Kitobni o'qish: «Последнее дело майора Чистова»

© Водолазкин Е. Г.

© ООО «Издательство АСТ»

Моим друзьям

Часть первая
На Бармалеевой

Если быть предельно точным, то всё началось в конце мая, когда майор Чистов занимался лечением зубов. Ему нравилось лечить зубы в мае. Занятие само по себе, конечно, малоприятное, но на фоне пробуждающейся природы – а в Петербурге она в мае только пробуждается – делать это как-то легче.

Вылечив больные зубы, вместе со счетом за лечение майор получил их рентгенограмму. Изображение было контрастным, четким, но несколько необычным. Картинка представляла не только челюсти, но и в целом череп майора. Надо думать, что машина, делавшая снимок, старалась смотреть на вещи широко.

Первым желанием Чистова было бросить свой череп в корзину, но в последний момент ему стало жаль выбрасывать такой артефакт. Майор взял снимок на службу и повесил его над столом. Отвечая на вопрос, чей это череп, он становился рядом с изображением и отвечал вопросом на вопрос: «Разве не похож?». Чтобы сделать ему приятное, собеседники цокали языком – мол, да, конечно, похож. Мол, как они сразу не заметили портретного сходства? Те же черты, то же задумчивое выражение и та же грустинка в… Нет, не в глазах, потому что глаз – не было. Просто – грустинка.

Такое подробное объяснение даю только потому, что мой литературный наставник Филипп Семенович Прохлада – человек старой школы, любит портреты и пейзажи. Ну вот, можно считать, что портрет майора, пусть краткий и предварительный, я дал. Я сказал Филиппу Семеновичу, что есть у меня и план описания пейзажа: он будет помещен чуть позже, когда речь пойдет о Серафимовском кладбище.

Прохлада поворчал немного (и портрет, и пейзаж показались ему мрачноватыми), но в целом остался доволен. И вот что примечательно: с тех пор, как майор повесил рентгенограмму над столом, он приобрел свойство снимавшей его машины и время от времени видел окружающих в облике скелетов, не говоря уже об умерших, которые являлись ему чаще всего именно в таком виде. И еще. У майора появилась странная привычка: задумавшись, он ощупывал свой череп. Сантиметр за сантиметром исследовал кости глазниц, ушных отверстий и скул. Это помогало ему сосредоточиться.

Вот так простая рентгенограмма черепа способна изменить человека, сделать его глубже, сосредоточенней. Какое-то необычное умонастроение отмечалось у Чистова с детства, но в полной мере интерес к метафизике проявился у него в эти майские дни. Здесь можно вспомнить его прогулки по кладбищам, во время которых он, по его словам, скорбел о превращении живых людей в мертвых и, напротив, радовался грядущему превращению мертвых в живых.

Он размышлял о том, что граница между теми и другими пролегает именно здесь, и что пока она проходима лишь в одну сторону. Вместе с тем, для вечности не существует пока, так что положение может измениться в любой момент. Наконец, он стал думать о душе, чью рентгенограмму он, увы, не мог повесить в кабинете. Она, как известно, нематериальна.

Вскоре в Петербурге прогремело так называемое «Дело близнецов». Речь шла о гибели известного нейрофизиолога, занимавшегося проблемами искусственного интеллекта (ИИ). Большой общественный интерес к делу объяснялся просто: в круг подозреваемых впервые в истории попал робот. Звали его Иван Иваныч, что также соотносилось с двумя волшебными буквами «И».

Автор этих строк, Егор Ведерников, был тогда молодым лейтенантом и ведущей роли в расследовании не играл. Он и сейчас молод, но уже не лейтенант. Если позволите – старший лейтенант. Говорю это не хвастовства ради, а фактической точности для. Лейтенант выезжал на задержания и выполнял самые разные поручения майора Чистова, руководившего следствием.

Думаю, всем, кто знал майора, было известно, что сотрудничество с ним – занятие не из простых. Взяв дело в свои руки, никаких других рук он уже не допускал. Очень, добавлю в скобках, был самостоятельный майор. Оттого, нужно думать, так и остался майором.

Итак, занятием молодого лейтенанта (меня, если что) была расшифровка диктофонных записей допросов, ну и вообще работа с бумагами, которой майор Чистов, прямо скажем, гнушался. В то время как ваш покорный слуга эту работу любил.

И будет любить.

И этого не стесняется.

Он является автором не только этих строк: им написаны многие официальные тексты нашего коллектива, не говоря уже о поздравлениях и капустниках. И, верите ли, всюду – включая протоколы допросов – молодой сотрудник (речь опять-таки обо мне) находил возможность как-то украсить текст. Может быть, даже раскрасить, сделать его из черно-белого цветным. Несколько менее сухим, понимаете?

Язык протоколов – не побоюсь этого слова – безлик. Можно даже подумать, что один и тот же следователь всякий раз допрашивает одного и того же подозреваемого. Смелее, ребята, не устаю говорить я своим коллегам. Грамотно ведущий протокол идет по тропе Шекспира, Островского, Чехова. Да того же Ионеско – почему нет…

Кто же, как не я, мог взяться за книгу об этом удивительном деле? Обстоятельства его столь непросты, что уже одно это выводит его за все и всяческие рамки. Ведь обычные наши расследования мало напоминают Холмса-Пуаро-Мегрэ с их тонким психологизмом. Причинно-следственные связи у нас весьма скудны и в основном охватываются выражениями вроде «в результате распития спиртных напитков», «на почве неприязненных отношений» или даже отдельными словами – такими, скажем, как «ножевое», «огнестрел» и т. п.

В деле же о близнецах эти связи настолько сложны, что в сравнении с ними схема полетов «Аэрофлота» может показаться детским рисунком. Эта цветущая сложность, словно магнитом, притягивала новые связи, и всё это сплеталось в тугой узел, который нам и предстояло развязать. Подчеркиваю: не разрубить – развязать.

При этом время не стояло на месте: старые сведения перекрывались новыми, а новые, как водится, – старыми. Реальность шла рука об руку с мифом, то и дело высвечивались незнакомые населенные пункты и лица. В газетных репортажах возник и исчез город Торжок, потом приезжал человек из лиги стеклодувов, располагающий якобы важной для следствия информацией. Был в смокинге, при бабочке и держался, ну, прямо как Гусь-Хрустальный. Появление стеклодува оказалось чистым надувательством: никакой информации у него не было, просто он любил общаться с полицией. Иными словами, масса вещей и событий крутилась вокруг следствия, как космический мусор вокруг космического же корабля. Разве это само по себе не повод написать книгу, которая отделила бы зёрна от плевел, и покончить наконец с пространственно-временной неразберихой?

Мой ответ: да, повод.

В сущности, не такая уж это сложная задача – написать книгу. Событийную часть время от времени разбавляешь, скажем, портретом либо пейзажем, имя и фамилию героя последовательно чередуешь с местоимениями – ничего сложного. Можно еще изредка пошутить – но только слегка, без фанатизма. Просто чтобы освежить восприятие.

Как уже отмечалось, в области литературы автор этих строк является учеником Филиппа Семеновича Прохлады, полковника в отставке, автора романа «Негромкий выстрел» и нашего пресс-секретаря на покое. Все, кто с ним знаком, понимают, что покой Филиппу Семеновичу только снится: подразделения самых разных силовых структур стремятся послать к нему перспективную в смысле отечественной словесности молодежь. Все мы в разное время слышали его обнадеживающие слова, а порой, напротив, и не очень обнадеживающие. Если называть вещи своими именами, то – форменную критику.

Так, мне в свое время было указано на то, что писать официальные тексты от первого лица считается нескромным. По крайней мере, в единственном числе, потому что я, по поговорке, – последняя буква алфавита. Я, помнится, густо покраснел – по крайней мере, мне так показалось. Это прозвучало как негромкий выстрел. И хотя я усвоил, что в первом лице нужно писать не я, а мы, универсальным это правило не считаю. В отделе местоимений Лингвистического института мне вообще сказали, что такое представление архиархаично.

Когда я сказал об этом Прохладе, он, подумав, ответил, что лучше всего вообще обходиться без местоимений. Написать: автор этих строк или ваш покорный слуга. Как это уже и было сделано выше. Не забудем также, что рассматриваемые материалы проходили через его, покорного слуги, руки, а в минуты откровенности ему кое-что рассказывал неоткровенный обычно Чистов.

Говорят, что в нашем случае секрет успеха имеет более сложную природу, что не последнюю роль сыграл и талант пишущего… Не знаю, такой ли уж это талант, но людям, как говорится, виднее. Некоторые, имея в виду Прохладу и меня, говорят, что, возможно, ученик превзошел учителя. Автор (этих, разумеется, строк) говорит об этом единственно для того, чтобы объяснить, почему именно он решил рассказать об упомянутом резонансном деле.

Вообще говоря, большинство резонансных дел происходит именно в нашем городе. Гордиться здесь особенно нечем, но, согласитесь, факт сам по себе – примечательный. Очевидно, все, включая преступный элемент, предпочитают действовать в красивых местах или, проще сказать, локациях. Взять того же доцента Соколова, застрелившего и расчленившего свою студентку. Только представьте на минуточку: ночь, ледяная рябь канала… Кстати, вспомнилась в этой связи шутка. В Москве две женщины не поделили мужа. А в Петербурге – поделили…

Но – к делу. На Петроградской стороне застрелили человека. На Бармалеевой улице. Услышав это, многие из петербуржцев сочли случившееся закономерным: если убийство, то, пожалуй что, на Бармалеевой. Уж такая это улица. Независимо от того, был Бармалей реальным лицом или литературным персонажем, репутация его сомнительна. Его имя бросает на эту улицу тень – недаром она в буквальном смысле вся в тени. Выражаясь в современном духе, фигура Бармалея – токсична.

Как только стало известно об убийстве, на Бармалееву улицу выехала машина Межведомственного отряда правоохранителей Санкт-Петербурга (МОПС). Считается, что это созданное недавно спецподразделение расследует наиболее важные дела. Вызов таких профессионалов на Бармалееву объяснялся, я думаю, сочетанием двух вещей: нейрофизиологии и искусственного интеллекта (ИИ).

Машина марки «Лада» двигалась по Петроградской стороне не торопясь, потому что спешить ей, в общем, было некуда. Худшее уже произошло, и срочного вмешательства вроде бы не требовалось. Машина переезжала через лежачих полицейских, и в такие моменты майор Чистов с удовлетворением думал о том, что его, ввиду комплекции, так просто никто бы не переехал…

Молодая сотрудница Межведомственного отряда Валерия, которой я иногда читаю написанное вслух, спрашивает меня – как это, мол, я могу знать, что думал майор?

Валерия.

Лера.

Послушай…

Человек, с младых ногтей воспитанный в уважении к субординации, я, тем не менее, убежден, что нет у майора таких мыслей, которых не могло бы быть у лейтенанта. Это во-первых. Во-вторых, есть такое понятие, как художественная условность. Мы условились, что автор знает всё. То есть, условились не мы, условились до нас, еще на заре литературы, но я этому негласному закону следую. И призываю следовать Леру – если она, конечно, хочет дружить с литературой. Или, допустим, с литераторами…

Смеется.

– Ты следователь, ты и следуй. А я не могу: не верю! – говорит Лера Станиславская. – Мне нужно, чтобы человек описывал только то, что может увидеть.

Славная девочка. Между прочим, тоже лейтенант.

Продолжим описание дороги. Водитель пропускал на переходах тех, кому нужно было перейти через улицу. Как, впрочем, и тех, кому не нужно было, кто обычно переходит просто так, за компанию. Такие пешеходы двигаются очень медленно, словно не уверены в правильности своих действий. Этим приходится сигналить. Оно и понятно: раз уж ты оказался у перехода, изволь, господин хороший, переходить, а не изображать, понимаешь, все и всяческие сомнения.

Не составляет тайны, что полицейская машина в какой-то степени побуждает прохожих ступить на зебру, ведь перебежать улицу перед машиной с мигалкой – это, согласитесь, большое искушение. Даже если мигание не сопровождается сиреной. Даже если это не гордость немецкого автопрома, а скромное изделие тольяттинских умельцев. Полицейская «Лада» терпеливо пропускала всех желающих перейти.

Справа от водителя сидел единственный пассажир – майор Чистов. Каспар. Такое вот имя, хотя я не слышал, чтобы кто-то называл его по имени. Майор Чистов. Или просто: Чистов. Водитель время от времени косился на майора, но тот не поворачивал головы и сидел с видом впередсмотрящего. Обычно молчал, особенно если ехал от зубного – как сейчас. Был в то же время в бодром настроении, как бывает бодр человек, избавившийся от длительной зубной боли. Пусть и ценой потери зуба – у него их еще полно, зубы – не проблема.

Майор говорил, что испытывает затруднения с двумя вещами на свете: надевать носки и шнурки завязывать. Звонко хлопал себя по животу: вот эта часть организма, понимаешь, мешает. А всё остальное – может. Насчет всего остального он, конечно, преувеличивал, но ведь и говорил это как бы не всерьез. Ну, хорошо: даже если всерьез, то не преувеличение ли прокладывает путь прогрессу? Вспомним, что достижению всегда предшествует мечта. Вспомним также и о том, что слово майор в переводе буквально значит больший. Это также настраивает на прогрессивный лад.

А с носками и шнурками ему помогали посторонние. Чаще всего – дамы, так или иначе попадавшие в его дом. Попадавшие и пропадавшие, шутил майор, потому что уходили они обычно, не прощаясь. Если же решали попрощаться, то бросали ему обвинения в неприспособленности к жизни и утверждали, что вынести его, Чистова, невозможно. В таких случаях он вытягивал обе руки ладонями вверх, как бы изображая вынос Чистова. Как бы сгибаясь под непосильной ношей. Он был очень полным, этот майор. Ну, просто даже тучным – если учитывать созвучие этого слова с тучей.

Когда садился в полицейскую машину, та, словно после удара под дых, издавала короткое хы! – и резко просаживалась. Потом тащилась по дороге, едва не касаясь днищем асфальта. Причем с явным перекосом на правую переднюю часть: место майора, как уже сказано, было рядом с водительским.

При этом пристегивать ремень безопасности уже не получалось – элементарно не хватало длины. Так и ехали первые пять минут под бодрое пиликанье, ну, и под его ругань, конечно: майор Чистов стыдил программу контроля. Особенно его раздражала ее невозмутимость – вот это самое пи-пи-пи на одном тоне.

Зазвонил мобильник. Подполковник Гущин, начальник майора Чистова, приглашал на ужин.

– У вас, господин подполковник, э-э-э, какое-то событие?

– Да не то чтобы… То есть, свадьба не свадьба, скорее – так, вечеринка.

Приглашение сегодня на сегодня. Чистов тут же довел до сведения начальника, что на Бармалеевой – труп, и он, увы, едет туда. За словом увы скрывалось тихое торжество. Дело, конечно, не в трупе. Просто странное это, если вдуматься, занятие – ужинать с начальником. Да еще неясно, с какой женой. Подавленный оперативной информацией, подполковник пробормотал что-то невнятное и отключился. Чистов вздохнул с облегчением.

Через минуту опять раздался звонок Гущина. Его голос неожиданно рассыпался радостным женским смехом, будто офицер, огорченный отказом, экстренно сменил пол. Подполковник сообщил, что передает трубку жене. Жена, слегка заикаясь, спросила, а знает ли майор Чистов, по какому адресу его ожидает ужин. Майор Чистов этого, естественно, не знал. Как не знал и того, что жена подполковника, оказывается, заика.

Речь шла, как это ни удивительно, об 11-й линии Васильевского острова. И линия, и номер дома совпадали с адресом майора. Он осторожно осведомился, приглашают ли его к самому себе. Нет, ответила трубка, его приглашают не к себе, а именно что к ним. Дальним фоном звучал голос подполковника, подтверждающий приглашение.

Оказалось, что в этом доме Гущин снял квартиру.

– Снял квартиру? – эхом уточнил майор, хотя уточнять здесь, в сущности, было нечего.

Чистов счел необходимым выразить радость, хотя на самом деле сильно расстроился. Дуэт в трубке был уверен, что вечером порадуются все вместе. Майору было предложено разобраться с его трупаками по-быстрому – так, чтобы осталось время вечером посидеть.

– Трупак всего один, – напомнил майор.

– Пока один, – поправил его подполковник; смех в трубке. – А потом могут посыпаться – только принимай… Привет Бармалею!

Чистов знал, что пару недель назад подполковник ушел из семьи: кто-то даже спрашивал, где он, собственно, сейчас живет. Теперь он знал ответ на этот вопрос, и этот ответ его не радовал.

Задумчиво мигая, машина выехала на улицу Красного Курсанта. По улице строем и поодиночке действительно двигались курсанты. Были они в спортивной форме и направлялись – в личное время – участвовать в футбольном первенстве. Курсанты переходили улицу в положенном месте, и полицейская машина их пропускала. Чистов всматривался в лица идущих. Обычные курсанты – не сказать, чтобы чрезмерно красные. Переходят себе улицу повзводно, не пропуская автомобили.

– Непруха, – сказал водитель. – Надо же было с ними столкнуться!

Майор бросил на него быстрый взгляд.

– А вы бы с кем предпочли столкнуться – с Бармалеем?

Возникла неловкая пауза. Почему нет – думал, возможно, водитель. Бармалей как раз таки мог выглядеть вполне импозантно. С бабочкой на шее и длинным черным зонтиком в руке. Спешить на свою улицу.

16 июня, 15:30

Машина приближалась к Бармалеевой улице. На ее пути неожиданно оказались еще две футбольные команды. Из качавшихся над головами игроков табличек следовало, что одна представляла Институт доисторических исследований, другая – Лабораторию низкомолекулярных соединений. Первые знали всё о доисторическом периоде истории, вторые – о вещах низкомолекулярных. Обе сферы были в равной степени далеки от повседневности. Надо ли говорить, что и эти команды стремились на спортивную площадку, чтобы участвовать в футбольном соревновании.

Как рассказывал впоследствии Чистов, в какой-то момент картинка в ветровом стекле резко изменилась. Произошло это настолько незаметно, что на саму перемену майор обратил внимание не сразу. По Бармалеевой продолжали идти две команды скелетов. Да, в трусах, да, в футболках, но – скелетов.

Впереди, судя по повязкам на рукаве, двигались капитаны команд. У одного из них в руках был мяч, у другого – кубок, который, очевидно, предполагалось вручить по итогам матча. Майору бросилось в глаза, что мяч выглядел старомодно. Был сшит из продолговатых полосок кожи, а под тугой его шнуровкой скрывалась резиновая камера. В какой-то момент первый капитан небрежно скинул мяч на ногу и дальше пошел, жонглируя им.

– При жизни он мог набивать мяч до двух тысяч раз, – сказал капитан с кубком. – Двух тысяч! Не опуская на землю.

– Сейчас, конечно, так уж не получится, – пожаловался капитан с мячом. – Теперь дай бог пятьсот раз набить.

– Да ты хотя бы триста набей – тоже мне Пеле нашелся! – отчего-то рассердился капитан с кубком. – Я тогда тебе, блин, сам этот кубок вручу.

Какое-то время два капитана молчали. Раздавался лишь стук набиваемого мяча. Было ясно, что капитан с мячом обдумывает ответ. Поймав мяч рукой, он негромко сказал:

– А ты лучше подумай – только головой: сколько уже в Зените сменилось тренеров, а ни один в команду нас не пригласил. – Капитан нарисовал в воздухе вопросительный знак. – Спрашивается: почему? И это при том, что в основном составе у нас – кандидаты и доктора.

Тот, кому предлагалось подумать, приумолк.

– А я тебе отвечу, – не потерялся собеседник. – Просто наша игра кажется им слишком академичной.

Увидев в окне машины майора Чистова, капитан с кубком поднял изделие над головой (от ветра шевелились остатки волос на черепе) и крикнул:

– Кубок профсоюзов, блин! А профсоюзы, как известно, – крылья Советов.

Чистов вяло помахал скелетам и смотрел, как один за другим они скрывались в тесном чреве Петроградской стороны.

Вот она, Бармалеева улица. Узка. Темна. Полностью соответствует своему названию.

Легенда такова. Писатель Корней Чуковский и художник Мстислав Добужинский шли по Бармалеевой улице. Куда шли – непонятно, да не очень-то и важно. Куда, в конце концов, могут идти писатель с художником, находясь на Петроградской стороне? Существенно то, что их внимание привлекло название улицы. Чуковский начал было разворачивать гипотезу о предполагаемом англичанине Бромлее – допустим, аптекаре или цирюльнике, но Добужинский интуитивно понял, что Бармалей мог быть только разбойником. Он раскрыл свой этюдник и несколькими штрихами злодея изобразил.

Специалисты по топонимике не согласны ни с Чуковским, ни с Добужинским, и полагают, что своим названием улица обязана домовладельцу Бармалееву, жившему здесь (и это отражено в документах) в конце XVIII – начале XIX века. В пользу такой версии говорит и то, что параллельные улицы также названы именами домовладельцев, причем тоже не без изящества: Плуталова, Подрезова и Шамшева улицы. Есть там еще Полозова улица: она носит имя владельца питейного заведения.

Названия эти пребывают в такой гармонии, что в 1923 году параллельную Покровскую улицу переименовали в честь Сергея Ивановича Подковырова, который был не домовладельцем, а совсем даже наоборот – секретарем партийной организации Петроградского трамвайного парка. На каком-то жизненном этапе Сергей Иванович, образно говоря, сменил трамвай на бронепоезд. Когда же Подковырова, человека бурной судьбы, в конце концов где-то подстрелили, возник вопрос об увековечении его памяти. Всякому понятно, что увековечение памяти человека с такой фамилией не могло быть беспроблемным, но здесь помог, что называется, хороший контекст: имя Подковырова просто просилось в этот уголок Петербурга.

То, что увековечиваемый не был домовладельцем, не имело уже никакого значения. Впрочем, домовладельческая версия названия Бармалеевой улицы не отменяет версий Чуковского и Добужинского. Можно быть англичанином, разбойником, владельцем дома и даже питейного заведения одновременно. При благоприятном стечении обстоятельств – еще и секретарем парторганизации. Для нас в данном случае важно, что в результате совместного творчества писателя и художника родилась книга, на которой, можно сказать, воспитывался майор Чистов. Что и говорить, все мы на ней воспитывались.

Выйдя из машины, майор одернул рубашку и велел себе взбодриться. Смутно припоминал, как Гущин, побывав однажды у него в гостях, сказал, что дом его отвечает всем запросам одинокого мужчины. Что в точности имелось в виду, неясно. Не ахти какая фраза, но произнесена она была задолго до того, как подполковник стал одиноким мужчиной. Спустя пару лет он повторил ее слово в слово. Готовился? Мечтал?

Да, подполковника Гущина в его жизни стало больше. Да, Гущин – не тот, с кем хочется общаться постоянно. Подполковника Гущина, строго говоря, вообще не хочется видеть… Некоторые даже считали его пятном на безупречно белом мундире Межведомственного отряда. В соответствии со своими качествами он должен был поселиться на Бармалеевой улице. Произошел очевидный сбой, и дело теперь так просто не поправишь.

Впрочем, в жизни есть и хорошие стороны, которые нужно ценить. Например, лето. Чистов втянул ноздрями воздух – июнь месяц! Ветер трепал рубашку, на спине проступила влажная полоса. Майор не видел ее, но знал, что она всегда появляется там, где тело соприкасается с сидением. Когда она высохнет, останется соляной след. Толстые сильно потеют – кому это понравится?

А вот некоторые толстяки никого не раздражают. Например, Паваротти. Когда пел, не то что носовой платок держал – махровое полотенце. После одной-двух песен оно становилось мокрым. Он лоб им вытирал и на манер шарфа обматывал вокруг шеи, но какие-нибудь десять минут – и можно снова выжимать. Так ведь это Паваротти – ему попробуй выразить неудовольствие… Где сейчас разлагаются его золотые связки?

Машина остановилась. Вот он, дом № 15-а. Типичный для начала XX столетия. Его окна отражают Серебряный век – прекрасный, но мимолетный, поскольку серебра хватило ненадолго.

Одна полицейская машина уже стояла у дома – въехав двумя колесами на узкий тротуар. Накренившись. Перед парадным была натянута заградительная лента. За ней уже успела собраться небольшая толпа. Надо понимать, что всё случилось на втором этаже: в открытом окне там курил лейтенант. На первом этаже располагался круглосуточный магазин продуктов, перед ним сидели на корточках два меднолицых человека. Они тоже курили.

Увидев Чистова, лейтенант в окне двумя пальцами выстрелил окурком в сторону урны. Осечка. Описав дугу, окурок приземлился у ног майора.

– Виноват, господин майор! – донеслось сверху извинение лейтенанта. – Я в урну хотел: до этого получалось.

– Что ж, по крайней мере, намерения у вас были благие, лейтенант.

Нужно ли говорить, что этим лейтенантом был я? Ох, стыдно, но уж – что было, то было… Чистов наступил на окурок и продолжил следование к месту преступления.

Подойдя к ленте, майор намеревался приподнять ее над головой. Наклониться хотел и пройти под ней. Проплыть, как большой корабль под разведенным мостом. Увы, полное фиаско: лента беззвучно лопнула. Пришел к финишу первым, долетело до него из толпы. Чистов поднял голову, и комментарии стихли. Скрылся в парадном. Из темноты доносился гул его шагов. На ветру метались обрывки заградительной ленты.

Поднявшись на второй этаж, он увидел настежь распахнутую дверь и часть прихожей. С ручкой двери работал криминалист. В прихожей лежало тело погибшего. Майор уже знал, что это Георгий Максимович Литвин – его опознали родственники. Врач-нейрофизиолог из Сочи, приехавший к брату Григорию, также нейрофизиологу.

Багровым нимбом вокруг головы покойного застыла кровь. Ноги его были подогнуты – так, будто при падении он хотел занять как можно меньше места. Позу нельзя было назвать удобной: убитый лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Какой джокер Георгий Максимович хотел вытащить, какое оружие? И кто стоял перед ним?

Вероятно, злейший враг, потому что лицо погибшего искажала дикая гримаса. Это была гримаса не боли и даже не страха – злости. Необоримой свинцовой злости, охватившей нейрофизиолога в последний момент жизни. При взгляде на его лицо именно она бросалась в глаза в первую очередь, и лишь затем деталью на этом страшном портрете проступало аккуратное маленькое отверстие в центре лба. Что удивительно: убитый лежал в куртке – не по погоде. В это трудно поверить, но даже в Петербурге куртка в этот день была лишней. Пестрая такая куртка с олимпийской символикой и надписью Сочи.

Майор приподнял мертвеца за плечи. Рука, на которой тот лежал, была пуста. Опуская тело на пол, Чистов оглянулся на лейтенанта.

– Огнестрел…

– Так точно.

– Когда это случилось?

– Между двенадцатью и тринадцатью часами – так считает врач. Самого момента убийства никто не видел.

– Убийства?

– Это очевидно: при самоубийстве был бы найден пистолет.

Откуда-то из глубин квартиры раздалось:

– Он у-мер не-е-сте-ствен-ной смер-тью.

Говорил явно робот. Так, по крайней мере, они говорят в научно-фантастических фильмах – скрипуче и по слогам.

– По-ка ос-нов-ная вер-сия – ог-не-стрел. Кто и за-чем за-стре-лил Ге-ор-ги-я Мак-си-мо-ви-ча, то-же по-ка не-из-вест-но.

Источник этих справедливых слов, между тем, не появлялся.

Взгляд Чистова уперся в человека, сидящего в прихожей на ящике для обуви. Сложившись вдвое. Положив голову на руки. Минуту назад он был всего лишь одним из присутствующих. Стоило неизвестному голову поднять, как он превратился в того, кто только что считался убитым. Двойник? Близнец? А может – ангел: уж очень похоже сидят они на надгробиях.

– Удивительно, – сказал тихо майор, глядя на сидящего. – Душа – важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели. Не душа ли, э-э-э, убитого сидит на ящике для обуви?

– Нет, господин майор, – ответил я. – Чтобы это была душа – не представляется возможным, ибо души нематериальны.

Чистов бросил взгляд на пол – убитый продолжал лежать. Чистов посмотрел на ящик для обуви – убитый продолжал сидеть.

– Да, этот – материален, – констатировал, приглядевшись, майор. – А так было бы славно: мертвое тело, а рядом с ним – живая душа. Сидит, понимаешь, горюет… У этого человека очень скорбный вид.

– Брат-близнец, – шепнул Чистову на ухо криминалист. – Один близнец приехал к другому, и такой, как говорится, летальный исход… Зовут близнеца Литвин Григорий Максимович. Который живой.

Из соседней комнаты показался робот. Он двигался короткими рывками и слегка даже вразвалку.

– Этот Самоделкин – вообще хвороба, – всё так же шепотом доложил криминалист. – Не закрывает рта, мне уже полностью мозг вынес. При этом в момент убийства находился в отключке и никаких свидетельств не предоставляет.

Робот – майору:

– Про-сто ме-ня с ут-ра от-клю-чи-ли. Рад вас при-вет-ство-вать, ма-йор. Я – ИИ, что зна-чит ис-кус-ствен-ный ин-тел-лект. Мож-но про-сто – И-ван И-ва-ныч. Ха-ха-ха, на-хо-жу это смеш-ным. Фа-ми-ли-я мо-я Бар-ма-ле-ев. При-сво-ена по ме-сту жи-тель-ства. Мож-но прос-то – Бар-ма-лей. Бу-дем зна-ко-мы, вот вам мо-я ру-ка.

– Четырехпалая? – удивился майор.

– Каждый палец требует отдельной программы, – неожиданно вступил в разговор брат Григорий, – в то время как пятый палец не очень-то и нужен. Он, если угодно, как пятое колесо.

Чистов молча кивнул и включил диктофон. Это был первый допрос майора Чистова, на котором я присутствовал. Позднее запись была мной расшифрована и приобщена к делу. Полагаю, такого рода документы не будут лишними и в моем скромном повествовании.

Это вопрос не только этический, но и эстетический. С любезным читателем мы уже говорили о художественной условности. Мне есть что к этому добавить: искусство устало быть искусственным. Литература стала стыдиться своей литературности. Будучи секретарем полицейского Книжного клуба, я неоднократно поднимал эту тему на заседаниях. Не буду скрывать: мнения разошлись. Филипп Семенович и Убойный отдел были всецело за меня. Мою сторону принял и Отдел экспертизы, в котором работают два человека по фамилии Петров. Против указанной точки зрения выступил Отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Его сотрудники заявили, что я принижаю роль литературы, в то время как у нее нет поводов стыдиться.

В суть этой полемики я вдаваться не буду – скажу лишь, что нон-фикшн сейчас активно вторгается в сферу фикшн, и грань между ними становится всё более зыбкой. Публикуя по ходу повествования различные документы, мы сведем художественную условность к минимуму. Ну, чтобы некоторые не упрекали меня, как говорится, в расхождении с реальностью. Точка.

Из материалов дела.

Протокол допроса свидетеля

Григория Максимовича Литвина.

(Дело № 2406. Т. 1. С. 12–16)

Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (так считают в семье) ковер. На подоконнике цветы.

ЧИСТОВ (бодро). Литвин? Григорий Максимович?

ЛИТВИН (сдержанно). Да, это я.

ЧИСТОВ. Как вас зовут? Э-э-э… Фамилия, имя, отчество.

ЛИТВИН (саркастически). Мы что – в театре абсурда? Вы же всё это только что произнесли…

ЧИСТОВ (терпеливо). А нужно, чтобы это произнесли вы. Мне ведь и самому неловко, что наша беседа начинается… Ну, что ли, суховато. Если хотите, я задам свой вопрос иначе…

ЛИТВИН. Не хочу.

ЧИСТОВ. С другой интонацией. С отеческими, например, нотками в голосе. Как вас, бэтенька, по имени-отчеству? Вот лучше даже так: как вас звать-величать-то? В этом больше доверительности.

ЛИТВИН (махнув рукой). Ладно, ладно… Пишите: Литвин. Григорий Максимович.

ЧИСТОВ. Григорий Максимович. Литвин… У вас в роду были, э-э-э, литовцы? Или хотя бы жители Польско-литовского княжества?

ЛИТВИН (пожав плечами). К сожалению, такой информацией не располагаю.

ЧИСТОВ (вкрадчиво). Чем, Григорий Максимович, вызвано ваше сожаление? Вы мечтаете о литовском паспорте?

ЛИТВИН. Нет, не мечтаю.

ЧИСТОВ. А о чем вы мечтаете? О балтийском побережье – той же Юрмале? Море там не сказать, чтобы очень теплое, но на солнце терпимо: можно и на песке поваляться, и в волейбол постучать, а? С литовским-то паспортом…

ЛИТВИН. Юрмала – это Латвия. С вашего позволения.

ЧИСТОВ (всплеснув руками). Конфуз. Вот она, имперская-то подкладка – вся наружу! Литвы от Латвии не отличаю. Что называется, докатился… (Проходит по комнате взад и вперед. С трудом садится за стол.) А вы отличаете – раз! О литовском паспорте не мечтаете – два… А о чем, если не секрет, вы мечтаете?

ЛИТВИН (недоверчиво). Вас это действительно интересует?

ЧИСТОВ (с энтузиазмом). Оч-чень. Иначе почему бы я, спрашивается, э-э-э, спрашивал? Простите, конечно, за тавтологию. Это от волнения.

ЛИТВИН (в сторону). Как-то странно незнакомому человеку рассказывать о своих мечтах…

Из кухни доносится крик лейтенанта: «Труба лопнула! Сейчас перекрою воду».

ЧИСТОВ (мечтательно). Как у Чехова…

ЛИТВИН. В каком смысле?

ЧИСТОВ. Звук лопнувшей трубы…

ЛИТВИН. Нет, у него какой-то другой звук.

ЧИСТОВ. В самом деле? Что ж, и эту информацию мы проверим… Да, я ведь не представился. Это тоже от волнения. От неравнодушия, понимаете? Вместо того, чтобы рассказать о себе, – с места в карьер начал расспрашивать вас. Итак, представляюсь… (Делает попытку встать.)

ЛИТВИН. Да зачем вы встаете? Вставать-то зачем?

ЧИСТОВ. Нет уж, позвольте, я, это самое… Уж я… С каждым годом всё труднее вылезать из-за стола. Особенно при моем весе… Где тут была моя фуражка?

ЛИТВИН. Зачем вам еще фуражка?

ЧИСТОВ. Чтобы отдать, как говорится, честь. К пустой голове потому что руку не прикладывают… А, растяпа, я ведь сегодня не при форме – какая фуражка? И смех, и грех! Представляюсь по-простому, без фуражки. Майор, как говорится, Чистов.

ЛИТВИН. Конспиративное имя?

ЧИСТОВ. Вот все так думают! Ну, абсолютно все… А я действительно майор и, более того, действительно Чистов.

ЛИТВИН. Красивое словосочетание.

ЧИСТОВ (потупясь). Отдел убийств, прошу любить и жаловать.

ЛИТВИН. Не понимаю, как Отдел убийств могут интересовать мои мечты.

ЧИСТОВ. Ну, если это, скажем, мечты об убийстве, то очень даже могут.

ЛИТВИН. Вы думаете, что можно мечтать об убийстве?

ЧИСТОВ. Сколько угодно! Можно мечтать даже, э-э-э, о братоубийстве. И это, простите, не исключение, а суровая реальность жизни. Каин убивает Авеля. О том, что он мечтал и готовился, свидетельствует его ответ на вопрос Бога – видно, что он заготовлен заранее. Точнее, э-э-э, неответ на невопрос.

ЛИТВИН. Вы считаете, что я убил своего брата?

ЧИСТОВ (скромно). Я пока ничего не считаю, просто собираю факты.

ЛИТВИН. Факты… (Разводит руками.) А зачем же тогда вы спрашиваете меня о мечте?

ЧИСТОВ. Мечта – это тоже факт. Где-то я прочитал, что она, если угодно, – начало действия. Всякое событие должно быть описано во всех своих фазах, с максимальным количеством деталей. Волшебный бог деталей, как сказал поэт… Только тогда мы сможем понять, что произошло. Вот я заметил, что вас как-то по-особому задел вопрос о мечте. Задайте его мне. Задайте, не стесняйтесь!

ЛИТВИН (делая одолжение). Майор Чистов, есть ли у вас мечта?

ЧИСТОВ. Неубедительно. Никто не поверит, что вы действительно интересуетесь моей мечтой. Можно ведь спросить совсем иначе: майор Чистов (выдох), а есть ли у вас (пауза, взгляд на деревья за окном) мечта? И тогда я вам со всей искренностью отвечу: есть, Григорий Максимович, есть – как же не быть! А состоит она в том, что мечтаю я, выйдя на пенсию, купить домик на балтийском берегу – в дюнах, по слову другого поэта, отобранных у чухны. Всецело в пределах РФ, где имеются те же красоты, что и на территории вышеуказанных стран: живописно выступающие из лесной глуби скалы, сосны и уже упомянутые дюны. Можно также сообщить о прогулках у самого прибоя (которого там, собственно, нет): на влажном песке следы идущего мгновенно заполняются водой. В дальнейшем эти следы накрывает набежавшая волна, отчего движение там в целом протекает бесследно. Как видите, несколько скупых деталей делают мой рассказ о мечте зримым, где-то даже 3D. Надеюсь, Григорий Максимович, что и ваш рассказ о мечте будет соответствующим. Прошу вас подготовить его к нашей будущей встрече… Но вернемся к сухим цифрам. Как видите, наше продвижение проходит, э-э-э, очень медленно. Год рождения?

ЛИТВИН. 1985-й.

ЧИСТОВ. Место рождения?

ЛИТВИН. Сочи.

ЧИСТОВ. Как говорится, знал бы прикуп – жил бы в Сочи… Теперь по вашему брату-близнецу. Как его звали?

ЛИТВИН (хмуро). Георгий Максимович Литвин.

ЧИСТОВ. Формальный вопрос, но я обязан его задать: год рождения – тоже 1985-й, место рождения – Сочи?

ЛИТВИН (сгорбившись и как бы потеряв в размерах). Нет, 1987-й, Туапсе. Наша мама по происхождению туапсинка.

ЧИСТОВ (растерянно). Туапсинка? Как – туапсинка? Простите, я, э-э-э, не то спросил. Я правильно понимаю: вы – близнецы?

ЛИТВИН. Да, вы понимаете правильно.

ЧИСТОВ. Тогда как же вы, Григорий Максимович, могли с ним родиться в разных городах и в разные годы? У одной и той же туапсинки.

ЛИТВИН (в легком замешательстве). Я и сам чувствую здесь некоторое противоречие, но, в отличие от вас, не выпускаю воздух сквозь сомкнутые губы. И не закатываю глаза. Даже самые невероятные вещи находят в конце концов простое объяснение.

ЧИСТОВ. Как вы объясните, что между вами и вашим братом-близнецом два года разницы? И почему именно два?

ЛИТВИН (рассеянно). Знаете, не всё можно сразу объяснить… И не всё объяснять нужно. Должна быть сфера необъяснимого: в жизни ведь не бывает всё по правилам. Собственно, хорошие правила немыслимы без исключений. Да, между нами, близнецами, два года разницы… Может быть, так было только какое-то время: думаю, что потом положение как-то выровнялось. В детстве я вообще воспринимал его как младшего. (Достает из кармана конфету, с хрустом ее разворачивает и кладет в рот.) Заботился о нем, понимаете? Не давал его, допустим, во дворе в обиду – в детстве я был покрепче его. Гошу потому и не трогали, хотя был он – ну, что говорить – слабак. Дать вам, может быть, конфету?

ЧИСТОВ. Нет, спасибо.

ЛИТВИН (дожевав конфету). Или взять тот же футбол… Вот мы играем: он или по мячу промахнется, или ударит так, что лучше бы уж, честное слово, промахнулся. Никто ему даже пасов не давал – только я и давал. Чтобы как-то, ну, раскрепостить его, что ли. От этого он, правда, еще больше закрепощался. Еще меньше по мячу попадал. Что еще могу вспомнить? Отряхивал я его постоянно – он ведь, если поест чего, весь был в крошках. Ну, просто вот весь: рот, подбородок, рубашка. Иначе говоря, по своему развитию я был года на два его старше, что в конце концов не могло не отразиться в паспорте.

ЧИСТОВ. Меня интересует, где и когда возникли разные паспортные данные. Кем из вас они были изменены?

ЛИТВИН. А почему вас не интересует, кто позвонил в полицию с информацией о трупе??

ЧИСТОВ. Говорите лучше: тело. Ведь еще утром оно было живым.

ЛИТВИН. Хорошо, тело. Вы что, знаете, кто насчет тела позвонил в полицию? Почему вы об этом не спрашиваете?

ЧИСТОВ. Ну, здесь всё настолько очевидно, что не о чем и спрашивать. Конечно, Галина, ваша жена.

ЛИТВИН. Правильно, Галина. А то у меня сложилось впечатление, что вы абсолютно ничего не знаете. Что вы – tabula rasa, даже хуже.

ЧИСТОВ. Я бы не разбрасывался такими словами. У меня есть опыт, и опыт решает всё. Увидев вас, я сразу понял, кто позвонил в полицию. У вас, простите, всё на лице написано.

ЛИТВИН. Что именно?

ЧИСТОВ. Что у вас в прихожей – мертвое тело. Что Галина звонила в полицию.

ЛИТВИН. А кто убил – не написано?

ЧИСТОВ. Нет. Поэтому мы и будем это выяснять. Отсюда наш традиционный вопрос: где вы были сегодня с 12:00 до 13:00?

ЛИТВИН. А на этот вопрос я отвечу в присутствии адвоката.

ЧИСТОВ. Вот так! Понятно. (Поколебавшись.) У меня еще один вопрос… Если не хотите, можете не отвечать. Тело мы, как вы знаете, нашли: с ним особых загадок нет. Мы не нашли души покойного. Вы ее случайно не видели?

ЛИТВИН. А вы хотите ее допросить?

ЧИСТОВ. Мелькнуло такое желание. Эта душа, я думаю, многое могла бы нам рассказать. Так – видели? Или это тоже – в присутствии адвоката?

ЛИТВИН. Нет, не видел. То есть, видел, конечно, но до смерти; скорее, даже чувствовал. А потом – уже нет.

ЧИСТОВ. Вот так всегда. После смерти – никто ничего… Будем искать.

ЛИТВИН. Душу?

ЧИСТОВ. Именно.

ЛИТВИН. Желаю успеха.

Майор смотрел, как санитары кладут мертвеца в цинковый контейнер. С глухим звуком коснулась металла голова. Произнесли по бумажке имя: Георгий Максимович Литвин, правильно? Григорий кивнул.

Принадлежат ли мертвым их имена? Вот так, в серьезно понятом смысле – принадлежат ли? Можно предполагать, что – да, хотя обычно мертвые на свои имена не откликаются. Не откликался и Георгий.

– Вероятно, это как-то связано с отсутствием души, – как бы про себя произнес майор Чистов. – Точнее, с ее уходом, потому что имя остается за ней.

Майор часто произносил что-то как бы про себя. Так читают заключенное в скобки – тихим голосом и без выражения. Вот, кстати, о чем я должен рассказать Лере, когда она в очередной раз спросит меня, откуда повествователю известны мысли героя. Расскажу и о том, что по окончании рабочего дня из стола Чистова извлекался напиток, способствовавший изложению самых сокровенных мыслей. Такое объяснение ей должно понравиться. Голос героя в такие минуты уже не был тих, и лицо его оживлялось. На самом же деле повествователь по должности своей обязан знать мысли героя – и это исчерпывающее объяснение. Так говорю я, автор этих строк.

В один из таких вечеров я узнал, например, что Чистов отучился два курса в театральном институте. И тогда мне стало ясно, почему, беседуя с подозреваемыми, он порой так театрален. Когда он был в ударе, то мог заплести мозги любому, даже нейрофизиологу. Сам майор называл это пробить клиента на искренность. И я видел, что ему это удавалось.

Когда санитары, пританцовывая от напряжения, выносили тело Георгия из дома, тишину нарушил Григорий. Вернувшись на свое место под вешалкой, он медленно сказал:

– Сегодня брат мой переступил порог этой квартиры в последний раз.

Майор Чистов, лейтенант и криминалист с этим молча согласились. Замерли даже.

Согласились они и тогда, когда Григорий предложил им кофе. Близнец хлопнул в ладоши, и на этот звук – весь внимание – явился Бармалеев. Последовало лаконичное распоряжение о трех кофе. Полны любопытства, сотрудники полиции прошли за Бармалеевым на кухню. Приблизившись к кофемашине, руками-манипуляторами робот задал нужные команды. Готовый кофе – плюс сахар и сливки – он поставил на поднос и понес в гостиную.

Когда Бармалеев удалился (в его присутствии это было бы бестактностью), Чистов начал задавать о нем вопросы личного характера – если, конечно, его, Бармалеева, можно считать личностью. Выяснилось, что, работая над искусственным интеллектом, Григорий решил придать своему детищу человеческий образ. Разумеется, ИИ мог быть выполнен как полная имитация человеческого тела, но только имитация ведь никогда не бывает полной. Она всегда бывает почти, и вот это почти отвратительней любой, самой очевидной подделки.

Иван Иваныч Бармалеев оказался в итоге похож на человека, но тем странным образом, каким похожи на людей кубические герои Пикассо. Творение Григория состояло из прямых и острых углов, но их совокупность давала неожиданную гармонию. Голова Иван Иваныча – симпатичный параллелепипед. Имеются два глаза (использованы цейсовские линзы), две четырехпалые руки. Зато на каждой ноге всё уже по-человечески: пять пальцев, напоминающих то ли ступни скелета, то ли инструмент для сгребания листьев. Длина ступней (30–40 см) служит большей устойчивости машины. Вот такой, если вкратце, портрет робота Иван Иваныча.

Сейчас подумал: странным образом с течением времени всё меньше в литературных произведениях становится портретов. Портретов и, пожалуй, пейзажей, отражающих психологическое состояние героев. Прохладу это беспокоит, а меня нет. И если бы речь шла не о роботе, неизвестно, стал ли бы я вообще заморачиваться портретом. Правда, читая эти строки, Филипп Семенович сказал их автору, что это не портрет, а техническое описание. А хоть бы и так – главное, чтобы читатель представил, как выглядел Иван Иваныч.

Стоит заметить, что Григорий Литвин был не чужд живописи. Это выяснилось, когда майор поинтересовался у него, чьи это картины висят в квартире. Оказалось – его, Григория. В основном это были пейзажи и натюрморты, но пару раз мелькнули и портреты, отчего, собственно, я о них и вспомнил. О том, что художник пробует себя в разных жанрах, свидетельствовала картина «Вечер на рейде». Живописец сообщил, что подробнее с его творчеством можно ознакомиться в галерее «Цикада», и продиктовал ее адрес.

Но вернемся в квартиру на Бармалеевой. Общей территорией там служит гостиная. Григорий и его жена Галина занимают спальню и кабинет Григория. Георгий живет в кабинете Галины.

Жил.

Трудно в рассказе об умершем переходить на прошедшее время – даже если никогда не видел его живым. Утешает то, что, в сущности, не такое уж это плохое время и обозначает оно не только минувшее. Только минувшее – это про Георгия. Время покойных – прошедшее, потому что ни настоящего, ни будущего у них нет. У Григория же и Галины…

Вот именно – Галина! А подать сюда Галину Литвину! Сказано было громко, но как бы самому себе, будто следующий, что ли, пункт плана. Лейтенант, отнеся этот призыв майора к себе (больше было не к кому), ответил, что это не представляется возможным, поскольку Галина Петровна – в больнице. Мертвый родственник, пусть и не муж, – тягостное зрелище. В результате – сердечный приступ… Лейтенант развел руками (ох, как же это непросто – писать о себе в третьем лице!).

Не удержусь: дам еще его портрет. Не из тщеславия – просто, чтобы не говорили потом, что пренебрегаю портретами. Лейтенант был молод – на вид года двадцать два – двадцать три. Знаю, конечно, что двадцать два, но поскольку пишу, что на вид, обозначаю естественную приблизительность. В отличие от майора – в форме (фуражку с кокардой повесил в прихожей), в отличие от майора же – строен и подтянут. Гладко выбрит. Под форменным кителем как бы невзначай перекатываются бицепсы. Глаза отражают пытливый ум. Ну, как-то так…

Показывал этот портрет майору как своему непосредственному начальнику. Перед словом отражают он поставил иногда. Я хотел было уточнить, что́ они отражают в остальное время, но Чистов строго на меня посмотрел. Написал: исправленному верить, поставил число и расписался.

Майор попросил разрешения осмотреть вещи покойного. Разрешение, подобно звучавшим ранее комментариям, пришло из-под вешалки. Чистов понял, что это место Григорий считает своим и покидать его не намерен. Что ж, каждый вправе выбирать себе локацию… Майор мысленно повторил это слово еще раз. Затем еще. Оно возникло уже на его памяти, и запомнить его было непросто. Он – запомнил. Стал употреблять, потому что без локации в нынешней обстановке – ни туда и ни сюда.

В последние годы в общем употреблении возникли и другие слова. Например, постколониальный синдром и травма. Если первое в повседневной жизни трудно для чего-то приспособить, то второе разлетается, как горячие пирожки. Это сразу же понял Прохлада. Сказал мне: пиши о травме – не прогадаешь. Она, милая, тебя прокормит. Слово это, известное и прежде, употреблялось довольно умеренно. Недавно выяснилось, однако, что травма определяет едва ли не всё происходящее на свете. Потому что у каждого есть своя травма, и здесь ничего не попишешь.

Это слово замелькало на судебных процессах и в исторических трудах. Однажды Чистов встретил его в интервью Хиллари Клинтон. Она рассказала о том, как ругались бабушка и мама ее тогда еще не мужа Билла. Эта ругань была бесконечной и беззаветной, была, как сказали бы, сидя на корточках, продавцы из магазина внизу, двадцать четыре на семь. Она прошла сквозь всё Биллово детство, стала травмой будущего американского президента и впоследствии послужила причиной инцидента с Моникой Левински. Так считает Хиллари Клинтон, которой об этом сообщили ученые. У майора Чистова были на сей счет другие соображения, делиться которыми он постеснялся. С наукой, как говорится, не поспоришь…

Что интересно. Майор рассказывал это в присутствии лейтенанта Валерии. Она же – представьте себе! – громко смеялась… Подчеркиваю: громко! На мой взгляд, Валерия должна была едва заметно улыбнуться – знаем, мол, и об этой стороне жизни, но в детали, исходя из правил приличия, не вникаем. У нас, мол, другие интересы. Серьезные. Читаем Сартра, иногда – Мамина-Сибиряка. Но нет: смеялась – так, как может смеяться только человек, знакомый с материалом не понаслышке. Что мне теперь думать о Валерии? Лере…

Свои разыскания майор Чистов начал с комнаты покойного. Который, по проницательному замечанию Григория Литвина, никогда уже не переступит этот порог. Если разобраться, то переступал он его не такое уж длительное время. Установлено, что, приехав из Сочи, Георгий прожил в квартире брата и его жены три с небольшим месяца.

Чистов мысленно бежит к входной двери, открывает ее, выходит и снова входит.

Вот, Литвин заносит ногу над порогом…

Думает ли он, что такого рода движение – последнее?

Из-под висящих на вешалке плащей и курток за майором печально наблюдал Григорий. Получается, что майор бежал к входной двери не в своей фантазии, а наяву. Как неприятно… Чистов знаком поблагодарил Литвина за понимание и вернулся в комнату Георгия. Важно всё изначально видеть в деталях, потому-то майор Чистов не жалел ни времени, ни сил, чтобы проникнуть в изучаемый им мир.

Беглый осмотр вещей покойного ничего не дал. Безрезультатным оказалось и выборочное пролистывание его книг. Зато, когда Григорий отлучился в туалет, среди плащей майор заметил полотняную сумку. В ней лежали ноутбук и два съемных диска. Находка была немедленно перенесена в гостиную и подвергнута предварительному изучению. Перед глазами Чистова возникли текстовые и какие-то другие файлы – какие именно, непонятно.

Вернувшийся Григорий бросил на ноутбук печальный взгляд. Получается, что его гардеробное сидение было связано с ноутом. Что он разместил компьютерную технику поближе к выходу, чтобы ее незаметно вынести. Майор посмотрел на него испытующе.

А может, и не размещал… Висела, может, сумка со вчерашнего дня, оставленная Георгием. То есть, Григорием. Нет, все-таки Георгием.

Дойдя было до дверей, Чистов вернулся. Написал Литвину расписку об изъятии компьютера и дисков. Положил их в сумку, готовясь взять с собой. В этот момент майору показалось, что по лицу живого близнеца пробежала тень неудовольствия. Разумеется, она не могла сравниться с выражением лица покойного, но взгляд был явно небратский.

Так и есть: Литвин против изъятия ноутбука. Майор объяснил, что речь идет о своего рода вещдоке, который должен быть изучен полицией. Полиция, в свою очередь, надеется на понимание и обещает всё вернуть. У присутствующих на мгновение создалось впечатление, что Григорий готов отнять у майора ноутбук с применением силы. Это было очевидно всем, и потому лейтенант сделал шаг в направлении Григория. Бросив короткое пока, майор беспрепятственно вышел из квартиры.

Лишенный ноутбука остался стоять у распахнутой двери. Раскачивая мизинцем дверную цепочку, наблюдал, как полицейский грузно спускался по лестнице. Шел, точно вбивал сваи. Когда за лестничным пролетом скрылась его макушка, Литвин покачал головой и захлопнул дверь.

Услышав дверной грохот, Чистов остановился. Мягко, будто на кошачьих лапах (полные люди умеют так ходить), поднялся по лестнице, прошел мимо квартиры Литвиных и позвонил в соседнюю дверь.

16 июня, 17:45

Короткое лязганье, звук с трудом поворачиваемого ключа. В дверях возникла дама с пухлыми малиновыми губами. В малиновом же халате – мохнатом, бесформенном, тяжелом. Неожиданно – в солнцезащитных очках при полном отсутствии солнца на лестничной площадке. Возраст? Мешки под глазами?

Корпулентна. С толстыми он чувствовал себя увереннее. Толстый человек менее подвижен, а следовательно – более стабилен. Всё в мире увеличило свою подвижность – всё, кроме людей с избыточным весом. Заостряя, скажу так: вес и ничто другое удерживает толстяков от многих опрометчивых поступков.

Майор предъявил даме служебное удостоверение, и та его внимательно изучила. Сообщила, что едва открыла дверь. Замок старый, дореволюционный еще, не меняли его только из уважения к размеру ключа. Выставив два указательных пальца, она развела их на необходимое расстояние: размер имеет значение, согласны?

С одной стороны, замок настоящий, практически винтаж, а с другой – довольно-таки неудобен в обращении. Она и без того за день ужасно устает, а тут еще ключ такой носи – такой, сами видите, патологически длинный. Медленно вставила ключ в отверстие, повернула два раза туда и два раза обратно. Медленно вынула из замка.

Ей припоминаются строки из «Скупого рыцаря»: «Когда я ключ в замок влагаю…». В высшей степени эротично, не правда ли? Просто-таки в высшей степени, и особенно это влагаю… По выражению лица майора она догадывается, что он не помнит, кто автор этих строк (не я!).

Какая жалость…

Майор не любит классики, верно? Майор любит современное искусство? Она показала на картину, висящую в темном углу. Настолько темном, что Чистов не мог ничего на ней разглядеть. Когда глаза его привыкли к отсутствию света, композиция напомнила ему какую-то другую картину. Может быть, даже не одну. «Утро в сосновом бору»? Вряд ли это возможно…

Дама утомленно подошла к кушетке. Устала. Не возражает ли ее гость, если она приляжет? Нет, точно не возражает? Полуприляжет даже – показала, как это делается. Откуда-то из-под живота вытащила сигарету и зажигалку. Выпустив первую струю дыма, попросила передать ей пепельницу. Чистов передал и предложил перейти к делу.

– К делу? – Затяжка, полная грусти и разочарования. – Галантные мус-чины… Так вот, такие мусчины никогда не переходят к делу, не спросив у дамы, как ее зовут.

– И как же вас зовут? – В своем вопросе майор неожиданно уловил внеслужебные нотки.

Собеседница жарко выдохнула, облизнув губы:

– Шанна.

Типичный случай неразличения звонких и глухих согласных. Под ее продолжительным взглядом майор слегка занервничал.

– Жанна? Как, э-э-э, Жанна д'Арк?

Резким движением она откинула челку со лба. Нос заострился, а глаза сузились, отчего лицо стало как бы обветренным.

– Та, как Шанна д'Арк. Просто я долго шила́ в Гельсинки… А у вас, блюститель, какое-то необычное имя – там, в ксиве. Что-то восточное. Забыла…

– Мой отец одно время служил в Каспийском пароходстве. У него даже татуировка с этим пароходством была…

Жанна щелкнула пальцами: ну конечно, Каспар!

– Он назвал меня Каспаром, будучи уверен, что это сокращение от родного пароходства.

– А что сказала мать?

– Не знаю. Скорее всего, ничего. Она умерла, когда мне было шесть лет.

Жанна ненадолго опечалилась.

– Как мне вас шаль, Каспар, как мне вас шаль… Ваш отец, любитель сокращений, он о вас заботился?

Жанна видит движение плеч Чистова и неожиданно для себя тоже пожимает плечами. Щека смеющейся Жанны покоится на ладони. Очки, смещаясь на лоб, приоткрывают скрываемое: синяк. Ах, вот оно что… Жизнь девушки богата событиями.

– У меня с предками такая же история была. Точнее, с матерью.

В унисон со смехом Жанны скрипит пружина кушетки. Через мгновение майор понимает, что кушетка здесь ни при чем: просто у женщины такой смех. Ее малиновые губы съехали набок – туда, где полноценно смеяться уже невозможно. Получается только скрипеть.

Определив природу этого звука, майор задумался об отце. Любитель сокращений? Да, пожалуй. Отцу нравилась идея упаковки великого в малое.

Спустя несколько лет пришло разочарование. Отец, представьте себе, узнает, что Каспаром звали одного из евангельских волхвов, живших задолго до создания милого его сердцу пароходства. Вскоре после этого он отдает сына в интернат – вне всякой, впрочем, связи с Каспийским пароходством: к этому времени он уже был далеко от Каспия.

Жанна сообщает, что ее мать назвали Гертрудой. В один прекрасный день выясняется, что Гертруда не имеет отношения к героине труда, как мечталось бабушке. Девочку стали называть Ниной. При этом в документах дитя так и осталось Гертрудой. Чистов свое имя тоже оставил, но так никогда его и не полюбил. Друзей он просил называть его по фамилии. Утешался тем, что самый тяжелый вариант был героически отклонен его матерью еще перед родами. Это была аббревиатура, сразившая Чистова-старшего наповал. Шифрования в имени столь обширной и разветвленной информации он еще не видел. Предлагавшимся именем новорожденного было Лапанальд.

– Лапанальд, – строго повторил майор. – И это не то, что вы подумали. Расшифровывается оно как Лагерь папанинцев на льдине.

Относительно характера Жанниного труда (томный взгляд хозяйки квартиры) у майора, э-э-э, не было никаких сомнений. Слишком хорошо он знал этот взгляд, эту кожу цвета мела и безграничную готовность принять в себя другого. Такие женщины легки в общении. Когда представлялась возможность с ними работать, майор ее не упускал. Работать, а иногда – и отдыхать.

– А кто фингал поставил? – внезапно спросил Чистов.

Фингал… Жанна не ожидала от такого интеллигентного майора подобных слов. Фи! Упала, короче, со стремянки. Полным женщинам противопоказано стремление к высоте. Майор улыбнулся: упала, значит? Со стремянки? Ну-ну…

– Упала. Ничего смешного… – Она сняла очки за ненадобностью. – Когда в доме нет мужчины, всё приходится делать самой.

Если в этом доме нет мужчины, подумалось майору, то где же они тогда есть? Он промолчал, чтобы не разрушать атмосферу доверия. Ему нужно было знать всё о соседях Жанны.

Выслушав поставленный вопрос, Жанна задумалась. О жизни Литвиных она, похоже, знала больше, чем можно было ожидать. С одним из них, Григорием, Жанна была знакома особенно близко. Вскоре, впрочем, выяснилось, что близко она успела познакомиться и с Георгием.

Георгий приехал из Туапсе. Лицо Жанны отражает попытку припоминания. Нет, из Сочи. Как-то он между двумя этими городами существовал. Там, в общем, он сканировал воспоминания одной пациентки – и каким-то образом этот скан был опубликован. Так вот, при помощи этого скана был найден ее муж, давно скрывавшийся от полиции. Муж, прямо скажем, из криминальной среды. После его ареста начались угрозы. Фигурировал даже коктейль Молотова. Короче говоря, Гоша почувствовал, что на время из Сочи лучше исчезнуть, и кроме как в северную столицу ехать ему было некуда.

В Петербурге всё у него не заладилось с самого начала. На дальних подступах к аэропорту Григорий и Галина попали в пробку и опоздали на час. Они пытались дозвониться до Георгия, но у него, слушавшего всю дорогу музыку, разрядился телефон. Георгий подождал немного – ровно столько, сколько ему позволяло чувство собственного достоинства, – и поехал в город самостоятельно. Он нашел Бармалееву улицу, нашел дом и квартиру. Позвонил. Звонил много раз, но никто ему не открыл, потому что хозяева квартиры встречали его в Пулково.

Привлеченная многократными звонками, свою дверь открыла Жанна. Сначала она приняла звонившего за Григория – такое между ними было сходство! – и как бы продолжила с ним какой-то лишь им понятный разговор. Но увидев на лице собеседника вежливое удивление, Жанна вспомнила, что слышала от Гриши о брате-близнеце. Который, судя по всему, их впервые навещает.

Пока Жанна ставила чайник, Чистов успел пробить ее по полицейской базе. Долгая жизнь в Финляндии свелась к двум поездкам. Обе оказались досрочно прерваны в связи с низкой социальной ответственностью визитерши. Когда Жанна вернулась в гостиную, майор эти данные ей зачитал. Не сказать, что для женщины это оказалось новостью или что она тут же, вспыхнув, устыдилась. Единственной заметной ее реакцией стало исчезновение финского акцента.

При знакомстве с Георгием Литвиным Жанна произнесла пословицу «Curiosity killed the cat» («Любопытство сгубило кота»). Блеснув английским, она имела в виду прежде всего себя и свою привычку откликаться на сигналы, не ей предназначенные. Пословицу и в самом деле она произнесла красиво: делала это не в первый раз. Когда же Георгий перешел с ней на английский, выяснилось, что на этом языке Жанна не произносит больше ничего. Что, однако, не помешало Георгию уже через пару минут сидеть у нее и пить чай с сушками.

– Так, значит, вы не англичанка, – произнес он с заметным дефектом речи, потому что во рту его, смоченные чаем, таяли две сушки. – Всё равно не поверю.

Жанна повела плечами.

– Ничего в таком роде я и не утверждала… Вы же, я вижу, очень быстро освоились. – Она посмотрела на гостя с наигранной строгостью. – Присутствуя здесь, заметьте, на безвозмездной основе. Вообще-то я беру деньги почасовым образом – независимо от того, чем мы здесь занимаемся.

Когда Георгий стал доставать из карманов мятые купюры, Жанна на его руку положила свою:

– Не надо. Сегодня, уважаемый Георгий, не надо. Вот если в дальнейшем вы станете потребителем моих услуг, тогда, может быть, такая необходимость и возникнет.

Так состоялось их знакомство.

Жанна как в воду глядела: Георгий в дальнейшем потреблял ее услуги и исправно платил. Месяца через три, однако, он стал приходить реже, а затем и вовсе перестал, из чего Жанна заключила, что у Георгия появилась другая женщина. По ряду причин Жанне показалось, что она знает имя этой женщины. Это была Галина, жена Григория.

Причины следующие. Первые случаи неявки Георгия совпадали с командировками Григория. Об отъезде Григория свидетельствовало отсутствие машины под окнами: она отгонялась в гараж. О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней… В эти дни Жанна видела Галину и Георгия направляющимися куда-то с праздничным видом – тогда как в присутствии Григория праздничного вида ни у кого не отмечалось. Бесспорным доказательством связи Галины и Георгия стали звуки любовных игр, разбудившие однажды Жанну среди ночи. За стеной довольно шумно занимались любовью. Жанна встала с постели и подошла к окну: машины не было. Это повторилось – и не один раз. Вопроса, кто же так беззаветно занимается любовью за стеной, больше не существовало.

Любовь Галины к обоим близнецам не казалась Жанне чем-то неестественным. Если любишь одного, логично, что любишь и другого. Так что в каком-то смысле Галя – однолюб… Однолюбка? Любка-юбка. Нет, все-таки – однолюб.

Чистов прошелся по комнате. На этажерке у кушетки стояли початая бутылка текилы и чашка с засохшей кофейной гущей. Убирают здесь нечасто…

– На лестничной площадке есть ещё третья квартира. Кто там живёт?

– Пышкин. Художник. Слышали, может? Мастер коллажа. – Жанна улыбнулась. – Говорит, что с папой римским на дружеской ноге. Короче, тридцать пять тысяч одних курьеров… Кстати, с Гришей они – смертельные враги.

– Почему?

– Так ведь художники… К тому же Гриша написал о нём какой-то стишок… Начинался так:

 
Клеветник и клептоман,
он объездил много стран…
 

Дальше не помню. Но про много стран – это правда: в России он почти не живет.

– И что, действительно клеветник?

– Есть немного. Начал выдумывать на Гришу компру, призывать, чтобы его картинки не покупали… Чтоб покупали, следовательно, понятно кого. В общем, история не очень красивая, но вам без надобности: Гриша-то жив… Да вот, кстати, одна из пышкинских работ.

Подойдя к стене, Жанна щелкнула выключателем, и картина в темном углу осветилась. Что-то в ней показалось Чистову знакомым.

Полотно называлось «Купчиха и три богатыря». Сняв висевшую на книжных полках указку, Жанна стала похожа на волшебницу. Мановением этой палочки она вызывала к жизни тайный смысл живописи Пышкина.

– Композиция Васнецова здесь почти не изменена. Новаторство Пышкина заключается в том, что к трем стоявшим в ряд лошадям прибавилась еще одна – та, на которой сидит купчиха. В одной руке она держит арбуз и виноград, а в другой – кипящий самовар. Богатырши кипятка не боятся.

Дым из самоварной трубы, вопреки законам природы, зигзагами огибает всех всадников и прицельно опускается на Змея Горыныча, пасущегося неподалеку. А еще майору показалось, что в лице купчихи неуловимо присутствуют черты Жанны.

– Откуда она у вас? – словно любуясь картиной, Чистов сделал шаг назад.

– От верблюда. – Жанна провела пальцем по носу майора. – По фамилии Пышкин.

– Это должен быть очень маленький верблюд…

– Ага… Но ухитрился всех оплевать.

– Зато вот картину подарил.

– Подарил? Да он со мной этой картиной расплатился! Денег у него в тот момент не было. – Жанна выдохнула порцию дыма, и в световом луче зазмеилось что-то китайское. – Да пусть висит… Прикольно вроде.

– Он, значит, в этой квартире не живет?

– Я же говорю: он в основном за границей.

– А там он что делает?

– Выступает перед публикой. Информирует о своем значении и мудрости: большой хвастун. При этом – очень прагматичный человек. Что примечательно: в день убийства был здесь. По крайней мере с утра. Зашел, оставил мне ключ от квартиры, – Жанна кивнула на журнальный столик, – на всякий пожарный. Сказал, что направляется на выставку.

– Какую выставку?

Майор взял со столика ключ и меланхолично крутил его на пальце.

– В галерее «Цикада». Он всегда там выставляется.

Вращение ключа прекратилось.

– А зайти в его квартиру можно? – Чистов повернул ключ в воздухе и открыл воображаемую дверь. – Так, чтобы одним глазком…

Жанна опять закурила, и с дымом вышла ее сокровенная просьба. Она надеется, что майор оценил ее коллаборацию. Чистов кивнул: оценил. Так вот, у нее проблемы с местным участковым… Небольшие. Но проблемы. Вот если бы майор поговорил с ним и сказал, что она, Жанна, допустим, на задании… Чистов улыбнулся: на задании. Участкового он берет на себя.

– Там таких картинок знаете сколько? – Открыв дверь соседа, Жанна пропустила Чистова вперед. – У него сейчас купеческий период.

В гостиной висела картина «Купчиха на шаре». Здесь, как и на остальных полотнах автора, героиня не нашла возможным отказаться ни от фруктов, ни от самовара. По словам Жанны, именно самовар и фрукты раздражали критиков больше всего. Они обвиняли художника в отрыве от реальности, плагиате и скрытой рекламе импортеров арбузов и винограда. Элементы реализма критики видели лишь в том, что ввиду веса девочки шар принял форму дирижабля.

По мнению защитников Пышкина, на таких полотнах, как «Купчиха пишет письмо турецкому султану», «Купчиха и бурлаки на Волге», «Купчиха в сосновом бору» и «Купчиха с персиками», наличие самовара, арбузов и винограда, как традиционных ценностей, композиционно оправданно. Нехотя признавали лишь то, что с этой точки зрения вопросы вызывает картина «Купчиха и девятый вал». Наличие в руках женщины перечисленных предметов в данных обстоятельствах было, скажем так, несвоевременным…

Уже в дверях Чистов хлопнул себя по лбу, как человек, забывший о самом главном.

– Последний вопрос лейтенанта Коломбо? – поинтересовалась Жанна.

Чистов поманил ее пальцем и, когда она подошла к нему вплотную, прошептал в самое ухо:

– Здесь у вас скелеты, э-э-э, часто встречаются?

Жанна пожала плечами.

– Зависит от того, что вы под скелетами понимаете. Если это ваши предпочтения в области секса, то обо мне можете забыть. Я, к вашему сведению, ради мужиков сидеть на диете не собираюсь.

Майор положил ей палец на губы.

– Ш-ш-ш… Меня интересуют самые обычные скелеты. В спортивной форме, разбитые на две команды…

Жанна игриво хлопнула Чистова по плечу и легонько подтолкнула его к выходу. В замке – до-ми-соль – три раза повернулся ключ. Большой ключ, который ей так тяжело носить. Через мгновение ноты прозвучали в обратном порядке. Дверь снова открылась, и Жанна строго произнесла:

– Убеждена, что настоящий мужчина должен любить полных женщин…

Дверь захлопнулась и больше уже не открывалась.

16 июня, 19:45

Домой майор Чистов отправился пешком. Он прошел Большой проспект Петроградской стороны, пересек Малую Неву и оказался на Васильевском острове. Двигаясь вдоль реки Смоленки, добрался до 11-й линии.

– Именно что добрался, – шептал майор, стирая со лба пот. – Добрался, мать твою…

Дышал тяжело. Это была его обычная прогулка, рекомендованная врачом для борьбы с лишним весом. Прогулки не помогали. Печально глядя на Чистова, врач констатировал, что вес его становится всё более лишним.

Подходя к дому, в одном из окон четвертого этажа майор Чистов заметил подполковника Гущина. Выходило, что его квартира располагалась прямо над квартирой майора. Несмотря на вечернюю прохладу, окно было полуоткрыто, и Гущин, уже сильно навеселе, выпускал в него дым. Он пребывал в приподнятом настроении, в руке его поблескивал какой-то духовой инструмент – условно говоря, горн.

Увидев Чистова, подполковник закричал: «Команда: к бою!». Он поднес горн к губам, и раздался ржавый скрежещущий звук. Свесившись из окна, Гущин спросил, может ли женщина быть подполковником. При звуках горна открылись и другие окна. У Гущина был очень громкий голос. Этот голос приказал майору маршировать на месте и повторил заданный вопрос. Не сбавляя шага, Чистов ответил, что это во многом зависит от полковника. Гущин раскатисто захохотал, и в открытых окнах зааплодировали.

Майор поднялся на четвертый этаж. Дверь нужной ему квартиры была открыта, и в ней он от неожиданности споткнулся.

– Тоня… Ты?

– К-каспар! П-представь себе – я!

Судя по Тониной улыбке, к встрече она была готова. Гущин положил им руки на плечи, и показалось, что он немного протрезвел.

– Вы знакомы?

– Мы, – Чистов бросил быстрый взгляд на Тоню, – воспитывались в одном интернате.

– Вы? С ней? – Подполковник зашелся в смехе, переходящем в кашель. – Так вот почему она заикается!

Майор хотел что-то еще добавить, но Гущин уже не слушал. Он задавал следующий вопрос – о том, может ли женщина быть подполковником. Тоня напомнила, что он только что об этом спрашивал.

– В самом деле?

Гущин провел языком по усам. Что-то он не очень в это верит. Но знает одно: ее зовут Тоня. Взгляд подполковника надолго остановился на Тоне. И она заика. А Чистова зовут Каспар, что ему, Гущину, конечно же, давно известно… Ну и имечко! Тоня – от Антонины. А Каспар? Есть ли от него – ну, это…

– Уменьшительное? – подсказала Тоня.

– Ну да, уменьшительное!

Майор пожал плечами. Улыбнулся.

– Наверное, Чистов. Больше не уменьшается.

– У-уменьши-и-тельное, – протянул Гущин. – Начинается на у – чувствуете? А я читал про одного полковника, который написал роман. Так вот, в этом романе все слова начинались на у! Настоящий полковник! Мужик! Помню только первую фразу: «Угодила умеренным ужином». А Тонька мне не угодила!

Он ударил кулаком по столу, и салатницы с салатами исполнили синхронное па. Было очевидно, что к ним никто не притрагивался. Основной удар пришелся на литровую бутылку водки. Она была на две трети пуста, и это объясняло приподнятое настроение подполковника. Тоня усадила гостя и положила ему селедку под шубой.

В какой-то момент подполковник примерно на полчаса исчез, но в конце концов, сопровождаемый звуками воды из бачка, появился. Задевая стулья, пересек комнату. Налил себе в фужер водки и провозгласил тост за тех, кто под полковником. За этих созданий он предложил пить стоя. «Эти создания» кажется ему удачным наименованием женщин – оно прозвучало в тосте еще несколько раз.

Тоня села в кресло. Незаметно для Гущина скроила ему рожу. Подойдя к Тоне, тот медленно осел ей на колени. Под полковником… Ловким движением Тоня выскользнула из-под Гущина. Сообщила ему, что он, по ее сведениям, еще не полковник. И вряд ли когда-нибудь им станет, так что не надо опережать события. Лицо подполковника сразу как-то оплыло: унижен и оскорблен. Практически растоптан.

Обиженным голосом он что-то бормотал себе под нос. Смысл произнесенного сводился к тому, что вечер окончен и майор может отправляться домой. С этими словами Гущин взял горн, сыграл отбой и тут же заснул. Чистов попрощался с Тоней и направился к двери. Тоня пошла было его проводить, но спавший вроде бы подполковник поймал ее за руку и не пустил. Выйдя, Чистов осторожно прикрыл за собой дверь.

Перед тем как лечь спать, он включил взятый на Бармалеевой ноутбук, чтобы бросить на его содержимое первый и самый общий взгляд. Материалы компьютера казались необозримыми. Они были разложены по папкам, а те, в свою очередь, объединены в другие папки. Майор вошел в папку «Свидетельства». В ней оказалось еще несколько десятков папок, свидетельствующих, судя по их названиям, о самых разных вещах – о море, лесе, реке, весне, осени, городе и так далее.

Чистов наугад открыл папку «Свидетельства о лесе». В папке действительно нашлось несколько текстов на лесную тему. Слово свидетельства привлекло майора своим почти юридическим обликом. Он выбрал один из текстов и распечатал, чтобы подшить к делу.

Из материалов дела.

Е. И. Березина, 81 год.

(текст загружен Иван Иванычу)

Мне тут сказали: Елена Ивановна, думай о лесе. Ты, Елена, часть грандиозного исследования в области человеческого интеллекта. Вспоминай лес и тому подобное. А что может быть подобно лесу? Да ничего! Ничего!

Лежу в каком-то раздвижном гробу (томограф?), и лес – это последнее, о чем здесь думается. А меня не только думать о лесе просят, но потом по свежим следам еще и рассказать – что именно думала. За такое дело, прямо скажу, не всякий возьмется – подумай, да еще потом в деталях и опиши. А им, значит, нужно сличить то, что расшифровала машина, с тем, что излагаю я.

Спасает лишь то, что я человек дисциплинированный и всегда подходила к делу ответственно. Подходила и подхожу. Рано еще говорить обо мне в прошедшем времени. Хотя состояние мое к этому, конечно, располагает. Так и не поняла, зачем им это нужно, но, в сущности, они правы: если уж с кем и говорить о лесе, то именно со мной.

Здесь, на юге, леса субтропические – пышные, но какие-то бездушные. Ненастоящие, что ли. К примеру, хлеб – он настоящий, а пирожные – нет. Так, баловство. Вот здешний лес – он как пирожное. И если мне говорят: лес, то я представляю себе леса под Петербургом, откуда я родом. Огромные корабельные сосны, прямые как мачта: растут, можно сказать, мачты. А еще там много елей. Зимой держат на растопыренных лапах снег. Рукой коснешься – снежный душ. Хотела бы сейчас постоять под таким, но понятно, что уже не получится.

Как Березина, с особым вниманием отношусь к березам. Если мне не изменяет память, их на Финском заливе не так уж много. Береза – что-то вроде моего тотемного дерева. Всегда хотела быть такой же стройной и такой же нежной. Нежности у меня было в избытке, а вот со стройностью как-то не очень получалось, так что я, бывало, просила березу в этом пункте мне помочь. Стояла, прижавшись лбом к березовому стволу, набиралась стройности. Так и не набралась.

В большом количестве росли еще какие-то малоинтересные деревья – настолько невыразительные, что даже не имели названия. Во время грозы они валились первыми. Росли очень быстро, но, упав на землю, так же быстро сгнивали. Чтобы назвать их как-то, скажу, что это осины – только потому, что не знаю точно, как осины выглядят. Земля была усыпана их ветками. Они беззвучно распадались под ногой и погружались в прошлогоднюю листву. Под листвой – сырость. В сырости – разные существа, бледные, нежизнеспособные. Я не любила их и почти никогда не откапывала, но всегда помнила, что под сырой листвой – они. Они…

Странно я все-таки была устроена: за радостью всегда ждала беды, за красотой – мерзости, и ничего не могла с собой поделать. В сказочном этом лесу нет-нет, да и задумывалась об отталкивающей подлиственной жизни у меня под ногами. И всё же… Всё же там, на Заливе, было так хорошо, что даже те, кто под листьями, мне почти не портили праздника.

А еще – корни сосен на берегу. Цепляются за песок. Так старики цепляются за жизнь. Их пальцы – такие же скрюченные, и попытки зацепиться такие же безуспешные. Ничего у тебя, милая моя, не получится, говорю себе самой, улетишь с первым же ветром, так что ослабь хватку. Справедливости ради: я ведь не очень-то и цепляюсь…

Да, валуны! Огромные гранитные валуны, чьей-то гигантской рукой разбросанные по берегу и в лесу. Небрежно разбросанные, но – до чего точно! Не могли же они, думала я, сами выбирать себе место. Мне казалось, что несколько раз я видела эту гигантскую руку. Может, и не казалось. Потому что это была рука Бога.

Из материалов дела.

С. П. Мерцалов, 67 лет.

(текст загружен Иван Иванычу)

Лес – это умягчение пути. Летняя мягкость – мох, зимняя – снег. Она позволяет коленопреклоненно молиться – недаром старцы любили дебри. Стой себе на коленях сколь угодно долго. Если не молишься – наблюдай течение скрытой от тебя жизни. Уменьшайся в размерах, стань вровень со всяким здесь ползущим, как это бывает в детских книгах. «В стране дремучих трав» – была у меня такая книга. Как же его звали-то? Иван Гермогенович? Думчев? Имена оторвались от героев и пребывают в автономном плавании.

Муравьи по сосне ручейком – там, у корней дерева, муравейник с тысячей темных коридоров. В детстве я видел, как муравьи затаскивали туда мелких насекомых, и панически боялся, что стоит мне уменьшиться в размерах, как трудолюбивые эти идиоты затащат в муравейник и меня – с последующим уничтожением и переработкой. Муравейник для меня – это модель всего советского, усредненного, коллективного. Всегда видеть свою мысль жалкой частью общей мысли и никогда не радоваться собственной мысли во всей ее полноте. И ведь им миллионы лет! Они старше животных, старше людей, которые те еще животные… Читал, что муравьи так долговечны, потому что сумели хорошо приспособиться как вид. А я так думаю, что – из-за своей посредственности, ну да, и приспособленчества.

До чего они мелкие – во всех смыслах – и до чего убогие! Очень точный их образ дал Крылов. Не сказать, что стрекоза там во всём права или что она вызывает симпатию, но муравей – тип запредельный. Как он, значит, это формулирует? Ты всё пела… Ага, вспомнил! «Ты всё пела? Это дело. Так поди же попляши»! Да, приблизительно так… Конченый мерзавец.

Замечу, что я не люблю леса, и не в последнюю очередь – за обилие этих самых колхозов-муравейников. И вообще – дикости не люблю. При этом с детства ценю книгу «Маугли», открывающую человеческое в зверях, в то время как многие сейчас воспевают в человеке звериное. Но лес, повторяю, не люблю, потому что он для меня прежде всего – символ дикости. Он содержит всё, что противоположно цивилизации, и если есть в нем что-то хорошее, то это возможность остаться одному.

16 июня, 23:30

Прочитав свидетельство, Чистов неожиданно почувствовал голод. Едва он успел залить кипятком любимый доширак, как в дверь позвонили. Майор посмотрел в глазок: у дверей стояла Тоня. Впуская ее, Чистов разглядел то, чего в глазок видно не было: разбитая губа. Пользуясь дедуктивным методом, я позже пришел к выводу, что в ту ночь она могла позволить себе всё, кроме поцелуев.

– Ты? Что с тобой?

Вместо ответа Тоня бросилась ему на шею. Он чувствовал мокрую щекотку ее ресниц.

– Этот урод м-меня избил.

– Гущин?

Тоня задумчиво кивнула, потому что кто же это мог быть еще?

– Н-нажрался, избил и изнасиловал, – резюмировала она уже спокойнее.

– Муж, пусть и неофициальный, может избить, но не изнасиловать…

– Это в полиции таким тонкостям учат? – от возмущения Тоня перестала заикаться. – Муж может избить и изнасиловать!

Спросила, есть ли у него что-нибудь выпить. В холодильнике нашлась водка. И соленые грибы. Они выпили. Закусили грибами и остывшим дошираком.

– Помнишь, как мы в интернате вино пили? Ночью… – Чистов снова наполнил стопки.

Вторую Тоня выпила до половины.

– А п-помнишь, как целовались?

– Помню. Я тогда не был еще таким толстым.

– Ты и сейчас не т-толстый.

– А какой?

– Ну… С-скажем, солидный. – Она похлопала его по животу и улыбнулась. Вздохнула. – Чистов, что мне т-теперь делать?

Тот же вопрос задавал себе Чистов.

Решение пришло в голову Тоне. Она встала и, зайдя майору за спину, положила ему руки на плечи. Он поцеловал ее пальцы.

Она медленно стащила с него футболку. Чистов увидел складки на своем животе и зажмурился.

Проснувшись среди ночи, он услышал, что Тоня плачет в подушку. Он осторожно поцеловал ее и вытер слезы.

– Это наша с т-тобой вторая ночь, – сказала Тоня. – При этом в первую всё было очень целомудренно. Мы ограничились б-бутылкой вина.

– Кстати, где ты ее тогда взяла?

– Сперла на к-кухне. Зашла туда, смотрю – целая батарея бутылок. П-преподы к Новому году готовились…

– Мы ведь тогда с тобой… – Чистов улыбнулся, – особо… не встречались?

– Ну, если не считать т-театрального кружка…

– А, точно! Был такой при интернате. Мы оба в него ходили.

– Ходили… Это было единственное место, где я не з-заикалась. Выученную роль произносила как колокольчик…

– А мне твое заикание ужасно нравилось… Нет, правда! Может, оно и тянуло меня к тебе. Я старался…

– Твои знаки внимания я з-заметила. – Тоня улыбнулась. – Жалость… Жалость, п-переходящая в… интерес?

– Нет, Тоня, не интерес. Что-то покрепче… В тот вечер я сидел с книгой и думал о тебе. И тут вдруг ты… С бутылкой.

– Мне было н-неохота тащить ее в палату. Я вспомнила, что ты всегда читаешь в своем з-закутке. И ты действительно – тут как тут.

– Мы проговорили полночи.

– Целовались.

– Да…

– Ты т-тогда еще не очень это умел…

– Ну да… А потом тебя забрали домой…

– Забрали. Мать закончила сезон охоты на м-мужиков… Кого-то себе ей удалось, значит, д-добыть – такого себе. Прямо скажем – полулюкс. Так вот, затребовала зачем-то меня домой. Не прошло и м-месяца, как отчим… Ну, короче, обычная история… Не хочу вспоминать – п-противно. Я сбежала из дому. – Она помолчала. – Сейчас мне тоже хочется сбежать. Непонятно только, к-куда…

– Знаешь, Тоня…

Чистов стал рассказывать о том, как ждал ее возвращения, как по ночам зарывался лицом в подушку, представляя, что рядом с ним Тоня… Говорил шепотом, сжимая ее руку, и чувствовал ответное пожатие. Оно становилось всё слабее. В какой-то момент он ощутил у своего уха горячее Тонино дыхание. Она спала.

Среди ночи Чистову захотелось пить, но он не вставал, боясь ее разбудить. И когда он все-таки встал, Тоня действительно проснулась и поцеловала его в нос. Сказала, что он, Чистов, действовал правильно. На этих словах майор шлепнул себя по богатому телу и переспросил:

– Что значит – правильно?

– Технически п-правильно, – уточнила Тоня. Улыбнулась. – Мастер.

Увидев его виноватые глаза, она закрыла их ладонями. Если он расстраивается и корит себя, то совершенно напрасно. Нет, в самом деле напрасно: не он толкнул ее на измену. С ее стороны это вообще не было изменой. Ночь с Чистовым ей, Тоне, очень важна – как противоядие после укуса змеи. Ну, разве что после укуса, думал Чистов, которому еще долго не спалось. Это многое объясняет. После укуса. Змеи.

Часов около пяти утра раздался телефонный звонок. Подполковник Гущин, частично протрезвевший и злой. Не заходила ли к майору Тоня? Нет, а что – случилось что-то? Нет, не случилось, продолжайте спать, майор. Есть – продолжать спать! Чистов крепче обнял Тоню и заснул. Когда он проснулся в следующий раз, Тони в квартире не было.

17 июня, 10:15

Утро. Магазин в доме покойного. Название неброское и даже подчеркнуто деловое – «Продукты. 24/7». Воплощенная непрерывность. Двое сидят у входа на корточках – кажется, еще со вчерашнего дня, если это те же. Щелкают семечки. А те, что вчера, – курили. Это еще ни о чем не говорит: семечки можно удачно чередовать с сигаретами – в зависимости от часа дня и настроения.

Что-то во вчерашнем разговоре с Жанной заставило майора насторожиться. 24/7. То ли был конфликт с этим магазином, то ли просто недоразумение. Ее замечание вскользь – ничего вроде бы особенного… Да, Жанна говорила о людях ниоткуда. Какого-то, видимо, абсолютного и окончательного ниоткуда, рождающего этих смуглых парней. Такие появляются на свет сразу на корточках – одинаковыми во всех странах и говорящими на всех языках с акцентом. Какой язык является для них родным – и есть ли такой вообще?

Продолжая следить за теми двумя боковым зрением, Чистов ощутил какой-то непорядок. Приглядевшись повнимательнее, он с удивлением заметил, что перед магазином на корточках сидят два скелета. Живописно, однако. Грызут семечки. При случае, пожалуй, могут и покурить. Чистов опустил глаза и медленно их поднял. Продавцы сидели во плоти – никаких костей и сухожилий. Как будто мгновение назад не представали экспонатами анатомического кабинета.

Кивнув сидящим, майор вошел в магазин. Через минуту, стряхивая с бород семечную шелуху, туда подтянулась и эта пара. Предъявили по требованию новенькие, с иголочки, российские паспорта. Сказали:

– Мы свои, брат, совсем свои.

Чистов с трудом прочитал их имена и тут же забыл. Сколько ни смотри – всё равно не запомнишь. Такая особенность памяти: не ловит иноземных имен и лиц. Ловит лишь их общее несходство с местными. И, соответственно, общее сходство между собой. Иноземцы – они сплошные близнецы и тезки.

Майор, помолчав в задумчивости, сказал:

– Дам вам новые имена: Лёлек и Болек. Был такой польский мультфильм. – Каждого из именуемых ткнул пальцем в грудь. – Ты – Лёлек, ты – Болек. Смотрите не перепутайте!

Собеседники засмеялись неискренним смехом:

– Может, и фамилии нам дашь, начальник, да?

– Может, и дам… – Чистов почесал затылок. – Одну на двоих: Мультяшкины.

– А мы не братья, начальник… Что ли, похожи?

Каким ветром выдуло их из родных краев? Где эти края? Далеко, уважаемый, отсюда не видно. Лёлек и Болек улыбаются. Высоко ценят слово да. В их родных краях люди хитрые, да? Их глаза сужаются – вот какие хитрые… Каждый хочет обмануть, да? Все там у нас обманчивые, такой народ обманчивый, да?

Майор Чистов с трудом протиснулся за кассу – там стояло единственное на весь магазин кресло. Руки полицейского покоились на деньгах, но не брали их. Болек и Лёлек встревоженно следили за его руками, но в ситуацию не вмешивались, потому что боялись выразить гостю недоверие. Кто знает, может быть, сейчас в такой форме принято получать благодарность. Сесть за кассу и отщипнуть, сколько считаешь нужным…

О Литвине говорили неохотно. Был, понимаешь, человек, и нет. Непростой был человек, немножко даже нервный, да? Но – чи-ла-век! Тоже ведь жалко. И никто не знал, что они с братом такие великие ученые, да? Хотя, опять же, писал на магазин жалобы, да? То ему было шумно ночью, то, понимаешь, днем в окно бутылкой попали. Тебе всего один раз попали, брат, зачем сразу пишешь, да?

– Вы ему угрожали?

– Мы? Ему? Никому не угрожали, брат. Особенно ему.

– У следствия есть другие свидетельства.

Майор говорил до некоторой степени неправду. Свидетельств таких вроде бы не было, но опыт подсказывал, что они должны быть: их не может не быть, а потому эта ложь была как бы уже и не ложью.

– Ну, мы, это самое, встретили его и культурно так сказали: брат, зачем пишешь, что наш магазин – это притон? А, брат? Что ли мы все здесь обкурены-наколоты, да? Зачем такое пишешь? Что ли, Максим Горький?

Помолчав, майор спросил у своих собеседников, не хотят ли они в чем-либо признаться. Нет, они не хотят. Взгляд мигрантов сразу приобрел жесткость. Болек, прочистив горло, спросил:

– Зачем себе думаешь, что мы Гошу убили?

Чистов посмотрел на него беззлобно.

– А что еще я могу себе думать? Ваши паспорта пока останутся у меня.

– Паспорт-маспорт… – Лёлек с матерным вздохом отправился куда-то в глубь магазина. Болек топтался на месте. – Может быть, товарищ майор интересуется насчет покушать, там, выпить, да?

Нет, не интересуется. Интересуется поиском убийц. Чистов прошел вдоль полок с крепкими напитками.

– Лицензия на продажу спиртного есть?

Остановился перед дверью в подсобку. Открыл. За ней, загораживая дорогу, стоял Лёлек.

– Так лицензия – есть или нет?

Лёлек отшатнулся, и майор сделал несколько шагов внутрь подсобки. Он знал, что хранится в таких подсобках. То, за чем приходят среди ночи, реже – днем. И даже знал, где искать: смотрел на вставленные один в другой цветочные горшки. На дне одного из них (обычно – третьего сверху) бывают интересные находки. Мультяшкины, следя за взглядом майора, заметно нервничали. Чистов снял два верхних горшка и со дна третьего достал целлофановый пакетик с порошком. Что это? Он потряс пакетиком перед двумя работниками торговли. Не наркотики ли это, случаем? Может быть, это просто соль к приготовленному дома салату? (Робкое подтверждение со стороны продавцов.) Мелкого, допустим, помола? Если это так, то зачем ее так вдохновенно прячут?

– Никто не прячет, брат.

– Ну, раз никто, я эту соль с собой возьму, сдам в лабораторию на досуге – вы этого ждете?

Нет, они этого не ждут.

Майор дал понять следующее: если бы он вознамерился отправить торговую пару за решетку, то сделал бы это без напряжения. Взял бы двух понятых, устроил полноценный обыск и много бы чего нашел. Но. Его интересует правда о смерти Георгия Литвина, и если новоиспеченные российские граждане помогут ему в этом, то он, майор, на многое закроет глаза. Чистов и в самом деле на мгновение закрыл глаза, потому что в душном помещении ему захотелось спать. Усилием воли глаза он все-таки открыл и вернул зрачки на прежнее место.

Может быть… Теперь, когда фокус вернулся, майор сверлил взглядом собеседников. Может быть, эти граждане видели что-нибудь необычное или, чего доброго, тем или иным образом в этом участвовали? Короче говоря, они всё прекрасно понимают. Пройдя через весь магазин, в дверях Чистов обернулся. Всё понимают. И знают, что от них требуется. Откуда-то издалека, словно из-под воды, раздались сигналы точного времени: 11:45. Целых полтора часа он у них провел. Девяносто полноценных минут! Куда, спрашивается, время делось?

Чистов поднялся в квартиру Литвиных. Он хотел поговорить с Григорием о его жене Галине, а заодно уж – и о найденных в компьютере текстах, но внимание его внезапно отвлек Иван Иваныч Бармалеев. На вытянутых руках он нес поднос с кофе. Через минуту Литвин с Чистовым уже пили сваренный Бармалеевым напиток и испытывали гордость за отечественную машину.

Казалось, правда, что робот был несколько не в духе. Могло ли такое быть? Очевидно, могло. Движения его были небрежны, в них не было прежней плавности, отчего кофе у Иван Иваныча слегка расплескался. Литвин находил, что машинная речь тоже сегодня короче и отрывистей, чем обычно. Он спросил:

– Ты, Иван Иваныч, вроде как не выспался? Или тебе что-нибудь не то приснилось?

Бармалеев обстоятельно рассказал, как всю ночь сортировал полученную за день информацию и делал контрольные копии. Интересную тему не поддержали ни Литвин, ни Чистов, и возникшую паузу заполнила полдневная пушка. Когда эхо от выстрела перестало биться о ближайшие дома, Иван Иваныч неожиданно оживился.

– По-ла-га-ю, что во-про-сы о том, как я спал и что ви-дел во сне, по-став-ле-ны в ме-та-фо-ри-чес-ком смы-сле.

Он произнес это в свойственной ему манере, без интонации. Отчего, собственно, осталось неясным, утверждение это или вопрос.

– Не мо-гу о-пре-де-лить, есть ли здесь ю-мо-ри-сти-чес-ка-я со-став-ля-ю-ща-я. Ес-ли здесь у-мест-но сме-ять-ся, то ха-ха-ха. Се-го-дня я про-пус-тил ут-рен-ню-ю за-ряд-ку, и те-перь ра-бо-та-ю в ре-жи-ме э-ко-но-ми-и.

Удивленный майор спросил, отчего же это Иван Иваныч пропустил зарядку. А оттого он ее пропустил, что после вчерашних событий ему кусок в горло не лезет. Так ведь об этом говорят? А у него, у Иван Иваныча, и горла-то нет. Просто он знает, что после трагических событий у людей есть не принято.

Тронутый тонкостью чувств машины, майор спросил у Бармалеева, почему тот, так быстро находящий ответы на все вопросы, произносит слова по слогам. И тут выяснилось, что такая манера речи является всего лишь программой, одной из сорока восьми, заложенных в голову Иван Иваныча, и называется она Робот. Почему-то принято считать, что роботы говорят именно так, хотя, понятное дело, нет ничего проще, чем сменить программу.

В качестве примера все пояснения были даны Иван Иванычем в программе Брежнев. Подчеркивалось, что в этой речи нет недостатка ни во фрикативном г (хде), ни в у неслоговом (Брежнеу́), не говоря уже об исходящем из глубин организма рычании и смачном чмокании. Программа была высокого качества, так что, если бы не прямоугольная голова робота, можно было бы принять говорящего за генерального секретаря.

Заинтригованный майор Чистов попросил Иван Иваныча изобразить, э-э-э, еще кого-нибудь. Видеокамеры робота сфокусировались на майоре. По датчикам на лобной части Иван Иваныча пробежала разноцветная змейка. Возможно, это была мысль о дикторе Игоре Кириллове, чей эталонный голос заполнял когда-то квартиры одной шестой части суши: дэбрый вечер, тэвэрищи.

Из материалов дела.

Протокол допроса свидетеля

Григория Максимовича Литвина.

(Дело № 2406. Т. 1. С. 26–28)

Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (возможно) ковер. На подоконнике цветы.

ЧИСТОВ. Это ведь Галина Петровна обнаружила, э-э-э, тело? Почему она позвонила вам, а не в полицию?

ЛИТВИН (саркастически). Подозреваю, что мне она доверяет больше.

ЧИСТОВ. Но вы тоже не торопились с нами связаться…

ЛИТВИН. Мне надо было доехать до дома. Потом – вызвать скорую для Гали.

ЧИСТОВ (на лице – озабоченность). Как ее здоровье? Подозревали инфаркт…

ЛИТВИН (с облегчением). К счастью, не подтвердилось. Сегодня ее перевели из реанимации в обычную палату.

ЧИСТОВ. Хорошо бы мне ее навестить.

ЛИТВИН. Навещайте.

ЧИСТОВ. Знаете, Георгий Максимович… То есть, Григорий Максимович… Тьфу! Мне всё время кажется, что я произношу скороговорку. Почему вам дали такие имена?

ЛИТВИН. Да потому что похожи! Гриша и Гоша. По-моему, нас вообще хотели сделать одинаковыми – бывает, знаете ли, такая дурь у родителей близнецов. Одинаковые куртки, одинаковые прически, одинаковые портфели – с последствиями работает психиатр.

ЧИСТОВ. С вами – работал?

ЛИТВИН. Со мной – нет, а братом – да, занимался. Для Гоши это было… Как бы правильнее сказать…

ЧИСТОВ: Сейчас говорят: травма.

ЛИТВИН: Да, что-то в этом роде. Он просто не выносил нашего сходства. Иной раз наденет куртку наизнанку – и идет рядом. Я ему: ты зачем так? А он: это чтобы понимали, что мы разные. Или, там, помпон с шапки срежет – с тем же объяснением. Я пальцем у виска покручу (крутит), но и только. А отец, бывало… Ну, короче говоря, мог и всыпать. Чего уж тут скрывать, мог. Очень ему идея двойничества нравилась.

ЧИСТОВ. А вам нравилась?

ЛИТВИН. Ну, забавно было… Интересно ведь, в общем, удваиваться… Почему вы смеетесь? Пытаетесь представить себе еще одного майора Чистова?

ЧИСТОВ (добродушно). Думаю, только в нашем городе их несколько десятков. Это так, навскидку, потому что статистики, понятное дело, не веду. Знаю одно: нет двух одинаковых майоров Чистовых.

ЛИТВИН. Это почему же?

ЧИСТОВ. Да потому что у каждого майора Чистова – своя, простите, душа.

ЛИТВИН. Не скажите. Есть картина, на которой идут в атаку люди с одинаковыми лицами… Так и называется – «Атака». Петров-Водкин, между прочим.

ЧИСТОВ. Так ведь я, Григорий Максимович, не картина… Нарисовать можно всякое, но в Божьем мире ничто не повторяется.

ЛИТВИН. Жаль, что вы не можете сказать это Петрову-Водкину.

ЧИСТОВ. Почему не могу? Экспертизой у нас занимаются два Петровых. Один пьющий, другой – нет. Пьющего мы называем Петров-Водкин.

ЛИТВИН. Ему скажете?

ЧИСТОВ (горячо). Обязательно! Еще и прибавлю, что чем больше разных Чистовых, тем лучше. Мы, Чистовы, обращены к людям.

ЛИТВИН. Ко мне, например.

ЧИСТОВ. А что, разве мы плохо с вами сотрудничаем? А вот с братом вашим, Георгием Максимовичем, могло бы и не получиться. Потому как братец ваш, судя по всему, был… Э-э-э… (Подыскивает слово.)

ЛИТВИН. Интроверт?

ЧИСТОВ. Точно. Слово не мог вспомнить. Вы это почувствовали, да? Вот так, подсказывая друг другу, мелкими шажками мы и придем к истине… Итак, ваш брат был интровертом…

ЛИТВИН. Получается, так.

ЧИСТОВ. Как это выражалось у ребенка? Прятался? Требовал себе отдельной игрушки?

ЛИТВИН. Ничего не требовал. Но если положишь ему руку на плечо – сбрасывал. Или втягивал плечи так, что рука сама соскальзывала… Таким, знаете, движением черепахи. (Показывает.) Но у черепахи есть панцирь, а у него не было.

ЧИСТОВ. Я в таких случаях предпочитаю образ улитки. Есть люди, которые не выносят прикосновений.

ЛИТВИН. Не в этом дело. Он не мог осознавать себя как часть, понимаете? Как часть целого – близнецов, одноклассников, однопартийцев – кого угодно. Он сам был целым.

ЧИСТОВ. Мы вчера говорили о его паспортных данных…

ЛИТВИН. Теперь вы понимаете, почему он их изменил? То есть, первоначально он ничего такого не планировал, но, когда однажды потерял паспорт, ухитрился в новый вписать другую дату и место рождения. Чтобы хоть как-то отделиться от меня!

ЧИСТОВ (после паузы). Вы жили в одной комнате?

ЛИТВИН. Да. Этих самых комнат всего было две: родительская и наша. И когда в нашей комнате мы были вдвоем, он всё время смотрел в окно. Мне было ясно, что он устал смотреть на меня. Ну, просто тяжело ему это было, понимаете?

ЧИСТОВ. Нет… Ну, как хотите – не понимаю! Смотрю на вас, Григорий Максимович, уже длительное время – и ничего, знаете. Не чувствую ни малейшей усталости. И дальше могу смотреть – пожалуйста – ровно столько, сколько будет длиться допрос.

ЛИТВИН. Допрос? А говорили – беседа.

ЧИСТОВ. А разве допрос – не беседа? По-моему, это синонимы. Купил я тут недавно, э-э-э, словарь синонимов – ну, просто чтобы разнообразнее выражаться. Точнее, чтобы всё точнее обозначать. Слушайте, какое это богатство – наш язык! Думаю, ни в одном языке нет столько синонимов, сколько у нас. Допрос, беседа, диалог, разговор, дискуссия… Ну, что там еще? У нас ни одного слова нет, чтобы не было к нему, э-э-э, синонима. Ни одного!

ЛИТВИН. Интроверт. Какой синоним к слову интроверт?

ЧИСТОВ. Ух… Поймали вы меня. Синоним… Может, мизантроп? Слово тяжелое, как шкаф. Какая-то просто вещь в себе…

ЛИТВИН. Мимо. Интроверт может не быть мизантропом. Вот Гоша был интровертом, но ни в коем случае не мизантропом.

ЧИСТОВ. А я, Григорий Максимович, невольно любуюсь тем, в каком высоком регистре проходит наша беседа. Кто бы послушал! Впрочем, запись-то – она ведется: включу это своим в убойном отделе, пусть внимают.

ЛИТВИН. Чтобы отличать интроверта от мизантропа?

ЧИСТОВ. Именно! В нашей работе без этого никуда… Ага, чуть не забыл. Всё хотел у вас спросить: вы Георгия Максимовича не убивали?

ЛИТВИН. Майор… Я распоряжусь насчет кофе? Да, вы спросили что-то… Кого не убивал?

ЧИСТОВ. Георгия Максимовича – случайно не убивали?

ЛИТВИН. Нет, Георгия Максимовича не убивал. Случайно. Кофе готов.

17 июня, 16:00

Когда мы с Григорием приехали в больницу, Галину уже перевели из реанимации в общую палату, и чувствовала она себя удовлетворительно. Ей даже позволили выйти в коридор, чтобы ее беседа с полицейским майором не протекала в присутствии посторонних.

Мы сели в пластмассовые кресла, стоявшие вдоль стены. Кресла были с подлокотниками, и Чистов влез в свое не без усилий. Подлокотники настолько сузили коридор возможностей, что сидение под майором, как лермонтовская мачта, гнулось и скрипело. За сопротивлением материала наблюдали три сестры с медицинского поста. Три юных скелета. Взгляды их были не лишены сарказма. Майор весело помахал им рукой, и в это мгновение кресло под ним со страшным треском разломилось надвое.

Некоторое время Чистов лежал на полу, причем обе части изделия интересным образом покоились на нем. Затем медленно снял с себя то, что еще несколько минут назад было креслом. Поднялся на ноги. Не то чтобы очень эстетично – через четвереньки, – зато без посторонней помощи. Сёстры-скелеты сдержанно улыбались. Выяснили у Чистова, не ушибся ли он (не ушибся) и какая нужна помощь (никакая). На самом деле им было дико смешно, поскольку нет на свете ничего смешнее барахтающегося на полу толстяка. Посоветовали Чистову худеть.

– Это кто здесь такой эрудированный? – возмутился майор. – Мне, блин, кто советы дает? Всё, что мне нужно, – это крепкий стул. Не так уж, в сущности, много.

Принесли другой стул. Чистов достал диктофон и приступил к допросу.

Из материалов дела.

Протокол допроса свидетеля

Галины Петровны Литвиной.

(Дело № 2406. Т. 1. С. 46–48)

Больничный коридор, кресла, вдоль стен – горшки с искусственными цветами, лишенными не только запаха (его никогда не было), но и цвета: даже у пластмассовых растений есть время увядания.

ЧИСТОВ. Начнем, благословясь. Где вы, Галина Петровна, были вчера с 12 до 13 часов?

ГАЛИНА. В издательстве «Наука». Приходила за сигнальным экземпляром книги. Изданной мной книги – если это имеет значение…

ЧИСТОВ. Книга – о чем?

ГАЛИНА. О нейрофизиологии. О мозге, в общем.

ЧИСТОВ. Сигнальный экземпляр… Что за зверь такой – собака Павлова? Вторая сигнальная система?

ГАЛИНА. Почти. Это первый экземпляр книги, который утверждают к печати. Просмотрела его, стало быть, в такси и написала размашисто: «В печать!». Книгу же не стала пихать в сумку, решила показать ее братьям с порога. С книгой в руках я и увидела возле двери Гошу.

ЧИСТОВ. Да, потом эту книгу нашли на лестничной площадке.

ГАЛИНА. Я сначала не поняла, что это Гоша, – он лежал спиной к двери. А может, не хотела понимать – так это было дико… Дико… Позвонила Грише. Он приехал и вызвал мне скорую. В больницу я въезжала уже без сознания.

ЧИСТОВ. У вас с покойным были… особые отношения?

ГАЛИНА. Что вы называете «особыми отношениями»?

ЧИСТОВ. Назовем их со всей откровенностью интимными.

ГАЛИНА. Да как вы можете задавать даме… (Намеревается устроить театральную сцену, но тут же передумывает.) Ладно. Всё равно ведь узнаете, так уж лучше от меня.

ЧИСТОВ. Не буду скрывать: кое-что я уже знаю от вашей соседки Жанны.

ГАЛИНА. Мадам Жэ? Представляю себе, что́ она вам наплела… Отношения – именно что особые. Хотя и не без интима.

ЧИСТОВ. И давно они начались?

ГАЛИНА. Очень. Еще в нашей сочинской школе. Мы учились в одном классе.

ЧИСТОВ. Любовный треугольник?

ГАЛИНА. Сначала вроде бы нет. Знаки внимания мне оказывал только Гоша. И мы с ним стали встречаться. Вы встречались с кем-нибудь, майор?

ЧИСТОВ. Только и делаю, что встречаюсь. Сейчас, например, с вами.

ГАЛИНА. Жизнь как бесконечная встреча… Так вот: встречались мы, значит, с Гошей, встречались… Года полтора. Представьте себе, всё это время Гриша не обращал на меня никакого внимания, но…

(Галина начертила в воздухе круг.)

ЧИСТОВ. …все-таки обратил.

ГАЛИНА. Не то слово! Всё произошло после школьного вечера танцев. Гоша тогда сильно выпил, и мы с Гришей доставили его домой. Потом Гриша решил проводить до дома меня. Я отказывалась, но он настоял. Отказывалась я на самом деле из вежливости: мне очень хотелось, чтобы он меня проводил. Ночь была душной, и мы пошли вдоль моря. Он предложил искупаться. Переодеться было не во что, поэтому мы решили купаться голыми… Дальше нужно рассказывать?

ЧИСТОВ. Если вам неприятно, то, конечно, не нужно.

ГАЛИНА. Мне приятно.

ЧИСТОВ. Тогда рассказывайте.

ГАЛИНА. Пожалуйста. Море было тихим и теплым, с неброским таким полированным орнаментом. Но главное – оно не было темным, пронизано было легким свечением. И наши тела в воде тоже светились – не так чтобы очень сильно, но контуры их в целом просматривались.

ЧИСТОВ. Так бывает. Это микроорганизмы такие.

ГАЛИНА. Ах, майор! Эти микроорганизмы снесли нам крышу… Мы занимались любовью на пляже, потом, когда стало светать, пошли к моей подруге в коммуналку у подножья Батарейки. Это гора такая в Сочи… Помимо односпальной кровати у нее была еще раскладушка. Подруга предоставила ее в наше распоряжение, а сама ушла на работу. Мы опять занимались любовью. На раскладушке это сопровождалось чудовищным скрипом, и в конце концов мы перешли на кровать. Там было так же узко, как на раскладушке, но по крайней мере тише. Квартиру мы покинули незадолго до того, как должна была прийти хозяйка. Потом гуляли в окрестностях Батарейки. Не понимаю, как это случилось, но мы ни разу не подумали о том, что дома нас, должно быть, ищут.

ЧИСТОВ. Искали?

ГАЛИНА. Еще как! А тут мы приходим такие…

ЧИСТОВ. Какие?

ГАЛИНА. Ну, мятые такие, я не знаю… И говорим: «Доброе утро!». Гоша сразу всё просек. Спросил только: «Вы… были вместе?». А Гриша ему так устало: «Ну да…». Он же, как это услышал, затрясся. Выбежал из комнаты. Потом вернулся, переспросил еще раз: «Что?». Ослышался вроде как. Гриша ему повторил – уже с раздражением: «Ну, были, были…». Мы, то есть. Через полчаса мы увидели в окно, как он вышел из дому с большой сумкой. Потом узнали, что он уехал в Туапсе.

ЧИСТОВ. Почему вдруг – в Туапсе?

ГАЛИНА. А почему – нет? Название – красивое. (Рисует в воздухе волну.) Ту-а-псе… Там его бабушка жила. Ну, и Гришина, естественно, тоже… Прожил у нее полтора года, закончил школу… А тут как раз в Сочи открывали кафедру проблем мозга – в филиале Московского пединститута: Гошу это интересовало. И вот, представьте себе, он сдал там экзамены и поступил. На новой кафедре проводил дни и ночи. Буквально. Так нам рассказывали.

ЧИСТОВ. Рассказывали? Вы его не видели?

ГАЛИНА. Нет. За время его учебы мы ни разу не общались. Он отказывался. Это потом уже мало-помалу рана стала затягиваться…

ЧИСТОВ. Но почему Сочи? Почему, например, не Питер? Здесь тогда была, э-э-э, Наталья Петровна Бехтерева…

ГАЛИНА. Потому что он знал, что сюда едет поступать Гриша… Майор, сестра за вашей спиной подает знаки…

ЧИСТОВ. Какие?

ГАЛИНА. Тайные. Спрашивает, не принести ли нам воды.

ЧИСТОВ. Спасибо, у меня и в самом деле в горле пересохло. Значит, Гриша поехал поступать в Питер. А вы?

ГАЛИНА. Пейте воду не торопясь, я подожду с ответом, иначе звук глотков заглушит мои слова.

ЧИСТОВ. Пью.

ГАЛИНА. Пейте еще. Спокойно пейте, не думая ни о чем. Вы очень громко глотаете. Теперь отвечаю на вопрос, куда поехала я. Я тоже поехала в Питер. В конце концов, ничего другого мне не оставалось. Мы оба поступили на факультет психологии. Проще – психфак.

ЧИСТОВ. Ясно… Галина Петровна, у меня к вам вот еще какой вопрос. Мы же нашли тело Георгия, верно?

ГАЛИНА. Трудно это отрицать.

ЧИСТОВ. Но мы не нашли его души – а ведь она была!

ГАЛИНА. Свидетельствую: была. Но – улетела. Так случается с душами. Имеют свойство улетать.

ЧИСТОВ (растерянно). Куда?

ГАЛИНА. В основном вверх.

ЧИСТОВ. Вы… Вы видели это своими глазами?

ГАЛИНА. Нет, мой дорогой майор. Такие вещи редко происходят на публике.

ЧИСТОВ. И последнее. Мне легче спросить это у вас, чем у кого-то другого в этом доме…

ГАЛИНА (смеется). Опять интим?

ЧИСТОВ. Хуже. Скелеты… (Преодолевая удивленное молчание Галины.) Вы никогда не видели здесь на улице скелетов? В спортивной форме…

ГАЛИНА (после паузы). Нет, не видела. Особенно в спортивной форме.

В этот день майор сказал мне, что понял, кажется, одну вещь: есть виды реальности, которые даны в ощущениях только ему.

17 июня, 19:00

Вечер. Помещение мобильного отряда полиции. Розовый уже луч солнца, как пущенный по воде плоский камень, отразился от крыш и влетел в кабинет майора Чистова. Майор скользнул внимательным взглядом по лучу, соскочил с него на снимок черепа, как бы приветствуя свое будущее. Погрузил лицо в ладони. Ощутил кости глазниц. Достал из ящика листок: Poor Yorick! Прочитал фразу своему черепу. Зажмурился. Он почти ее запомнил. Вздохнув, сел за стол. Провел по его поверхности ладонями, как бы проверяя на гладкость. Зеленое сукно стола было по-прежнему безупречно.

Всё остальное в помещении – не более чем прессованные опилки, но стол – он был, конечно, другой природы. Как и стул. Не стул – трон. Этот даже под Чистовым не развалится. И то, и другое – подарок предпринимателя Костанди, вынутого майором из бандитских застенков. В момент прощания со спасенным Чистов присел на краешек стола – и через мгновение был вынужден подниматься с пола: на такие нагрузки стол рассчитан не был. Окрыленный освобождением, предприниматель через пару дней прислал освободителю другой стол, древний и надежный. А заодно и стул. К столу была привинчена табличка, на которой черным по красному значилось: «Опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление. Костанди А.А.». Майор не был уверен в том, что фразу придумал именно Костанди. В первый момент ему даже казалось, что это мог сделать Стендаль, но фраза понравилась, и подарок было разрешено внести в кабинет.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла Лера. Прижимала к груди материалы, подготовленные по просьбе майора. Шла строевым шагом, каковой (шаг) женщинам к лицу. Особенно полным. Всё их богатое тело приходит в движение и мелко подрагивает… Для вас, Чистов, шутит подполковник Гущин, полнота – главный критерий отбора сотрудников. Главный критерий, отвечает Чистов, это полнота истины. И вообще, добавляет он, глядя на Леру: опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление.

На самом деле Лера не полная. Я бы сказал, склонная к полноте – в той мере, которая меня вполне устраивает. В отличие от фотомоделей, которых Сальвадор Дали называл скелетиками… Тема, подумалось вдруг, как раз для майора. Он этих скелетиков теперь постоянно видит.

Лера шла, чеканя шаг, и в шкафу дружно звякали чашки и блюдца. Подчеркнуто официальна. Чем-то была недовольна, иначе бы не шла маршем. Чем? Тем, вероятно, что майор появился лишь вечером. Лера любит, когда все на месте… Мне тогда казалось, что она к майору неравнодушна. Может, только казалось?

– Пойми, друг мой Лера, что взыскующий истины не может сидеть в кабинете вечно! – не уставал повторять ей майор. – Человек не вправе делать вид, что жизнь сама проходит через его кабинет. Не проходит она – следует двигаться ей навстречу! Пойми это и смирись.

Смирением, однако, здесь и не пахло. Со звуком пощечины папка с материалами шлепнулась на стол. После некоторого колебания лейтенант Лера убыла тем же строевым шагом. В настенном зеркале она пыталась поймать производимое ею впечатление, но майор Чистов уже с головой погрузился в бумаги.

Какой-нибудь поборник реализма или, скажем, новой искренности (не знаю, что это такое) спросит меня внезапно:

– А откуда, мой драгоценный, у вас прямая речь, откуда вся беседа в целом – если не интимная, то способная стать таковой?

Исполнен новой искренности, отвечу ему, чуть наклонив голову и прищурившись:

– Что беседа способна стать таковой, я, простите, тоже предчувствовал. На этом, собственно, предчувствии и зиждется мой ответ вам. Понимаете – зиж-дет-ся! Предчувствуя, что беседа способна… Короче говоря, я ее подслушал. С точки зрения этики – согласен, есть вопросы, но с точки зрения реализма и права использовать прямую речь – всё здесь безупречно. Да, я, может, не успел включить диктофон, но зато за неплотно закрытой дверью всё слышал и всё запомнил. Никто так точно не запоминает фразы, как человек влюбленный и ревнующий, а я (о, Лера, Лера!), осмелюсь сказать, был и тем, и другим.

Именно поэтому, столкнувшись с Лерой через полчаса как бы случайно, я бросил ей на ходу:

– Напрасно, госпожа лейтенант, вы входите к майору строевым шагом. Этим вы его, честное слово, не удивите. Между тем как я…

– Любите строевой шаг? – она остановилась.

– Очень… Давайте ходить вместе!

– Мне нужно всё хорошо обдумать. Не будешь же ходить строевым шагом с кем попало!

Что верно, то верно… Чувствую, что мое повествование принимает чуть более личный характер, чем хотелось бы. Так случается: говоришь об обычных вроде бы вещах и незаметно для себя сбиваешься на личное. «Держите себя в руках, господин старший лейтенант», – говорит мне в таких случаях Лера. Держите себя в руках, говорю себе самому. Помогает. Со всеми, кроме Леры.

Принесенные майору бумаги касались обоих братьев и Галины.

Григорий Литвин. Вслед за разделом «Биография» (его Чистов прочитал по диагонали) следовал раздел «Обратить внимание», в котором подчеркивалось разительное внешнее сходство Григория с братом-близнецом Георгием. Чтобы не быть голословной, Лера поместила рядом портреты обоих братьев в детском и взрослом возрасте. Как ни странно, сходство их между собой с годами не уменьшилось.

Чем занимался погибший Георгий? В одном из приморских санаториев заведовал кабинетом МРТ. Не дочитав о Георгии, майор заложил указательный палец за последнюю страницу и прошелся по обрезу листов. То и дело останавливая их шелест, выборочно рассматривал открывшуюся страницу. Взгляд майора выхватил еще одно упоминание об МРТ. На этот раз оно относилось к Галине. Подобно Георгию, она заведовала кабинетом МРТ в одном из питерских хосписов.

Чистов задумался. Два лица из трех относящихся к делу связаны с МРТ. С чем связано третье лицо – Григорий? Его палец снова прошелся по пачке бумаги – на этот раз гораздо медленнее. Григорий – сотрудник петербургского института нейрофизиологии, и он там, судя по всему, на первых ролях. Две главные его темы: «Память и поведение нейронов» и «Искусственный интеллект».

Словосочетание Искусственный интеллект (ИИ) откликается в сознании майора образом Иван Иваныча. Иван Иваныч выглядит, конечно, карикатурно – никак, то есть, не ассоциируется с интеллектом: прямоугольная голова, сам – невысокий, да еще и двигается механической походкой. Иными словами, встретишь такого на улице – не обрадуешься. Но (не отрываясь от материалов, майор почесал нос). Но. Как говорится, с лица воды не пить. В конце концов, прямоугольная голова – это еще не приговор. Можно было придать ей и другой вид – лишь бы работала, а ведь работает она о-го-го как! Умножить, там, разделить – это, как говорится, вообще не вопрос. Незаменима в поиске.

Предупреждая свое появление звяканьем, вошла Лера. Поставила кофе на стол и замерла выжидательно. Смотрела, как Чистов перебирает принесенные ею бумаги. Она ведь не просто отыскивает информацию, но пропускает ее через себя, анализирует и предоставляет уже в проверенном и структурированном виде. Легко произносит слово структурированный и склоняет числительные. Вот у Чистова так не получается.

– ИИ – это Иван Иваныч?

Лера посмотрела на майора не без участия.

– ИИ – это искусственный интеллект.

– А у меня есть знакомый – робот один. Хорошо кофе варит… Так вот, его Иван Иваныч зовут.

Лейтенант Лера поджала губы.

– Ну и что? Скажете, лучше меня варит?

– У него голова квадратная, – поспешил сменить тему майор. – Не квадратная даже – прямоугольная… Там размещается ИИ? Что он собой представляет? Можно ли считать, что он устроен как модель человеческого мозга, хотя и сильно упрощенная?

Вопросы Чистова отозвались многократным эхом. Кому они были поставлены – Лере? Себе самому?

Лера сочла нужным откликнуться. Она выразила ИИ свое полное недоверие и нелюбовь – в точных, хотя и категорических фразах. И для этого девушке-лейтенанту хватило своего собственного интеллекта. Она вообще-то отвергает всё искусственное. Лера девица что надо, но… Слишком много внимания уделяет, на мой взгляд, майору. Слишком много. Майору же всё это не нужно.

А мне, например, нужно, только вот… М-да…

– Ты бы в кино ее сводил, что ли, – сказал мне однажды Чистов. – Мается ведь девка!

Я пригласил было, а она ответила, что привыкла смотреть фильмы по телевизору.

Однажды майор заметил:

– Временами меня пугает ее консерватизм.

Без всякой связи с предыдущим заметил – в том смысле, что перед этим была тишина. Мы, короче говоря, за своими столами молча сидели. Майор вопросительно посмотрел на меня.

– Меня тоже… – произнес я неуверенно. – Пугает.

На самом деле ничего меня не пугало – даже скелеты. Что уж говорить о консерватизме.

Свой вопрос о том, что такое ИИ, Чистов повторил на следующий день, появившись в квартире на Бармалеевой. Завязалось обсуждение, и беседа вылилась в замечательный, на мой взгляд, протокол. Один из лучших оформленных мной.

Из материалов дела.

Протокол допроса свидетелей

Григория Максимовича Литвина

и Галины Петровны Литвиной.

(Дело № 2406. Т. 1. С. 96–99)

Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (предположительно) ковер. На подоконнике цветы.

ЧИСТОВ. Вы, Григорий Максимович, работаете в Центре искусственного интеллекта?

ЛИТВИН (задумчиво). Работал…

ЧИСТОВ. А что, уже – нет?

ЛИТВИНА. Он каждую свободную минуту работает, только теперь – дома. У Григория Максимовича для творческого труда всё имелось. Всё – кроме времени. Сейчас, когда он больше не должен посещать Центр, у него появилось и время.

ЧИСТОВ. Творческий труд… Поэтично. Что вы под этим понимаете?

Литвин подходит к окну и минуту-две молча смотрит на улицу.

ЛИТВИН. Галя имеет в виду мои занятия искусственным интеллектом. На самом же деле прежде всего мне приходится заниматься интеллектом естественным – там решение всех задач.

ЛИТВИНА (торжественно). Он строит ИИ по образцу естественного, понимаете?

ЧИСТОВ. Понимаю. Получается, всего-то дел – перенести из одного в другое.

ЛИТВИН. Вопрос только в одном: мы не знаем, что переносить. Точнее, очень плохо знаем.

ЛИТВИНА. Ну, Гриш, ты совсем-то уж не прибедняйся. Твои открытия тянут на Нобелевку.

ЛИТВИН. Тянут-потянут – вытянуть не могут… Ну, кое-что мы здесь тоже способны изобразить.

ЧИСТОВ. Страшно интересно! Начните с того, что изобразили лично вы.

ЛИТВИН. Ох… Это такие материи, излагать которые затруднительно. Пусть Галя начнет…

ЛИТВИНА. Я? Но учти, что я всё предельно упрощаю!

ЧИСТОВ (задумавшись). Да, упрощайте. И по возможности – предельно.

ЛИТВИНА. Ну ладно… Так вот: человеческая память – это комбинация нейронов. Каждая травинка, птица, слово, забор – да что угодно! – оставляет в мозгу свою комбинацию нейронов – это ясно?

ЧИСТОВ. Ясно. (Подумав.) Но не очень…

ЛИТВИН. Определенные, скажем так, объекты отражаются в соответствующих нейронных связях. Возникает естественная мысль: а нельзя ли создать отражение в противоположном направлении?

ЧИСТОВ. То есть, так, чтобы по комбинации нейронов восстановить воспоминание?

ЛИТВИН (подойдя к висящему на стене зеркалу). Вот именно! Друг друга отражают зеркала, взаимно искажая отраженья.

ЧИСТОВ. Хорошо сказано! Сами придумали?

ЛИТВИН. Георгий Ива́нов. Эти строки натолкнули меня на мысль рыть тоннель с двух сторон. Идти от комбинации нейронов к воспоминаниям, но одновременно – от воспоминаний к нейронам.

ЛИТВИНА. На этом, собственно, основана Гришина программа конвертации нейронов. Совершенно уникальная! Гениальная программа!

ЛИТВИН. Ну, это некоторое, скажем, преувеличение. Многие важные задачи она всё еще не способна решить.

ЧИСТОВ. Самокритично.

ЛИТВИНА. Но никто же еще не сделал ничего подобного!

ЧИСТОВ. Какой он все-таки скромный человек!

ЛИТВИН. Сейчас я покажу вам одну картинку… Сейчас… (Роется в портфеле.) Носишь тут массу ненужного… Есть! (Достает листок с каким-то изображением.) Что вы здесь видите? Называйте, не стесняйтесь!

ЧИСТОВ. Помещение… Комната. Мутновато как-то… Ковер на стене…

ЛИТВИН. Так, ковер. Что еще видите?

ЧИСТОВ. Стол прямоугольный по центру, на нем скатерть.

ЛИТВИНА. Мы тоже думали сначала, что скатерть. Оказалось – клеенка.

ЛИТВИН. Что еще видите?

ЧИСТОВ. На столе – самовар. Кровать у стены. На заднем плане – открытое окно, выходит в сад. В окне – видимо, ствол засохшего дерева. Допустим, яблони.

ЛИТВИН. Груши – но это неважно… Картинка, которую вы держите в руках, – это то, что удалось считать в мозгу пациента. То, что является у нас, так сказать, объективным, ни от чьего сознания не зависящим.

ЛИТВИНА. А вот – фотография этого места. По ней мы проверяем свою реконструкцию пространства. Похоже?

ЧИСТОВ (с некоторым сомнением). Ну, если не придираться… Ну, похоже.

ЛИТВИНА. А потом мы изображение корректируем – на основании архивных материалов, изданий, пленок. Сейчас у вас в руках первоначальный вариант реконструкции, а вот – окончательный (протягивает майору другой листок).

ЧИСТОВ. Вот здесь похоже… Здорово! А если речь не о предметах?

ЛИТВИНА. То есть?

ЧИСТОВ. Ну, например, об идеях.

ЛИТВИН. Помочь может, скажем, аудиофайл с показаниями самого пациента. Вот, к нашей картинке… Сейчас, минутку… (Достает из портфеля флеш.) Пациент описывает то, что демонстрировало его сознание, когда мы сканировали его мозг. Мы добавляем эти детали к тому, что уже выловил наш томограф. Яркий пример – Иван Семенович Кузин, жил в поселке Горячий Ключ. Там же, можно сказать, и умер. Вот, слушайте.

Включает аудиофайл. Во время его звучания жестами, где можно, иллюстрирует описываемое Кузиным.

Сам я, короче, с юг'а России, с Краснодарског'о края, оттуда я, как г'оворится, родом, у нас там изба была внушительная, ну, капитальная, одним словом, но нас там и жило дохрена, простите на г'рубом слове, ведь я ту избу до сих пор как вас вижу, сколько зим в ней просидел безвылазно, потому как зимой куда пойдешь, сидишь, таращ'щисся на стены, на узоры на ковре, лежишь на кровати, пальцами по ним водишь, чувствуешь – мохнаты, отец, короче, ковер с Германии привез, трофейный, ковер этот его под ваг'он потянул, ког'да на эшелон г'рузились, сам не знает, как выскочил, вот такие узоры в его жизни, а на ковре они, короче, вроде ромбов, только чуть скруг'ленные, а еще стол длинный, с клеенкой, она тоже вся, понимаешь, в ромбах, но прямых, а на столе – самовар, весь блещит, мы с сестрой ег'о тертым, значит, кирпичом начищали, на нем, это самое, вмятина была, батя за матерью г'онялся, нож метнул, а нож ручкой в самовар – бам! – г'лухо так, поскольку самовар только наполнили, а вот получилась непредвиденно вмятина, пьяный был, что с нег'о возьмешь, он и за мной так раз г'онялся, раз вынес окно, г'оловой вперед как бык попер, так всю раму и вынес, только стёкла посыпались, сам же и вставлял потом, ког'да проспался, а мы ночь в холодной избе куковали, то есть, мы окно оддялом обвязали, но всё равно же холодно, а потом я болел, лежал и смотрел на засохшую г'рушу в окне, а мать г'оворила отцу: Вань, а Вань, спили ту г'рушу, зачем она здеся такая, а, Вань, красота такая зачем, а он г'оворит, что, короче, лаком ее вскроет и установит умывальник с зеркалом, как, типа, на подставку, потому что ему бриться, видите ли, в избе темно, ну, мать ег'о боялась, лебедила перед ним, а я в тринадцать лет в ремеслуху ушел, и мать вскоре умерла, если, конечно, он ее втихаря не прибил, а сам тог'да запил, всё с дома вынес, попродавал нахрен, пришел через г'од ко мне на занятия, мы с коллективом как раз рéзьбы навинчивали, дай мне, г'оворит, деньг'у какую-нибудь, пойду ог'ненной воды хлопну, а я стою, холоден, как автомат, хватит, г'оворю, что ты мать хлопнул, и с тех пор его больше не видел, вот так, понимаешь, меня с отцом разлучила жисть.

ЛИТВИН (выключив запись). Вот так.

ЛИТВИНА. Что важно – рассказ Кузина еще раз подтвердил расшифровку машиной нейронных связей.

ЧИСТОВ (недоверчиво). Даже не верится…

ЛИТВИН. А напрасно! Смотрите на экран ноута: готовый, так сказать, видеопродукт. Здесь совмещены две версии одного эпизода – рассказ Кузина и то, что мы в его голове сканировали. Видите: вот кровать, вот стол, вот самовар. А вот – клеенка. Блестит. Мы использовали несколько программ. Что-то прояснили, что-то дорисовали. Есть программа, которая объединяет предметы в одном пространстве, замыкает, что ли, это пространство. Стирает внутри него швы. И вот он, сюжет об избе, готов. Взят в самом буквальном смысле из головы.

ЧИСТОВ. Вы хотите сказать, что можете засунуть в свою машину любую голову – и прочитать все мысли?

ЛИТВИН. Нет, этого мы пока не можем. Я ведь говорил вам, что сейчас мы работаем над тем, чтобы фиксировать воспоминания.

ЛИТВИНА. Но когда-нибудь прочтем и мысли. Вы, как сотрудник силовых структур, должны прыгать от радости.

ЧИСТОВ. При моем весе это не так-то просто… И что вы потом с этим, э-э-э, продуктом будете делать?

ЛИТВИНА. Составлять банк воспоминаний – на случай, ха-ха, если у кого нет своих. На самом деле это не смешно: их нет у многих.

ЧИСТОВ. Например?

ЛИТВИН. Например, у нашего Иван Иваныча. Сейчас по моему хлопку он появится… (Хлопает.) Иван Иваныч, дорогой, поговори с нами в духе твоего родственника Кузина.

БАРМАЛЕЕВ. Здрасьте, друззя, насилу смог' подзарядицца. Всё оттог'о, шо днем. А надо – утром. Утрення зарядка – она луччая.

ЧИСТОВ. А вечером что, ток плохой?

БАРМАЛЕЕВ (уклончиво). Скажем так: переменный.

ЛИТВИНА. Так что же помешало утренней зарядке?

БАРМАЛЕЕВ. Срочное задание: г'енерировал ответы на вопросы.

ЛИТВИН. Их журнал прислал – «Наука и жизнь».

ЛИТВИНА. Иди, поглажу тебя по головке. Вот так…

ЧИСТОВ. Сгенерировали, Иван Иваныч?

БАРМАЛЕЕВ. Пять страниц. Еси не фатит, еще напишу.

ЛИТВИН. Фатит.

ЧИСТОВ. Хвакт. А вот у меня есть вопрос к Иван Иванычу. Позволите, Иван Иваныч?

БАРМАЛЕЕВ. Да мы, как г'оворится, што? Наше дело искусственное, хоть и интеллектуальное: прикажет начальство – ответим. Не прикажет…

ЛИТВИНА. Бог с тобой, Иван Иваныч, отвечай, конечно. Спрашивайте, майор!

ЧИСТОВ. А скажите-ка, любезный Иван Иваныч, не фиксировали ли вы каких-либо угроз в адрес покойного Георгия Максимовича?

БАРМАЛЕЕВ. Г'риг'ория Максимовича?

ЧИСТОВ. Ну при чем здесь Григорий? Нас с вами интересует покойник, точнее, тот, кем он был до своего упокоения. Получал он при жизни угрозы?

БАРМАЛЕЕВ. Уг'роз – не получал. А так – получал. Один раз позвонили, он открыл – и получил, как потом сказал, по полной прог'рамме. Синяк на половину, как г'оворится, лица.

ЧИСТОВ. И кто же его так разукрасил? Неизвестно?

БАРМАЛЕЕВ. Почему неизвестно? Известно! Я ихние г'олоса, это самое… идентифицировал. Они с маг'áзина снизу.

18 июня, 10:00

В то утро Бармалеев был при параде – в красной футболке с портретом Пола Маккартни – и говорил с сильным английским акцентом. Робот лихо прошелся по комнате и повернулся к майору.