощи: мы ведь не знаем того, чего не можем знать, и, напротив того, можем знать многое, чего реально еще не знаем… И все сущности испытывают всегда и повсюду любовь к себе самим»⁸⁴. В «Великом итоге» обозначено, что ими распоряжается Бог, говорящий: «Я предоставлю им действовать, чтобы рок, зависящий от моей воли, руководил ими с необходимостью моей мощи таким образом, чтобы они соразмерялись в гармонии, зависящей от моей мудрости»⁸⁵. При этом Кампанелла четко указывал, несмотря на свой гилозоизм и одушевление природы, что мир не есть Бог, не разделяя учения пантеистов (в том числе Бруно), так как Он не смешивается с материей; этому же препятствует признание бесконечности Вселенной, ибо в таком случае она являлось бы равнозначной Богу. И цитирование Кампанеллой мысли Вергилия о том, что Бог находится во всех вещах, отнюдь не означает признания его правоты. Этот фрагмент из «Богословия», однако, весьма показателен в том отношении, как фра Томмазо рассуждал о вечности материи при изменяемости ее форм: «(В природе) нет уничтожения, есть только превращение… Мы не знаем, чем были в материнской утробе, и еще меньше знаем, чем были, находясь в семени отца или являясь кровью и хлебом, из которого произошла кровь, и травой, из которой произошел хлеб, и это изменение поэты уподобляют движению вод Леты. Действительно, как всегда различна вода в реке, так постоянно изменяются и вещи физического мира. И когда они изменяются, то превращаются не в одну какую-либо вещь, но во многие; так, мясо коровы становится дымом, и паром, и навозом, и мочой, и многими иными вещами. И как типографский шрифт постоянно употребляется для составления новых страниц и постоянно разбирается, так и всякая телесность подвергается превращениям, и смерть одного служит зарождению многих, и из многих смертей рождается новая вещь. И однако в целом жизнь едина, подобно тому, как в человеческом теле хлеб, умирая, оживает как кровь, а кровь умирает, чтобы стать плотью и жизненным духом, и он уже не помнит, что был кровью, и так многочисленные страдания и наслаждения, смерти и рождения создают жизнь одного-единственного тела. Нам предшествует не постоянная жизнь одного организма, но поток жизни, состоящий из жизней и смертей, сменяющих друг друга в потоке, и так многочисленные превращения составляют из многих смертей и рождений жизнь мира, и, однако, ничто не умирает, потому что Бог не позволяет умереть тому, чему он дал бытие. Это понял Вергилий, сказав, что смерти нет и что Бог находится во всех вещах»⁸⁶. В полном согласии с древними философами, представлявшими шар идеальной фигурой и придававшими такую форму не только миру, но и даже, как Ксенофан Колофонский (кстати, эмигрировавший от нашествия персов из Ионии в Великую Грецию, то есть на юг Италии), Богу, Кампанелла писал в трактате о чувстве и магии: «Всему мирозданию же для движения хватает [вращающегося] круглого обличья»⁸⁷ (книга 1, гл. 13).

Такова, если очень коротко и сжато, философия Кампанеллы. Однако его тогдашнее почти трехлетнее пребывание в Неаполе привело к тому, что перед нами теперь явится несколько иной Кампанелла – маг. Конечно, речь совершенно не идет о дешевых фокусах для легковерных дураков и тем более не о претворении воды в вино, а свинца – в золото (хотя впоследствии именно этого ожидал от Кампанеллы немецкий банкир Фуггер, пытаясь выкупить его из неапольского застенка). Магические изыски фра Томмазо были сугубо теоретическими, редко когда основываясь на чем-то реальном, но, видимо, превратно истолкованном. Подобная ипостась великого революционера и социалиста-утописта, разумеется, в советское время была под запретом, и только теперь, благодаря фрагментарному переводу М. Фиалко, мы можем оценить трактат Кампанеллы «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии». Конечно, с точки зрения Церкви – все это ересь и дьявольщина, и даже разделение магии на белую (безвредную природную) и черную (вредоносную дьявольскую) не поможет. Однако и сама она была далеко не безупречна в этом отношении – вспомнить хотя бы историю Альберта Великого, якобы вырезавшего из дерева (как вариант – сделавшего из железа) и оживившего себе женщину. Кроме того, следует помнить о том, что белая магия, по сути, осуществляется путем повелевания и общения со светлыми духами той же природы, так что в чем-то все это совершенно не противоречит философскому учению великого калабрийца. Возможно, следует выделить даже три вида магии: «черную» (дьявольскую), «белую» – повелевающую благими духами и сотрудничающую с ними, и «природную», использующую реальные силы именно самой природы, не прибегая к духам, не важно к каким, добрым или злым. Сам Кампанелла так охарактеризовал ее в «Теологии»: «Естественная магия есть практическое искусство, использующее активные и пассивные силы вещей для достижения удивительных и необычных результатов, причины и способы осуществления которых неведомы толпе»⁸⁸. Именно благодаря природной магии, согласно фра Томмазо, творили свои чудеса, например, Моисей и святой Франциск Ассизский, – какая же тут дьявольщина? Более того: сам «поворот» к магии был не особенно крутым, просто она также вписывалась в гилозоизм Кампанеллы: коль скоро все в этом мире чувствующее и разумное, что же удивляться, что оно «живет своей жизнью», которой можно управлять, постигнув определенные законы и принципы. Характерно полное название трактата: «Брата Томмазо Кампанеллы четыре книги о чувстве в вещах и о магии. Дивная часть тайной философии, в которой показывается, что мир – это хорошо познающее живое Божье изваяние, а все части его и частички этих частей обладают чувством, одни – более ясным, другие – более смутным, в той мере, в какой необходимо, чтобы поддерживать жизнь их и всего света, в коем они живут согласным чувством. И почти все основания тайн природы (в коей книге) открываются». Первая редакция, конфискованная инквизицией, датируется как раз 1592 годом – последним годом первого пребывания автора в Неаполе.

Интерес к магии и астрологии у Кампанеллы пробудили братья делла Порта, Джованни Баттиста и Джованни Винченцо, неаполитанские философы, естествоиспытатели, алхимики. Первый выпустил четырехтомное сочинение «Натуральная магия», чем, вкупе со своими опытами, привлек внимание недреманного ока инквизиции. Его академия «Тайн природы» не просуществовала и года, как была закрыта (1560). Надо сказать, что «натуральная магия», которой он увлекался, приносила свои реальные и неплохие плоды: в частности, якобы изменяя структуру плодов земных, ученый на самом деле занимался тем, что мы бы сейчас назвали селекцией, что отразилось в ряде его трудов о фруктах, овощах и агрономии в целом. Джованни Баттиста много сделал в сфере оптики и криптографии, но, конечно, было и много глупого, вплоть до совета по изменению цвета глаз путем втирания в затылок особой золы на оливковом масле, руководства, как сделать, чтобы головы присутствующих показались конскими или ослиными, и прочего деревенского ведовства. Тем не менее его уважали и состояли с ним в переписке многие влиятельные люди, начиная с известного своими алхимическими пристрастиями императора Рудольфа II и кончая высокородными дворянами Феррары д’Эсте, тосканским герцогом Фердинандом Медичи и другими. Его брат был собирателем древностей, филологом; оба были не чужды медицине. Был еще третий брат, вряд ли уступавший двум другим, более знаменитым братьям. Делла Порта вместе с дель Туфо реально хлопотали о подготовке к изданию философского трактата Кампанеллы, с которым он и прибыл в Неаполь, а вот что можно вычитать в его трактате по магии, написанном под влиянием общения с делла Порта (на старшего из которых он ссылается как на изрядный авторитет):

«Представление о чувстве в вещах не только не противоречит Священному Писанию, но и очевидными рассуждениями всех философов одобряется, за исключением безбожников… Более того, в самом Писании явно заключен этот взгляд, и он одобряется почти всеми Отцами Церкви греческими и латинскими, открыто одобряется, или следует то из их рассуждений»⁸⁹ (из завершающего общего заключения). «Так же глупо отрицать наличие в вещах ощущения, потому как лишены они глаз, ушей и уст, как неразумно утверждать, что не движется ветер, потому как нет у него ступней и голеней, а огонь не может поглотить вещь, так как не имеет зубов… Иных безумство доводит до утверждения, что есть у Бога и тело, и глаза, и руки»⁹⁰ (книга 1, гл. 13). «Человек общается с ангелами, демонами и Богом. Неразумно это отрицать. То же самое, как если бы кто-то говорил, что Рима не существует, поскольку он его не видит, или не было никогда на свете Цезаря и Александра Великого, потому что не жил в их время… Иные из добрых духов представляют опасность, мне же, случалось, угрожали только злые, которые пытались убедить меня, что существует переселение душ, а у человека нет свободной воли, да и во многих иных вещах. Еще они предсказали мне разные события – какие-то случились, а какие-то нет. Злых духов я не видел заключенными в людские тела, но они всё же явственно мне показывались, чего до сих пор я объяснить не могу, а особенно того, что тела им были не нужны. Я молил Бога, чтобы он мне и добрых духов показал, но до сих пор не вымолил. А Дьявол сказал, что все духи добрые – одни меньше, а другие больше. Я понял, что он меня обманывает, и спас себя, от наваждения избавился, а веры во мне после этого стало только больше. То, о чем рассказываю сейчас, занятие не для человека неопытного, пугливого или неискреннего. И хотя таких опытов я всегда истово чурался как чумы проклятой, в моем распоряжении есть опыты других. Люди до этого неверующие, когда явились им видения, и общались они с духами, изменились в лучшую сторону. На основании этого опыта можно сделать вывод, что если демоны с людьми вступают в общение, то и ангелы тоже»⁹¹ (книга 2, гл. 25).

«Свойства живого существа у мертвых, пусть и в ограниченном размере, остаются… Один уроженец Ночеры убил человека и закопал в земле, а позднее его самого по другому обвинению посадили в тюремную камеру. Двадцать дней подряд лил дождь, из-за наводнения труп всплыл, и его унесло на городскую улицу, где была тюрьма. Когда труп заметил, что только окно отделяет его от убийцы, он закипел кровью, начав источать ее из ран, к немалому ужасу того, кто знал о своей вине в этом преступлении. Когда же он проплыл дальше, то больше не кипел, вернувшись на свое место. А человек этот спустя двадцать девять лет мне сам раскрыл душу. Так что остается чувство не только в духе, тело покидающем, но и в самом [мертвом] теле, еще не окоченевшем и с кровью внутри»⁹² (книга 4, гл. 9). «Если из лисиных потрохов смастеришь струны для лиры, то когда будешь их касаться, то куры побегут сломя голову прочь. Если из волчьих – то овцы, из змеиных жил сделаешь – женщины, которым страх перед змеями привычен, придут в ужас»⁹³ (книга 4, гл. 10).

Фра Томмазо верит, что можно убить одним взглядом, в силу слова, что одним усилием представления женщина может выносить красавца либо урода, что от молока кормилицы зависит характер и нравы младенца⁹⁴. Вполне в традициях Фомы Аквинского Кампанелла рассуждает о бесовских наваждениях и колдовстве, хотя и сомневается в существовании ламий, о которых писал Альберт Великий, и приводит там один занимательный (не для пострадавшего, конечно) случай: «На форуме Цезаря брат Рокко, заметив, что один схимник иной раз ночью встает, чтобы помолиться высеченному из дерева образу святого Доминика, вынес скульптуру из алтаря, а сам облачился как святой Доминик и руку так же наставительно поставил. Монах пошел на молитву. А Рокко рукой чуть шевельнул, будто бы угрожая. Монахом овладел страх. Рокко двинулся телом. Монах бросился бежать, а Рокко за ним, пока тот не рухнул оземь, потеряв сознание. Рокко, вернув статую на место, с другими монахами прибежал и поднял того схимника, который лишился речи, и все волосы у него стали седые. Бледный, обескровленный и слабый. Речь к монаху так и не вернулась, и он умер через несколько дней. Эту историю я слышал позднее от самого Рокко»⁹⁵.

Что интересно, гилозоизм и вера в Мировую Душу и магию одушевленных вещей была не чуждой и другому известнейшему доминиканцу, современнику Кампанеллы Джордано Бруно. Не следует, несмотря на его определенные взгляды и мученичество, видеть в нем провозвестника новой науки и жертву мракобесия. Вот что он пишет во втором диалоге работы «О причине, начале и едином» от лица некоего Теофила – причем не критикуя его воззрения, а именно что одобряя и разделяя: «Я утверждаю неправдоподобное, но истинное, так как этот дух находится во всех вещах, каковые если не суть живые, то суть одушевленные; если они в действительности не обладают одушевленностью и жизнью, всё же они обладают ими сообразно началу и известному первому действию. И я не утверждаю большего, так как в данном случае я не хочу говорить о свойствах многих камешков и драгоценных камней; будучи отшлифованными, гранеными и живописно расположенными в оправе, они имеют известную способность возвышать дух и возбуждать новые чувства и страсти не только в теле, но и в душе. И мы знаем, что подобные следствия не происходят и не могут происходить от чисто материального качества, но с необходимостью относятся к символическому жизненному и душевному началу; кроме того, то же самое мы чувственно наблюдаем в мертвых сучьях и корнях, которые, очищая и собирая соки, изменяя жидкости, с необходимостью проявляют признаки жизни. Я оставлю в стороне тот факт, что не без причины некроманты надеются произвести многое при помощи костей мертвецов и полагают, что эти кости удерживают если не то же самое, то все же то или другое жизненное действие, которое в известных случаях и приводит к необычайным следствиям. Я еще буду иметь случай пространно рассуждать относительно духа, души, жизни, ума, который во все проникает, во всем находится и приводит в движение всю материю, наполняет ее лоно и скорее превосходит ее, чем она превосходит его полноту, и превышает ее скорее, чем ею превышен, принимая во внимание, что духовная субстанция не может быть превзойдена материальной, но скорее полагает ей предел»⁹⁶. К этой цитате Бруно мы еще неоднократно будем обращаться, касаясь первого заключения Кампанелы в Риме. Также вероятно, что тогда же на Кампанеллу оказало влияние учение Парацельса насчет того, что тела отражают качества или дефекты души.

Следует упомянуть еще о двух увлечениях Кампанеллы того периода, одно из которых, возможно, погубило его, в то время как другое под закат жизни помогло ему, обеспечив покровительство папы римского и французского двора. Речь о нумерологии и астрологии. О первой будет достаточно кратко сказать, что еще Пифагор возвел числа в божественный ранг, да и велемудрый Платон относился к ним с большим уважением. Суть нумерологии заключается в том, что комбинация тех или иных чисел как порождает те или иные события, так и позволяет сведущему человеку влиять на них посредством операций с теми же числами. С нашей точки зрения – типичная лженаука и шарлатанство, но так не считали во времена фра Томмазо, да и он сам так не думал. О роковом воздействии на него и его сподвижников дат 1599 и 1600 мы поговорим впоследствии, разбирая подготовку и провал Калабрийского восстания. Пока же проиллюстрируем нумерологию Кампанеллы в синтезе с астрономией, астрологией, писаниями древних отрывком из трактата «Об Испанской монархии»: «Очевидно, что пророчество, касающееся конца света, вскоре сбудется – и согласно Природе, и здравому рассуждению: будучи [прежде] неподвижными, звезды Скорпиона и Тельца сменили занимаемые ими места, а Солнце теперь на 10 000 миль стало ближе к Земле; и столь много эклиптик появилось по причине перемещения точек равноденствия, что является предзнаменованием великих потрясений, согласно Платону (хотя это и отрицает Аристотель, совершенно несведущий в глубоких материях, искусный лишь в “Логике” и “Сущностях”). Эти отклонения небесных тел вкупе с потопами и опустошительными пожарами, случившимися повсеместно, равно как и перемены, случившиеся в величайших монархиях мира, согласно Евангелию (с чем и Сенека согласен в своих “Мнениях”) – очевидные признаки того, что мир движется к концу. Ибо Империя, или Государство христиан (вещь, весьма достойная наших наблюдений), существует уже 1600 лет, и несколько более. А это число, будучи составлено из семерок и девяток, неблагоприятно для всех монархий, как писали Пифагор и Платон; это же можно вывести и из писаний Моисея, когда он говорит о юбилейных годах и неделях, и из Иеремии, говорящем о “субботстве” на Святой Земле, и из работы Физика, посвященной исцелению жара и разнице в телосложении и возрасте, и, наконец, из отрывка Августа Цезаря, который в послании к своему племяннику изрядно радуется, что тот пережил своей 63 год, чья цифра, будучи составленной из девяти семерок лет, наиболее опасна и фатальна для людей. И даже Бог все сотворил⁹⁷ через Число. Поэтому это время предзнаменует расширение, ослабление и изменение всех вещей»⁹⁸ (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

Что же касается астрономии и астрологии, тогда еще не было принято отделять одну от другой, наука о звездах и светилах неразрывно была связана с «откровениями» о том, как они влияют на судьбу человеческую. В Неаполе «звездным» просвещением Кампанеллы заведовали братья делла Порта и Колантонио Стиньола; впрочем, якобы Кампанеллу научил составлять гороскопы тот самый еврей Авраам, что был его спутником до Неаполя… если, опять же, он вообще существовал; считается, что его сожгла инквизиция в Риме. Несомненно, тогда же фра Томмазо узнал о гелиоцентрической системе мира, разработанной еще Аристархом Самосским в III веке до н. э. и вновь предложенной Коперником, – плодом этого интереса стал неаполитанский трактат фра Томмазо «О сфере Аристарха», позже выкраденный у него в числе прочих в Болонье и по этой причине утраченный. Судя по всему, он до конца полностью в нее так и не поверил, что отразилось в его сочинениях, в частности в том же «Городе Солнца»: его жители «не уверены ни в том, является ли солнце центром нижнего мира, ни в том, неподвижны или нет центры орбит других планет, ни в том, обращаются ли вокруг других планет луны, подобные обращающейся вокруг нашей Земли, но непрестанно доискиваются тут истины»⁹⁹. Тем не менее в изданной в 1638 году в Париже «Метафизике» он вычерчивает пунктиром орбиту, которую могла бы выписывать Земля, обращайся она вокруг Солнца как неподвижного центра. Сам он в «Вопросах физиологии» предлагает следующее решение: Солнце – источник теплого, жизненного начала, «центр любви». Оно по определению должно двигаться, но неподвижно по отношению к движущимся же планетам, следовательно, оно движется вокруг своей оси, что доказывается перемещением солнечных пятен: «Я вижу, что Солнце приближается к Земле и постоянно находится в движении, как на то указывают пятна, открытые Галилеем»¹⁰⁰ («Космология»). Земля – источник холода (опять видим два телезианских начала!), «центр вражды». Следовательно, «планеты обращаются вокруг Солнца; но оно не является из-за этого центром мира… Все планеты обращаются вокруг Солнца, Солнце же вокруг Земли, являющейся центром вражды»¹⁰¹. Позднее, размышляя о горячих источниках и вулканах, фра Томмазо пришел к выводу, что Земля, такая же планета, как прочие, способна испускать тепло, вовсе не являясь вместилищем холода, и отказался от своей теории «центра вражды», признав в «Космологии», что «если тепло и свет исходят от всех планет и от нашей, то не существует центра вражды, но все планеты любовно обращаются вокруг Солнца… Тождественна физическая материя неба и земли и всех тел, как учат все философы, какие были в мире, и все древние богословы, кроме Аристотеля, который ввел пятое неизменное и вечное тело, которое является небом, и четыре элемента, из которых состоит земной мир… Среди звезд, состоят ли они из двух или из четырех элементов, существует изменение и превращение, о чем благодаря телескопу свидетельствует и Луна, состоящая из моря и земли или как бы земли. И Венера имеет фазы подобно Луне. На Юпитере, как и на Луне, замечаются пятна. Вокруг Солнца вращаются пары, почти затрагивающие солнечный диск, как показывают зрительные инструменты. Поэтому нет никакого сомнения, что и в небесных телах происходят те же изменения, что и на Земле… И сколько звезд, столько систем и солнечных центров и вращающихся вокруг планет, как в нашей системе от Солнца до Сатурна… Из этого следует, что планеты не состоят из огня, а Солнце и звезды огненны, и все звезды суть как бы солнца, вокруг которых вращаются другие планеты, хотя и невидимые для нас… Ибо и четыре медицейские планеты, вращающиеся вокруг Юпитера (то есть его спутники, открытые в 1610 году Галилеем и названные так в честь его покровителей Медичи. – Е. С.), и две, вращающиеся вокруг Сатурна, мы можем увидеть лишь благодаря телескопу. И наша Луна, вращающаяся вокруг Земли, незаметна для глаз Юпитера и его возможных обитателей. Еще менее доступны зрению планеты звезд… Если же кто с новым телескопом, лучшим, чем Галилеев, покажет, что небесные тела вращаются вокруг неподвижных звезд, он даст аргумент величайшей важности в пользу того, что они являются солнцами»¹⁰². Как видим, небесную механику Кампанелла представлял весьма неплохо, дополнительных примеров можно было бы привести немало, но ограничимся еще одним, из трактата об Испанской монархии: «Как элементы и все тела, из них составленные, без всякого принуждения повинуются движению небесных тел по причине своего врожденного совершенства Природы, [так] и в самих вращениях небесных орбит, низшие следуют движению высших»¹⁰³ (из главы ХVII «О любви и ненависти народной, а также о заговорах»). Неоднократно он допускал мысль о том, что наш мир – далеко не единственный во вселенной («Я определенно не верю, что Бог исчерпал свое могущество этим маленьким шаром»¹⁰⁴), ту самую мысль, за которую, в числе прочих, расстался с жизнью Джордано Бруно…

Но это все – об астрономии, привычной нашему понимании. Что же астрология? Интересно Кампанелла защищает астрономию-астрологию от церковных нападок, прикрывая ее Писанием, например, в трактате «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии»: астрология, как третья составная часть магии, существует, «чтобы знать, когда совершать магические операции, и о знаках, соотносящих земные предметы и звездные тела, как неподвижные, так и блуждающие (то есть планеты. – Е. С.), а также светила, явственно предстающие причинами для природных трансформаций и сил всех вещей. Потому в Евангелии от Матфея хвала возносится тем волхвам, которые благодаря комете узнали о рождении полновластного правителя вселенского»¹⁰⁵ (книга 4, гл. 1). Впрочем, зодиак и прочие астрологические символы нередки в средневековом искусстве, в том числе и церковном. Ярчайший пример – собор Малатесты в Римини, в его так называемой капелле планет изображены знаки Зодиака и символы известных тогда планет: Рак в виде краба, Стрелец на лошадиных ногах, нагая Венера в колеснице, запряженной лебедями… Однако астрология для Кампанеллы – довольно точная наука, которую он толкует в телезианском духе философии природы, например в «Великом эпилоге»: «Кометы предсказывают голод, войны и смерть… действуя исключительно своим теплом. И, добавляя свой свет в воздух, которым дышат живые существа, они возбуждают гнев, желание мести, недовольство положением вещей, стремление к новшествам и иные страсти, отчего и происходят действия, меняющие положения вещей в мире. А от засух происходит неурожай, а от него – чума»¹⁰⁶. Защищая астрологию от обвинения в дьявольщине, фра Томмазо справедливо писал, что дьявол ведь не может изменить пути планет (движимых ангелами) или заставить комету пролетать не в знаке Рака, а в знаке Козерога. Расчеты и математика, ничего дьявольского или сверхъестественного; как науку ее ценили такие Отцы Церкви, как Иероним Стридонский, Исидор Севильский и столь почитаемые Кампанеллой Альберт Великий и Фома Аквинский.

Хорошим примером служат слова генуэзского мореплавателя из «Города Солнца» о том, с каким расчетом он был основан. Астрологическая эрудиция фра Томмазо впечатляет; как говорится, эту бы энергию и познания да в надлежащее русло… Но не будем забывать и осовременивать: перед нами – человек эпохи Возрождения, для которого все это – авторитет и истина: «Когда они (солярии. – Е. С.) воздвигали свой город, они установили твердые знаки в четырех углах мира. В гороскопе был Юпитер на восток от Солнца в созвездии Льва; Меркурий и Венера – в Раке, но поблизости, так что образовывали сопутствие; Марс был в Стрельце, в пятом доме, счастливым аспектом усиливая афету и гороскоп; Луна находилась в Тельце в благоприятном аспекте к Меркурию и Венере и вместе с тем не поражала квадратным аспектом Солнца; Сатурн стремился в четвертый Дом, нисколько, однако, не вредя Солнцу и Луне, но способствуя устойчивости оснований. Фортуна с Алголем была в десятом Доме, что, по мнению Соляриев, предвещало господство, крепость и величие. Да и Меркурий, будучи в хорошем аспекте Девы и будучи озаряем в абсиде Луною, не может быть зловещим; а раз он радостен, то их наука не пребывает в ничтожестве; о том же, чтобы ждать его в Деве и в соединении, они мало заботятся. Соображаются они с положением отдельных звезд, в смысле влияния их на жизненные силы и долголетие, и при зачатии, как уже было указано»¹⁰⁷.

Нередко фра Томмазо облекал свои астрологические пророчества в стихи, как, например, предсказание будущему королю Людовику XIV, или сонет на 1603 год (читателю предлагается наш прозаический перевод с английского): «Я вижу первые блуждающие по небу светила спускающимися на седьмое и девятое столетия, когда к державе Стрельца будут добавлены три года, и этот эон и наш век закончатся. Ты тоже, Меркурий, словно писец, вносишь свою лепту в оглашение этого страшного указа, хранящегося в архивах вечности и подписанного и скрепленного печатью властей, которых ни одна молитва не может склонить [к милости]. Над полным меридианом Европы при твоем восходе я вижу, как в десятом доме ты держишь свой двор, Солнце входит в согласие с тобой в Козероге. Да дарует Бог мне сохранить мое смертное дыхание, пока я не узрю тот славный день, который, наконец, поразит сынов смерти!»

В общем, историк Д. Панченко верно отметил, что «Кампанелле было труднее отринуть астрологию и нумерологию, нежели погрузиться в них». Разумеется, это отнюдь не означает, что он коснел в невежестве и бабьих баснях. Произведения Кампанеллы доказывают, что он восхищался тем, что позднее стало принято называть научно-техническим прогрессом, но, как человек своей эпохи, причудливо сочетал передовое и отжившее в том уникальном синтезе, что и именуется «философией Кампанеллы». Как восторженно говорит генуэзский мореплаватель в «Городе Солнца»: «О, если бы ты только знал, что говорят они (солярии. – Е. С.) на основании астрологии, а также и наших пророков о грядущем веке и о том, что в наш век совершается больше событий за сто лет, чем во всем мире совершилось их за четыре тысячи; что в этом столетии вышло больше книг, чем вышло их за пять тысяч лет; что говорят они об изумительном изобретении книгопечатания, аркебузов и применении магнита – знаменательных признаках и в то же время средствах соединения обитателей мира в единую паству, а также о том, как произошли эти великие открытия во время великих синодов в треугольнике Рака, при прохождении абсиды Меркурия через Скорпиона и под влиянием Луны и Марса, способствующих в этом треугольнике новым плаваниям, новым царствам и новому оружию. Но как только абсида Сатурна пройдет по Козерогу, абсида Меркурия – по Стрельцу, а абсида Марса – по Деве, после первых великих синодов и явления новой звезды в Кассиопее, возникнет новая Монархия, произойдет преобразование и обновление законов и наук, появятся новые пророки, и, утверждают они, предвещает все это великое торжество христианству. Но сначала ведь все исторгается и искореняется, а потом уже созидается, насаждается и т. д. …Они уже изобрели искусство летать – единственно, чего, кажется, недоставало миру, а в ближайшем будущем ожидают изобретения подзорных труб, при помощи которых будут видимы скрытые звезды, и труб слуховых, посредством которых слышна будет гармония неба»¹⁰⁸. Нелишне в этом отношении вспомнить и цитированные выше славословия Кампанеллы телескопу Галилея (в письме Тосканскому герцогу Козимо II от 11 мая 1614 года фра Томмазо написал: «Телескоп Галилея нам дала любовь Бога-Отца»¹⁰⁹) и надежды на его усовершенствование. В трактате о чувствах в вещах и магии Кампанелла пишет: «Сверкающие молнии и гром, подобно Богу в выси воздушной, человек производит в артиллерийском искусстве»¹¹⁰ (книга 2, гл. 25).

Подводя итог сказанному о занятиях и интересах Кампанеллы в Неаполе в 1589–1592 годах, можно утверждать, что именно в это время окончательно сформировалось его философское и научное мировоззрение, ведь вот-вот начнутся годы преследования инквизицией, а затем – политико-революционная борьба, почти на три десятилетия приведшая фра Томмазо в застенки Неаполя. Пополнять и совершенствовать свои знания из внешних источников ему там будет явно невозможно. Вероятнее всего, это время было счастливейшим в его жизни: он был молод, занимался любимым делом, пользовался уважением; все ему помогали, особенно семейство дель Туфо, оплатившее его лечение (в благодарность фра Томмазо писал для него трактаты об охоте и прочие занятные светские мелочи, до наших дней не сохранившиеся); рядом с ним находился его друг и единомышленник Дионисио Понцио, который в том же 1589 году был направлен в неаполитанский монастырь святой Екатерины и сразу разыскал Томмазо, едва только тот проявил себя на местной церковно-философской ниве. Правда, в 1591 году Понцио был перенаправлен в Рим. Наконец-то осуществилась мечта Кампанеллы – в 1591 году в типографии Орацио Сальвиано был напечатан его философский трактат в защиту учения Телезио.

Где-то молодой счастливый монах допустил неосторожность. Возможно, даже и не одну. Об одном конкретном случае пишут приблизительно одинаково: увидев в монастырской библиотеке надпись, что за самовольный вынос книг грозит отлучение, он промолвил нечто вроде: «Что значит отлучат – съедят меня, что ли?» либо: «А что это за отлучение, с чем его едят?»¹¹¹ Так ли было на самом деле, определенно сказать сложно (как и о весьма многом в жизни Кампанеллы), по крайней мере, как монах и даже как христианин он не мог не знать, что такое отлучение, поэтому этот риторический вопрос, тем более в довольно издевательской форме, был, конечно, неуместен. Так что остается выбирать между опрометчивой неосторожностью, клеветой обвинителей и обычной легендой. Сам Кампанелла свидетельствовал, что был арестован по подозрению в том, что его взгляды, познания и учение с точки зрения инквизиции имели демоническую природу. Исследователи единодушны в том, что фра Томмазо обвинили в следовании телезианству, которое официально Церковью еще запрещено не было, однако противоречило учению Аристотеля и Фомы Аквинского, а следовательно, противоречило и самой Церкви (по крайней мере, есть сведения о том, что два ученика Телезио, Чикала (Чикале) и Марко Берарди, были осуждены в Козенце на сожжение. Правда, им удалось бежать: первый подался в Турцию, второй – в горы, к повстанцам-фуорушити, став знаменитым «лесным королем»). Вполне вероятно, что дело, как обычно, не обошлось без многочисленных завистников и «доброжелателей». Так или иначе, в мае 1592 года Кампанелла был арестован своими же орденскими братьями и заключен в карцер монастыря Сан-Доменико-Мадджоре – того самого, где он жил, прежде чем перебраться в роскошные апартаменты дель Туфо. Начался долгий путь мыслителя на Голгофу.

Глава 4
Под пристальным оком инквизиции

В Неаполитанском королевстве того времени постоянного трибунала инквизиции не существовало, однако папы с завидной регулярностью посылали туда инквизиторов в ранге нунция, порой учинявших настоящие побоища, возглавляя испанские войска. Особо памятным было истребление вальденсов в начале 1560-х годов, несомненно и отцу Кампанеллы также, ибо кровавые длани инквизиторов протянулись в том числе и по всей Калабрии. Очевидец расправы в Монтальто вспоминал: «Я намерен сообщить об ужасном судилище, которому были преданы лютеране сегодня, 11 июня, на рассвете. Говоря по правде, я могу сравнить эту казнь только с убоем скота. Еретики были загнаны в дом, как стадо. Палач входил, выбирал одного из них, выволакивал, набрасывал на лицо платок – «бенда», как говорят здесь, вел на площадь вблизи дома, ставил на колени и перерезывал горло ножом. Затем, сорвав с него окровавленный платок, он снова шел в дом, выводил другого, которого умерщвлял точно таким же способом. Так были перерезаны все до единого, а было их восемьдесят восемь человек. Вообразите, какое это было страшное зрелище. Я не могу сдержать слез, описывая его. И не было ни одного человека, который, видя, как происходит казнь, чувствовал бы себя в силах присутствовать и наблюдать. Спокойствие и мужество еретиков, когда они шли на мученичество, невозможно себе представить. Некоторые, хотя их вели на смерть, проповедовали ту же веру, что и мы все, но большинство умерло с непреклонным упорством в своих убеждениях. Старики встречали смерть спокойно, лишь несколько юношей проявили малодушие. Я до сих пор содрогаюсь, когда вспоминаю, как палач с ножом в зубах, с кровавым платком в руках, в панцире, залитом кровью, входил в дом и выволакивал одну жертву за другой, точь-в-точь как мясник вытаскивает овцу, предназначенную на убой. По заранее отданному приказанию были заготовлены телеги, на которых увозили трупы, чтобы затем четвертовать их и выставить на всех дорогах от одной границы Калабрии до другой. В Калабрии захвачено до 1600 еретиков, из них до настоящего времени казнено 88… Я не слыхал, чтобы они совершали что-нибудь плохое. Это простые, необразованные люди, владеющие только заступом и плугом и, как я сказал, проявившие себя верующими в час смерти».

Арестован фра Томмазо был именно по распоряжению папского нунция, поэтому его довольно быстро перевели из монастырского карцера в тюрьму означенного должностного лица. Кампанелла, как член ордена доминиканцев, не мог не знать его знаменитый «суммарий» – руководство к инквизиционной деятельности, утвержденное папой Павлом IV незадолго до его рождения. Его 14-я глава гласила: «Злодейство преступников (то есть еретиков. – Е. С.) так велико, что они прилагают все усилия, стараясь помешать судьям выяснить их преступления. Подвергаемые допросу, они нагло отрицают свою вину. Ввиду этого возникла необходимость найти разного рода средства, чтобы вырывать истину из их уст. Таких средств три: присяга, тюремное заключение и пытка. По существу, следовало бы верить просто сказанному, но все без исключения люди так лживы, что было постановлено требовать присяги от обвиняемого, против которого имеются улики. Под угрозой обвинения в смертном грехе он обязан открывать истину…

Если же невозможно добиться истины посредством присяги и имеются серьезные улики, а преступление велико, то необходимо прибегать к тюремному заключению, которое дает три полезных результата: 1) если обвиняемый виновен, то заключение заставляет его сознаться в преступлении; 2) лишает его возможности узнать, что сообщили свидетели, и опровергать их; 3) препятствует его бегству…

Если вышеуказанные средства не помогают, то остается последнее – пытка. На основании имеющихся свидетельств о степени виновности судьи могут налагать физические истязания, к числу которых относятся воздержания, принуждения и тому подобное, пока он не сознается. Если против брата имеются свидетельства мирян, то на их основании его нельзя осудить, но можно подвергнуть пыткам и предать допросу…

Кроме вышеуказанных оснований, по которым обвиняемого можно подвергать пыткам, имеются еще следующие: во-первых, если обвиняемый колеблется как в форме изложения, так и по существу дела, сперва признает себя виновным, а потом отрицает, или сперва отрицает, а потом сознается, или если во время допроса говорит одно, а затем прямо противоположное. Во-вторых, если имеется достаточно достоверное свидетельство вне суда. В-третьих, если имеется хотя бы один свидетель, дающий достаточно порочащие показания. В-четвертых, если имеется один свидетель, подтверждающий обвинение. В-пятых, если есть много явных свидетельств».

Уже после смерти Кампанеллы, в 1646 году, инквизитор Антонио Панормита, деловито излагал свое видение полезности пыток: «Инквизиторы вынуждены особенно часто прибегать к пыткам, так как еретические преступления относятся к числу тайных и трудно доказуемых. Кроме того, сознание в ереси приносит пользу не только государству, но и самому еретику. Поэтому пытка полезнее всех других средств, помогающих довести следствие до конца и вырвать истину у обвиняемого».

Так что перспективы у молодого ученого, попавшего в когти инквизиции, были скверные. Однако «на первый раз» ему повезло – дело обошлось заключением и допросами с угрозами. Может, просто решили попугать строптивца, может, сказалось пресловутое «разделение властей», которое еще не раз потом поможет Кампанелле спастись от, казалось бы, неминуемой смерти. Ведь его арестовал папский нунций Джерманико Маласпина (видимо, во время процесса его сменил Асторджио Сампьетро, а того – Альдобрандини), тем самым вторгшись в сферу деятельности местного провинциала Джованни Баттисты да Полистены (опосредованного преемника, с 1591 года, Пьетро-старшего Понцио, в организации убийства которого в 1589 году подозревали именно его, сменил же убитого некий Сильвестр из Альтомонте, также преследовавший Кампанеллу), хотя теоретически вполне такое право имел. Провинциал не только дерзнул не согласиться с высоким мнением нунция, но и предпринял активные действия по защите и спасению человека, который, как он справедливо полагал, мог бы составить славу ордена своей ученостью. В то же время, понимая, что для ума Кампанеллы Неаполь – не самое подходящее место, Полистена решил обратиться к тосканскому герцогу Фердинандо I Медичи, дабы тот помог «вытащить» Кампанеллу из застенка и предоставил ему место в университете одного из подвластных ему городов, Сиены или Пизы. Многочисленные друзья и почитатели фра Томмазо тоже приложили немало усилий, чтобы помочь ему (дель Туфо тоже имел связи с тосканским герцогом в области конезаводства; более того, Кампанелла бывал вместе со своим покровителем на его конезаводах и, знакомясь с процессом селекции, потом искренне удивлялся, что люди заботятся об улучшении породы лошадей и собак, а не собственной, – это найдет отражение в «Городе Солнца», трактате «Об испанской монархии»¹¹² и других произведениях). Другое дело, насколько все они вместе были сильны против влияния Церкви…

Но, так или иначе, пока что дело обошлось четырехмесячным заключением и допросами. На донос о «бесовщине», помогшей Кампанелле обрести знания, особо серьезного внимания обращено не было: отцы-инквизиторы были людьми все же довольно здравомыслящими (хотя именно к этому процессу относится приведенное ранее возражение Кампанеллы, что он столь много знает, «не учившись», и он больше масла сжег в светильнике при чтении, нежели отцы инквизиторы выпили за свою жизнь вина), главный упор делали на идеологическую перековку молодого философа, уличая в телезианстве его же печатным словом – трактатом «Философия, доказанная ощущениями». Заодно, разумеется, припомнили и запальчивые слова из предисловия «Клянусь Геркулесом!» – грех не особо великий, но в устах (точнее, под пером) монаха-доминиканца они выглядели, конечно, неуместно, несмотря на царивший в Италии дух возрожденной Античности. Христос ведь вообще заповедал не клясться, тем более – языческим героем-полубогом¹¹³…

Кстати говоря, на вопрос (или даже обвинение), верил ли Кампанелла в древних языческих божеств, мы твердо можем ответить отрицательно¹¹⁴, поскольку имеется уникальное свидетельство того, как именно фра Томмазо толковал греческие мифы – оно обнаружено нами в трактате об Испанской монархии и вполне заслуживает перевода и публикации: «Кадм, решив установить монархию в Фивах, придя туда странником, первым делом убил змея, под которым имеется в виду защита и охрана Фив; затем он посеял его зубы – то есть рассеял повсюду яд желания нового и стремления получить знание учения, конкретно такой новой науки и искусства, которые он привез из своей собственной страны (Финикии. – Е. С.). Отсюда солдаты, взошедшие, как говорят, [из почвы], по своему взаимному раздору убили друг друга; оставшиеся же присоединились к Кадму, их главе и капитану, положив, таким образом, основание фиванской монархии в Беотии… Естественно, если когда-либо южные народы победят северные и заложат над ними фундамент своей монархии, видя, что они не в достаточных силах совершить это [сами], им следует прибегнуть к методу Кадма или Ясона, хотя из этих двух Ясон более мудро подошел к делу: прежде всего он похитил сердце Медеи, то есть добрую волю и привязанность к себе северных женщин. Ибо женщины тех (северных. – Е. С.) стран легко влюбляются в южных мужчин по причине своего природного жара, и весьма те женщины их любят: действительно, столь сильно нидерландцы не ненавидят испанцев, как их любят их жены. Затем Ясон, при помощи чар Медеи, убил дракона, то есть охрану королевства – таковы воинственные и доблестные мужчины этой нации, а также проповедники. И затем при помощи волшебных мазей усмирил диких зверей – медноногих и огнедышащих быков: то есть своим дружелюбием и дарами он привлек к себе знать и первых людей королевства. Наконец, он при их помощи посеял там зубы дракона, то есть при помощи знати он рассеял семена раздора и разногласий касательно религии, искусств и почестей. Наконец, на том месте произросли солдаты, то есть факции (такие как гвельфы и гибеллины, сторонники папы и императора, лютеране и католики), убивавшие друг друга; а оставшиеся избрали своей главой и командиром Ясона, и, хоть и остались в малом числе, оказали ему помощь в овладении золотым руном, то есть той империей, о которой мы и говорим. Предложив эту ученую басню с объяснением, я показываю королю Испании, как ему следует поступить»¹¹⁵ (из главы ХХVII «О Фландрии и Нижней Германии»). Но вернемся к первому процессу.

С течением времени условия содержания Кампанеллы несколько улучшились, ему даже дали возможность писать: разумеется, не по благости душевной, но очевидно, для получения нового материала для исследований. 28 августа расследование было завершено, 4 сентября был объявлен приговор: фра Томмазо освобождался с предписанием в недельный срок отбыть в Калабрию под монастырский надзор и с обязательством отныне исповедовать философию Аквината, а не Телезио, как это сформулировано в опубликованном Л. Фирпо протоколе: «Под страхом самой тяжелой кары отныне придерживаться во время дебатов, проповедей и обучения учений святого Фомы и осуждать таковые Телезио»¹¹⁶. Однако Кампанелла рискнул поступить иначе: вместо родных мест он направился прямиком в Рим. Подробности неизвестны, но по последствиям его поездки резонно предположить, что его могущественные неаполитанские друзья и доброжелатели снабдили его достаточными гарантиями того, что он был вправе нарушить предписание. Также не лишено оснований наше предположение о том, что и доминиканский провинциал вполне мог «защитить» молодого монаха своим благословением, ведь «просто так», волюнтаристски и безнаказанно, нарушить волю Церкви Кампанелла не мог – ранее уже было показано, что его провозглашаемые советскими авторами самовольными отлучки (в Козенцу к умирающему Телезио, в Неаполь для публикации трактата) на самом деле вовсе таковыми не являлись; вряд ли следует делать исключение и в данном случае. Выдвинутое нами предположение покровительства доминиканского провинциала Кампанелле вкупе с прежними заступничеством и хлопотами Полистены «в пику» папскому нунцию отчасти доказывается реальным вооруженным столкновением братьев-доминиканцев с папскими инквизиторами в Неаполе чуть позже, в 1595 году, известным как «доминиканский бунт» (во времена юности Кампанеллы доминиканцев в девяти «великих» неаполитанских монастырях начитывалось 682 человека): тогда мятежные монахи, изгнанные нунцием из одного из монастырей, при поддержке собратьев взяли свою прежнюю обитель штурмом и держались в ней три месяца, с 1 апреля до 22 июня. Интересно процитировать фрагмент послания в Рим в 1604 году папского нунция в Неаполе кардинала Джакопо Альдобрандини: «Знайте, что нет во всем королевстве религиозной конгрегации более разнузданной, нежели доминиканцы, творящие здесь чудовищные вещи любого рода»¹¹⁷. Ж. Делюмо также полагает, что более либерально и доброжелательный настроенный по отношению к Кампанелле Полистена (по сравнению со своим предшественником Понцио-старшим) не только порекомендовал фра Томмазо тосканскому герцогу, но и своей властью калабрийского провинциала фактически кассировал предписание инквизиции об отправке Кампанеллы на родину.

Нет смысла расписывать впечатления, которые произвел на молодого монаха Рим, хранивший в то время гораздо больше античных памятников или их величественных руин, чем их дошло до нашего времени. Безусловно, для него этот город был не только и не столько центром средоточия сильнейшей власти на Земле – римского папы, наместника Христа, сколько живым свидетельством той древней славы римлян, о которой он столько читал в трудах Ливия и Светония, Полибия и Плутарха… Он, надо полагать, сразу и навсегда полюбил этот город, несмотря на то, чтό позднее ему придется в нем пережить и испытать. В узилище, корпя над трактатом об Испанской монархии, он тепло и любовно напишет: «Roma, Рим, если переставить буквы сзади-наперед, есть Amor, Любовь» (из главы III «О первой причине империй, а именно – Боге»)¹¹⁸.

В Риме, остановившись у родственника дель Туфо – Лелио Орсини (с которым познакомился еще в Неаполе), Кампанелла пробыл две недели. Ему, возможно, удалось познакомиться с философом-телезианцем аббатом Антонио Персио – учителем Орсини (впрочем, не исключено, что знакомство могло состояться позже, когда он вышел из застенков римского замка святого Ангела в 1595 году), а также заручиться покровительством кардинала Франческо Марии дель Монте – покровителя Орсини, через которого, надо полагать, он и «вышел» на кардинала. Роль последнего оценивается различными исследователями прямо противоположно: Д. Эрнст считает, что он также порекомендовал молодого ученого тосканскому герцогу, того же взгляда придерживается Ж. Делюмо, подчеркивая, что дель Монте был представителем тосканского рода, проводившим в Риме политику флорентийского двора, – видимо, именно это и являлось одной из целей поездки фра Томмазо в Рим (другой, как увидим ниже из письма агента тосканского герцога своему господину, явилось требование правосудия и кары доносчику, которого Кампанелла, выходит, знал; Шеллер-Михайлов называет его имя – Франческо Мерлино); также он, видимо, запасся и рекомендациями своих новых знакомых, Персио и Орсини. А. Горфункель, напротив, утверждает, что этот же кардинал вместе с генералом доминиканского ордена Ипполито Беккарией настоятельно отсоветовали Фердинанду I принимать какие-либо услуги подозрительного телезианца. Первое кажется более достоверным, хотя на деле осуществилось как раз второе: приняв Кампанеллу во Флоренции, куда тот прибыл 5 октября, герцог, поразмыслив, отказал ему в научном трудоустройстве, несмотря на многочисленные рекомендации, а также на то, как фра Томмазо блестяще проявил себя за те десять дней, что он провел во Флоренции. Ж. Делюмо придерживается центристской позиции: отмечая, что кардинал любезно принял Кампанеллу, позволил пользоваться своей прекрасной библиотекой и оказал определенную финансовую помощь, он, тем не менее, не предоставил ему никакой университетской кафедры и посоветовал выйти из ордена и войти в число «белого духовенства». Но этот совет Кампанелла, однако же, отринул, до самой смерти оставаясь доминиканцем.

Интересно, однако, добавить следующее: еще 4 сентября, в день, когда в Неаполе только-только был объявлен приговор фра Томмазо отправиться под надзор в Калабрию, вместо чего он отправился сначала в Рим, а оттуда – во Флоренцию, агент тосканского герцога в Неаполе уже писал своему господину: «Томмазо Кампанелла… весьма настроен предложить себя к Вашим услугам. [Его процесс] не имеет иной основы, кроме как зависть своего собрата и огромное легковерие его начальников. Сейчас он совершенно свободен и намерен завтра же отправиться в Рим, чтобы добиться кары для своего доносчика. Что касается меня, то, просмотрев его сочинения и учитывая его репутацию, я полагаю его [человеком] редчайшего духа, которого только можно встретить в Италии. Лучше сказать, это какое-то чудо природы, учитывая, сколько он знает в 24 года. Отсюда и обвинение в том, что у него есть какой-то знакомый демон»¹¹⁹. Это лишнее доказательство как хлопот друзей Кампанеллы, так и, возможно, заинтересованности в нем самого герцога, впоследствии улетучившейся. Итак, Кампанелла во Флоренции.

Известно, что, остановившись в монастыре Сан-Марко, Кампанелла, будучи представлен герцогу, с надлежащими славословиями преподнес посвященный ему трактат «О чувстве, заключенном в вещах, и о магии». Властитель отнесся к нему довольно приветливо, подал «милостыньку» и отдал под опеку своего главного библиотекаря, Баччо Валори. Тот отозвался о Кампанелле так: «Этот юноша обладает зрелым разумом, обширными и глубокими познаниями, что видно как из его ученых рассуждений, так и из напечатанной им книги… Но так как сейчас в Риме хотят запретить философию Телезио… он тоже оказался под угрозой – особенно ужасной из-за превосходства его идей, действительно новаторских и глубоких»¹²⁰. Валори своей добротой и обходительностью также произвел на Кампанеллу очень хорошее впечатление, и он много лет спустя поминал добрым словом этого «почтенного рыцаря», открывшего ему сокровища знаменитой герцогской библиотеки Лауренцианы. Она поразила так Кампанеллу, что он воскликнул, имея в виду античную Александрийскую библиотеку, что такого книжного собрания не было даже у египетского царя, и назвал ее чудом света. В ее помещении 13 октября был проведен диспут, предметом которого стало учение Макиавелли.

Не секрет, что за Кампанеллой утвердилась репутация противника макиавеллизма, отцом которого он, кстати, именовал столь ненавистного ему тирана тогдашней науки – Аристотеля. И действительно, в своих произведениях он часто и беспощадно критикует беспринципные советы коварного флорентийца (монах называет его дьяволом, ядом и скандалом века, некромантом и т. п., а к его ученикам относит слова из Второго послания апостола Петра о том, что «в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным похотям»), его образу вероломного и лживого правителя противопоставляя государя благого, честного, заботящегося о благополучии и благосостоянии своих подданных, равно как и подвластного ему общества в целом. Макиавелли откровенно писал: «Мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность… Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить… Государю нет необходимости обладать всеми названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими. Дерзну прибавить, что обладать этими добродетелями и неуклонно им следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими – полезно. Иначе говоря, надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым – и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо»¹²¹ (глава 18 «О том, как государи должны держать слово»).