Kitobni o'qish: «Мифы о Китае»
Введение
Представьте обычное застолье, человек шесть за столом. Кто-то упоминает, что сын пошёл на курсы китайского, и дальше начинается спектакль, который я видел столько раз, что могу подсказывать реплики.
Сначала кто-нибудь сочувственно качает головой: китайский невозможно выучить, там пятьдесят тысяч иероглифов и все надо запомнить. Сосед справа успокаивает: не так страшно, иероглиф это же картинка, надо просто представлять предмет. Третий вспоминает, что грамматики в китайском нет вообще, слова идут подряд, как придётся. Четвёртый произносит про «кризис», который по-китайски состоит из «опасности» и «возможности», и за столом наступает уважительная пауза, потому что мысль красивая. Дальше по расписанию идут собаки, Великая стена, которую видно из космоса, печенье с предсказанием и финальное «ну они же всё копируют».
Двенадцать утверждений за десять минут. Верным среди них окажется одно, в удачный вечер два, и почти наверняка не те, которые звучали увереннее всего.
Это не значит, что за столом сидят глупые люди. Обычно всё наоборот: это внимательные, начитанные взрослые, которые в своей профессии отличают факт от слуха с полуслова и не поверят на слово ни рекламе, ни знакомому. Но с Китаем срабатывает особый механизм, и прежде чем браться за конкретные заблуждения, стоит разобраться, почему он срабатывает так надёжно.
Причина первая, самая скучная: мы почти никогда не видим Китай своими глазами. Между нами и предметом всегда стоит посредник. Несколько веков это были миссионеры, купцы и посольские чиновники, люди образованные, но приехавшие с готовым вопросом и оттого нашедшие готовый ответ. Иезуиты, жившие при императорском дворе, писали в Европу подробные отчёты, и Европа читала их с восторгом. Просвещение сделало из Китая утопию разумного управления: страна, где чиновников набирают по экзаменам, а не по родству, где философ важнее жреца. Вольтер восхищался. Потом настроение переменилось, и в девятнадцатом веке из тех же примерно сведений собрали противоположную картину: застывшая империя, которая не движется и не меняется, вечное вчера. Ни первая картинка, ни вторая не были враньём. Просто каждая эпоха брала из отчётов то, что ей было нужно для разговора о себе.
Причина вторая: языковой барьер работает как фильтр с очень узкой щелью. О Франции или Италии мы при желании прочтём хоть местную газету, хоть форум автолюбителей. Китайский текст для большинства закрыт наглухо, поэтому сведения приходят через переводы, а до русского читателя часто через двойной перевод: сначала с китайского на английский, потом с английского на русский. На каждой пересадке что-то теряется, а что-то, наоборот, прибавляется. Особенно охотно прибавляются красивые подробности, которых в оригинале не было.
Причина третья, и вот она главная: Китай меняется быстрее, чем обновляются наши сведения о нём. Огромная часть того, что мы принимаем за миф, это просроченная правда. Кто-то узнал факт, факт был верным, а потом тихо перестал быть верным, но никто не прислал уведомления. «Китайское значит дешёвое» было почти бесспорным утверждением в девяностые годы. «Одна семья, один ребёнок» было законом, но закон отменили десять лет назад, а до отмены он касался далеко не всех. Человек, который повторяет это сегодня, не выдумывает, он просто цитирует справочник, изданный при другой жизни. Дальше вы увидите, что примерно треть мифов в этой книге устроена именно так.
Причина четвёртая арифметическая. Любая фраза, которая начинается со слов «китайцы обычно», описывает примерно каждого шестого жителя планеты. Людей в Китае почти вдвое больше, чем во всей Европе. От Харбина до Гуанчжоу почти три тысячи километров по прямой, и на этих трёх тысячах меняется климат, кухня, бытовая речь, темперамент, отношение к деньгам и к соседям. Харбинец ест пельмени и заедает чесноком, гуанчжоусец начинает утро с чая и корзинок на пару и считает северную еду грубоватой. Любое обобщение о полутора миллиардах человек истинно ровно настолько, насколько истинно обобщение «европейцы едят сыр». Формально да. Практически бесполезно.
Причина пятая неприятная, но её надо назвать. Китай удобен как зеркало. Он достаточно далеко, чтобы говорить о нём что угодно, и достаточно велик, чтобы в нём нашлось подтверждение любому тезису. Хотите поругать нашу расхлябанность, вот вам китайское трудолюбие. Хотите испугаться будущего, вот вам китайские технологии. Хотите успокоиться, вот вам история про то, что они всё равно только копируют.
Одни и те же факты обслуживают взаимоисключающие настроения, потому что нужны они не для понимания Китая, а для разговора о себе.И причина шестая, техническая: красивая история всегда быстрее точной. Про «кризис», который якобы состоит из «опасности» и «возможности», написано огромное количество мотивационных книг, эту мысль произносили с трибун и на корпоративных тренингах, потому что она отлично звучит и легко запоминается. Точное объяснение того, что означает второй знак в слове 危机 (wēijī, кризис), звучит гораздо хуже: оно требует минуты внимания и не годится для финала выступления. У правды в таких соревнованиях нет шансов, если её никто не защищает.
Теперь о том, чем эта книга не является.
Она не защищает Китай. Я не собираюсь доказывать, что там всё прекрасно, и не буду умиляться цифрам роста. Она и не обличает Китай: список претензий, которые можно предъявить любой большой стране, вы прочтёте где угодно, а здесь другая задача. Политически острых сюжетов я по большей части не касаюсь, а там, где без них не обойтись, излагаю сухо и без оценок, потому что в этой книге разбираются заблуждения, а не позиции.Ещё она не учебник. Здесь не будет системного курса истории и полной грамматики китайского языка. Каждая глава посвящена одному утверждению, которое вы почти наверняка слышали, а может быть, и произносили сами.Устроены главы одинаково. Сначала я показываю, как миф звучит вживую, в реплике или сцене. Потом разбираю его происхождение: у большинства заблуждений есть автор, дата и вполне понятная причина появления. Потом излагаю, как обстоит дело в действительности. И обязательно, в каждой без исключения главе, есть раздел о том, что в мифе правда.Этот раздел для меня важнее остальных. Разоблачать легко и приятно, но почти всякий миф это правда, у которой отвалился контекст. Люди, которые говорят «китайцы много работают», не сошли с ума: они видели что-то настоящее, только описали это неточным словом и распространили на всех. Если выбросить их наблюдение целиком, мы заменим одну неправду другой, просто с обратным знаком. Поэтому зерно истины я буду называть честно, даже когда оно портит красивую композицию главы.
Несколько технических договорённостей.
Китайские слова я привожу так: сначала знаки, потом чтение латиницей со значками тонов, потом перевод. Выглядит это как 危机 (wēijī, кризис). Читать латиницу вслух не обязательно, она нужна для тех, кому интересно, как это звучит на самом деле, а не в русской передаче.Там, где я не уверен в точной цифре, дате или имени, я пишу обтекаемо: «по разным оценкам», «к началу двухтысячных». Это не кокетство, а осознанный выбор. Выдуманная точность выглядит убедительнее честной приблизительности, и именно поэтому она опаснее: мифы о Китае размножаются, в частности, через уверенно названные несуществующие цифры. Я стараюсь не добавлять к ним новых.Главы можно читать подряд, а можно вразнобой, открывая ту, которая задевает лично вас. Они связаны, но не зависят друг от друга: если сюжет уже разбирался, я просто отошлю к нужному номеру, а не буду пересказывать заново.Последнее. Прочитав эту книгу, вы не станете специалистом по Китаю, и я на это не претендую. Изменится другое: у вас появится привычка притормаживать в тот момент, когда за столом произносят очередное уверенное утверждение о полутора миллиардах человек.Начнём с языка. Именно там мифов больше всего, и там же они самые упрямые.
Глава 1. Китайский язык невозможно выучить
Сцена, которую я наблюдал десятки раз. Первое занятие, группа взрослых людей, все пришли добровольно и заплатили деньги. Кто-то обязательно говорит вслух, как бы извиняясь заранее: «Вы только не обижайтесь, но я слышал, что китайский вообще невозможно выучить». Остальные согласно кивают, и в аудитории повисает такое смирение, будто мы собрались не на курс, а на длительное лечение с неясным прогнозом.
Ещё чаще эта фраза звучит там, где никто ничего учить не собирается. За столом, в очереди, в разговоре с коллегой. Она произносится с интонацией окончательного диагноза: китайский невозможно выучить, это язык не для нас, у них там всё устроено принципиально иначе. Дальше обычно следует история про знакомого, который два года учил и бросил, и это считается решающим доводом.
Заблуждение не просто популярно. Оно вшито в русский язык. Мы говорим «китайская грамота» о любой непонятной вещи, и никому не приходит в голову, что за этим выражением стоит какая-то реальность. Похожие обороты есть повсюду. Англичанин про непонятное скажет, что это для него греческий. Француз скажет, что это китайский. Немец тоже вспомнит китайский. Грек, что особенно приятно, скажет, что это для него звучит по-китайски. Каждый язык выбирает себе символ полной непроницаемости, и китайский лидирует в этом конкурсе с большим отрывом.
В самом Китае для такого случая есть слово 天书 (tiānshū, небесная книга), то есть письмена, которые написаны не для людей и людьми не читаются. Что именно кажется китайцу небесной книгой, зависит от обстоятельств, но чаще всего это чужой почерк и инструкция к бытовой технике.
Откуда взялось убеждение, что китайский непроходим. Тут сошлось несколько обстоятельств, и все они когда-то были уважительными.
Первое: до девятнадцатого века европейцев, знавших китайский, было ничтожно мало, и почти все они были миссионерами. Люди, приезжавшие в Китай проповедовать, действительно учили язык всерьёз, годами, и оставили об этом воспоминания, полные страдания. Их можно понять. У них не было ни учебников, ни словарей в привычном смысле, ни аудиозаписей, ни грамматических описаний, ни преподавателя, который объяснит систему за час. Они восстанавливали устройство языка с нуля, на слух, в чужой стране. Их опыт добросовестно описан и добросовестно ужасен, только к сегодняшнему студенту он относится примерно так же, как опыт первых полярников к перелёту в Мурманск.
Второе обстоятельство: бумажный словарь. До появления электронных словарей и распознавания рукописного ввода незнакомый иероглиф в тексте был настоящей проблемой. Чтобы узнать значение знака, надо было сначала определить его ключ, потом сосчитать оставшиеся черты, потом найти нужную страницу. Одно слово могло занять несколько минут. Читать так книгу физически невозможно, и целые поколения студентов честно мучились. Сегодня достаточно навести камеру телефона на вывеску. Это изменение размером с изобретение электричества, но в разговорах о трудности китайского его почему-то никто не учитывает.
Третье обстоятельство совсем свежее и вполне научное. Ведомство, которое в США готовит дипломатов, много лет ведёт списки языков по степени трудности для англоязычного студента: сколько примерно аудиторных часов нужно, чтобы выйти на рабочий уровень. Языки вроде испанского и французского попадают в первую, самую лёгкую группу. Китайский оказывается в последней, вместе с японским, корейским и арабским, и часов там требуется порядка двух тысяч с лишним, то есть в три с лишним раза больше. Цифра верная, вывод из неё делают неверный. «Дольше» и «невозможно» это разные слова, и разница между ними принципиальная.
Теперь о том, как обстоит дело.
Главная ошибка в разговорах о трудности китайского в том, что язык обсуждают как единое целое. А он распадается на три довольно независимые части, и они трудны в совершенно разной степени. Есть произношение, есть грамматика и есть письменность. Из них по-настоящему тяжела одна.
Начнём с грамматики, потому что здесь новичка ждёт приятный сюрприз. Китайский глагол не спрягается. Совсем. Нет ни лица, ни числа, ни времени, ни вида, ни наклонения. 我是学生 (wǒ shì xuéshēng, я студент), 你是学生 (nǐ shì xuéshēng, ты студент), 他是学生 (tā shì xuéshēng, он студент). Слово 是 (shì, быть) во всех случаях одно и то же. Существительное не склоняется: нет падежей, нет рода, нет согласования прилагательного с существительным. Артиклей тоже нет, и это отдельное облегчение для всякого, кто мучился с ними в английском или немецком.
Время выражается не формой глагола, а обстоятельством и служебными частицами: 昨天我去了北京 (zuótiān wǒ qùle Běijīng, вчера я ездил в Пекин). Слово 昨天 (zuótiān, вчера) уже всё сказало, глагол остаётся неизменным.
Числительные и даты устроены с бухгалтерской логичностью. Одиннадцать это 十一 (shíyī), буквально «десять один». Двадцать один это 二十一 (èrshíyī), буквально «два десять один». Январь это 一月 (yīyuè), «первый месяц», а понедельник это 星期一 (xīngqīyī), «недели один». Тому, кто помнит французское числительное для девяноста девяти или немецкий порядок цифр в двузначных числах, тут остаётся только завидовать.
Отдельное удовольствие это словообразование. Значительная часть современной лексики складывается из знакомых кубиков, и смысл нового слова часто угадывается раньше, чем его переведут. 电 (diàn) это электричество. Отсюда 电话 (diànhuà, телефон), буквально «электрическая речь», 电脑 (diànnǎo, компьютер), «электрический мозг», 电影 (diànyǐng, кино), «электрическая тень», 电视 (diànshì, телевизор), «электрическое видение». Поезд это 火车 (huǒchē), «огненная повозка», а самолёт 飞机 (fēijī), «летающая машина». Выучив несколько сотен базовых знаков, вы начинаете читать новые слова как ребусы, и довольно часто угадываете.
Теперь произношение. Здесь трудность настоящая, но не та, о которой обычно думают.
Пугают, как правило, тонами. Классический пример действительно выглядит устрашающе: 妈 (mā, мама), 麻 (má, конопля), 马 (mǎ, лошадь), 骂 (mà, ругать). Один и тот же слог, четыре разных слова, разница только в мелодии. Отсюда делается вывод, что для китайского нужен музыкальный слух, а без него и пробовать нечего.
Вывод неверный, и легче всего это объяснить на русском материале. У нас есть за́мок и замо́к, му́ка и мука́, а́тлас и атла́с. Одни и те же звуки, разный смысл, а различает их ударение, то есть чисто просодическое явление. Никто не считает, что русский язык требует консерваторского образования. Просто мы усваиваем ударение вместе со словом и не думаем о нём отдельно. Тон в китайском ровно того же порядка: это не музыка поверх слова, а часть слова, которую надо запоминать сразу, как мы запоминаем ударение.
Вдобавок звуковая система китайского на удивление компактна. Слогов в путунхуа, если не считать тоны, чуть больше четырёхсот, а с тонами порядка тысячи трёхсот. Для сравнения: в английском их десятки тысяч, потому что там возможны длинные стечения согласных. Китайский слог устроен просто и почти всегда открыт. Это значит, что набор звуковых форм конечен, обозрим и осваивается за несколько месяцев. Он не безграничен, как английская орфография.
А вот теперь то, что действительно требует времени, и здесь миф подходит ближе всего к реальности. Письменность.
В европейских языках новое слово даётся вам сразу целиком: услышали, поняли, произнесли, записали, прочли. Одно усилие, четыре навыка. В китайском связь между звучанием и записью разорвана. Вы можете прекрасно знать слово на слух, свободно употреблять его в речи и не узнать его на вывеске. И наоборот: понимать текст глазами и не опознать то же слово в беглой речи. Это два параллельных склада, и каждый приходится наполнять отдельно.
Именно отсюда берутся дополнительные две тысячи часов из дипломатического списка. Не из грамматики, которая проще европейской, и не из тонов, которые ставятся за семестр. Из необходимости вести вторую бухгалтерию.
Есть и хорошая новость про форму кривой обучения. Европейский язык обычно начинается легко и тяжелеет: сначала весёлые диалоги, потом сослагательное наклонение, неправильные глаголы, согласование времён, предлоги, которые невозможно объяснить. Китайский устроен наоборот. Первые месяцы тяжёлые: непривычные звуки, тоны, первые сотни знаков, ощущение, что вы двигаетесь по стеклу. А потом становится легче, потому что засады кончаются. Не будет момента, когда на третьем году обучения выяснится, что у глагола есть ещё двенадцать форм, о которых вам не сказали. Их просто нет.
На практике это выглядит так. При регулярных занятиях, скажем час в день, разговор на бытовые темы получается через год-полтора. Первые ступени стандартного экзамена берутся быстро: на начальном уровне требуется порядка полутора сотен слов, на следующем около трёхсот, и это совершенно подъёмно для взрослого человека с работой и семьёй. Проблема девяноста процентов бросивших не в китайском языке. Она в том, что люди учили его рывками, по три часа перед занятием раз в неделю, а такой режим не работает ни с одним языком мира.
Что в этом мифе правда, и правды тут прилично.
Китайский для русскоязычного действительно труднее европейских языков, и не немного, а в разы. Причин три, и все объективные. Первая: нулевая опора. В английском или итальянском вы с первого дня узнаёте сотни слов, потому что латинская лексика проникла и к нам. В китайском знакомых слов нет вообще, каждое приходится ставить на пустое место. Вторая: письменность не подсказывает звучание, и это отнимает годы, которых европейский язык не потребует. Третья: знания по китайскому осыпаются быстрее. Иероглифы, которые вы не видели полгода, тускнеют и перестают узнаваться, и это нормальное явление, знакомое и самим китайцам, которые в эпоху набора текста на телефоне регулярно забывают, как пишется знак от руки.
И ещё одна честная оговорка. Порог свободного чтения художественной литературы и прессы в китайском выше, чем в европейских языках, и до него доходят далеко не все. Совершенно реальна ситуация, когда человек бойко говорит, торгуется на рынке, шутит с таксистом и при этом почти неграмотен. С испанским такое просто невозможно, а с китайским встречается сплошь и рядом. Люди, которые говорят «невозможно выучить», часто имеют в виду именно это: они видели знакомого, который отлично болтает, но не читает меню, и сделали вывод, что язык не поддаётся.
Китайский не невозможен, он долог. Разница в том, что невозможное не зависит от вас, а долгое зависит целиком. Пугаться стоит не тонов и не иероглифов, а собственной привычки заниматься раз в неделю по вдохновению.
Глава 2. Иероглиф это картинка, а письмо это рисование
Сцена в кафе. Компания разглядывает татуировку на предплечье у знакомого: два знака, чёрные, аккуратные. «А что тут написано?» «Сила и мудрость». «Слушай, а как это работает? Это же картинки, да? Вот тут вроде человек, а тут крыша». Дальше все дружно ищут в знаках человечков, крыши, деревья и лодки, и что-то даже находят, потому что при должном воображении найти можно всё.
Второй вариант той же сцены разыгрывается на первом занятии. Студент смотрит на доску и говорит с облегчением: «А, так это же просто картинки. Нарисовал и понятно». Он берёт кисточку с искренним намерением рисовать, и обычно первые полчаса действительно рисует. Потом наступает разочарование, и это разочарование гораздо полезнее исходного восторга.
Убеждение, что иероглиф это стилизованный рисунок предмета, а китайское письмо это своего рода изящное черчение, распространено чрезвычайно широко. Из него вырастает следующий этаж мифологии: раз это картинки, значит, китайцы мыслят образами, а не понятиями, у них другое устройство ума, они видят мир целостно, а мы дробно. Про это написано огромное количество красивых страниц, и почти все они держатся на одном фактическом допущении, которое неверно.
Откуда взялось.
Первоисточник почтенный. Когда в семнадцатом веке в Европу пошли подробные описания китайской письменности, они попали на подготовленную почву. Европа тогда была увлечена египетскими иероглифами, которые ещё никто не умел читать, и господствовала мысль, что это священные символы, передающие идеи напрямую, без посредничества звука. Заодно интеллектуалы того времени мечтали о всеобщем философском языке, понятном любому народу без перевода. И тут приходят известия: на востоке существует письмо, которым пользуются люди, говорящие на разных наречиях и не понимающие друг друга на слух, но читающие одни и те же книги. Вывод напрашивался сам собой: вот оно, письмо идей, знаки, которые обозначают не слова, а понятия. Идея прижилась и дожила до наших дней, хотя египетскую письменность давно расшифровали и выяснили, что там тоже полно знаков для звуков.
Второй источник ближе и приятнее. Учебники и популярные книжки любят начинать с красивых примеров, и это правильно с педагогической точки зрения. Действительно есть знаки, которые узнаются мгновенно и запоминаются навсегда. 山 (shān, гора) это три пика. 日 (rì, солнце) это кружок с точкой посередине, выпрямленный до прямоугольника. 月 (yuè, луна) это серп. 木 (mù, дерево) это ствол с ветвями и корнями. 人 (rén, человек) это шагающая фигура, две ноги. 口 (kǒu, рот) это отверстие. 门 (mén, дверь) в упрощённом виде это створка на петлях.
Дальше идут знаки посложнее, собранные из этих кубиков, и они тоже радуют. Два дерева рядом это 林 (lín, роща). Три дерева это 森 (sēn, лес). Солнце и луна вместе это 明 (míng, светлый, ясный). Человек, прислонившийся к дереву, это 休 (xiū, отдыхать). Женщина под крышей это 安 (ān, спокойствие, мир). Свинья под крышей это 家 (jiā, дом, семья), и тут студенты обычно смеются, а зря: в древности одомашненная свинья в жилище была признаком не бедности, а оседлого достатка.
Всё это чистая правда, всё это работает, и на этом красивая часть заканчивается. Потому что таких прозрачных знаков в китайской письменности меньше, чем принято думать. Значительно меньше.
Что на самом деле.
Китайская традиция сама давно разобрала свою письменность по типам знаков, и разбор этот сделан не вчера, а около двух тысяч лет назад, в словаре, составленном при династии Хань. Типов там несколько, но нам для дела хватит четырёх.
Первый тип это изобразительные знаки, те самые картинки: гора, солнце, дерево, рот. Их несколько сотен, они самые древние и самые полезные, потому что из них строится всё остальное. Но самостоятельных слов среди них немного.
Второй тип это указательные знаки, где рисовать нечего, и рисуется отношение. 上 (shàng, верх) и 下 (xià, низ) это черта и метка относительно неё. Числа 一 (yī, один), 二 (èr, два), 三 (sān, три) это просто палочки, и на этом везение заканчивается, потому что 四 (sì, четыре) уже не четыре палочки.
Третий тип это составные смысловые знаки, где два простых сложены в новое значение. Отдых под деревом, женщина под крышей, три дерева как лес, всё это отсюда. Именно этот тип и создаёт впечатление, что письменность целиком построена на образах.
А четвёртый тип это фоноидеограммы, и вот их подавляющее большинство. По разным подсчётам, от восьмидесяти до девяноста с лишним процентов знаков в современном письме устроены так. И устроены они принципиально иначе, чем принято думать.
Фоноидеограмма состоит из двух частей. Одна намекает на область значения, вторая подсказывает произношение. То есть иероглиф не рисует предмет, он записывает слово, причём с прямой отсылкой к звучанию этого слова.
Пример, который всё расставляет по местам. Возьмём знак 马 (mǎ, лошадь), сам по себе древний рисунок гривы и ног. Теперь добавим к нему слева 女 (nǚ, женщина) и получим 妈 (mā, мама). Никакой лошади в матери нет и не подразумевается. Лошадь здесь стоит исключительно ради звука: мать по-китайски звучит похоже на лошадь. Добавим вместо женщины 口 (kǒu, рот), точнее два рта, и получим 骂 (mà, ругать), где рот отвечает за смысл, а лошадь опять за звучание. Добавим 虫 (chóng, насекомое) и получим 蚂 (mǎ), часть слова «муравей». Схема одна и та же: слева намёк на область, справа подсказка чтения.
Ещё нагляднее с водой. Знак 水 (shuǐ, вода) в составе других иероглифов принимает сокращённый вид из трёх капель слева. Дальше начинается конструктор. 河 (hé, река), 海 (hǎi, море), 汗 (hàn, пот), 酒 (jiǔ, вино), 洗 (xǐ, мыть), 汤 (tāng, суп), 池 (chí, пруд). Во всех этих знаках левая часть говорит одно: речь о чём-то жидком. Правая часть в большинстве случаев отвечает за произношение и к смыслу отношения не имеет.
Отсюда очень практический вывод. Опытный читатель, встретив незнакомый иероглиф, обычно способен приблизительно угадать не его значение, а его чтение, и заодно предположить, к какой области относится слово. Это ровно противоположно тому, что предполагает миф. Миф обещает, что вы посмотрите на знак и поймёте смысл. Реальность даёт другое: вы посмотрите на знак и с приличной вероятностью догадаетесь, как он звучит.
Теперь про рисование. Иероглиф не рисуют, его пишут, и это не придирка к словам, а описание процесса.
У каждого знака есть фиксированный набор черт и строгий порядок их написания. Сначала горизонтальная, потом вертикальная. Сначала откидная влево, потом вправо. Сверху вниз, слева направо. Внешняя рамка раньше внутреннего содержимого, а нижняя черта рамки закрывается последней, как крышка коробки. Точка сверху обычно первая, точка справа внизу обычно последняя. Эти правила не украшение и не ритуал: они делают почерк читаемым, позволяют считать число черт для поиска в словаре и, главное, обеспечивают узнаваемость скорописи. Когда китаец пишет быстро, знак превращается в единый росчерк, и опознаётся он именно потому, что рука шла по стандартному маршруту.
Само письмо ближе к почерку, чем к рисунку. Есть уставное письмо, аккуратное и раздельное, есть полускоропись, где черты уже сливаются, и есть скоропись, которую человек без подготовки не прочтёт вовсе. Каллиграфия действительно искусство, но и наша каллиграфия искусство, только у нас ей занимаются немногие, а в Китае она веками была обязательным навыком образованного человека и мерилом его качества. Почерк чиновника оценивали на экзамене вместе с содержанием сочинения.
И ещё одно, что окончательно разрушает образ картинок. Иероглифы записывают не понятия вообще, а слова конкретного языка со всей его грамматической мелочью. Есть знаки для служебных частиц, у которых нет и не может быть никакой картинки. 的 (de) это показатель принадлежности и определения, 了 (le) указывает на завершённость или изменение состояния, 吗 (ma) превращает предложение в вопрос, 呢 (ne) и 吧 (ba) добавляют оттенки, которые на русский переводятся интонацией. Что тут прикажете рисовать? Эти знаки существуют потому, что письменность обслуживает язык, а не идеи в чистом виде.
Что в мифе правда.
Правды здесь заметно больше, чем в среднем.
Во-первых, изобразительное происхождение реально. Древнейшие известные надписи на костях и панцирях черепах выглядят гораздо картиннее современных знаков, там действительно видны фигурки, животные и предметы. Современный иероглиф это результат многовекового упрощения и выпрямления линий, но родословная у него именно такая. Миф ошибается не в происхождении, а в том, что принимает происхождение за нынешнее устройство.
Во-вторых, смысловая часть знака работает и сегодня. Увидев три капли слева, вы обоснованно предположите, что речь о жидкости. Увидев ключ 心 (xīn, сердце), заподозрите чувства и мысли. Увидев 木 (mù, дерево), ожидаете дерево как материал или растение. Это не картинка, но это подсказка, и она настоящая.
В-третьих, и это самое интересное, письменность действительно отчасти независима от произношения, и это не выдумка европейских философов. Человек из Гуанчжоу и человек из Пекина, говорящие на очень разных языковых формах, читают один и тот же текст. Более того, японец, не знающий китайского, вылавливает смысл из китайской вывески, потому что часть знаков используется и в японском письме, пусть и с другим чтением. Такого фокуса с алфавитом не проделать. Именно эта особенность и породила когда-то мечту о письме идей, и мечта родилась не на пустом месте.
В-четвёртых, красивые составные знаки существуют и работают как мнемоника. Свинья под крышей, женщина под крышей, человек у дерева, всё это честные примеры, а не выдумка учебников. Просто их доля в общем массиве невелика.
Иероглиф это не картинка предмета, а запись слова, и в большинстве случаев в этой записи спрятана подсказка о звучании. Рисование тут ни при чём, зато есть порядок черт, почерк и скоропись. Обидно расставаться с образом мышления образами, но взамен вы получаете инструмент, который действительно помогает читать.
