Kitobni o'qish: «Русские в Берлине. Сражения за столицу Третьего рейха и оккупация. 1945»

Erich Kuby

Die Russen in Berlin. 1945

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2018

* * *

Глава 1. Планы, планы…

В формировании послевоенной Германии участвовали многие силы, однако ее обустройство было по большей части определено на Потсдамской конференции в августе 1945 года. Оказалось, что прогнозы президента Рузвельта на этот счет были слишком оптимистичны. Более того, если бы кто-либо из «Большой тройки» (СССР, США, Великобритания) смог оценить послевоенную Европу, он был бы вынужден признать: «Это совсем не то, что я имел в виду».

Для любого серьезного исследователя должно быть очевидно, что маршал Сталин лучше других предвидел грядущие события и сделал это на удивление рано. И если советские идеи внедрялись с такой последовательностью, то это потому, что русские составили свое мнение за несколько лет до того, как Великобритания и Соединенные Штаты начали всерьез задумываться о будущем Центральной Европы. И даже тогда мысли западных союзников не шли дальше безрезультатных попыток внести поправки во всеобъемлющий проект Сталина.

В середине декабря 1941 года Антони Иден, британский министр иностранных дел, отправился в Москву, чтобы обсудить со Сталиным ведение военных действий. В то время немцы находились так близко от Москвы, что могли чуть ли не наблюдать за этими двумя деятелями в полевые бинокли. Немецкие субмарины открыли счет потопленных кораблей союзников, в Африке Роммель сметал все на своем пути; на Тихом океане всего через две недели после нападения на Пёрл-Харбор японцы уже угрожали Сингапуру и Гуаму.

Неудивительно, что Иден был настроен игнорировать все, кроме неотложных военных проблем. Но даже на этом раннем этапе Сталина больше интересовало обсуждение послевоенных западных границ Советского Союза. Он снова и снова предъявлял претензии на новую границу с Польшей, установленную 1 сентября 1939 года, и уделил относительно небольшое внимание присоединению северной части Восточной Пруссии к своим территориям.

Вполне понятно, что Уинстон Черчилль был раздражен докладом Идена о своем визите в Москву. По его мнению, тогда было не время для обсуждения подобных вещей. И он выразился на этот счет в своей, подобающей государственному деятелю, манере: «Теперь мы просто обязаны выиграть войну, пусть и ценой долгой и тяжелой борьбы. Если публично поднимать такие вопросы сейчас, то это только сплотит немцев вокруг Гитлера» (Жан Эдвард Смит, «Оборона Берлина»).

Если, пока шла война, Сталин не считал необходимым обсуждать свои планы на послевоенное устройство со своими союзниками, то это потому, что они не предпринимали ничего, что могло хоть как-то повлиять на эти планы. И если западные державы также ничего не высказали, то лишь потому, что им нечего было предложить. Цель союзников в войне была обозначена Рузвельтом на конференции в Касабланке (14–24 января 1943 г.) как «безоговорочная капитуляция». Что дало мощный аргумент немецкой пропагандистской машине, но вряд ли заменило стратегическое планирование. Весной 1943 года Иден узнал, что Соединенные Штаты намерены принять участие в оккупации Германии, однако, похоже, сами американцы не имели ни малейшего представления, где следовало дислоцировать свои войска. События должны были решить это за них. Но, пока они не обязались делать это, вопрос об оккупационных зонах попросту не поднимался.

Однако на грядущей первой встрече «Большой тройки» в Тегеране волей-неволей должен был подняться вопрос о будущем Германии. Для подготовки этой встречи 17 октября 1943 года в Москве встретились британский, американский и советский министры иностранных дел. Государственный секретарь США, Корделл Халл, предложил меморандум под звучным названием «Основные принципы, касающиеся капитуляции Германии». К сожалению, дальше общих положений в нем дело не зашло; не прозвучало ни слова о послевоенных границах Германии. В попытке достичь какого-то прогресса Иден предложил создать в Лондоне постоянную комиссию по послевоенному устройству Европы. В результате была сформирована European Advisory Commission (E.A.C) – Европейская консультативная комиссия, ЕКК. Однако, несмотря на трудности ведения переговоров с ЕКК, основные требования Сталина остались неизменными, и в конечном счете «Большая тройка» пришла к согласию по поводу раздела Германии на оккупационные зоны.

13 ноября 1943 года линкор «Айова» вышел из Хэмптон-Роудс, Виргиния, чтобы доставить президента Рузвельта в Касабланку, откуда тот направился в Тегеран. Президент взял с собой только военных советников – генералов, адмиралов и начальников штабов; никого из американцев, месяцем раньше принимавших участие в подготовительной московской конференции, на борту не оказалось. Военачальники максимально использовали представившуюся возможность; происходили оживленные дискуссии по поводу размещения американских войск после победы в войне. На исходе шестого дня Рузвельт выбрал из груды карт на столе ту, что включала в себя Венецию, Фленсбург (самый северный город Германии), Париж и Варшаву. Он прочертил линию, которая шла от острова Зильт, через датские и немецкие острова Северного моря, по южной границе Дании до реки Рейн возле Дюссельдорфа, спускалась по этой реке до Висбадена и оттуда шла на восток, – разрезая Франкфурт-на-Майне ровно на две половины, – до чешско-германской границы. Здесь линия сворачивала на север, поднималась к Лейпцигу, пересекала Берлин и заканчивалась севернее Штеттина¹. Круг замыкался балтийским побережьем и южными границами Дании. Такой должна была стать американская зона. Затем президент принялся определять британскую зону. Ее северная граница должна была соприкасаться с южной границей американской зоны по широте Висбадена. Отсюда ей надлежало следовать по Рейну до самого Базеля, затем свернуть на восток, к озеру Констанц (Боденское озеро, находящееся в предгорьях Альп на границе Германии, Швейцарии и Австрии), где президент намеренно следовал по швейцарскому побережью, продолжаться до Зальцбурга – прихватывая по пути изрядный кусок Тироля, – и, наконец, следовать точно по границе Германии с Чехословакией и Австрией, вплоть до американской зоны.

Со всей определенностью можно сказать, что все мысли президента были обращены к морю. Он думал о размещении миллиона своих солдат «на пару лет» в Германии, и, естественно, ему понадобились бы порты Северного моря для их снабжения. Но кто мог сказать, что станет с Францией? Поэтому не имело смысла рисковать, прокладывая линии снабжения через такую непредсказуемую страну. А русские? Они должны были получить половину Берлина, чего американцы вовсе не желали, но иначе им не стоило и рассчитывать на так далеко прочерченную Рузвельтом линию через Лейпциг и Штеттин – таких желанных для них городов, если, конечно, их не захочет прибрать к рукам Польша. В конечном итоге от этих фантазий фактически остался лишь анклав Бремерхафен. В одном, и только в одном пункте американские военачальники остались тверды: они не намеревались ставить свои войска в зависимость от французских портов.

В Тегеране Рузвельту предложили разместиться в восточном крыле советского посольства. Когда он отказался, ему сказали, что город кишит агентами нацистов и его безопасность может быть гарантирована только внутри стен посольства. Президент занял бывший гарем. Черчилль остановился неподалеку, в британском посольстве. Ради него был построен высокий деревянный забор вдоль дорожки между воротами британского и советского парков, что-то вроде загона для скота, который, в качестве дополнительной предосторожности, охранялся советскими солдатами, расставленными через каждые десять метров.

Официальный переводчик Сталина, с которым я беседовал в Москве, считал, что за столом переговоров царила вполне дружественная атмосфера. Наблюдалось значительное совпадение в послевоенных планах, – другими словами, Рузвельту пришлось оставить при себе свою карту с «Айовы». Единственное разногласие во мнениях возникло лишь тогда, когда Черчилль предложил открыть второй фронт на Балканском полуострове; его план учитывал примерно те же демаркационные линии, которые Сталин предлагал Идену еще в 1941 году.

Исходя из того факта, что соглашения по разделу Германии и Берлина на зоны в конечном счете были официально приняты в Ялте – хоть это и означало отвод нескольких армий с их последних позиций (американских, ради русских, – восточнее Эльбы, а русских, ради американцев и англичан, – в Берлине), – можно было бы предположить, что в Тегеране споры по поводу Германии основывались полностью на политических соображениях. Но это далеко не так. И Сталину, и Черчиллю было прекрасно известно, что военные успехи могли повлиять и повлияют на окончательные послевоенные соглашения. Вот почему Черчилль так упорно настаивал на открытии второго фронта на Балканском полуострове и почему Сталин не менее упрямо выступал против этого. Разумеется, Черчилль должен был быть уверен, что у маршала не испортится настроение, поэтому он не стал выкладывать все свои карты на стол, так что под конец или третьего, или четвертого заседания Рузвельт удивленно спросил у Сталина: «Вы хоть понимаете, что он имеет в виду?»

Сталин все прекрасно понимал. Он доходчиво объяснил, что если второй фронт будет открыт не во Франции, то он не может гарантировать лояльность Красной армии. Это происходило почти год спустя после Сталинграда, когда за ним стояла армия более мощная, чем когда-либо.

Как-то вечером, после обеда, Сталин объявил о своих намерениях уничтожить всех видных нацистов до единого. Черчилль заметил, что войну начали пруссаки. Сталин с ним не согласился: немцы, заявил он, так перемешались, что «сегодня все они одинаковы». Следует ликвидировать где-то от 20 000 до 30 000 человек. Черчилль возразил, что западные державы не могут допустить ничего подобного, после чего Сталин обратил его внимание на зверства, совершенные немецкими войсками в Советском Союзе. Эту проблему тоже отложили до будущих обсуждений. Однако Сталин уже составил свое мнение касательно разделительной черты между нацистами и остальными немцами, как часть своего всеобъемлющего плана относительно Германии.

Тем не менее тегеранские дебаты в основном концентрировались на более неотложных военных вопросах. То, как они подавались Черчиллем и Сталиным (Рузвельт удовлетворился ролью добродушного и дружелюбного посредника-миротворца), ясно показывает, какое значение придавалось военной силе в создании новых сфер влияния после войны. В своей книге «Триумф и трагедия» Черчилль недвусмысленно заявляет, что в Тегеране немецким вопросом пренебрегли лишь потому, что военное решение казалось еще весьма отдаленным, вследствие чего было просто невозможно принять четкое решение по разделу Германии.

Следовало создать разграничения между зонами временной оккупации и постоянной частью рейха. В том, что касается последнего, Сталин выразил мнение, что польские границы должны быть передвинуты на запад, а северная часть Восточной Пруссии отойти к Советскому Союзу. Что касается остального, то у Сталина на этот счет еще не сложилось определенного мнения, и его более поздние «всегерманские» планы так и не воплотились в жизнь.

Планы Черчилля насчет Германии отражали его стойкую антипатию к Пруссии. Пруссию следовало раздробить на мелкие части и исключить из Германского рейха. Должна быть создана Дунайская Федерация, раскинувшаяся от Рейна до Будапешта, достаточно сильная, чтобы противостоять давлению прусского охвостья. Что касается Рузвельта, то для него оказалось несколько затруднительно сформировать для себя более или менее ясную картину географического положения Германии.

Поэтому Сталин, который не воспринимал планы Черчилля слишком серьезно, не настаивал на том, кто конкретно должен быть в Берлине – по крайней мере, в 1943 году. Русские были бы там в любом случае – исходя хотя бы из географического положения.

Также Сталин не видел причин возражать против плана Эттли², когда он впервые рассматривался ЕКК в начале 1944 года. План предусматривал разделение Германии на оккупационные зоны; в общем и целом его в конце концов одобрили, хотя об участии Франции тогда даже не упоминалось. (Создание французской зоны оккупации явилось признанием военного вклада в войну и победу над Германией, сделанного де Голлем. Что явилось еще одним доказательством, что на раздел Германии отчасти повлияли военные успехи во время войны, даже еще до Ялтинской конференции.) 18 февраля 1944 года русские, в лице посла Гусева, приняли план Эттли in toto – целиком и полностью. Берлин не был особо обозначен, но находился тогда прямо посреди советской зоны.

Это неожиданное соглашение Британии с Советским Союзом застало американцев врасплох. Как только план Эттли был представлен ЕКК, американцы сформировали Working Security Committee (WSC) – Комитет по безопасности, подчинявшийся Государственному департаменту США. Комитет оказался малозначительным и недоукомплектованным сотрудниками образованием, чьей основной целью на этом последнем этапе было начать работу по претворению в жизнь собственных планов Америки на послевоенное устройство. Преобладающее влияние на него оказывали представители армии, которые яростно возражали, что расположение зон оккупации Германии носит военный характер и, следовательно, вне компетенции политиков. На самом деле комитет стал не чем иным, как убогим памятником американской политике в отношении Германии. Посол США в Лондоне, Джон Уайнант, в чьи обязанности входило представлять США в ЕКК, не получал из Вашингтона никаких инструкций. И только 3 апреля Рузвельт узнал от американского дипломата Джорджа Кеннана, что Советский Союз и Британия достигли соглашения. Кеннан посоветовал президенту принять план Эттли, и в том, что касалось границ советской зоны оккупации, Рузвельт уступил. Таким образом, он неявно признал, что Берлин должен оставаться в центре этой зоны, хотя ничего не сказал о разделении самой столицы. Однако отказался принимать план относительно остальной Германии – возможно, он помнил аргументы своих начальников штабов на борту «Айовы». И продолжал настаивать, что Британии должна отойти Южная Германия.

Советский Союз не слишком заботило, какие предложения будут сделаны в конечном счете их западными союзниками. Поэтому, чтобы не затягивать с переговорами, русские официальные заявления ссылались просто на «западные зоны». В результате первый документ, подписанный в Лондоне 12 сентября 1944 года – Уайнантом со стороны США, Гусевым от СССР и Стрэнгом от Британии, – утверждал разделение на зоны и содержал в себе первое упоминание о разделе Берлина, не оговаривая, однако, как именно западные зоны (Германии) или сектора (Берлина) должны быть обозначены. В отношении Берлина документ попросту заявлял:

«…Панков, Пренцлауэр-Берг, Митте, Вайсензе, Фридрихсхайн, Лихтенберг, Трептов, Кёпеникк будут оккупированы советскими войсками.

…Райниккендорф, Веддинг, Тиргартен, Шарлоттенбург, Шпандау, Вильмерсдорф будут оккупированы____.

…Целендорф, Штеглиц, Шёнеберг, Кройцберг, Темпельхоф, Нойкёльн будут оккупированы____».

Прочерки здесь, как в оригинале. Имена, ставшие известными в послевоенной политике, упоминаются здесь впервые. После того как британцы и американцы тактично избегали темы Берлина на протяжении нескольких месяцев – с апреля по август 1944 года, – дабы не раздражать Советский Союз, последний без каких-либо возражений согласился на совместную оккупацию, хоть ранее Берлин был признан частью советской зоны оккупации и британцами, и американцами. Это, вне всяких сомнений, доказывает, что в то время не было ничего более далекого от мыслей Сталина, чем разделенная Германия. И все же военные и политические соображения сыграли свою роль в принятии такого решения: Сталин рассматривал Берлин как своего рода электростанцию, на главном рубильнике которой он держал руку.

12 сентября 1944 года Уайнант представил соглашение Рузвельту, который затем совещался с Черчиллем в Квебеке. Движущей силой этого совещания являлся, вне всяких сомнений, британский премьер, который начал беспокоиться о равновесии сил в послевоенной Европе и роли Британии в Тихоокеанском регионе после поражения Японии. В Квебеке, с подачи Рузвельта, в мировую историю вошел секретарь Казначейства США, Генри Моргентау-младший. Черчиллю был предложен план Моргентау³ по реконверсии немецкой промышленности (возвращению индустрии к условиям мирного времени). Поначалу Черчилль отверг план, но немного погодя согласился с ним, чтобы продолжить обсуждение остальной повестки дня.

Как бы в благодарность Черчиллю, Рузвельт, со своей стороны, согласился отдать британцам север той территории, которая позже стала Федеративной Республикой Германии, включая Рур, и разместить американские оккупационные силы в Баварии и Гессене. Еще до подписания соглашения американские начальники штабов, верные принятым на «Айове» решениям, потребовали гарантий поддержки их путей снабжения из Бремена и анклава Бремерхафен через британскую зону. (Им пришлось проявить такую же настойчивость, когда дело дошло до определения северных границ французской зоны; в результате автомагистраль Франкфурт-на-Майне – Штутгарт оказалась – и до сих пор остается – американской охраняемой зоной.)

Ввиду того факта, что американцы оказались столь предусмотрительными в своих отношениях с дружественными союзниками, можно было бы ожидать, что они попытаются получить столь же надежные гарантии свободного доступа в Берлин через советскую зону. Однако ничего подобного не случилось. Ни этот, ни другие вопросы, касавшиеся будущей советской зоны, в Квебеке не обсуждались. И Черчилль, и Рузвельт считали, что лондонские соглашения достаточно удовлетворительно и определенно трактуют данную тему.

С другой стороны, Рузвельт, под влиянием своих начальников штабов, с подозрением относился к деятельности ЕКК, особенно после неожиданного заключения соглашения между Советским Союзом и Британией. Должно быть, Пентагон внушил ему, что, возможно, его подталкивают на уступки, которые в конце войны могли бы оказаться слишком обширными и в любом случае приуменьшили бы военный вклад Америки в победу. Поэтому он без промедления положил конец деятельности ЕКК, когда приказал американской делегации во главе с послом Уайнантом прекратить участие в обсуждении послевоенной политики в рамках этой организации. Это было сделано посредством трех предписаний, датировавшихся 29 сентября, 20 октября и 25 октября 1944 года, каждое из которых было выдержано в более жестком тоне, чем предыдущее. Таким образом, ответственность за Европейский театр военных действий вернулась к армии США. Как выяснилось, последняя оказалась ничуть не лучше политиков.

Во всяком случае, 1 февраля 1945 года на Мальте встретились не американские и британские политики, а военные, чтобы подготовить последнюю конференцию «Большой тройки» военного времени, ту, что состоится месяцем позже в Ялте. К ней Сталин запасся сильным козырем, который позволил бы ему легко выиграть партию за Германию: он находился в том положении, когда мог отдать приказ советским войскам оккупировать Берлин. Однако Сталин решил не играть этим козырем.

Глава 2. До Берлина восемьдесят километров

Когда началась Ялтинская конференция, армии Сталина – вследствие их наступления между Вислой и Одером – создали такую ситуацию, что казалось, Великому Германскому рейху осталось существовать совсем не долго. Более того, все выглядело так, будто Красная армия способна нанести решающий удар и без какой бы то ни было помощи союзников.

Военные эксперты спорят до сих пор, было ли советское наступление в январе 1945 года великим военным подвигом или просто легкой победой ввиду отсутствия сопротивления. Западногерманские источники утверждают, будто русским было несложно это сделать, поскольку основные массы немецкой армии были сконцентрированы на Западе. Действительно, всю вторую половину 1944 года Гитлер относился к Восточному фронту как к пасынку, бросая все, что было у него в распоряжении, на Запад, считая, что ему удастся остановить американцев и англичан развертыванием крупных сил. Эта ложная надежда привела его к планированию Арденнского наступления.

Немецкое отступление на Западе и, особенно, на Востоке, где им пришлось оставить обширные территории между Днепром и Вислой, ведет к затуманиванию ресурсов, все еще имевшихся в распоряжении немецкого Верховного командования в 1944 году. Между весной и ноябрем того же года было заново сформировано более 50 пехотных дивизий, 10 бронетанковых бригад, 12 артиллерийских корпусов и 10 минометных бригад. В конце лета производство боевой авиации достигло нового пика.

Вдобавок ко всему немецкое командование пришло к заключению, что даже если невозможно удержать Восточный фронт целиком, то отдельные окруженные группировки войск могли вполне успешно обороняться. В результате было сформировано более сотни отдельных пехотных батальонов, состоящих в основном из людей старшего возраста и вооруженных трофейным оружием. Восточному фронту досталось около четверти этих новых войск.

Хотя этих батальонов и близко недоставало для восполнения потерь лета и осени 1944 года, тем не менее это означало приток свежих сил. В конце года сотню немецких дивизий рассредоточили вдоль огромной линии фронта между Ригой и озером Балатон, хотя следует отметить, что почти ни одна из них не была полностью укомплектована личным составом. Как правило, каждой дивизии приходилось удерживать участок фронта (примерно от 25 до 50 км). Отсутствовали наземные коммуникации между группой армий «Север», позднее переименованной в группу армий «Курляндия», и группой армий «Центр» – последняя оказалась отрезанной, когда русские вышли к Балтике севернее Мемеля⁴. Южнее группы армий «Центр» имелись еще три группы армий: «Северная Украина», «А» и «Юг». Этим армиям противостояло 400 советских пехотных дивизий и 100 отдельных бронетанковых частей, у многих из которых также был недокомплект личного состава.

Таким, вкратце, было положение, когда Гитлер решил перехватить военную инициативу посредством наступления на Западе. Несмотря на то что Германия подвергалась постоянным бомбардировкам, только специальных составов, перевозивших солдат, оружие, снаряжение и боеприпасы, в количестве 3000 пересекло Рейн при подготовке Арденнского наступления. Сам Гитлер 10 декабря 1944 года перебрался в Цигенберг, в свою ставку «Адлерхорст» – «Орлиное гнездо», неподалеку от Бад-Наухайма. Зимой 1939 года здесь все обустроили по высшему разряду, но до сих пор не использовали. Постепенно, во время войны – и окончательно после Сталинграда, – немцы потеряли из виду своего фюрера. Они никогда не знали, где он находился; Гитлер постоянно переносил свою штаб-квартиру то в Рейхсканцелярию, то в «Бергхоф» в Баварских Альпах, то в свой особый поезд, то в «Фельзеннест» близ Бад-Мюнстерайфеля, то в «Вольфшлюхт» в Бельгии, то в «Танненберг» в Шварцвальде, то в «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, то в «Вервольф» на Западной Украине и, наконец, в «Орлиное гнездо».

11 и 12 декабря Гитлер в два этапа собрал своих командиров дивизий и армий и, прибегнув к помощи длившихся по нескольку часов речей, постарался убедить их, что еще не все потеряно, что победы все еще возможно добиться путем массированного наступления.

В то же самое время в Седльце, за Вислой, в значительно менее комфортабельных условиях маршал Жуков обсуждал с командующими своими армиями план совершенно другого наступления. Целью советских войск был Берлин.

Начальник штаба Жукова, генерал Малинин, вкратце изложил суть предстоящей операции, точнее, ее первой стадии, а именно – охват немецких частей вокруг Варшавы и Радома и взятие польской столицы. В течение 10–12 дней войска маршала достигнут рубежа Кутно – Лодзь. Войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов (группы армий) предстоит сыграть основную роль в этой операции; они были самыми боеспособными и имели в своем распоряжении наибольшее количество танков. Общая идея состояла в том, что, сломив сопротивление противника, эти две группы армий продвинутся вглубь оккупированной Германией территории и будут действовать наподобие захвата клещей. Считалось, что еще 10–12 дней потребуется для осуществления этой второй части кампании. Это означало продвижение по 10–15 км в день. Эти расчеты не соответствовали действительности – очевидно, уроки военной истории не были хорошо усвоены.

В начале своей русской кампании Наполеон взял очень быстрый темп наступления; его войска с боями продвинулись до Москвы за восемь недель. Во время отступления он покрыл то же расстояние всего за пять недель. Дивизиям Гитлера потребовалось две летних кампании, чтобы преодолеть расстояние от Днестра до Волги, а когда их разгромили, они проделали обратный путь за половину этого времени.

«Мы, командиры Красной армии, видели и чувствовали, что сила немецких войск ослабевает с самого начала 1943 года. В то же самое время наш собственный боевой дух и решительность продолжали крепнуть, и не с каждым днем, а с каждым часом. Именно поэтому мы не могли понять, почему Верховное главнокомандование установило столь медленный темп продвижения в начале 1945 года. По нашему мнению, стоило бы удвоить этот темп; мы были убеждены, что наши войска покрывали бы по 25–30 километров в день» (В. И. Чуйков. Конец Третьего рейха – Das Ende des Dritten Reiches. Еженедельник Народной армии ГДР. 1964–1968).

Получилось так, что даже эта оптимистическая оценка оказалась заниженной – советское наступление на Висле и Одере было столь же стремительным броском, как сход снежной лавины. Наступление началось по согласованию с западными союзниками, и это вопреки тому факту, что военный дневник немецкого Верховного командования утверждает, что «после начала Арденнского наступления союзники вынудили Советский Союз поддержать их собственное наступление на Западе наступлением на Востоке. Однако русские мешкали с началом широкомасштабного наступления» (Перси Е. Шрамм. Военный дневник Верховного главнокомандования вермахта – Oberkommandos der Wehrmacht – O.K.W. Т. IV. Гл. 2).

Такому утверждению нет доказательств; все это показывает лишь то, что идеология холодной войны проникла даже в немецкую военную историю. Именно Сталину принадлежала идея начать – примерно 20 января – наступление с плацдарма города у Баранув-Сандомерски на Висле. Однако, по необъяснимым причинам, американцы и англичане посчитали, что это слишком поздно, хотя еще месяцем раньше немцев в Арденнах отбросили назад, и союзники закрепились на своих позициях западнее Рейна. Очевидно, союзников ошеломила неожиданная, хоть и бессмысленная, демонстрация силы Германией, когда, по их расчетам, Гитлер был практически разбит. Несомненно, в этом была причина того, что теперь они переоценивали ударную мощь Германии – факт, который не мог не иметь столь катастрофических последствий на последнем этапе войны.

Эйзенхауэр (Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969) – генерал армии (1944), в 1953–1961 гг. 34-й президент США; в 1944–1945 гг. командующий экспедиционным корпусом США в Европе; кавалер советского ордена «Победа». – Пер.) и Монтгомери (Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), 1-й виконт Монтгомери Аламейнский – британский фельдмаршал (1944); в 1943–1945 гг. командующий 21-й группой армий союзников; с мая 1945 г. – главнокомандующий британскими оккупационными войсками в Германии. – Пер.) приготовились к дальнейшим ударам немцев, и действительно, Гитлер грезил наступлением на Маас, Саар и Эльзас. 28 декабря он произнес еще одну из своих речей, длившуюся несколько часов и призванную поднять дух командиров дивизий. В ней он заявил: «Как бы ни истощили меня заботы, как бы сильно они ни подорвали мое здоровье, это не изменит моей решимости сражаться до конца, пока чаша весов не склонится в мою сторону» (Гельмут Гайбер. Речи и воззвания Гитлера – Hitler’s Laga Besprechungen. Штутгарт, 1962. С. 750).

6 января Черчилль отправил Сталину послание следующего содержания: «Буду Вам признателен, если Вы сообщите мне, можем ли мы рассчитывать на русское генеральное наступление на фронте от Вислы или где-то в другом месте в течение января… Я считаю это чрезвычайно неотложным делом».

Чуйков также цитирует это послание в своих мемуарах, которые стоят в одном ряду с другими наиболее объективными описаниями войны, вышедшими до сих пор. Между слишком официальной «Историей Великой Отечественной войны» и многими личными воспоминаниями, в которых больше эмоций, чем фактов, лежит глубокая пропасть, пропасть, в которой воспоминания Чуйкова стоят особняком. Перед нами человек, который, с одной стороны, способен дать нам отличную общую картину, а с другой стороны, имеет смелость честно и объективно выразить свое личное мнение.

В 1945 году генерал Чуйков воевал на 1-м Белорусском фронте под командованием Жукова. Он подтверждает, что, в результате послания Черчилля, приготовления к наступлению на Висле были ускорены. «Все дивизии 8-й гвардейской армии⁵ немедленно приготовились к наступлению, работая день и ночь, практически без перерыва».

Русские начали наступление 12 января силами пяти групп армий. Сергей М., который тогда был совсем молодым командиром танка, во время нашей беседы в Москве рассказал мне: «В некоторые дни наши танки проходили по 70 км, и все равно у нас оставалось время на хороший ночной отдых. На самом деле мы двигались так быстро, что наши тыловые службы не успевали вовремя подвезти горючее. Часто нам приходилось оставлять позади несколько танков, выкачивая из них горючее, чтобы наполнить баки остальных машин».

Через 16 часов после начала советского наступления немецкая 4-я танковая армия прекратила свое существование как организованная боевая единица. За три недели оставшаяся часть Польши, значительная часть Германии восточнее Одера и, в частности, вся Восточная Пруссия⁶ оказались занятыми Красной армией. Тогдашний начальник немецкого Генерального штаба сухопутных войск Гудериан вынужден был признать: «20 января неприятель ступил на немецкую землю. Теперь нам остается только поставить на кон наши последние фишки».

Где бы советские армии ни вторглись на территорию Германии, политотделы повсюду прибивали гвоздями самодельные вывески со словами «Вы в проклятой Германии!», написанными большими буквами отработанным машинным маслом.

Передовые части Жукова неуклонно продвигались к Одеру, пробиваясь сквозь бушевавшие с 26 по 29 января снежные бураны. И только 30-го над укутанным снегом пейзажем засверкало яркое голубое небо. Амбициозный Чуйков настаивал на увеличении скорости продвижения. 1 февраля передовые части вышли к самой реке. Она замерзла. В некоторых местах отступающие немцы пытались взломать лед, который теперь представлял собой естественный природный мост, при помощи бомб, динамита и мотосаней; одной из множества неосуществленных идей стала попытка взломать лед при помощи искусственного подъема воды.

2 февраля передовые части Чуйкова форсировали Одер. Не только река не послужила естественной преградой, но и сами немцы посчитали целесообразным отойти от нее практически без боя⁷ близ Франкфурта-на-Одере и Кюстрина, от которого до Берлина ближе всего.

В 10:00 утра советский генерал инспектировал долину Одера: «Войска готовились форсировать реку между Кюстрином и Гёрицем (Гужицей). Я наблюдал за Одером в стереотрубу. Широкая река, обрамленная дамбами. Наши гвардейцы скапливались на восточном берегу. Какой великий и ответственный момент! Лед настолько тонок, что даже пехотинцы не могли спокойно ступать по нему, но это их не пугало. Они притащили жерди, доски, палки и соорудили легкие настилы и мосты. В некоторых местах удалось даже переправить противотанковые орудия. Солдаты установили их на полозья от саней и толкали перед собой».

«Но их удача, – продолжает Чуйков, – длилась недолго». Вскоре в небе появились немецкие самолеты. Вел их один из знаменитейших немецких асов – сам Рудель.

В личном дневнике Руделя есть запись от 2 февраля: «Советские танки под Кунерсдорфом, советские танки под Треттином, советские танки под Франкфуртом, советские танки под Кюстрином, советские танки под Гёриц-Райтвайном. Мы могли бы и выстоять, будь у нас в двадцать раз больше людей и самолетов». Но их не было. И поэтому в конечном счете значительные силы Красной армии переправились через Одер, закрепились на позициях и захватили плацдарм на 20 км в глубину⁸. Теперь советские войска находились в 48 милях (77 км) от Берлина (неверно – от Кюстринского плацдарма было менее 60 км по прямой. – Ред.), столицы гитлеровского рейха. 3 февраля немецкое Верховное командование объявило: «Наши войска понесли тяжелые потери в результате непрерывных атак противника на участке фронта под Реппеном».

Реппен (польский Жепин) был хорошо знаком берлинцам. Неподалеку от него, в битве при Кунерсдорфе, Фридрих II Великий потерпел в 1759 году сокрушительное поражение от русских войск. В этой мирной и очаровательной сельской местности имелось множество лесов и озер, и знающие об этом берлинцы часто бродили здесь с томиками романтических стихов в рюкзаках. Новости о сражении в этом прекрасном месте распространились подобно лесному пожару. Одер, последняя естественная преграда на протяжении 2000 км, больше не защищал город (от наступления советских войск). В любой момент город мог ожидать последнего удара. Фон Студниц из немецкого министерства иностранных дел коротко записал в своем дневнике: «Все, кто могут, покидают город».

На самом деле все выглядело так, будто Берлин находится на грани паники. 28 февраля Volkssturm – фольксштурм, немецкое ополчение, – был поднят по тревоге. Железнодорожные станции, мосты и общественные здания взяли под контроль, ходили слухи, будто русские парашютисты уже высадились на окраинах города. Полицейские сразу же надели стальные шлемы и повесили на плечи карабины.

Теперь нацисты классифицировали свой партийный и административный персонал по категориям, в соответствии с надвигающейся опасностью. Те, кого не могли откомандировать в армию до самого последнего момента, получали красную карточку; тем, кому пришлось идти на защиту Fatherland – Фатерланда, Отечества, немногим раньше, выдавали белые. Разумеется, никому из них не грозила опасность быть призванными в фольксштурм – это было оставлено для народных масс.

Поползли сеющие панику слухи о надвигающейся оккупации города, когда стали известны планы эвакуации из Берлина правительства и администрации. Это затронуло бы не менее 100 000 чиновников, возможно и больше, и все они лихорадочно готовились прихватить с собой все, что только возможно.

За одну ночь подскочили цены на черном рынке машин и горючего. Их можно было купить только за золото и бриллианты, а еще за кофе и спирт, которые переходили из рук в руки центнерами и ящиками. И хотя Берлин был сильно потрепан войной, его бедность оказалась обманчивой – ближе к концу становилось очевидным, как много предметов роскоши было накоплено здесь. Недаром вся Европа подвергалась систематическому разграблению в течение всей войны.

Те, у кого имелись машины и горючее, подвергались опасности быть повешенными на ближайшем дереве как «пораженцы», и поспешно покидали Берлин. По-прежнему ходили поезда, хотя такое можно сказать скорее только о южном направлении. Люди использовали любые ухищрения, чтобы обзавестись проездными документами или военными переводами.

На поверку оказалось, что правительство не эвакуировали, а русские, которые находились всего в двух часах езды, так и не появились. И никто не мог сказать почему. Все снова стабилизировалось – хотя слово «стабилизировалось» вряд ли применимо к данным условиям.

Каждую ночь, а часто и днем на город дождем сыпались бомбы. Газ и воду отключали на несколько часов, а позднее и на несколько дней подряд. В Берлине можно было увидеть новое животное, так называемый «водяной крокодил» – и в дождь, и в снег, по льду и в слякоть, женщины стояли в очередях за водой перед колодцами и колонками со своими ведрами и кастрюлями. Продовольственные рационы выдавались все более нерегулярно, и в большинстве случаев люди получали вместо одного эрзаца другой: квашеную капусту вместо ячменя, муку грубого помола вместо хлебопекарной и т. д. Если был газ, то он подавался под таким низким давлением, что на приготовление пищи требовалось не менее пяти часов, и люди могли спокойно собираться в своих подвалах, пока наверху медленно закипала их стряпня. Общественные группы превратились в подвальные, и в каждой из них возникали свои собственные своеобразные ритуалы.

Весной 1945 года одна берлинская женщина заполнила три ученические тетради своими заметками, большую часть которых она сделала в бомбоубежище. Она описала свои наиболее личные переживания. Немецкий писатель, К. В. Марек, позднее познакомился с этой женщиной, прочел ее историю и убедил опубликовать ее. Он дал слово чести, что не раскроет имя женщины, и держит его по сей день.

«Женщина в Берлине» – самое потрясающее и самое не-сентиментальное повествование о том, через что прошли женщины Берлина, те женщины, которые доказали, что они обладают большим мужеством и самоотверженностью, чем их сильная половина. Большая часть западногерманской прессы плохо приняла книгу, а публику она оставила равнодушной. Несомненно, та правда, которая излагается в ней, сегодня просто ошеломляет; и все-таки мы будем приводить цитаты из нее, прямо сейчас и далее, по мере необходимости.

Вот как автор описывает жизнь в подвалах:

«Подвальное племя этого дома убеждено, будто их пещера самая безопасная. Нет ничего более странного, чем странный подвал. В этом я уже больше трех месяцев и все равно чувствую здесь себя чужой. В каждом подвале есть собственные табу и причуды. В моем прежнем подвале помешались на воде для тушения пожаров; повсюду можно было наткнуться на ведра, кувшины, горшки и бочонки с мутной жидкостью. Что не помешало дому полыхать как факел. Пользы от всех этих запасов было не больше, чем от плевков. Фрау Вайерс рассказала мне, что в ее подвале они исполняли «легочный» ритуал. Как только начинали падать первые бомбы, все наклонялись вперед и дышали с великой осторожностью, одновременно прижимая руки к животам. Кто-то сказал им, что это предохраняет легкие от разрыва. Еще у них была «тренировка» у стены. Все садятся, прислонившись спиной к стене; единственное место, где периметр разорван, находится под вентиляционным отверстием. При первом взрыве начинается «полотенечный» ритуал: каждый заматывает свои рот и нос специально приготовленным для этой цели полотенцем и завязывает его у себя на затылке» (Анонимный автор. Женщина в Берлине – Seeker & Warburg. London, 1955).

Люди теперь жили более скученно, чем когда-либо раньше. Они по-прежнему платили за товары из бакалейных лавок; в беседах они пользовались теми же самыми словами, что и прежде; они по-прежнему уважали личные потребности и интимные отношения; они ворчали, но, как и раньше, держали язык за зубами, если знали, что их мог услышать какой-нибудь твердолобый нацист; когда им требовалось облегчиться, они шли в нужное помещение и плотно закрывали за собой дверь.

Всему этому суждено было измениться. По сравнению с прошлым все стало отклоняться от норм, однако берлинцы еще не пришли к осознанию того, как могут выработавшиеся за столетия привычки и обычаи вдруг деградировать в чистой воды варварство. Все еще было впереди.

К. Ф. Бори в книге «Весна 1945 года» описал жизнь в банке, который несколько раз подвергался бомбежкам:

«Люди бежали в подвал, чтобы поднять наверх свои документы, пишущие машинки и арифмометры только лишь для того, чтобы снова поспешно отнести их вниз, как только зазвучит сигнал воздушной тревоги… Многие из нас по-прежнему оставались очень добросовестными работниками. Я видел руководителя отдела, который взял за привычку работать в бомбоубежище, заканчивая дела с уже несуществующим государством Эстония. Восточный отдел писал в Персию (Иран) своим клиентам, которые давным-давно исчезли где-то далеко за линией фронта».

Наиболее достойно повел себя Йозеф Геббельс. Он проявил больше мужества, чем остальные нацистские боссы, – видимо, потому, что осознавал: в любом случае все уже потеряно. Верно, что все остальные находились в той же лодке, но, в отличие от Геббельса, они не признавались в этом даже самим себе. За зиму он привел в порядок свои бумаги, и последняя его запись гласит: «Самоубийство».

Геббельс не видел причин сидеть, словно приклеенный, в бункере фюрера и ездил на фронт с повязкой дивизии «Великая Германия»⁹ на рукаве. (Он был единственным гражданским, удостоенным ее. Изначально, когда ему вручали ее, она была пришита к бархатной подушечке, что как бы подчеркивало символическое значение этой нарукавной повязки; однако Геббельс велел отпороть ее и повязал на руку.)

Теперь Геббельс развязал пропагандистскую кампанию по поводу злодеяний советских войск, которая привела к эффекту, противоположному тому, которого он добивался: вместо ненависти усилился страх.

За зиму 1944 года миллионы немцев бежали от неприятеля, наступавшего с невероятной скоростью. Газета Das Reich («Рейх») описывала их переселение весьма красочно:

«Доводилось ли вам видеть столь породистых лошадей? Вот они, идут бок о бок. На одной пожилой седобородый господин со слегка утомленными глазами, однако он прямо и уверенно держится в седле. На нем меховой полушубок и норковая шапка, ноги обуты в хорошо пошитые сапоги для верховой езды; рядом с ним седоволосая, но выглядящая немного моложе женщина в дамском седле; и, наконец, мальчик, возможно их внук, беспрестанно и жизнерадостно болтающий…»

Мог ли мальчик быть таким жизнерадостным, если видел вокруг всего Берлина объявления о том, что беженцам запрещено оставаться в городе? Бежавшие из Восточной Пруссии женщины рассказывали по радио и на пресс-конференциях бесчисленные ужасающие истории о насилиях и грабежах.

Когда Франкфурт-на-Одере так внезапно стал частью фронтовой полосы и берлинцы осознали, что скоро к ним нагрянут русские, они были сильно потрясены. Однако быстро пришли в себя. Пока Геббельс извергал ненависть, а самолеты союзников продолжали сбрасывать бомбы, берлинцы говорили сами себе: «Лучше русские в подбрюшье, чем американцы над головой».

Так примерно обстояли дела, когда в любой момент ожидали появления русских танков. Но, как мы уже видели, они не появились. Красная армия застыла на месте. Между 7 и 16 апреля расстояние между самым восточным берлинцем и самым западным советским солдатом сократилось не более чем на милю; более того, по мнению берлинцев, оно даже увеличилось. День за днем русские держались в стороне, исходящая от них угроза становилась все менее реальной. Поспешно сооруженные уличные заграждения и противотанковые рвы остались незавершенными; гражданские, отправленные на фортификационные работы, вернулись домой.

Тем февралем берлинцы еще не понимали, скольких страданий удалось бы им избежать, пойди русские прямо на Берлин вместо того, чтобы остановиться на Одере.

Во-первых, из 1 350 000 тонн бомб, сброшенных союзниками на Германию за всю войну, треть была сброшена с февраля по май 1945 года. Более трети из 329 000 мирных жителей, ставших жертвами бомбежек, погибло между февралем и концом войны. Между 1 февраля и 21 апреля Берлин подвергся 83 жесточайшим воздушным налетам; единственной спокойной оказалась ночь перед Пасхой.

Во-вторых, не было бы ни разрушенного ночью 13 февраля Дрездена, ни жесточайших налетов на Вюртемберг и Потсдам остался бы целым и невредимым.

И наконец, оборонительные рубежи, какими бы слабыми они ни были, которые в апреле преградили путь Красной армии, в феврале были еще не закончены. Чтобы разрушить их до основания, даже не понадобилось бы орудий, а пожары, уничтожившие в самом конце значительные части города, не начались бы.

Глава 3. Выжидательная позиция

Могли ли русские занять Берлин в феврале 1945 года? И если да, то почему они не сделали этого?

Как только Берлин оказался в прямой досягаемости группы армий 1-го Белорусского фронта, Жуков приготовился к следующему броску. И маршал, и его командиры были абсолютно убеждены в необходимости немедленного наступления на Берлин. Чуйков писал:

«Взятие Берлина в феврале 1945 года должно было бы означать окончание войны. А самое главное, мы понесли бы значительно меньше потерь, чем позднее в апреле… За восемнадцать дней наше наступление [Висло-Одерская операция] продвинуло нас на 500 км. Мы проделали очень длинный путь за очень короткое время. Если бы только Верховное главнокомандование и Генеральный штаб организовали наше снабжение так, чтобы достаточное количество снаряжения, горючего и продовольствия оказалось у нас на Одере, если бы наши самолеты перебазировались на ближайшие летные полосы, а инженерные войска были отправлены наводить мосты через реки, четыре наши армии – 5-я Ударная, 8-я гвардейская и 1-я и 2-я танковые – могли бы продолжить движение и завершить эту исполинскую операцию, покрыв последние 60–70 км до Берлина.

Ситуация складывалась чрезвычайно благоприятная. Большинство гитлеровских дивизий оказались связанными нашим наступлением в Курляндии¹⁰, Восточной Пруссии и под Будапештом и не имели возможности прийти на помощь Берлину, а дивизии, которые Гитлер перебросил с Западного фронта, были не готовы вступить в бой. Я уверен, что 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты вполне могли выделить нам еще по две-три армии каждый, чтобы взять штурмом политический и военный центр фашизма, что означало бы окончание войны. Разумеется, мы подверглись бы риску, но какая военная операция обходится без него? В данных обстоятельствах успех зависел в основном от быстрого снабжения боеприпасами и горючим в необходимых количествах…

Разумеется, это было не единственной проблемой, хотя, с моей точки зрения, когда изначально планировалась Висло-Одерская операция, совершенно невозможно было предвидеть действительное развитие событий… Однако генералы и Генеральный штаб должны уметь давать военную и политическую оценку каждому текущему моменту и, по необходимости, в соответствии с этим корректировать свои планы…

Я прекрасно понимаю, что в такой стремительной операции, которую мы осуществили между Вислой и Одером, было невероятно трудно заранее планировать следующий этап – наступление на Берлин. Это означало бы мобилизацию огромных сил, переброску их к Одеру и снабжение всем необходимым. И тем не менее я считаю, что это не было невозможным. В феврале 1-й Белорусский фронт перебросил две танковые и три другие армии для участия в кампании в Восточной Померании и обеспечил их снабжение. Таким образом, уверен, что наша нерешительность в виду Берлина стала излишней предосторожностью, порожденной опасением, что гитлеровская группа армий «Висла» могла нанести удар с севера, из Померании. Я считаю, что было бы более разумно отрядить пять армий 1-го Белорусского фронта на взятие Берлина, чем оставлять их связанными на севере. Также не представляло проблем добавить еще три-четыре армии из состава 1-го Украинского фронта. На основании этих размышлений я осмеливаюсь заявить:

a) мы обладали достаточными ресурсами для продолжения Висло-Одерской операции – вплоть до взятия Берлина;

б) наше беспокойство по поводу правого фланга 1-го Белорусского фронта оказалось необоснованным ввиду того, что противник был слишком слаб, чтобы вызывать у нас беспокойство¹¹ (что, кстати, признает в своих мемуарах и Гудериан);

в) план противника по нанесению контрудара в районе Штеттина не мог быть осуществлен ранее 15 февраля, да и то только недостаточными силами;

г) если бы мы вышли к Берлину в первой половине февраля силами семи или восьми армий, мы могли бы сорвать прорыв неприятеля от Штеттина и продолжили бы движение на запад».

Маршал Жуков, который в воспоминаниях Чуйкова производит впечатление виноватого, в этом вопросе был солидарен и с ним, и с командующими армиями: Берлин следовало взять как можно быстрее. В соответствии с этим Жуков попытался получить поддержку из Москвы, но Сталин отказался связывать себя обязательствами. Возможно, у него сдали нервы, а быть может, он тоже разделял преувеличенную американскую оценку военной мощи Германии. (В 1965 году Жуков публично заявил о своем несогласии с приведенным здесь изложением событий Чуйковым. Нет необходимости говорить, что на его возражения отчасти наложило свой отпечаток нелестное мнение Чуйкова о нем. Тем не менее Чуйков остается достойным доверия очевидцем, даже если Жуков и прав в своих утверждениях, будто тот неправильно привел некоторые даты и подробности.)

С одной стороны, Жуков был достаточно близок к фронту: его УКВ-рация, которая действовала, даже когда его войска рвались вперед (и сигнал которой ни при каких обстоятельствах не мог быть перехвачен), позволяла ему поддерживать постоянную связь со своими командирами. С другой стороны, он не находился непосредственно в зоне боевых действий своих войск, чтобы разделять их убежденность в том, что противник слишком слаб и может оказать лишь фанатичное сопротивление в отдельных местах, повинуясь безумной стратегии Гитлера держаться до последнего.

Нерешительность советского командования ясно отразилась в двух противоречивых приказах. Первый, от 2 февраля, приказывал армиям Жукова перейти к обороне. Второй, подписанный двумя днями позже Жуковым, гласил: «В течение ближайших дней войскам укрепить свои позиции, доставить достаточное для двухдневного броска количество горючего и боеприпасов и, после стремительной атаки, взять Берлин 15–16 февраля».

Чуйков возражал, что за указанный в приказе период времени невозможно подвезти необходимое снаряжение; по его мнению, для этого требовалось на несколько дней больше. Но, даже при таком раскладе, Берлин пал бы 17 или 18 февраля – когда западные державы находились еще на другом берегу Рейна. (Части генерала Брэдли форсировали Рейн только 7 марта.)

Воскресным утром 4 февраля Жуков оставил свой командный пост и отправился в штаб 69-й армии, где встретился с командующими своими армиями, Берзариным (который позднее стал первым комендантом Берлина), Чуйковым, Катуковым, Богдановым и Колпакчи. Получившие приказ о наступлении на Берлин военачальники склонились над картами и обсуждали предстоящую операцию в общем и целом.

На столе между Чуйковым и Жуковым стояло с полдесятка телефонных аппаратов. Один из них зазвонил. На проводе был Сталин. Он звонил из Ялты, где готовился к встрече с Рузвельтом и Черчиллем на конференции, которая должна была поставить последнюю точку в разделе Германии и, более того, всего мира.

Не говоря, где находится, Сталин спросил Жукова: «Какое у вас положение? Чем вы занимаетесь?»

Жуков: «Планируем наступление на Берлин».

Сталин: «Не тратьте понапрасну время. Окопайтесь на Одере и пошлите какие можете войска в Померанию, на помощь Рокоссовскому (Рокоссовский Константин Константинович (1896–1968) – советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза; единственный в истории СССР маршал двух стран: Советского Союза и Польши. – Пер.), для разгрома немецкой группы армий «Висла».

Вот так.

Жуков лишился дара речи. Он положил трубку, встал и, не говоря ни слова, покинул помещение. Генералам оставалось только догадываться, что произошло. Тем же самым днем Сталин перебрасывался шутками с Рузвельтом по поводу того, будут ли русские в Берлине раньше, чем американцы доберутся до Манилы, столицы Филиппин (американцы были там 23 февраля¹²). Сталин утверждал, что обстоятельства на стороне американцев, поскольку его войска столкнулись с серьезным сопротивлением на Одере. И хотя Рузвельт привык к преувеличению Сталиным своих проблем и усилий – которые были направлены на то, чтобы получить от союзников дополнительное снаряжение или чтобы побудить их облегчить задачу Красной армии при помощи новых наступлений союзников на Западе, – вряд ли он мог догадаться, что именно в этой части информации не было ни капли правды.

И хотя можно с уверенностью сказать, что превосходство Красной армии на Одере в середине апреля значительно увеличилось по сравнению с февралем, это вовсе не означает, что немецкие войска имели хоть малейший шанс удержать свои позиции даже на том этапе. Они были совершенно дезорганизованы, а потрясение от отступления к Одеру, которое больше походило на паническое бегство, так повлияло на высшие эшелоны власти, что о решительной обороне Берлина, которая имела место двумя месяцами позже, не могло идти и речи – и это несмотря на тот факт, что русским так и не представилась возможность для длительной передышки.

Также советские военные сводки со всей очевидностью показывают, что Красная армия сражалась более эффективно во время январского наступления, чем она делала это при последнем сорокамильном (около 65 км) броске на Берлин. Позднее мы увидим, как медленно и осторожно она двигалась к Берлину – и по совершенно оправданным причинам, чтобы понести как можно меньше потерь ради дела, которое и без того было уже выиграно. Таким образом, если мы взвесим шансы на успех в феврале по сравнению с апрельским наступлением на Берлин, нам придется встать на сторону Жукова и его генералов. Было бы вполне возможно взять Берлин еще в феврале. И в том, что его не взяли, была вина одного лишь Сталина, и только его. С политической точки зрения это была ошибка того же порядка, что и решение Гитлера остановить в 1940 году свои танковые дивизии неподалеку от Канала (Ла-Манша), что дало британскому Экспедиционному корпусу возможность эвакуироваться в Англию; или решение Эйзенхауэра не идти на Берлин в марте 1945 года, которое дало Сталину шанс исправить свою февральскую ошибку. Однако так было только до поры до времени, поскольку к концу апреля победа в гонке за Берлин, когда союзники оккупировали Германию до самой Эльбы, уже не являлась таким сильным козырем, каким была бы в феврале, когда они только-только пересекли западную границу Германии.

Разумеется, бессмысленно описывать историю, основываясь на предположении «Что было бы, если…». Факты таковы, каковы они есть. И все же, когда эти факты относятся к разделению Германии – со всеми вытекающими последствиями для Европы и всего мира – и когда они являются следствием единственного телефонного разговора между Крымом и Одером, который состоялся 4 февраля, трудно удержаться от некоторых спекуляций. В отношении Ялтинской конференции нам постоянно твердят, будто смертельно больной Рузвельт, из рук вон плохо осведомленный о европейских делах, позволил Сталину одурачить себя и пошел на недальновидные уступки. Но было бы правильнее сказать, что на самом деле сам Сталин упустил шанс завладеть всей Германией, наложив вето на немедленное взятие Берлина.

Как мы уже видели, разделение Германии на зоны оккупации было решено заранее, в результате принятия плана Эттли – как временная мера, основанная на чисто военных соображениях. Тем не менее этот условный военный план привел к политическому разделу страны. Еще до Ялтинской конференции русские стояли на берегах Эльбы, а Берлин находился так далеко от границ западной зоны, что о присутствии войск союзников в столице практически не упоминалось до самого конца войны. Что касается гарантированного доступа в Берлин, которого жаждали западные державы, то русским в Ялте оставалось только заявить, что их не интересуют проблемы, не входящие в повестку дня. Из всего этого можно сделать вывод, что западные союзники, игнорируя военные реалии, позволили ввести себя в заблуждение. Хотя в то время тема доступа в Берлин являлась чисто военным вопросом. Что подтверждали напряженные отношения американцев с британцами по поводу портов Северного моря и с Францией относительно контроля над автотрассой Франкфурт-на-Майне – Мюнхен. В тот момент, когда войска Сталина находились почти в 40 милях (около 65 км) от Берлина, а американские армии все еще на противоположном берегу Рейна, свободный доступ в Берлин не считался таким уж важным вопросом. Более того, упорно придерживаясь сверх меры преувеличенной оценки военной мощи Германии, американский Комитет начальников штабов был убежден, что окончательной победы над Германией можно добиться только при помощи русских.

Продолжая подобные спекуляции, мы заодно могли бы заинтересоваться, что произошло бы, если бы Сталин, до того как пригласить в Ялту Рузвельта, сказал Жукову: «Чем вы там занимаетесь? Готовитесь к наступлению на Берлин? И когда начнете? В течение пяти дней? Превосходно…»

Если бы советские войска достигли Берлина в самом начале февраля, Гитлеру со товарищи пришлось бы скрыться на юге, чего они не сделали в апреле, и, что более важно, перед Красной армией была бы открыта вся Германия. И можно было бы не беспокоиться об «Альпийской крепости» Гитлера, а двинуться прямо на индустриальный центр Германии. Захватив в руки все самые ценные призы, стал бы Сталин придерживаться договоренностей плана Эттли? Довольствовался бы он меньшим, чем то, что мог получить?

Задолго до Ялтинской, даже до Тегеранской конференции Черчилль провел немало бессонных ночей в мыслях о том, что Красная армия может двинуться западнее Вислы. Что касается пересечения ею Эльбы, то он не остался бы в стороне. Насколько радикальные контрмеры принял бы Черчилль, зависело от поддержки американцами того, что он мог предпринять. Нам известно, как далеко Черчилль был готов зайти, поскольку он публично признал, что перед концом войны лично приказал Монтгомери сохранить немецкое вооружение на тот случай, если им придется использовать его для сдерживания русских¹³. По очевидным причинам этот приказ не может быть обнаружен в британских архивах, однако, вскоре после разоблачительного признания Черчилля, Монтгомери подтвердил, что не только получал подобный приказ, но и действовал в соответствии с ним.

Остается открытым вопрос, смог ли Черчилль принудить американцев присоединиться к нему даже в том случае, если бы русские двинулись на Рур, или нет. Не следует забывать о тогдашней ошеломляюще высокой репутации Красной армии среди американцев. И общественное мнение в Соединенных Штатах вряд ли допустило бы, чтобы Дядюшку Джо (то есть Иосифа Сталина) вознаградили бы бомбами только за то, что он слишком хорошо сражался.

Таким образом, не имелось ни малейшей возможности, чтобы вся Германия оказалась под властью Советов, даже если бы Сталин приказал взять Берлин еще в феврале. Но тогда могло произойти и совершенно противоположное: в течение той весны 1945 года американцы могли оправдать ожидания многих немцев, заключив с ними соглашение против русских в попытке вырвать из хватки Сталина не только Германию, но и всю Центральную Европу. (Не стоит забывать, что американцы стояли на пороге создания первой атомной бомбы.)

В любом случае решение Сталина избавило западных союзников от принятия весьма непростого решения.

«Невозможно было бы слишком долго скрывать, – писал Чуйков, – что бросок на Берлин откладывался на шесть-восемь недель, что давало противнику возможность укрепить свою оборону». И укрепление обороны стало именно тем, чем занималось немецкое Верховное командование – в пределах своих тающих на глазах сил и возможностей.

Глава 4. Соотношение сил

Как и большинство немцев, нацистские лидеры отчаянно цеплялись за надежду, что в последний момент какое-нибудь чудо принесет им победу. Сам факт, что Германия могла продолжать войну до начала мая, явился следствием ряда факторов: убежденность кое-кого из высшего командования, что им нечего терять; беспочвенные фантазии насчет эффективности «летающих бомб», или V-1; мечты Геббельса о своевременной «кончине царицы»¹⁴ и требование союзниками безоговорочной капитуляции. Также свою роль сыграла вера в то, что Запад присоединится к нацистской Германии в ее борьбе против Советского Союза, вера, которая, можно сказать, некоторым образом предвосхитила создание НАТО.

Ни правительство, ни жители Берлина не осознавали, что получили три месяца передышки благодаря лишь личному вмешательству Сталина. Берлинцы даже не знали, в столице ли их фюрер – его инспекционные поездки, как главнокомандующего, теперь ограничивались Рейхсканцелярией¹⁵.

30 января 1945 года, в двенадцатую годовщину прихода к власти нацистской партии, немецкая нация снова услышала голос человека, которого многие годы глубоко уважали, которым восхищались и любили. Его слушали словно зачарованные, и при этом, несомненно, на мгновение забыли о несчастьях, обрушившихся на их головы из-за его политики.

До 1965 года жители Берлина даже не догадывались, что было им уготовано «Основополагающим приказом об обороне столицы германского рейха», датируемым 9 марта 1945 года. Приказ был подписан командующим «Берлинским оборонительным районом», генерал-лейтенантом Гельмутом Рейманом, по согласованию со ставкой Гитлера. На этот пост Рейман заступил тремя днями раньше. После публикации приказа в Der Spiegel от 5 мая 1965 года адвокаты экс-генерала Реймана проинформировали редакцию, что он как не подписывал тот приказ, так и не знал о нем в то время. Автор статьи в Der Spiegel основывал свое утверждение на 2-м номере за 1965 год журнала Zeitschrift fur Militargeschichte – «Военная история», выпущенного немецким Военным издательством в Потсдаме.

Приказ на тридцати трех страницах делится на следующие подразделы:

Общие положения.

Тактика.

Дислокация войск.

Прочее.

Приложения.

Приказ напоминает директиву Гитлера от 19 марта 1945 года «о выжженной земле». И то и другое обнаруживают душевное состояние Гитлера в то время, когда он уже знал, что конец близок, и все, что ему оставалось, – это разрушение.

Однако, тогда как директива от 19 марта, предусматривавшая уничтожение той части рейха, которая все еще находилась в руках немцев, была несколько затушевана так называемыми исполнительными директивами немецкого Верховного командования, приказ на уничтожение Берлина от 9 марта так и остался неизменным.

Он содержал двадцать четыре пункта и начинался словами: «Каждый командир, на каком бы посту он ни был, должен глубоко проникнуться духом этих принципов, которые, ради сохранения согласованности действий, будут также определять все наши приготовления». Второй пункт был очень коротким: «Оборонять столицу рейха до последнего бойца и до последнего патрона». Третий относился к способу ведения боевых действий:

«Имеющиеся в распоряжении силы, предназначенные для непосредственной обороны столицы, не вступают в открытое сражение с противником, а главным образом участвуют в уличных боях и обороне домов. Борьба должна вестись

с фанатичной решимостью,

с изобретательностью,

с использованием всех способов введения в заблуждение, хитрости и коварства,

с применением всех подготовленных и продиктованных требованиями момента вспомогательных средств всех видов

на земле,

над землей и

под землей.

Во время сражения любое преимущество, обусловленное знанием собственной территории и нервозностью русских при столкновении с целым морем чуждых им домов, должно быть полностью использовано.

Точное знание местности, использования подземных железнодорожных путей, подземной канализационной сети и существующих коммуникаций, великолепные возможности для укрытия и маскировки, обеспеченные зданиями и многоэтажными домами, в особенности из железобетона, – все это делает защитников неуязвимыми для любого противника, даже в том случае, если они уступают ему в численности и вооружении!

Противник, которому не будет дано ни минуты спокойствия, должен быть обескровлен и уничтожен в густой сети очагов сопротивления, опорных пунктов и укрепленных зданий. Каждый потерянный дом и каждый потерянный опорный пункт необходимо немедленно возвратить. Ударные отряды будут проникать через тоннели метро за линии противника, дабы застать его врасплох ударом с тыла.

Предпосылка успешной обороны Берлина заключается в том, что

каждое здание,

каждый дом,

каждый этаж,

каждая живая изгородь и

каждая воронка от снаряда должны защищаться до последнего!

Не столь важно, чтобы те, кто защищает столицу рейха, хорошо разбирались в устройстве своего оружия и владели им; а важно то, чтобы

каждый боец

проникся и вдохновился

фанатичной решимостью

и волей сражаться,

осознавая, что весь мир, затаив дыхание, следит за нами и что сражение за Берлин может решить исход войны». (Выделение курсивом приведено, как в оригинале.)

Защитники будут подняты по тревоге кодовым словом «Клаузевиц»¹⁶; сигналом для начала непосредственно боевых действий должно было стать кодовое слово «Кольберг»¹⁷. Большой Берлин и его окрестности были поделены на «внешние зоны отчуждения», «внешние зоны обороны», «внутренние зоны обороны» и сектор «Z» (от Zitadelle – цитадель), куда входил и правительственный квартал.

«Основные массы наших сил» должны быть дислоцированы во внешней зоне обороны, которая более или менее совпадала с границами города. Здесь должен был находиться «зеленый боевой рубеж», позади которого войска должны были создать «непреодолимую стену путем создания надежных глубоко эшелонированных позиций». Дислоцированные на этом основном «поле боя» «тяжелые вооружения и артиллерия» будут задействованы для того, чтобы ровнять с землей целые городские кварталы.

Периметр внутренней зоны обороны следовал по приподнятой над землей (на эстакаде) железнодорожной линии «S». Приказ не вдавался в подробности, а просто констатировал: «Рубежи по надземной железной дороге необходимо удержать!»

Весь оборонительный район походил на гигантский торт с диаметром, варьирующимся от 40 до 60 км, а его отдельные сектора имели форму кусков этого торта. Их было восемь, обозначенных буквами от А до Н. Девятый мы уже упоминали: сектор «Z».

24-й раздел приказа перечислял расположение различных командных пунктов. Командный пункт А находился в здании министерства налогов и сборов на Норманнен-штрассе, Лихтенберг, номер телефона 71–15-93; командный пункт Е располагался в отеле «Нестлер» на Аргентинской аллее, телефон 84–21-86. Имелось и несколько передовых командных пунктов. Один, в секторе Е, находился в пивоварне «Киндл» на Луккенвальдерштрассе, Потсдам. Что касается самого Потсдама, который не входил во внешнюю зону обороны, приказ гласил: «Потсдамский анклав должен быть удержан!»

Центральный командный пункт всей обороны столицы в целом должен был размещаться в штабе вермахта, на Гогенцоллердамм. Через шесть часов после того, как должна была быть объявлена тревога, то есть прозвучать кодовое слово «Клаузевиц», главное командование должно перебраться в бункер под «Башней Зоопарка» в форме буквы «L», самое надежное наземное фортификационное сооружение во всем Берлине.

Приказ также вменял в обязанность индустриальной полиции «хватать и безжалостно ликвидировать» всех «провокаторов и мятежных иностранцев».

Приказ ставил особым условием следующее: «Panzerfauste» (фаустпатроны, противотанковые ручные гранатометы) предназначены для использования в основном добровольцами. Приказ предусматривал три типа военно-полевых судов, третий из них – для гражданских лиц. «Летучие военно-полевые суды» могли выносить смертные или оправдательные приговоры. Приказ также охватывал использование собак-курьеров, почтовых голубей и женские вспомогательные зенитные расчеты, известные как «Девы»; он запрещал использование междугородного телефона более чем на три минуты, да и то только по неотложным делам и при чрезвычайных обстоятельствах. В пункте С, подраздел 5, исполнение приказа предписывалось «всем частям и подразделениям, мобилизованным или призванным на военную службу командующими секторами».

На востоке и северо-востоке Берлина зона обороны сливалась с линией фронта на Одере, который проходил вдоль левых берегов Одера и Нейсе, однако в нескольких местах его разрывали советские плацдармы. На фронтовой линии на Одере система обороны подразделялась на три линии, первая из которых была укреплена траншеями и подземными бетонными блиндажами, находящимися за заграждениями из колючей проволоки и минными полями. Такие укрепления простирались на глубину от 3 до 10 км. В 20 км позади, среди лесистой и холмистой сельской местности, извивалась вторая линия обороны: здесь не было сплошных линий траншей и практически никаких бетонных блиндажей. И еще в 10–20 км позади находилась третья линия обороны, укомплектованная ополченцами, слишком старыми даже для фольксштурма, которая состояла из опорных пунктов, дорожных заграждений и противотанковых рвов, размещенных редко и случайно. В условиях зимних морозов и весенней распутицы мало что можно было сделать для оборудования этих укреплений, особенно из-за катастрофической нехватки строительного оборудования.

По непонятной причине десятью днями раньше Гитлер перебросил половину своих бронетанковых сил с Одера на юг. Игнорируя все доклады разведки, он ожидал основного прорыва в направлении Праги, а не Берлина. Таким образом, фельдмаршалу Шёрнеру (Фердинанд Шёрнер, 1892–1973 – последний генерал-фельдмаршал (1945) армии Третьего рейха и единственный, кто дослужился в германской армии до этого высшего воинского звания, начав службу рядовым солдатом. – Пер.) передали танки, которые были куда нужнее в районе Берлина.

В «Истории Великой Отечественной войны» в шести томах утверждается, что в апреле 1945 года у Гитлера на фронте по Одеру все еще оставалось миллион солдат, 10 400 полевых орудий и минометов, 1500 танков и самоходных артиллерийских установок и 3300 боевых самолетов – неправдоподобный набор этих цифр основывался на предположении, что все немецкие части были полностью укомплектованы, когда на самом деле они давно уже перестали такими быть.

Если изучить цифры более критично, то мы приходим к следующему заключению: 1-му Украинскому фронту противостояла 4-я танковая армия группы «Центр», основные силы которой были отозваны от Одера. 1-му и 2-му Белорусским фронтам противостояли: группа армий «Висла», включая 9-ю армию и 3-ю танковую армию, которых вместе набралось на танковую дивизию, 4 панцергренадерские (моторизованные) дивизии, 14 пехотных дивизий, 4 другие пехотные дивизии (или аналогичные соединения), 3 дивизии в процессе формирования или реорганизации и 3 резервные и учебные дивизии. Группа армий «Висла» не обладала какими-либо резервами, достойными упоминания.

4-я танковая армия на юге состояла из 57-го танкового корпуса, танкового корпуса «Великая Германия», 5-го корпуса и 9 дивизий артиллерийского корпуса генерала Мозера. (В апреле 1945 г. Вилли Мозер командовал корпусной группой «Мозер» – Korpsgruppe Moser, в составе 4-й танковой армии в Силезии. – Пер.) Дополнительно здесь имелись два соединения СС и несколько специальных формирований, которые числились дивизиями только на бумаге.

Следовательно, для обороны Берлина и простирающейся на север, до самого Штеттина, территории имелось только 35 дивизий. Даже при полной комплектации эти дивизии насчитывали бы не более полумиллиона человек, и, хотя нет достоверных данных об их действительном численном составе, нам известно, что на фронте на Одере находилось самое большее 250 000 немецких солдат (без гарнизона Берлина). Количество истребителей и бомбардировщиков, 3300, также преувеличено. Исправными из них было не более 20 %.

Боевой дух немецких войск сильно упал после отступления длиной в 2000 км, их физическое состояние было прискорбным, а снаряжение находилось в плачевном состоянии. Русские силы превосходили их в соотношении 10:1. 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты должны были наступать на левом фланге, то есть с юга, обойти Берлин, выйти к Эльбе между Виттенбергом и Торгау, а затем оккупировать Саксонию. На их правом фланге, перед 2-м Белорусским фронтом ставилась задача захвата Мекленбурга и выдвижение к точке рядом с нынешней западной границей Восточной Германии. На эти совместные операции советское Верховное командование могло бросить 2 500 000 человек, 41 600 орудий и минометов, 6250 танков и самоходных артиллерийских установок, а также 7500 боевых самолетов.

Огромное сосредоточение артиллерии, самое большое за обе мировых войны, было характерной чертой советской стратегии. В первый день наступления было выпущено 1 236 000 снарядов, всего по 30 снарядов на орудие. На каждую милю фронта приходилось по 975 советских орудий. С такой концентрацией русские могли поддерживать свою наступающую пехоту и танки беспрецедентной стеной огня. До этого ни одна армия не предпринимала ничего подобного.

Что касается физического и морального состояния, то Красная армия находилась в великолепной форме. Несколько напыщенное советское название для Второй мировой войны – Великая Отечественная война – может показаться западному обывателю пустым звуком, однако для русских оно звучит вполне искренне. Им не нужны были комиссары, чтобы убедительно доказывать такую точку зрения, – для русских это стало очевидно, как только они начали отвоевывать свою страну и увидели, что сотворили с ней «фашистские звери».

Одним из самых неудачных ходов немецкой антисемитской пропагандистской машины стало приписывание всех антигерманских настроений проискам Моргентау и Эренбурга, как если бы инсинуаций еврейского экономиста было бы достаточно, чтобы выставить гитлеровскую Германию в отвратительном свете перед Соединенными Штатами, или еврейскому писателю необходимо было учить русских ненавидеть разрушителей их страны и убийц их женщин и детей. То, что русские обнаружили на освобожденных территориях, являлось не отдельными эксцессами, а результатом целенаправленной политики немецкого Верховного командования. Достаточно процитировать только два документа, чтобы проиллюстрировать это, – всего два из множества других:

«ДОКЛАД

советника Дорша рейхслейтеру Розенбергу

Берлин, 10 июля 1941 года

В концентрационном лагере Минска содержится около 100 000 военнопленных и 40 000 гражданских заключенных на пространстве приблизительно равном площади Вильгельма. Заключенные ютятся на такой ограниченной территории, что едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные потребности там, где стоят. Этот лагерь охраняется командой кадровых солдат, по количеству составляющей роту. Такая недостаточная охрана лагеря возможна только при условии применения самой жестокой силы. Военнопленным, проблема питания которых с трудом разрешима, живущим по 6–7 дней без пищи, известно только одно стремление, вызванное зверским голодом, – достать что-либо съедобное»¹⁸.

«ДИРЕКТИВА

начальника штаба военно-морских сил Германии об уничтожении г. Ленинграда

Секретно

Берлин, 22 сентября 1941 года

1. Чтобы иметь ясность о мероприятиях военно-морского флота в случае захвата или сдачи Петербурга, начальником штаба военно-морских сил был поднят вопрос перед Верховным главнокомандованием вооруженных сил о дальнейших военных мерах против этого города. Настоящим доводятся до сведения результаты.

2. Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в существовании этого города непосредственно у ее новых границ.

3. Прежние требования военно-морских сил о сохранении судостроительных, портовых и прочих сооружений, важных для военно-морских сил, известны Верховному главнокомандованию вооруженных сил, однако удовлетворение их не представляется возможным ввиду общей линии, принятой в отношении Петербурга.

4. Предполагается окружить город тесным кольцом и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей.

Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения»¹⁹.

Раздел 5 посвящен организационным мерам.

К тому времени как русские достигли Одера, они также знали об ужасах Варшавы, Майданека и Треблинки. Уверенность в том, что они вели войну за освобождение своего народа, была сильна не только среди простых солдат, но и среди творческой интеллигенции, повсюду сопровождавшей Красную армию. Получив офицерские звания, они ездили по всем фронтам, от Арктики до Крыма. Писатели, вроде Константина Симонова, сценаристы, как Всеволод Вишневский, такие поэты, как Евгений Долматовский, – все принимали участие в военных действиях. Они не проводили линию партии, а просто описывали то, что видели и пережили сами; многие из их дневников впоследствии были опубликованы. К 1943 году погибло более двухсот таких авторов.

Также советские войска на Одере получили прямые политические директивы. Чуйков писал:

«Грядущее наступление сделало настоятельным усиление политической работы, то есть деятельности партии и комсомола среди личного состава. Как только мы получили боевые приказы, были собраны политотдел штаба, политическое руководство и командование различных корпусов и дивизий. Партийный комитет единогласно принял следующую резолюцию: «Накануне наступления вынести на передовые позиции все знамена…»

И действительно, русские наступали и входили в Берлин под развевающимися красными знаменами. Перед несколькими группами были поставлены особые задачи; в частности, четырем группам по четыре человека ставилось задачей водрузить красный флаг над Рейхстагом; другие группы должны были сделать то же самое на Бранденбургских воротах. Еще одним группам было приказано захватить Гитлера живьем или идентифицировать его труп. Все приказы подписал командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков.

В ночь 15 апреля, накануне штурма Берлина, 2000 солдат и офицеров вступили в ряды Коммунистической партии Советского Союза, тогда ВКП(б). Всего за два месяца ожидания на Одере ряды партии пополнились на 17 000 человек на всех трех фронтах²⁰. Из всех союзников только русские вели на самом деле тотальную войну. Коммунистическое руководство не имело никаких сложностей в возложении этого тяжкого бремени на плечи более чем согласной на это нации. В Красной армии не было отпусков – факт, который следует брать в расчет при рассмотрении поведения русских в Германии.

Было ли Берлину известно о гигантской диспропорции в соотношении сил? Хотя Гиммлер, как временный командующий группой армий «Висла», в своих рапортах о концентрации сил противника на Одере сильно искажал существующее положение, военное командование отлично знало истинное состояние дел. Тогда почему они допустили продолжение военных действий? Верно то, что фюрер, укрывшийся в своем надежном бункере под Рейхсканцелярией, все еще обладал достаточной властью, чтобы приказать расстрелять собственного свояка, Германа Фегелейна, за попытку бежать из Берлина; верно и то, что он все еще находил молодых офицеров СС, чтобы формировать военно-полевые суды и вешать людей за «пораженческие» высказывания, – однако он не смог бы запретить генералам действовать так, как диктовала им собственная совесть. Объяснение, что, зная о своей неминуемой гибели, Гитлер и его преступная группа были решительно настроены увлечь упирающийся офицерский корпус за собой в бездну, не годится. Правда состоит в том, что армия и жители Берлина все еще надеялись на чудо, которое вдруг изменит их отчаянное положение.

Сегодня такое проявление убежденности просто сброшено со счетов, как безрассудное поведение, основанное на исторических аналогиях времен Фридриха II Великого. Однако на самом деле это имеет более глубокие корни.

В 1950 году нацистское «Издательство Дюрера» из Буэнос-Айреса издало книгу под названием Brennpunkt FHQ. Menschen und Masstabe im Fuhrerhauptquartier – «В центре внимания – штаб-квартира фюрера. Люди и поведение». Автор, называющий себя Ганс Шварц, несомненно являлся свидетелем конца, находясь на стороне Гитлера. Он заявляет, что незадолго до последнего русского наступления – а именно в апреле – он сказал Вернеру Науману из министерства пропаганды, что «войска и люди начали отвечать усталыми улыбками на постоянное сравнение нашего положения с эпизодами из жизни Фридриха II Великого»²¹. Этот человек, несомненно невосприимчивый к пропагандистским лозунгам, тем не менее продолжает следующим:

«Я помню слезы невыразимой скорби, слезы отчаяния, навернувшиеся у нас на глазах, когда мы увидели, что наши войска отброшены к Берлину, тогда как бомбардировщики западных держав продолжали летать над нами, ровняя с землей наше последнее железнодорожное сообщение с советским фронтом. Мы впали в отчаяние не потому, что проиграли войну, а потому, что западные нации, политики и генералы оказались не способны понять, даже в этот последний момент, что все, что происходило, было не чем иным, как харакири Европы».

Лозунг, что «Европа» должна объединиться против «Азии», выдвинул лично Гитлер. Лозунг придавал немцам миссионерское рвение при их продвижении к Волге и, очевидно, не утратил своей притягательности даже сейчас, когда «Азия» начиналась от Франкфурта-на-Одере.

Почему же немецкие надежды на спасительную операцию союзников в самый последний момент на самом деле не оправдались? Немецкие расчеты на это последнее средство спасения оказались ошибочны по той причине, что, пока политики вроде Черчилля были, возможно, готовы использовать вчерашних нацистов в качестве теперь уже порядочных немцев против русских, обычные люди на Западе, которые вели жестокую войну против гитлеровской Германии последние 6 лет, попросту взбунтовались бы. Для британцев, американцев, французов, бельгийцев, датчан, голландцев, норвежцев и других Германия являлась не той «Европой», которую стоило защищать от «Азии». Однако, когда даже такие преступники, как Гиммлер, могли на полном серьезе верить в то, что в самый последний момент все еще можно привлечь на свою сторону союзников своими антисоветскими лозунгами, нет ничего удивительного в том, что генералы, не принимавшие участия в создании концентрационных лагерей, должны были разделять его убежденность. И они продолжали пребывать в заблуждении – и старались оправдать себя, – утверждая, что поскольку лично они не совершили никаких преступлений, то и не несут никакой ответственности, даже притом, что все время служили преступному хозяину. И почему бы им не предполагать, что западные союзники примут их оправдания – что на самом деле те и сделали несколькими годами позже? Это стало не результатом изначально ошибочного мыслительного процесса западных держав, а всего лишь вопросом времени. Просто западному миру потребовалось чуть больше времени, чтобы «настроиться на их волну». Ведь в то время военные преступления были еще слишком свежи в памяти людей.

Как и в Бельгии, во время Первой мировой войны, немецкие генералы были явно лишены всяких моральных устоев и полагали, что все еще возможен новый союз. И продолжали воевать. В результате они получили то, что известно в анналах современной истории как великая битва за Берлин.

Глава 5. Русские идут!

Все началось 16 апреля, перед самым рассветом. Все предыдущие недели русские использовали всевозможные уловки и хитрости, дабы сбить противника с толку насчет времени своего наступления, даже заставить его считать, что сама идея о нем оставлена. Эти усилия принесли некоторые плоды – например, в том, что Гитлер был убежден, будто основной удар русских будет направлен на Прагу. Во время посева переодетые фермерами русские солдаты вышли в поле с лошадьми и плугами, якобы собираясь обрабатывать землю в долине Одера, на виду у немцев с другого берега реки. Эту мирную сцену все еще можно было наблюдать накануне наступления.

16 апреля выдался замечательный весенний день. В Далеме максимальная температура достигла 18,2 градуса тепла, а минимальная опустилась до 0,6 по Цельсию. Дождя не было. В прифронтовых садах все зацвело, даже там, где сами дома были разбиты в щепки. Мужчину, который получал рационы за несуществующую семейную пару, осудили на 3 года каторжных работ. Министерство продовольствия объявило, что в будущем купоны будут без перфорирования. Одна женщина притащила в бюро регистраций своего жениха, который погиб при налете, и вступила с ним в брак. На ночь маскировочные шторы должны были быть задернуты с 7:19 вечера до 5:29 следующего утра.

В тот день жителям Берлина, как всегда, официально напомнили о различиях между частной и общей, а также между частной и предварительной тревогами. Частная тревога означала, что замечено менее 15 неприятельских самолетов. Военным властям следовало постараться объявить тревогу не менее чем за десять минут до начала налета, особенно ночью.

В Берлине все еще оставалось 2 850 000 из 4 339 000 его довоенных обитателей. Вдобавок ко всему здесь находилось 800 000 иностранных рабочих, проживающих в специальных лагерях.

16 апреля в берлинских кинотеатрах показывали «Товарищей», «Хальгартенский патруль» и «Черный истребитель Иоганна», вместе с такими комедиями, как «Веселый дом», «Все начиналось так весело» и «Идеальный муж». Родители восемнадцатимесячного мальчика, одетого в красный свитер и темно-синий пуловер, найденного среди развалин на углу Симонштрассе и Александриненштрассе после «террористического налета» 3 февраля, до сих пор не обнаружены.

В 5:00 вечера оркестром Берлинской филармонии в Бетховенском зале будет дирижировать Роберт Гегер. Программа концерта состояла из увертюры к «Эгмонту», двойного концерта Брамса и «Смерти и просветления» Штрауса. В тот день «Сельскохозяйственный кредитный банк» на Таубенштрассе подыскивал уборщицу для постоянной работы, а берлинский почтамт объявил, что более не доставляет корреспонденцию даже в «доступные» части рейха. Под заголовком «Что посеешь, то и пожнешь» газеты опубликовали полезные советы для «новых владельцев огородов среди нас».

Для русских ночь 15 апреля выдалась короткой. Их часы показывали московское время и на два часа опережали и солнце, и немцев.

В течение ночи русские офицеры доставили на передовую красные боевые знамена и вручили их солдатам групп прорыва. По всему фронту под командованием маршала Жукова до войск довели его приказ: «Противник будет разбит на кратчайшем из всех возможных направлений на Берлин. Столица фашистской Германии будет взята, и над ней будет водружено знамя победы».

Безлунная ночь; небо затянули облака, звезд не видно. После зачтения боевого приказа войска поклялись неуклонно следовать ему. Три русских фронта занимали позиции вдоль всего фронта, протяженностью около 400 км²².

В 5:00 утра по московскому времени советские орудия начали обстрел немецких позиций. Чуйков рассказывает: «40 000 наших орудий открыли огонь». Двадцать две минуты спустя в небо впился вертикальный луч прожектора. По этому сигналу включилось еще 143, направленных на немецкие позиции, – прожектора 3-й и 5-й Ударных, а также 8-й гвардейской и 69-й армий. Прожектора были установлены через каждые 200 метров, и все равно их лучи не могли пробиться сквозь стену пыли, поднятой разрывами снарядов.

Через три минуты весь фронт превратился в гигантскую съемочную площадку, первая волна войск поднялась из окопов и ринулась в атаку. Командиры, видя, как их люди исчезли в клубах пыли, бросились за ними, чтобы в следующие два часа, находясь в первых рядах, вести их в атаку.

Прожектора не достигли желаемого эффекта. Хоть они и придали всей сцене более драматический вид, атакующим от них было мало проку. Наоборот, из-за того, что они включались и выключались через определенные интервалы времени, войска ослеплялись, и многие предпочли укрыться и ждать рассвета. Когда облако пыли наконец осталось позади, оказалось, что оно достигает высоты около километра – слишком большой для эффективной поддержки наступления бомбардировщиками Пе-2²³.

В течение получаса после артподготовки с немецкой стороны не последовало никакой реакции. После безумного рева заградительного артиллерийского огня поле боя погрузилось в тишину. Затем унтер-офицеры рявкнули свои приказы, и легкое оружие, автоматы и пулеметы, открыли огонь. По сравнению с пушками они звучали как игрушечные пистолетики.

Принято считать, что советское наступление началось 16 апреля. Это верно, поскольку основные массы Красной армии именно в этот день пошли в атаку. Однако главному наступлению предшествовала широкомасштабная разведка боем 14 апреля. Обычно подобные операции не устраивались раньше чем за два часа до настоящего наступления. Чуйков продолжает: «Наши гвардейцы штурмовали передовые позиции противника, захватили их и продвинулись вперед еще на полтора километра. Я убежден, что если бы мы использовали свое превосходство и разведывательная операция переросла бы в основное наступление, то мы могли бы взять Зеловские высоты еще 14 апреля».

В Москве я разговаривал с генералом Антоновым, который тогда, в звании полковника, во время этой разведки боем командовал 301-й стрелковой дивизией. Он согласен с Чуйковым, что укрепленные Зеловские высоты – единственную серьезную преграду на пути Жукова от Одера к Берлину – можно было взять еще до подхода основных сил группы армий (1-го Белорусского фронта).

«Наша атака началась 15 апреля²⁴. Мы продвинулись севернее Зеловских высот. У нас был приказ быть готовыми к атаке на следующий день – силами батальона, при поддержке танков и артиллерии. Наши передовые части успешно прорвали немецкую оборону. Когда командир танкистов выпустил сигнальную ракету, показывая, что выполнил задачу, я привел свою дивизию в боевую готовность; так же поступили и командиры слева и справа от меня. Вышло так, что к тому времени неприятельская линия фронта осталась позади нас. Мы окопались на ночь. На следующий день началось главное представление, и к середине дня мои люди овладели внешними оборонительными рубежами Зеловских высот. Мы застряли на дороге Зелов – Вербиг, и командующий корпусом решил бросить в бой резервы».

Антонов до сих пор считает правильным, что резервы должны были быть подтянуты сразу же, как только началась атака. («Это было умным шагом», – сказал он мне.) Чуйков с ним не согласен. С его точки зрения, мобилизация резервов стала огромной ошибкой. Он утверждает, что наступление стало захлебываться близ канала Гогенцоллерна, ниже обрывистых склонов западной части долины Одера. Те несколько мостов, что еще уцелели, находились под непрерывным обстрелом с немецких позиций, расположенных как вне, так и на самих Зеловских высотах. Последние были хорошо укреплены и замаскированы и имели четкий сектор обстрела. Дороги оказались забиты. От того огромного числа людей и техники, которые подтянули сюда русские, в тот момент было мало проку. И они не могли сойти с дороги, поскольку с обеих сторон от нее долина представляла собой огромную заминированную трясину. «Достаточно было воткнуть штык в землю, чтобы оттуда забила вода». Единственное везение состояло в том, что немецкая воздушная разведка была выведена из строя.

И тогда в воздухе появилась советская авиация, отгоняя немецкие истребители и подавляя немецкие орудия. Чуйкову удалось подтянуть собственную артиллерию к Старому Одеру, узкому руслу, которое извивается через широкую долину, и отдать приказ на двадцатиминутный обстрел Зелова, Фридерсдорфа и Дольгелина, начиная с двенадцати часов дня. Цель Чуйкова состояла в том, чтобы пробиться на Зеловские высоты через эти населенные пункты, поскольку склоны здесь были не такие крутые. «Никто не сомневался в нашем успехе», – оглядываясь на прошлые события, с горечью говорит он.

И в этот момент Жуков вставляет палки в колеса. Он только что разговаривал по телефону со Сталиным, который пришел в ярость, узнав, что войска все еще находятся в долине. Осведомленный лишь о впечатляющем количестве своих войск, Сталин, находясь в далекой Москве, не мог понять, почему наступающие войска не добились значительно большего. «Мне неизвестно, что именно Сталин сказал Жукову, – говорит Чуйков. – Я знаю лишь то, что произошло потом: командующий бросил в бой 1-ю гвардейскую танковую армию Катукова».

Теперь еще одна совершенно новая армия – причем танковая – двигалась по дорогам, где застряла первая волна войск. Как только Чуйков узнал об этом плане, он буквально умолял Жукова попридержать танки Катукова до тех пор, пока пехота не овладеет высотами. Но, как сухо заметил Чуйков, «маршал Жуков не любил отменять собственные приказы». А результаты именно этого приказа могли быть катастрофическими. В 10:00 три танковых корпуса пытались проложить себе путь по узкому пехотному коридору. В результате только у совсем немногих передовых частей осталась хоть какая-то свобода маневра. А позади них царил полнейший хаос. Если бы только немцы могли подтянуть достаточное количество артиллерии и авиации, если бы они имели хоть какое-то представление о том, что происходило у подножия Зеловских высот, они наверняка нанесли бы тем утром чудовищный урон русским. Но так случилось, что они предоставили русских самим себе.

Таким образом, несмотря на все тактические ошибки, русские постепенно пробивались через долину. «Они появились в одном месте, – рассказывает Чуйков, – где бросалось в глаза отсутствие «танкового резерва» Жукова, севернее дороги Кюстрин – Берлин. Здесь 47-я и 57-я пехотные дивизии оседлали склоны, захватывая несколько господствующих высот и перерезая железную дорогу Зелов – Врицен, а заодно и дороги, ведущие из Зелова в Бушдорф и Гузов. Зеловские высоты были взяты тем же вечером. Их захват решил успех всего наступления на этом участке»²⁵.

Другие командиры Красной армии оказались куда менее удачливыми. 69-я армия, расположенная на левом фланге 8-й гвардейской армии, за день почти не продвинулась, и генералу Берзарину, командующему 5-й Ударной армией на правом фланге 8-й гвардейской армии, удалось всего лишь пробиться к Старому Одеру. С наступлением ночи все боевые действия прекратились.

Пока результаты мало соответствовали приказу – «в первый день наступления 8-й гвардейской армии выйти на рубеж Розенталь – Нойентемпель – Литцен». Согласно данному приказу, русские должны были войти в Берлин в течение 5 дней и выйти к восточному берегу Хафеля через 6 дней после начала наступления. Этого им тоже не удалось достичь. Учитывая подавляющее военное превосходство русских, такое отсутствие существенного прогресса на начальной стадии операции более чем удивительно. Как могло случиться, что результаты первого дня наступления оказались столь скромными, можно понять только учитывая общий ход операции.

Главное наступление началось 16 апреля, но лишь через неделю – точнее, к 23 апреля, – русские заняли восточные окраины Берлина, включая Кёпеникк на востоке, Фронау и Панков на севере; более того, своей конечной цели они достигли только 2 мая. Что на самом деле делали русские на всем протяжении пути, который танк мог легко покрыть за полдня?

Ответ прост: они двигались с осторожностью, с чрезвычайной осторожностью. На этой последней стадии войны их армии ничем не отличались от войск Эйзенхауэра и Монтгомери, которые не имели ни малейшего намерения принимать на себя неоправданный риск теперь, когда все уже было предрешено. Развевающиеся знамена, высокопарные приказы, манящий звук слова «Берлин» не могли скрыть факт того, что настоящей, хоть и не произнесенной вслух директивой была осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

Для описания реальной сцены сражения нам остается мельтешащий повсюду гитлерюгенд с фаустпатронами, эсэсовские снайперы, стреляющие по бойцам Красной армии с верхних этажей берлинских многоквартирных домов, и советские танки, стреляющие в ответ и погребающие снайперов под обломками. И конечно, бомбардировки и артиллерийский огонь, несущие разрушение с безопасного расстояния и практически без риска для себя.

Мы в неоплатном долгу перед товарищем Маршановым, корреспондентом газеты «Правда», за следующие строки:

«После того как мы миновали гряды холмов, озера и бесчисленные речушки и каналы близ Зелова, наши солдаты написали на стволах своих орудий лозунг «Первый выстрел – по Берлину». Возле поселка Хиршфельд все еще продолжался бой, когда голос командира дивизии, гвардии майора Демидова, отдал приказ: «По Берлину – огонь!» Это случилось 21 апреля, в 13:10. Вдруг перед нами возникло несколько странных видений, одетых в гражданские пиджаки, но в армейских штанах цвета хаки. «Вы солдаты?» – «Нет». В нос ударил кисловатый запах дешевого алкоголя, исходящего от их нахальных пьяных физиономий. Это были сопляки из гитлерюгенда. Один судорожно вздохнул и расплакался. Они стреляли по нашим из засады. Оказавшись в ловушке, они постарались по-быстрому переодеться в гражданское и сбежать. Полицейские в незапачканных пальто выползли из подвалов. Они мгновенно поприветствовали нас и с ходу выдали всю полицейскую команду».

Газета «Известия» от 17 апреля опубликовала статью своих специальных корреспондентов, братьев Тур, под заголовком «Банда Гитлера».

«Их убеждения складываются, как лезвия перочинных ножей», – сказал один из наших лейтенантов о взятых в плен на занятых нашими войсками территориях гитлеровцах. Однако даже сложенный нож все равно остается ножом. Его убийственное лезвие скрыто внутри безобидной на вид рукоятки. Мы проходили через множество немецких городов и разговаривали со многими из таких гитлеровцев. Что нас больше всего потрясло, так это полное отсутствие человеческого достоинства. Сейчас они притворно изображают раскаяние или полное неведение, делают постные лица и выставляют напоказ монашеское послушание. Но все это лицедейство. Стоит только вспомнить немецких офицеров, поразивших нас своей необразованностью. Например, был такой Квад, немецкий летчик, который учился в Мюнхенской академии искусств, но при этом не мог назвать имени ни одного немецкого художника, кроме Альбрехта Дюрера».

The Times от 27 апреля 1945 года сообщала насчет боевого духа солдат Красной армии следующее: «Сейчас русские напевают себе под нос, тогда как раньше они предпочитали драться молча или идти в атаку, распевая хором».

Что до несходства между исключительным героизмом Красной армии и относительно спокойным переходом²⁶, который она совершила на этом этапе войны, то обширные и поминутно расписанные воспоминания командира 11-го танкового корпуса, Ющука И. И.²⁷, дают особенно наглядное представление на этот счет. Ющук украшает каждую часть фразами вроде «Все попытки фашистов сопротивляться наступлению… Танковая бригада потерпела неудачу…». Или: «За доблесть при отражении контратаки противника лейтенант N.N. и сержант X.X. представлены к званию Героя Советского Союза». Или: «Перед частями и подразделениями корпуса поставлена задача атаковать и сломить упорное сопротивление гитлеровцев, цепляющихся за каждую промежуточную позицию, за каждый природный рубеж обороны».

Отбросив всю его героику, повествование Ющука можно было бы прочесть следующим образом:

«На второй день наступления наш корпус прорвал вторую линию немецкой обороны в районе Вербига. Вместе с 35-й гвардейской стрелковой дивизией, после предварительной артподготовки, в 10:00 утра мы пошли в атаку. В 10:30, силами одной танковой бригады, был занят Нойвербиг». И все. Оттуда до Берлина не осталось других «оборонительных поясов», кроме отдельных опорных пунктов и слабо обороняемых деревень, ферм, рощ, холмов, речушек и оврагов.

С некоторым сожалением Ющук отмечает, что его танкам пришлось несколько дней оставаться со стрелковыми частями Чуйкова. Еще он добавляет, что реки, озера и каналы ограничивали ему свободу маневра.

Форсировав небольшую речку Флисс, Красная армия вошла в деревню Вульков. Одновременная попытка завладеть деревушкой Горлсдорф южнее Вулькова была отражена немцами. Ющук, возможно не осведомленный о последствиях, продолжает: «С небольшими потерями бригада отступила в лес, находящийся в километре от Горлсдорфа». Немного погодя он пишет: «Успешное продвижение корпуса вдоль Флисса и быстрый выход к Вулькову и в сектор Требница произошли благодаря обнаружению слабого места на правом фланге противника».

То, что командир танкистов описывает как «успешное продвижение», на самом деле являлось заурядным военным маневром. Со времен Сталинграда, во время всех наступательных операций, у советских генералов были куда более высокие стандарты.

Метод, примененный против Зелова – а ранее и против в сотни раз более значительных объектов, – то есть обойти защищенные позиции и оставить окруженную группировку вариться в собственном соку, был использован и под городком Букков. С этой целью танковый корпус разделили на две оперативные группы: северную, состоящую из двух бригад, двух полков, двух батарей зенитной артиллерии и двух минометных расчетов, вел сам командир корпуса; южной группой, состоящей из двух танковых бригад, командовал начальник штаба корпуса Гриценко²⁸. В этой миниатюрной операции обхвата, с использованием столь огромных ресурсов, крохотная деревушка Эггерсдорф сама упала в руки подразделения лейтенанта Красильникова. Ющук описывает это событие следующим образом:

«Наши хорошо замаскированные разведывательные группы приблизились к ближним домам местечка со стороны Нойвербига. Из опросов местных жителей и на основании собственных наблюдений лейтенант установил, что место наводнено гитлеровской пехотой, но танков здесь не было. Он решил испробовать силу противника на прочность и погнал танки на полной скорости. Его примеру последовали другие подразделения. Началось уничтожение гитлеровской пехоты. Фашисты отступали, но скашивались огнем наших танков и легкой артиллерией. Несколько фашистских орудий открыли беспорядочный огонь. Вскоре наши танки заставили смолкнуть последнее фашистское орудие».

Отчет также проясняет, насколько велики были силы немцев в этом «деревенском сражении»: три противотанковых орудия калибром 75-мм и 17 солдат. С учетом этих цифр полное драматизма повествование генерала звучит, как сознательная ирония²⁹.

301-я стрелковая дивизия полковника Антонова (Антонов Владимир Семёнович, генерал-майор, командир 301-й стрелковой Сталинской ордена Суворова 2-й степени дивизии, Герой Советского Союза) наступала точно так же неспешно. В конце второго дня наступления она вышла к второй линии немецкой обороны близ Вулькова. «Здесь, между Гузовом и Вульковом, мы впервые познакомились с гитлерюгендом».

«Они действительно были пьяны, как утверждала «Правда»?»

«Да, они находились под воздействием алкоголя, – тщательно взвешивая слова, ответил Антонов. – Не скажу, что пьяны в стельку, но явно навеселе. Шли в бой без какого-либо артиллерийского прикрытия, и кое-где нам пришлось схватиться с ними врукопашную. Во всех солдатских книжках гитлерюгенда имелось изображение Гитлера. Мы взяли этих парней в плен, и к следующему дню, когда они немного пришли в себя, один из их офицеров попросил…»

«Офицер СС?»

«Да, конечно… Он хотел знать, что следует сделать его молодым солдатам, чтобы доказать, что они нам больше не враги. Они осознали, что поражение Германии неминуемо; ведь все они так молоды и обеспокоены обустройством собственной жизни. Я был слишком занят, командуя собственным подразделением, чтобы заниматься еще и их проблемами. Поэтому отправил пленных и их офицеров в тыл, однако подал своему командиру корпуса довольно подробный рапорт об этой встрече. Также на этом участке я впервые увидел лагерь для Fremdarbeiter – кажется, так у вас было принято называть иностранных рабочих?»

«Мы и сейчас так их называем, точнее, снова начали называть».

Однако Антонов пропустил иронию мимо ушей.

«Это было возле Вулькова. Мои люди только что выбили немцев из местного трудового лагеря. Я тогда увидел иностранных рабочих, разрывающих колючую проволоку голыми руками и бросающихся сквозь проделанные ими дыры на свободу. Они были ужасно худыми и изнуренными. Крича и размахивая руками, они ринулись ко мне, догадавшись, что здесь командую я. Я хотел подойти к ним, но мой доктор не позволил мне».

«Ваш доктор?»

«Приписанный к моему штабу дивизионный хирург. «Послушайте, товарищ полковник, – сказал он, – неизвестно, что вы можете подцепить от них. Сам лагерь и обитателей нужно сначала подвергнуть дезинфекции. Одному Богу известно, какие болезни могут быть у этих людей». Так я издали и наблюдал за тем, как некоторые из них подошли к маленькому пруду и пытались искупаться в нем. Другие, наоборот, шли к нам, крича «Klib, klib!». Наверно, они знали, что «khleb» – это хлеб по-русски. Моя дивизия принялась кормить всех этих гражданских; однако нам пришлось поставить две разных полевых кухни – так сильна была ненависть к немцам со стороны всех остальных».

Массы человеческих существ устремились навстречу русским по всем дорогам, ведущим на восток; это были передовые группы армии из 800 000 иностранных рабочих, мобилизованных для работ как в самом Берлине, так и в его окрестностях, которые не желали дожидаться конца сражения. Сам факт, что оказалось возможным, чтобы такие огромные массы людей могли свободно перемещаться по так называемой зоне боевых действий, совершенно отчетливо показывает, как в тот момент велись боевые действия.

Советский писатель Михаил Гус, прекрасно говорящий по-немецки и выглядящий как прибалтийский барон, исколесил весь театр боевых действий, записывая все, что видел.

«По дороге (пишет он) движется на запад плотный поток техники: это наши бронетанковые колонны. А навстречу им – огромные массы пешеходов с ручными тележками, тачками и изредка – с запряженными лошадьми повозками. Началось великое переселение народов из Берлина. В свежем утреннем воздухе, над многотысячными толпами развеваются флаги всех народов; здесь французские и бельгийские триколоры, флаги Голландии и Югославии, за ними итальянский и польский, еще один французский и так далее. Идут молодые люди и старики, женщины и дети. Несколько голландцев тащат доверху нагруженную повозку. На большинстве мужчин рабочие комбинезоны; один в пижаме, а кое-кто щеголяет в блестящих цилиндрах. Приближаясь к нам, они поют и танцуют. Связанная курица водружена на верх повозки, которую тащит французская семья. Маленькая девочка, сидящая на повозке, которую везут трое мужчин, держит на коленях огромную куклу. Итальянка несет маленькую собачку, тщательно завернутую в попонку. И еще я видел кошку в клетке для попугая»³⁰.

Никто не спешил, и это несмотря на тот факт, что, согласно Чуйкову, планы взятия Берлина «составлялись несколько поспешно». Советское командование запланировало наступление охватом с двух сторон. С одной стороны это осуществлял 1-й Белорусский фронт. В результате Берлин оказался блокированным с востока и севера, от Карлсхорста до Зименштадта, двумя танковыми и несколькими общевойсковыми армиями. 24 апреля, когда 28-й корпус 8-й гвардейской армии, сражающийся на левом фланге, соединился с передовыми частями 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта Конева³¹, внутреннее кольцо охвата растянулось далеко на юг. Единственная брешь оставалась теперь только на западе.

Эта брешь также была закрыта, когда, после стремительного броска, армии Жукова соединились в Потсдаме с войсками Конева, наступающими с юга. 25 апреля, близ Кетцина, они пожали друг другу руки; капкан захлопнулся.

Изначально не планировалось, что армии Конева будут принимать какое-либо участие в штурме Берлина. Предполагалось, что Конев будет наступать южнее Берлина, в направлении Эльбы, прокладывая таким образом путь к знаменитой встрече советских и американских войск близ Торгау 25 апреля. Однако Сталина по-прежнему сильно раздражало медленное продвижение армий Жукова, и, не ставя маршала Жукова в известность, он приказал 1-му Украинскому фронту повернуть на север и принять участие во взятии Берлина³². Впервые эта новость дошла до Жукова с очередным сообщением – когда штабисты Чуйкова доложили о контакте с войсками Конева возле Шёнефельда, где сейчас расположен международный аэропорт Восточного Берлина.

Вечером 24 апреля на командном пункте Чуйкова зазвонил телефон. Не успел он произнести и слова, как властный и разъяренный голос Жукова проревел в трубку: «Кто сказал вам, что войска маршала Конева выдвигаются на Берлин?»

Чуйков ответил: «Товарищ маршал, сегодня, в 6:00 утра, части 28-го стрелкового корпуса вошли в соприкосновение с танками 3-й танковой армии товарища Рыбалко³³ неподалеку от летного поля Шёнефельд».

«Кто сказал? Кто доложил?»

«Командир корпуса, генерал Рыжов»³⁴.

Жуков не мог поверить своим ушам. И, поскольку он не мог поверить в это, приказал Чуйкову отправить надежных штабных офицеров «на несколько участков южнее Берлина» с приказом выяснить, какие из войск Конева наступают на столицу Германии. Другими словами, великий маршал проводил своего рода рекогносцировку внутри самой Красной армии. Только тогда Чуйкова озарило, что произошло на самом деле, – Сталин был так раздражен отсутствием серьезного прогресса у Жукова, что даже не побеспокоился посоветоваться с ним.

Примечание Чуйкова: «Вот почему он так разъярился. Ну и плевать на его тщеславие!»

И все же Жуков не остался без своего рода сатисфакции. Это произошло на участке фронта Конева, где у немцев был единственный крупный успех за все время Берлинской операции – прорыв 9-й армии под командованием генерала Буссе³⁵. Коневу пришлось обогнуть густые леса Шпревальда, чтобы взять в окружение 9-ю немецкую армию, которую – как обычно – удерживали там личные приказы Гитлера. И генерал Буссе, игнорируя приказы Гитлера, по собственной инициативе совершил прорыв на запад, добившись в этом значительного успеха. Около 30 000 его солдат смогли соединиться за Потсдамом со знаменитой резервной армией Венка³⁶. Вместе с частями последнего они в конечном итоге переправились через Эльбу, достигнув таким образом своей цели – сдаться в плен американцам. И Конев ничего не смог предпринять на этот счет.

Медленно, очень медленно, русские продолжали наступление. 20 апреля, в день рождения Гитлера (значимость даты не ускользнула от русских), районы собственно самого Берлина впервые оказались под огнем советской артиллерии. Артиллеристы Чуйкова подтянули несколько полевых орудий к самому городу и произвели ряд залпов по центру, включая Потсдамскую площадь. Невозможно определить калибр этих орудий; нам известно лишь то, что прибыли они по обычной дороге и ничего необычного в них не было. Этот момент имеет некоторую важность ввиду телефонного звонка, который Гитлер сделал по этому поводу.

Даже если жители Берлина и заметили это, они не были особенно впечатлены этим первым артиллерийским обстрелом. Воздушные налеты происходили целыми днями, и берлинцы не улавливали особой разницы между бомбами и снарядами, которые со свистом падали на них. Однако на немецкое Верховное командование и самого Гитлера артиллерийский огонь произвел более глубокое впечатление.

В день своего рождения Гитлер, похоже, предпочитал не слышать артиллерийскую канонаду, укрывшись в глубинах своего бункера. Однако утром 21 апреля он выказал некоторое беспокойство. Фюрер позвонил генералу Коллеру³⁷, начальнику штаба люфтваффе, в его штаб-квартиру в заповеднике Вердер на западе Берлина.

Гитлер: «Вам известно, что Берлин находится под артиллерийским огнем? Центр города?»

Коллер: «Нет».

Гитлер: «Вам что, не слышно?»

Коллер: «Нет, я в заповеднике Вердер».

Гитлер: «В городе сильное волнение из-за этого огня дальнобойной артиллерии. Мне сказали, что русские подвезли тяжелые орудия на железнодорожных платформах. Кажется, они также построили железнодорожный мост через Одер. Люфтваффе следует немедленно атаковать и уничтожить эти орудия».

Коллер: «У противника нет железнодорожных мостов через Одер. Они могли захватить немецкую батарею тяжелых орудий и развернуть ее в нашу сторону. Но, скорей всего, они используют для обстрела города собственные средние орудия» (Карл Коллер. Последний месяц – Der Letze Monat. 1949).

Определенно фюрер предпочел бы, чтобы у русских все-таки были тяжелые орудия. Если такое происходит из-за обстрела средними орудиями, то конец мог быть не за горами. И действительно, советские танки 9-го корпуса уже входили в пригороды. Приближаясь, танкисты видели по сторонам дороги новые вывески: «Берлин – город дьявола!»

Будет справедливым сказать, что в мемуарах их военных руководителей нет того самовосхваления, которое мы находим в воспоминаниях немецких генералов, которых, похоже, подстегивала острая потребность хоть чем-то компенсировать две проигранных войны.

Вот воспоминания командира русского танкового корпуса: «Вот оно, логово фашистского чудовища! Город, где вынашивались безумные планы уничтожения народов Европы. Первым шел танк Плеханова. На углу Франкфуртерштрассе экипаж уничтожил фашистское противотанковое орудие и остановился. Водитель, сержант Ф. Н. Самотес, открыл люк, и Плеханов выбрался наружу. Люди в благоговении окружили советскую боевую машину. Раздались крики: «Добро пожаловать, дорогие товарищи! Наконец-то наши танки!», «Да здравствует Россия!». Русские юноши и девушки, угнанные в гитлеровское рабство и теперь освобожденные Красной армией, бросились к нашим солдатам-освободителям. Они осыпали их всем, что смогли найти, – цветами, сладостями, фруктами, пивом. «Простите, товарищи, но у нас нет времени на остановки», – крикнул им Плеханов. И наши танки покатили дальше».

Глава 6. На берлинском фронте

24 апреля, полностью окружив Берлин³⁸, русские приступили к последнему акту. В честь героев Берлина в Москве был произведен салют из двадцати орудий. (Когда русские и американцы пожали друг другу руки близ Торгау, Москва устроила салют из целых двадцати четырех орудий в честь 1-го Украинского фронта.)

Слово «Салют» стало кодовым словом двух массированных налетов 1486 самолетов советских ВВС 25 апреля. С того момента и далее в небе Берлина господствовали русские, а американцы и британцы оттуда убрались.

Советской армии потребовалось время с 16 по 24 (25. – Ред.) апреля, чтобы замкнуть кольцо вокруг Берлина. Кольцо не везде было одинаково плотным; самое слабое его место находилось там, где соединились передовые части двух фронтов, то есть западнее города. Многочисленные части Жукова растянулись с северо-востока на юго-восток; на юге находился фронт Конева, который в то же время двигался в соответствии с приказами Сталина. Однако на севере и северо-западе, за мостами через Хафель, ситуация оставалась запутанной, по крайней мере в течение нескольких дней, так что кольцо оказалось, так сказать, дырявым. Кто бы ни желал вырваться из ловушки – или, точнее, кто имел разрешение на прорыв или шел на риск быть казненным за дезертирство, – именно здесь испытывали свою удачу.

Находясь в Москве, я имел удовольствие познакомиться с Виктором Боевым, редактором агентства «Новости». Боев, прекрасно говорящий по-немецки, поведал мне о более чем необычном случае, произошедшем с ним, когда он, молодой лейтенант, вошел в Берлин вместе с 22-м танковым корпусом. Да, это было 26 апреля, он абсолютно в этом уверен, поскольку у него есть подтверждающий это документ. Тогда он находился в Зименсштадте, куда попал вместе со своей частью по пути из Тегеля в Юнгфернхайде (районы Берлина).

«Улицы были совершенно пусты, – рассказывал он. – Жили мы в подвалах, поскольку весь район простреливался. Все выглядело так, словно готовился какой-то сюрприз, и у меня сложилось четкое ощущение, что наше командование вело себя чрезвычайно осторожно. За всю неделю мы ни шагу не ступили за пределы Зименсштадта. Обыскали все дома. Нигде ни души. В одной спальне я стал свидетелем сцены, которую никогда не забуду. Немолодая супружеская пара, принявшая яд, лежала на двуспальной кровати. Стаканы, из которых они пили, стояли рядом на столике, а подле них лежали два обручальных кольца… как трогательно. Здесь же стояла фотография их павшего в бою сына в рамке.

Пока мы стояли в Зименсштадте, к нам приезжали два военных корреспондента, один из «Правды», другой из «Известий». Поскольку я говорил по-немецки, они подбили меня на дурацкую выходку: мне нужно было позвонить Геббельсу и проговорить с ним как можно дольше. Телефон стоял на полу нашего подвала. Я набрал номер справочной и спросил номер министерства пропаганды. Затем дозвонился до коммутатора министерства и попросил соединить меня с доктором Геббельсом. Меня переключали на нескольких разных людей, каждый из которых желал знать, по какому вопросу я звоню. Я отвечал, что звоню из Зименсштадта и что то, что мне нужно сообщить, носит неотложный и конфиденциальный характер.

Наконец меня переключили на женщину, возможно секретаря Геббельса, которая снова задала мне все тот же вопрос. Я так настаивал на неотложности дела, что она сказала, что вызовет господина рейхсминистра с совещания. И правда, через несколько минут я услышал в трубке голос Геббельса, которому сообщил, что я офицер Красной армии и говорю из Зименсштадта.

Похоже, такая новость не слишком удивила Геббельса, поскольку он вел беседу как нечто само собой разумеющееся. Если бы мы знали наперед, что наш план сработает, то подготовились бы получше. Вышло так, что с моей стороны разговор получился определенно бессмысленным – еще и потому, что эти два корреспондента все время нашептывали в мое свободное ухо вопросы и подбивали меня использовать непечатные оскорбления. Что я отказался делать. Слушайте, ведь я могу показать вам, что именно я сказал Геббельсу».

Говоря это, Виктор Боев достал из бумажника слегка выцветший лист бумаги.

«Это запись, которую вы тогда сделали?»

«Нет, это мой служебный рапорт. Понимаете, оба корреспондента бросились писать очерк и отправлять его. Через них и расползлась новость, что кто-то разговаривал с Геббельсом по телефону, и история дошла до генерала Богданова (имеется в виду командир 2-й гвардейской танковой армии С. И. Богданов, в 1945 г. ставший маршалом бронетанковых войск). Всего через полчаса после разговора ко мне прибывает курьер с приказом написать «расписку» – что соответствует на русском «квитанции в получении», а не «рапорту». В данном контексте это слово звучит бессмысленно. Курьер был родом откуда-то из провинции и, возможно, что-то перепутал. Тем не менее я озаглавил свой рапорт, который лежит перед вами, словом «расписка», поскольку об этом просил меня курьер. В конце концов, солдат должен выполнять то, что ему приказано. Я напечатал все на машинке и впоследствии получил обратно оригинал. Думаю, вы понимаете, почему я храню его. Богданов пришел в ярость; он и другие командиры считали, что я упустил великолепную возможность обсудить условия капитуляции. От наказания за содеянное меня спасло только произошедшее вскоре быстрое продвижение наших войск».

Но пусть рапорт говорит сам за себя:

РАСПИСКА

Настоящим я, согласно распоряжению начальника оперативного отдела штаба, представляю рапорт по поводу телефонного разговора, который имел с др. Геббельсом:

Г.: Говорит др. Геббельс.

В.Б.: Я – русский офицер. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Г.: Пожалуйста, продолжайте.

В.Б.: Как долго вы собираетесь удерживать Берлин?

Г.: Несколько… (дальше неразборчиво).

В.Б.: Несколько чего? Недель?

Г.: О нет. Месяцев. Почему бы и нет! Ваши люди защищали Севастополь девять месяцев. Почему мы не можем сделать то же самое в нашей столице?

В.Б.: Еще вопрос. В каком направлении вы собираетесь бежать из Берлина?

Г.: Этот вопрос слишком оскорбителен, чтобы отвечать на него.

В.Б.: Только помните, что мы найдем вас даже на самом краю земли. И что у нас приготовлена для вас виселица.

(В трубке слышится несколько голосов.)

В.Б.: Больше не желаете меня ни о чем спросить?

Г.: Нет. (Вешает трубку.)

От переводчика: Роман Кармен, один из тех двух корреспондентов и инициаторов телефонной выходки, подает эту историю несколько иначе.

«…Одним из самых тяжелых этапов борьбы за Берлин были бои по форсированию канала Берлиншпандауэршиффарте. Вчера он был форсирован, и сегодня танки генерала Богданова подошли к реке Шпре… Эту корреспонденцию я пишу в одном из домов рабочего поселка Зименсштадт. Меня заинтересовал телефон, стоящий на столе в одной из квартир этого поселка. Ведь отсюда прямая связь с центром Берлина. У меня возникла мысль, которой я поделился с моими товарищами – офицерами-танкистами.

«Давайте, – сказал я им, – попробуем вызвать по телефону Геббельса».

…За выполнение этого плана взялся молодой наш переводчик, прекрасно владеющий немецким языком, Виктор Боев. Но как добиться по телефону Геббельса? Мы набрали номер берлинского «Шнеллербюро» (телефонная справочная-коммутатор). Ответившей сотруднице сказано было, что по весьма срочному и весьма важному делу необходимо соединиться с доктором Геббельсом.

«Кто просит?» – спросила она.

«Житель Берлина».

«Подождите у телефона, – сказала она, – я запишу». Минут пятнадцать мы ожидали, вслед за тем снова голос сотрудницы сообщил нам, что сейчас нас соединят с кабинетом рейхсминистра пропаганды доктора Геббельса. Ответивший мужской голос снова спросил, кто спрашивает Геббельса. На этот раз Виктор Боев сказал:

«Его спрашивает русский офицер, а кто у телефона?»

«Соединяю вас с доктором Геббельсом», – ответил после паузы голос.

Щелкнул телефон, и новый мужской голос произнес:

«Алло!»

Дальнейший разговор передаю стенографически:

Переводчик Виктор Боев: «Кто у телефона?»

Ответ: «Имперский министр пропаганды доктор Геббельс».

Боев: «С вами говорит русский офицер. Я хотел бы задать вам пару вопросов».

Геббельс: «Пожалуйста».

Б.: «Как долго вы можете и намерены драться за Берлин?»

Г.: «Несколько…» (неразборчиво).

Б.: «Что, несколько недель?!»

Г.: «О нет, месяцев!»

Б.: «Еще один вопрос – когда и в каком направлении вы думаете бежать из Берлина?»

Г.: «Этот вопрос я считаю дерзким и неуместным».

Б.: «Имейте в виду, господин Геббельс, что мы вас найдем всюду, куда бы вы ни убежали, а виселица для вас уже приготовлена».

(В ответ в телефоне раздалось неопределенное мычание.)

Б.: «У вас есть ко мне вопросы?»

«Нет!» – ответил доктор Геббельс сердитым голосом и положил трубку.

…Когда Боев повесил трубку, в комнате стояла зловещая тишина. К тому времени все присутствовавшие уже поняли всю меру риска…

«Ну и всыпят нам за это дело, братцы, ох, и влетит же нам!» – сказал, растерянно улыбаясь, фоторепортер.

«Давайте составим акт о нашем разговоре».

Оформили официальный акт, в котором стенографически, как и в моей телеграмме, воспроизвели телефонный разговор. В это время во двор въехал броневик с офицером связи из штаба фронта.

«Кто тут разговаривал с Геббельсом?» – строго спросил молодой майор, войдя в комнату.

Мы ему тут же вручили наш акт. Он бережно вложил его в полевую сумку и, обведя всех нас не обещающим ничего хорошего взглядом, молча удалился.

Откуда они узнали? И так быстро!.. Мы мрачно разошлись, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

В общем, дело тем и кончилось. Никто не пострадал от этой озорной выходки. Но легенда о телефонном звонке доктору Геббельсу облетела тогда весь фронт. Мне впоследствии рассказывали, будто Жуков, получив донесение, весело смеялся, но, говорят, Сталину все же об этом доложил.

Геббельс через 48 часов после этого телефонного разговора пустил себе пулю в лоб. Корреспонденцию эту [мою] Совинформбюро в [агентство] Юнайтед Пресс не отправило. Вероятно, товарищи сочли всю эту историю неправдоподобной…»

Неудивительно, что советские генералы не одобряли подобные выходки, особенно тогда, когда им в затылок тяжело дышал Сталин. Главнокомандующий постоянно давил на своих командующих, требуя более решительных действий, а последние, в свою очередь, давили на своих командиров дивизий. Полковник Антонов и его 301-я дивизия также находились на дальнем конце провода. Это было 26 или 27-го – Антонов не уверен в точности даты, – когда позвонил его командир корпуса и спросил: «Что там у вас происходит? Почему вы прохлаждаетесь?» Антонов вспылил: «Товарищ генерал, почему бы вам не приехать на мой командный пункт на Нойякобштрассе и не посмотреть самому?» Генерал приехал и быстро понял, что вести боевые действия в Берлине совсем не то же самое, что на обычном поле боя.

«Мы наступали, – рассказывал Антонов, – и вдруг…»

«Простите», – перебил я его, – но ваша дивизия была моторизованной или кавалерийской?»

«В дивизии имелось несколько моторизированных подразделений, – ответил Антонов. Совершенно очевидно, что он не хотел признаваться, что командовал одной из тех частей, чьи лошади впоследствии паслись в берлинских парках и на лужайках Курфюрстендамма, знаменитого бульвара Берлина. Присутствие пасущихся лошадей в самом центре Берлина произвело на немцев глубокое впечатление. Для них 40 000 орудий на Одере и тысячи реактивных минометов – ничто по сравнению с воспоминаниями о пасущихся лошадях.

На лошадях или на танках, русские продвигались по Берлину очень медленно. Антонов продолжал:

«Мы двигались от одного захваченного квартала к другому, пушки везли по пустынным улицам позади. Надо сказать, что мы мало что могли ими сделать в плотной городской застройке, поэтому полагались в основном на наши гвардейские реактивные минометы. Мы демонтировали установки и устанавливали на верхних этажах уцелевших зданий, заново собирали их на чердаках и вели огонь между стропил.

Но я собирался рассказать вам, что увидел командир корпуса, когда прибыл на мой командный пункт. Перед нами простиралась улица, пустынная только на первый взгляд. На крышах и за окнами верхних этажей затаились снайперы, и любого, кто покинул укрытие, тут же осыпал град пуль. Вдруг в конце улицы я заметил несколько человек. Немецкие солдаты? Нет, все это были пожилые люди, женщины и дети. Размахивая белыми флагами, они хлынули в нашу сторону, словно человеческий поток.

Я немедленно приказал артиллерии и пехоте прекратить огонь. Должно быть, поначалу эти люди застали врасплох и эсэсовцев, поскольку те также перестали стрелять. Однако десять минут спустя, когда процессия была от нас уже в сотне метров, эсэсовцы открыли по ней огонь из автоматов и пулеметов. Последовала ужасная сцена. Многие бросились к укрытиям, но большинство продолжало двигаться в нашем направлении. Я приказал командиру танковой бригады открыть огонь по снайперам. Один из моих офицеров и несколько солдат пытались вывести жертвы из-под обстрела. В результате чего несколько наших погибло.

Из других мест ко мне постоянно приходили донесения, что гражданские покидают подвалы и устремляются в сторону наших войск. Берлинцы сами могут рассказать вам, что происходило в те дни. Повсюду было одинаково – в Кёпеникке, в Трептове, в Карлсхорсте. Когда мой командир корпуса увидел, что происходит, он одобрил мое решение прекратить огонь при появлении на улице мирных жителей. Вскоре с этой целью был отдан приказ по всем частям и подразделениям.

И вот берлинцы, особенно на окраинах, покидают подвалы и возвращаются в свои дома, точнее, в то, что от них осталось. В самом городе все было намного сложнее; большинство домов разрушено. Мой последний командный пункт, начиная с 29 апреля, находился в штаб-квартире гестапо возле вокзала Анхальт…»

«Гестапо все еще функционировало? – спросил я. – Там еще оставались их документы?»

«Ничего не было, – ответил Антонов. – Все лежало в руинах. Повсюду валялись кучи бумаг. Возможно, среди них были и важные документы. Нам было не до них. У нас был приказ взять штурмом Рейхсканцелярию, и мы готовились к этому».

Из другого советского источника, «Берлинской тетради» писателя Анатолия Медникова, следует, что команды СС продолжали жечь документы внутри штаб-квартиры гестапо, когда само здание уже было окружено частями 5-й армии генерала Берзарина. Из временных дымоходов, пробитых в кирпичных стенах, валил дым. Зловещие застенки гестапо были превращены в квартиры для самих эсэсовцев. Медников пишет, что советские солдаты наткнулись на перепутанную, но в остальном целую, картотеку всех «подозрительных жителей Берлина», занимавшую целую стену. Он наблюдал, как русские солдаты яростно уничтожали документы, «которые я предпочел бы видеть хранящимися в наших архивах».

Как мы видели, именно от штаб-квартиры гестапо полковник Антонов намеревался штурмовать Рейхсканцелярию. Однако штурма не потребовалось – ее заняли без единого выстрела. А приступом брали Рейхстаг.

Кажется довольно странным, что русские рассматривали Рейхстаг – заброшенное после пожара в феврале 1933 года, а теперь пустующее здание каменной кладки с заложенными кирпичом окнами и дверями, – в качестве символа нацистской Германии. Однако для них поджог Рейхстага, ответственность за который они возложили на нацистов, означал конец Веймарской республики и рождение нацистского Третьего рейха. Более того, русско-германские отношения были натянутыми еще при Бисмарке³⁹, и, возможно, тот факт, что Рейхстаг являлся его детищем, стало еще одной причиной того, что русские придавали ему такое огромное значение даже в 1945 году – более, чем семьдесят лет спустя. Для взятия Рейхстага были отобраны три пехотных батальона⁴⁰, и в своей «Берлинской тетради» Медников в мельчайших подробностях описывает этот исторический штурм.

«К полудню двадцать восьмого апреля этот батальон вышел к реке Шпре. В это же время к командиру полка полковнику Ф. М. Зинченко прибыло Красное знамя, одно из девяти знамен Военного совета армии, учрежденных специально для водружения над куполом рейхстага.

Заранее было трудно определить, какой полк первым выйдет к рейхстагу, поэтому все знамена были направлены в различные части армии.

Получив знамя, Зинченко уведомил об этом командиров всех своих батальонов, в том числе и двадцатитрехлетнего капитана Степана Андреевича Неустроева, родом из города Березовского, невысокого, но плотно сбитого в плечах офицера, с круглым лицом, красиво очерченным ртом и пристальным взглядом больших серых глаз.

Неустроев осмотрел местность. Он видел перед собой по меньшей мере три опорных пункта противника, мешающих ему приблизиться к рейхстагу. Это были: река Шпре, «дом Гиммлера», площадь Кёнигсплац.

– Вот три «орешка», – сказал он своему заместителю по политической части лейтенанту Бересту. – Ох, чувствую, крепкие!

Берест, молодой, атлетически сложенный офицер, веселый и спокойный, приложил к глазам бинокль.

– Разгрызем, Андреич! Вот бы первыми пробиться к рейхстагу. Я бы считал – это как награда за всю войну! – сказал он.

– Ладно, там видно будет. Сейчас начнем по порядку. Перед нами Шпре! – закончил разговор комбат.

Закованные в гранит берега реки Шпре, протекавшей по самому центру Берлина, простреливались многослойным и перекрестным огнем пулеметов и орудий. Неустроев видел перед собой мост через реку, носивший имя Мольтке⁴¹. Подходы к нему были забаррикадированы, заминированы и опутаны колючей проволокой.

Бой за Рейхстаг

Вскоре немцы сами подорвали мост Мольтке, но неудачно: середина его провисала над водой. Этим и решил воспользоваться Неустроев.

Он знал, что наши части готовились к форсированию Шпре еще на Одере, когда собирали трофейные лодки, подготавливали понтонные мосты и специальные переправы. Когда войска широким фронтом подошли к Шпре, был установлен участок главной переправы – район Трептов-парка, там ширина реки достигала 200 метров.

Через Шпре навели паромы для танков, по воде под огнем плавали надувные лодки, моторные катера, полу-глиссеры речной флотилии. Но все это было позже. А в первые часы солдаты Неустроева перебирались через Шпре по стальной нитке провисшего моста, могущего от взрывов обрушиться в воду.

Первым перебрался на другой берег взвод младшего сержанта Петра Пятницкого, за ним взвод сержанта Петра Щербины, а затем и вся рота старшего сержанта Ильи Сьянова.

До рейхстага им оставалось не более пятисот метров. Но какие это были метры!..

…Перед ними, загораживая путь, возвышалось мрачное большое здание с земляными насыпями у нижних этажей, со стенами толщиной в два метра, с окнами и дверьми, заваленными кирпичом, с бойницами и амбразурами в оконных проемах. Это и был «дом Гиммлера».

Утром 29 апреля атака на здание министерства внутренних дел началась артиллерийским налетом. Затем штурмовые группы батальона Неустроева стали подбираться к зданию. К середине дня они захватили угловую часть дома, выходившую на Шлиффенуфер, ворвались во двор. Началась борьба за каждую комнату, длительная, упорная, ожесточенная!

Санитары докладывали Неустроеву, что тяжелораненых в батальоне нет. Это поражало комбата. Почему в «доме Гиммлера» оказывались только убитые или легко раненные наши бойцы, продолжавшие бой? Только позже комбат узнал, что даже солдаты, раненные серьезно, если только у них оставались силы, пока могли, держали в руках оружие.

Здание министерства горело. Густой дым душил, ослеплял, мешал продвигаться! Весь день 29 апреля и в ночь на 30-е батальоны Неустроева и Давыдова с разных сторон вели бой за одно лишь здание. И только к 4 часам 30 апреля «дом Гиммлера» был взят.

Неустроев расположился в нижнем этаже здания, в комнате с окнами, выходящими на Кёнигсплац. Эта площадь была вся изрыта траншеями вдоль и поперек. Насколько мог видеть комбат со своего КП, впереди около самого здания возвышались темные бугры – это были доты противника.

Отдельные огневые точки, снабженные пулеметами, кроме того, еще соединялись между собой ходами сообщения. Площадь оказалась сильно укрепленной для обороны.

Неустроев вызвал на свой КП командира роты старшего сержанта Сьянова. Он уважал этого бывалого, уже немолодого командира. Все было крупно в Сьянове: лицо, руки, немного тяжеловатые скулы, большой лоб. От фигуры его веяло силой.

– Илья Яковлевич, ты хорошо видишь этот дом? – спросил Неустроев.

– Хату Гитлера? – усмехнулся Сьянов.

– Можно считать и так, хотя Гитлер сейчас сидит в другом доме.

– Значит, рейхстаг! – догадался Сьянов.

– Ставлю тебе задачу: прорваться к нему, – сказал Неустроев. – Твоя рота пойдет впереди. Чувствуешь, какая задача!

– Будет выполнено, товарищ капитан, – спокойно ответил Сьянов.

– Нет, ты не торопись, Илья Яковлевич, выслушай обстановку. Там гарнизон – тысячи полторы. Фаустников много. И сам ты видишь, какой огонь они ведут – и минометный, и артиллерийский. И рейхстаг в общем-то круглый, очень удобный для круговой обороны. Так что людьми зря не рискуй!

– Будет выполнено, – снова твердо повторил Сьянов.

Вскоре рота Сьянова начала постепенно выдвигаться из «дома Гиммлера» на Кёнигсплац. Штурмовые группы старались двигаться за огневым валом разрывов снарядов. Однако, пробежав сто метров под прикрытием артиллерийского огня наших батарей, штурмовые группы вынуждены были залечь около рва, заполненного водой. Это была часть трассы метро, строящегося открытым способом.

В это время к Неустроеву в «дом Гиммлера» прибыла группа полковых разведчиков. Их послал полковник Зинченко. Двое молодых, физически сильных, натренированных разведчиков принесли с собой знамя Военного совета армии. Это были сержант Егоров и младший сержант Кантария.

Неустроев с удовольствием оглядел молодцеватых разведчиков.

– Знаменосцы?

– Так точно, приказано водрузить Знамя Победы, – ответил Егоров.

– Будете пробиваться к роте Сьянова, передайте мое распоряжение, чтобы они вас хорошо поддерживали огнем, когда пойдете со знаменем. Сами впереди роты не двигайтесь, а то убьют.

– Никогда, товарищ капитан, мы заговоренные, знамя несем, – сказал легкий, быстрый в движениях грузин Мелитон Кантария.

Но его товарищ Михаил Егоров все-таки попросил разрешения передать Сьянову: если разведчики не донесут знамя, пусть его подхватят бойцы роты.

– На всякий случай, – добавил Егоров.

– Ну, это само собой ясно. Добро, разведчики, – сказал в напутствие комбат, – вам великая честь! Желаю успеха!

Едва разведчики уползли на площадь, как Неустроев связался по телефону с командиром полка, прося усилить артиллерийское прикрытие. Вскоре рота Сьянова стремительным рывком преодолела ров и ворвалась на широкую лестницу, ведущую в рейхстаг. Первыми здесь оказались Пятницкий, Якимович, Прыгунов, Щербина.

Противник встретил их сильным огнем. Упал убитый Петр Пятницкий.

Тем временем рота Сьянова ворвалась в само здание, где началась борьба за каждую комнату, за каждый коридор.

Внутри рейхстага образовался «комнатный фронт». Он тянулся на верхние этажи и спускался в подвалы, куда отступила большая часть гарнизона рейхстага.

Вслед за ротой Сьянова в здание проникли бойцы из других рот, сам комбат Неустроев и замполит Берест.

Позже, вспоминая, как он пробирался через Кёнигсплац, Неустроев говорил:

«Кто-то нам рассказывал, что 30 апреля над Берлином стоял солнечный день. Возможно. Но нам казалось, что бой шел в вечерних сумерках. Солнца мы не видели, такой дым подымался над площадью…»

И действительно, к разрывам снарядов на площади, к облакам гари и пыли на Кёнигсплац добавился еще и дым из рейхстага. Гитлеровцы сами подожгли его. Огонь поднялся в зале заседаний, перекинулся в коридоры. Пропитанная краской и лаком деревянная обшивка зала, мягкие кресла, ковры – все это горело быстро и жарко. Пылали десятки комнат… И все-таки бойцы прочно закрепились на первом этаже здания.

Неустроев связался по телефону с командиром полка, теперь уже из рейхстага.

– Передаю тебе приказ старшего хозяина, – сказал Зинченко, имея в виду командующего армией, – я назначен комендантом рейхстага. Доложи обстановку!

Неустроев сообщил, что гитлеровцы предпринимают контратаки из подземного помещения, что их много в подвалах. Разведчики Егоров и Кантария гранатами проложили себе путь на второй этаж, но выше разрушены лестничные марши. С третьего этажа строчат пулеметы противника.

– У меня нет воды, мало боеприпасов, – добавил он.

Зинченко сказал, что он сделает все возможное, чтобы помочь батальону, но пока огонь противника не дает ни одной живой душе пересечь Кёнигсплац.

– Держись своими силами, я послал к тебе людей с едой, с боеприпасами.

Но солдаты, посланные Зинченко, не могли пробраться к рейхстагу.

В 12 часов 25 минут Егоров и Кантария установили знамя на втором этаже и спустились к Неустроеву, чтобы доложить об этом. Тогда комбат организовал штурмовую группу для сопровождения знаменосцев. Ее возглавил лейтенант Берест. В эту группу полностью вошло отделение сержанта Петра Щербины.

И снова начался бой за каждую ступеньку лестницы, ведущей на верхние этажи рейхстага, за каждый метр, приближающий разведчиков к его куполу.

Тем временем пожар внутри здания все нарастал. Зловеще гудело пламя в громадном строении. От жары и искр на солдатах тлели гимнастерки, плащ-палатки. Густой дым ослеплял, вызывал тошноту.

На верхних этажах дыма было меньше и не так жарко, но все-таки почти полдня понадобилось штурмовой группе Береста, Егорову и Кантарии, чтобы добраться со знаменем до купола рейхстага. И в 22 часа 50 минут 30 апреля над рейхстагом взвилось Знамя Победы». (Приводится дословно по изданию: Медников А. М. Берлинская тетрадь. М.: Советский писатель, 1964. – Пер.).

Из этого повествования становится ясно, что знаменитая фотография Егорова и Кантарии, водружающих флаг на крыше Рейхстага, не могла быть сделана в тот самый исторический момент. Для начала, тогда, в 10:50 вечера, было темно, хотя очевидно, что сам снимок был сделан при свете дня. Более того, солдаты ходят по улице совершенно спокойно и открыто, чего они не смогли бы делать, если бы вокруг все еще шел бой – как это было тогда, когда знамя впервые подняли наверх. Если присмотреться внимательней, то на вершине Рейхстага нет ничего, к чему можно прикрепить древко знамени. Солдат просто держит его в несколько театральной позе. Короче говоря, знаменитая на весь мир фотография была сделана через день-два после самого штурма Рейхстага.

В тот момент, когда знамя развевалось над Рейхстагом, само здание еще не полностью находилось в руках русских. Как мы уже говорили, немцы укрылись в подвалах, и к тому времени уже наступил новый день. Но даже теперь они отказались выходить оттуда. Между немецким подполковником и лейтенантом Берестом состоялось что-то вроде переговоров о сдаче. Немец настаивал, чтобы русские оставили Рейхстаг; лишь тогда его люди покинут подвалы.

Берест отверг такое предложение. Он понял, что немцы старались выиграть время и надеялись на подход подкреплений. Они явно не знали того, что произошло снаружи. В результате русские забросали подвалы ручными гранатами. Тогда оттуда вышел другой немецкий офицер и объявил, что они сдаются.

Немецкие очевидцы тоже рассказывали о штурме Рейхстага. Герхард Зильч, бывший унтер-офицер 3-й тяжелой зенитной батареи 211-го сектора обороны, подтверждает, что Медников ничуть не преувеличивает.

Зильч дает нам описание атмосферы, характерной для немецких подразделений в последние несколько дней. Он рассказал мне, что первые русские ударные подразделения, ворвавшиеся в Рейхстаг ночью 28 апреля, были отброшены саперами СС при помощи огнеметов. Утром одно из двух уцелевших зенитных орудий перебросили для обстрела разрушенного моста Мольтке и людей Неустроева на нем. Было еще и несколько русских танков, и Гротер, сорокапятилетний артиллерист из Ольденбурга, подбил некоторые из них, прежде чем был сражен пулей в голову. Вскоре после этого смолкли последние немецкие орудия. Оставшиеся бойцы батареи Зильча решили, что война закончена, да и сам он думал точно так же.

«Но мы снова ошиблись. Начался рукопашный бой. Немцами в нем руководил оберштурмфюрер СС Бабик, военный комендант Рейхстага. Я исполнял роль курьера между зенитчиками и ударной группой СС, частью дивизии СС «Нордланд»⁴². Ее штаб-квартира находилась в «доме Европы» неподалеку от вокзала Анхальт. Сейчас Бабик вел войну, о которой всегда мечтал. Ему подчинили наших двух командиров батарей, Радлоффа и Рихтера. Командный пункт Бабика находился не в самом здании Рейхстага, а в его подвале, в углу, выходящем на Доротеештрассе и Герман-Геринг-штрассе, с ближней к Шпре стороны. Отсюда он и руководил – из бомбоубежища размером около 100 кв. м.

У стены стояла старая софа, а перед ней обеденный стол с разложенной на нем картой центра Берлина. На софе сидел пожилой военно-морской офицер, а рядом с ним два флотских старшины. Также тут находилось несколько эсэсовцев и, разумеется, сам оберштурмфюрер СС Бабик, склонившийся над картой. Он вообразил себя великим генералом и изводил всех присутствующих в тускло освещенной свечами комнате своими перлами военной мудрости. Не переставая говорил об окончательной победе, проклинал всех трусов и предателей и ни в ком не оставил сомнений, что он без долгих рассуждений пристрелит всякого, кто предаст фюрера.

Я без проблем добрался до этого «командного пункта» через подземный ход под Герман-Геринг-штрассе. Припоминаю, что там проходила толстая труба центрального отопления, которая, кажется, заканчивалась в Прусском ландтаге. Моя работа заключалась в доставке приказов Бабика на свою батарею. Обстрел Рейхстага не прекращался ни на минуту. В те короткие промежутки времени, что я провел в штаб-квартире Бабика, я всегда узнавал о последнем состоянии дел. Мне сообщили, что еще одна русская ударная группа пыталась прорваться на верхние этажи Рейхстага, но была отброшена. Бабик невероятно гордился своим успехом. Он надеялся на подкрепления. В ночь 28 апреля, непонятно откуда, в Берлин прибыли военные моряки под началом того самого капитан-лейтенанта, который теперь болтался по комнате, не имея что сказать. Бабик не отходил от карты, помечая на ней места, откуда ожидал подкреплений и даже прибытия «Королевских тигров».

Бабик продолжал самоуверенно вещать. Поскольку считал, что находится в полной безопасности в этом убежище. Снаружи поставили часовых-эсэсовцев, другие перекрыли коридор, ведущий в Рейхстаг, а «Королевские тигры», наше лучшее оружие, наверняка уже на подходе. Он разделил своих людей на группы от пяти до десяти человек. Одной командовал унтерштурмфюрер СС Ундерман (или что-то вроде того; я не очень хорошо расслышал его имя); его определили на позицию южнее моста Мольтке, в министерстве внутренних дел (русские назвали его «дом Гиммлера»), и сам мост находился у него под прицельным огнем.

Затем эсэсовский прапорщик, лет девятнадцати от роду, прибыл к Бабику с докладом, что Ундерман и его люди наткнулись на запасы какого-то алкоголя и вдрызг напились. На всякий случай он привел с собой самого Ундермана, который ожидает за дверью. «Расстрелять на месте!» – проревел Бабик. Прапорщик щелкнул каблуками и выскочил из помещения. Через несколько секунд до нас донеслась автоматная очередь. Парень вернулся и доложил: «Ваше приказание исполнено». Бабик поставил его во главе подразделения Ундермана.

Наши ряды в Рейхстаге все больше и больше редели. Часть нашей батареи рассеялась, и к ночи 30 апреля в подвалах осталось не более сорока-пятидесяти человек солдат и гражданских. Эти уцелевшие теперь были заняты поисками наиболее безопасных укрытий. Там мы намеревались отсидеться до прихода русских. Однако они заставили нас ждать еще 24 часа. На рассвете 1 мая мы услышали по портативному радио, что фюрер «пал в бою за столицу рейха», а вместе с ним и его жена. Геббельс со своей семьей последовали за ними. В результате мы оказались предоставлены сами себе.

Вместе с несколькими товарищами мы решили пробраться в умывальную комнату в бойлерной. Наши лампы-«молнии» еще кое-как светили. Кажется, потом артиллерийский обстрел прекратился. Около полудня 1 мая лейтенант попросил меня узнать у Бабика, что нам делать дальше. Однако убежище Бабика оказалось пустым. На столе лежал большой красный флаг, а в углу валялись предметы немецкой униформы. Совершенно очевидно, что Бабик и его люди исчезли.

Пока я размышлял, что делать, в проходе позади меня появился военный в незнакомой форме, который направил на мою голову пистолет. Это был не русский солдат. «Что ты здесь делаешь? Где твой командир?» – спросил он. Мы обменялись подозрительными взглядами, затем я выбил у него из рук пистолет и побежал ко входу в тоннель. Он был захвачен врасплох и бросился к лестнице в подвал.

Вернувшись в умывальную, я рассказал остальным, что со мной случилось. Мы приняли решение: избавиться от формы и оружия и ждать. Двое бельгийских рабочих также нашли себе убежище в Рейхстаге. Один из них отвел нас в раздевалку. Там мы обнаружили несколько гражданских костюмов, которые надели на себя. Затем сожгли свои солдатские книжки и швырнули свою униформу и оружие в бойлерную, находившуюся шестью метрами ниже.

Тем временем наступил вечер 1 мая. Мы выжидали подходящего момента. Когда, в поисках дезертиров, в подвале появился армейский патруль, бельгийцы спрятали нас в вентиляционной шахте и загородили ее кроватью. Несколько часов спустя мы осторожно приоткрыли дверь умывальной. Снаружи все было спокойно. Стрельба прекратилась. Вдруг мы услышали шаги, а затем стук в дверь. Вошли три человека в военной форме. Впереди шел русский солдат с белым флагом, за ним пожилой человек в незнакомой униформе, а сзади еще один русский. Тот, что в середине, сказал, что это русские парламентеры, разыскивающие коменданта Рейхстага. Один из бельгийцев, на немецком, но с сильным французским акцентом, ответил за нас, что все мы бельгийцы на принудительных работах. Тогда парламентеры ушли. Позднее я узнал, что офицер в незнакомой униформе был главным хирургом немецкой армии, которого взяли в плен и заставили выполнять обязанности переводчика.

Снаружи начинало светать. Наступало 2 мая. Между 4:00 и 5:00 утра мы услышали русские голоса. Выстрелов больше не было. В помещение вошли два молодых солдата и выкрикнули: «Krieg kaputt! Gitler kaputt!» – «Войне конец! Гитлеру конец!» (Они произносили «х» как «г».) Следующим последовал вопрос: «Du Uri?» – «Часы есть?» Никакого обыска, только этот вопрос. Затем нас отвели в зал совещаний, где мы, впервые за пять дней, увидели дневной свет. На следующий день нас вывели по ступенькам Рейхстага на Кёнигсплац. Русские показали на посольство Швейцарии и сказали: «Вам туда». Площадь была завалена разбитыми немецкими орудиями и телами немецких солдат. Наши русские конвоиры остались позади. Метров через пять мы поняли почему: вокруг нас засвистели пули. Остаток пути мы проделали на четвереньках. Засевшие в разрушенном театре на Шиффбауэрдамме эсэсовские снайперы стреляли по всему, что двигалось вблизи Рейхстага. Должно быть, это был Бабик со своими людьми.

В швейцарском посольстве меня допрашивал русский офицер, бегло говоривший по-немецки. Я прикинулся почтовым чиновником, которого по пути на работу остановили немецкие солдаты. Не знаю, поверил ли он мне. Как бы там ни было, меня оттуда увели. Выйдя на улицу, я увидел толпу русских на Кёнигсплац. Снайперы больше не стреляли. Нас вели на угол Люнебергерштрассе и Моабита. В подвале углового дома меня допросили во второй раз. Могу даже сказать, как звали русского офицера, бегло говорившего по-немецки, – по крайней мере, его имя. Вальтер. Во время допроса у него на коленях сидела пьяная немка, осыпавшая его поцелуями. Она-то и называла его Вальтером.

Вальтер явно не поверил моей истории и отправил в тюрьму Плетцензе. Туда отовсюду стекались тысячи пленных».

Зильча отправили в лагерь для военнопленных, снова допросили, а затем определили к отправке в Советский Союз. Однако сразу за Берлином, во время отдыха перед предстоящей долгой дорогой, ему удалось сбежать. В столицу он вернулся переодетый железнодорожником.

Даже когда подручные Бабика продолжали стрелять из здания Рейхстага, русские начали выцарапывать на его стенах свои имена при помощи острых предметов, обмакнутых в краску всех мыслимых цветов. В течение недели стены Рейхстага были покрыты именами до высоты, куда только мог дотянуться человек, а в следующую неделю – куда мог дотянуться человек, взобравшийся на плечи другого.

Одно имя стоит особняком от всех других – оно «запечатлено» особенно большими черными буквами. Имя это приобрело известность, когда «Правда» опубликовала старую фотографию Рейхстага. Несколько дней спустя, в конце марта 1965 года, отставной русский военнослужащий, живущий где-то в провинции, написал своему другу в Москве следующее письмо:

«Дорогой Евгений Аронович. Прошлым вечером случилось нечто чертовски неожиданное. Я встретил нескольких друзей. Они ехидно усмехались и спрашивали: «Ты был в Берлине? Чем ты там занимался?» – «Да, – ответил я, – я там был и много чем занимался. Мы взяли Берлин штурмом, захватили Рейхстаг и несли гарнизонную службу». – «Правда? – сказали они. – А больше ты там ничего не делал?»… И они открыли «Правду» за 21 марта. Я не мог поверить своим глазам. Среди прочих автографов мой выделялся, как что-то неприличное – Мирошников, огромными черными буквами. Я разволновался и вспомнил тот день. Это было 30 апреля 1945 года, когда мы направили все свои орудия на Рейхстаг, и наш командир полка, подполковник Землянский, охрипшим голосом прокричал: «Полк… по Рейхстагу… тысяча залпов… беглый… огонь!!!»

Твой И. Мирошников».

Чтобы взглянуть на картину в начале мая глазами немцев, нам следует вернуться к началу наступления на Одере. Это также позволит нам более пристально присмотреться к стратегии советских генералов на последнем этапе войны и к реакции немцев, находившихся вне стен бункера фюрера, чему мы уделили недостаточно внимания. Что касается событий внутри самого бункера, то тут у авторов хроник полно разногласий – единодушны они лишь в своих потугах представить все как одну великую драму. Однако драма – это совсем не то, что названо таким именем или описано в драматических тонах. По правде говоря, конец нацистских лидеров был далеко не драматическим; скорей жалким, убогим и бесславным.

Глава 7. Девяносто четыре тысячи и девяносто четыре

Когда Красная армия 16 апреля 1945 года начала свое наступление на Одере, немецкое Верховное командование преспокойно занималось своим делом, по крайней мере за столом совещаний. Адольф Гитлер еще не составил своего мнения, остаться ли ему в столице или укрыться в своей легендарной «Альпийской крепости» на юге. А пока он продолжал отсиживаться в своем бункере, все более и более теряя связь с внешним миром.

Трудно себе представить, каким ограниченным было пространство бункера под старой Рейхсканцелярией. Из соображений безопасности потолкам следовало быть как можно более низкими. Личные покои, где Гитлер в конце концов покончил с собой, имели размер приблизительно два с половиной на три метра. Последнему правительству Великого Германского рейха – или, если учитывать правительство гросс-адмирала Дёница⁴³, предпоследнему, – пришлось довольствоваться крошечными комнатами под бетонным перекрытием в 4 метра толщиной, покрытым еще двумя с половиной метрами земли. Когда же требовалась электроэнергия для освещения или, особенно, для системы вентиляции, запускали аварийный генератор, и весь бункер наполнялся гулом работающих дизелей.

Все входы и коридоры были забиты телохранителями из числа подразделений СС. Они квартировали не в самом бункере, а в обширных подвалах новой канцелярии, где из сырого бетона все еще сочилась вода. Эти недостроенные помещения занимало от 600 до 700 человек.

В подвалах новой канцелярии также поселилось множество прихлебателей фюрера, в частности бригаденфюрер Монке, комендант Рейхсканцелярии, и личный состав его «боевой группы», эскорта СС под командованием штурмбаннфюрера Шадля, и полицейская команда СС-фюрера Раттенхубера⁴⁴.

Все эти люди редко видели Гитлера – если видели вообще. К близким ему людям относились:

Ева Браун (1912–1945), бывшая помощница фотографа, вступившая в брак с фюрером 29 апреля;

доктор Геббельс и его семья. С 22 апреля они занимали комнату, освободившуюся после доктора Морелла, личного врача Гитлера, который сбежал;

Мартин Борман (1900–1945), начальник партийной канцелярии НСДАП, личный секретарь фюрера, рейхсминистр по делам партии, начальник Штаба заместителя фюрера, рейхсляйтер.

генерал Кребс (1898–1945), последний начальник Генерального штаба сухопутных войск и единственный высокопоставленный офицер в окружении Гитлера, к которому в армии все еще относились с уважением;

генерал Бургдорф (1895–1945), главный адъютант Гитлера и начальник отдела кадров вермахта;

доктор Науман (1909–1982), статс-секретарь Имперского министерства народного просвещения и пропаганды;

посол Хевель из министерства иностранных дел.

Камердинера Гитлера, Линге (1913–1980), служившего фюреру 11 лет, пожалуй, тоже следует отнести к «приближенным» Гитлера. (Несмотря на это, его обошли, когда Гитлер распорядился раздать яд – последнее отличие, которого он удостоился.)

Если все эти люди могут называться «звездами» бункера фюрера, то тут же находились такие «актеры второго плана», как Артур Аксман (1913–1996), руководитель гитлерюгенда; обергруппенфюрер СС Герман Фегелейн (1906–1945); три адъютанта из вермахта; Мюллер – начальник гестапо, адъютанты генералов Кребса и Бургдорфа; личные адъютанты Гитлера, Шауб и Гунше; небольшой штат Бормана; доктор Стумпфегге; Баур, личный пилот Гитлера; Кемпка, начальник гаража; а вместе с ними многочисленный штат женщин-секретарей и прочего младшего персонала.

Вот и все. Остальные бонзы рейха и блестящие генералы армии и СС – все отстранились от своего фюрера. Некоторые из них, вроде Кейтеля и Йодля⁴⁵, находились в действующей армии; другие, такие как Гиммлер и Геринг, разъезжали по стране, пытаясь спасти свои шкуры. Кстати, кое-какие моменты их жизни на последнем этапе войны известны. Давайте начнем с Риббентропа⁴⁶.

Когда полковника Волермана из 56-го танкового корпуса вызвал к себе из-под Берлина его непосредственный начальник, генерал Вейдлинг, там он неожиданно столкнулся с самим министром иностранных дел Германии, прибывшим для консультаций с Вейдлингом по поводу военного положения. Вот как Волерман описал эту встречу:

«Когда я спустился в подвал дома, генерал разговаривал с бледным и встревоженным Риббентропом. Поскольку я вошел без приглашения, то попробовал по-быстрому уйти, однако Вейдлинг приказал мне остаться и, повернувшись к Риббентропу, сказал: «Вот мой офицер-артиллерист, прямо с фронта. Он может рассказать вам о ситуации лучше моего, господин министр». После краткого представления друг другу Риббентроп тяжело поднялся со своего стула, вяло пожал мне руку и, после того как он и Вейдлинг уселись на свои места, взглянул на меня грустными и усталыми глазами; его подбородок уткнулся в галстук. Тем временем Вейдлинг, со свойственной ему порывистостью, велел мне дать неприукрашенное описание ситуации. Мой отчет шокировал министра иностранных дел. Тихим хриплым голосом он задал мне несколько вопросов и вскоре покинул нас. Он ни словом не обмолвился о каких-либо переговорах с британцами и американцами, что могло обнадежить нас мыслью, будто все могло еще перемениться даже в самый последний час. Зная то, что нам известно сегодня, – что Гиммлер как раз в это время пытался выторговать сепаратный мир через посредничество графа Бернадота⁴⁷, молчание Риббентропа по этому поводу было более чем красноречиво. Это показывает, что министр иностранных дел Третьего рейха понятия не имел, что происходит под самым его носом, или просто был не способен хоть как-то повлиять на события. Имей он хоть малейшее представление о том, что происходит, то несомненно сообщил бы нам тогда об этом, хотя бы ради того, чтобы поднять боевой дух наших войск. Не могу я и сказать, сообщил ли ему Вейдлинг или нет о загадочном сигнале по рации, полученном нашими командирами корпусов из штаб-квартиры армии. Он гласил: «Продержитесь еще два следующих дня, и наша цель будет достигнута. Буссе». Хотя возможно, этот сигнал поступил уже после визита Риббентропа. Видя, что в этом послании упоминаются «два дня», все мы считали, что приятная неожиданность – а ею могло быть только соглашение с англо-американским командованием – готовилась к 20 апреля, дню рождения Гитлера» (Ганс Оскар Волерман. Заметки о последних военных действиях – Notizen uber den letzen Einsatz. MS, 1952).

Что касается рейхсмаршала Геринга, то он находился в своем охотничьем замке Каринхалле, в Шорфхайде, лесном массиве между озерами Гросдёльнер и Вуккерзе, полностью прекратив беспокоиться о ходе военных действий. Для личной охраны у него имелась целая дивизия телохранителей⁴⁸. Первый комендант Берлина, генерал Рейман, вспоминает об одном из последних визитов Геринга в Берлин:

«В воскресенье 11 марта 1945 года в Берлине в последний раз отмечался День героев⁴⁹. Как военный комендант Берлина, я был обязан присутствовать на церемонии. Перед памятником Неизвестному солдату на Унтер-ден-Линден выстроились представители всех фронтовых полков. Всего их было 120 человек. Почти все награждены Рыцарским крестом. Еще присутствовали представители партии и муниципалитета. Бросалось в глаза отсутствие зрителей – ведь не стоило же на самом деле подставлять массы людей под возможный авиационный налет. Окружающая обстановка создавала для церемонии непривычную декорацию. С одной стороны находился Замок, полностью разрушенный жестокими бомбардировками; с другой стороны разоренный Кафедральный собор. Напротив памятника Неизвестному солдату стоит изуродованный остов Оперы; прошлой ночью в нее опять попала бомба. Вскоре после начала церемонии на своем большом автомобиле прибыл Геринг. Выбравшись из машины и посмотрев на царящую вокруг разруху, он покачал головой. Затем он, вместе с несколькими офицерами, включая меня, подошел к памятнику, который, как ни странно, оставался практически неповрежденным. Геринг возложил огромный венок, отдал честь и, не сказав ни слова, уехал. Похоже, все присутствующие ощутили странность ситуации. Мы вспомнили множество погибших, отдавших свои жизни за дело, которое сейчас находилось на грани краха. Потрясенный, я вернулся на свой командный пункт. Кстати, на церемонию Геринг не надел свои награды. Широко известно, что он перестал носить их, когда Гитлер упрекнул его в неудачах люфтваффе. Геринг принял решение не надевать свои ордена и медали до тех пор, пока люфтваффе снова не заслужат доверие фюрера, чего, конечно, не случилось» (Генерал Г. Рейман. Мне приказали защищать Берлин – Ich Sollte Berlin veteidigen).

24 апреля доктор Крукенберг⁵⁰ из Генерального штаба, который за год до окончания войны был произведен в бригаденфюреры СС, получил приказ прийти на защиту Берлина и уже собрался было перебросить свои девяносто человек личного состава из Штрелица в столицу, когда случайно встретил Гиммлера.

«Мои люди выстроились по обеим сторонам дороги, однако рейхсфюрер Гиммлер проехал мимо нас в своем открытом «мерседесе»… К моему изумлению, он не остановился, даже несмотря на то, что это была его первая возможность проинспектировать личный состав дивизии «Шарлемань», сформированной год назад».

До сих пор Гиммлер проявлял живейший интерес к людям, которых сейчас предпочел игнорировать; это были французы в форме СС, следовательно, они являлись представителями той новой нацистской Европы, которую Гиммлеру хотелось бы видеть простирающейся от Атлантики до Урала. Но сейчас он был занят другими мыслями.

Автор воспоминаний продолжает:

«Позднее я узнал, что Гиммлер только что встречался в Любеке с Бернадотом. А поскольку ему было известно о наших приказах и ввиду того, что он пытался договориться о сдаче, ему несомненно следовало отменить наше выдвижение в Берлин или, по крайней мере, проинформировать меня о ситуации. У меня нет сомнений, что, проезжая мимо нас, Гиммлер старался избежать этой неприятной необходимости».

С 1933 года эти люди пользовались высочайшими почестями, обладали самыми большими привилегиями. Теперь же они предоставили нацию собственной судьбе, а сами бросились бежать. И все же их – и почти всей нацистской элиты – поведение было более последовательным и более характерным для них, чем у старших офицеров, которые, будучи защитниками Берлина, не сделали ничего, чтобы сократить страдания миллионов жителей столицы хотя бы на день. Нам известно, какие аргументы приводят некоторые из них, дабы оправдать свое поведение. В своей неопубликованной рукописи самому генералу Рейману приходится признать: «Хоть я и был уверен, что Берлин невозможно удержать, я также знал, что, будучи солдатом, я обязан выполнять приказы. Я понимаю, что многие люди не разделяют мою точку зрения. Что бы они ни говорили, я продолжаю утверждать, что мой долг обязывал меня подчиняться приказам».

Вот как Крукенберг подает это:

«Когда я поинтересовался обстановкой в столице, мне сказали, что крупные силы русских прорвали фронт на Одере и наступают на Берлин двумя колоннами. Они несомненно попытаются взять город в кольцо. Танковый корпус, что движется на город с востока, отбит и занял оборонительную позицию еще 23 апреля. Еще мне было сказано не беспокоиться, поскольку Красная армия не сможет долго продолжать натиск, если вообще сможет. Немецкое Верховное командование вступало в контакт со штабом наших западных противников. Говорили, что войска США вышли к Эльбе и всякое сопротивление им прекращено. Было похоже, что в следующие несколько дней они двинутся дальше и достигнут Берлина раньше или одновременно с русскими. Это, как я понял, будет иметь жизненно важное значения для судеб жителей Берлина и, самое главное, для общего хода развития событий. Предполагалось, что немецкая армия генерала Венка будет находиться у ближнего берега Эльбы, в районе городов Ратенов – Гентин. Ей было приказано выдвинуться к Потсдаму и удерживать дорогу в западную часть Берлина открытой для американцев. А до тех пор основной задачей являлась оборона остальных фронтов от русских. Мне показалось, что эта идея не лишена здравого смысла. В конце концов, она давала нам шанс достигнуть соглашения хотя бы с некоторыми из своих противников. У меня только оставались сомнения насчет осуществимости обороны города с его миллионами жителей».

Полковник Волерман в своих «Заметках» говорит следующее:

«16 апреля, около 19:15, я прибыл в Вальдзиверсдорф [в Бранденбурге] и вскоре встретился с как обычно энергичным генералом Вейдлингом, который выразил удовлетворение по поводу моего прибытия. Он занимал две комнаты на первом этаже сельской усадьбы, принадлежащей состоятельному берлинцу. Все оконные стекла были выбиты. Горела одна-единственная свеча: линии электропередачи были разорваны. Пока я угощался предложенной мне едой, мы обменивались историями и воспоминаниями, а затем подошли к ситуации в целом и нашему положению в частности. Вейдлинг старался осторожно выяснить мое мнение, тогда как я изо всех сил пытался понять, что думает он. И я был потрясен до глубины души, обнаружив, что даже этот старый солдат и храбрец, наш «великий старик»⁵¹, как его называли в полку и во всей 3-й танковой дивизии, с грубыми манерами и золотым сердцем, – что этот человек, которого вызвал из Восточной Пруссии и которого поставил во главе танкового корпуса сам фюрер, потерял доверие к Верховному главнокомандованию. Сейчас он отдавал приказы, так сказать, чисто механически, и еще потому, что считал себя связанным присягой».

Самому Вейдлингу, с которым русские вели переговоры о капитуляции Берлина, во время пребывания в русском плену была предоставлена возможность записать свои впечатления, как последнего коменданта Берлина – он умер в плену десять лет спустя после падения Берлина. Полная запись, которую, как уверяют нас эксперты, русские ничуть не исказили, была опубликована в советском «Военно-научном обозрении». Цитируемую здесь версию опубликовало Wehrwissenschaftliche Rundschau, № 1–3, 1962.

Вот как Вейдлинг описывает свой первый визит в бункер фюрера 23 апреля 1945 года:

«Я слушал напыщенные речи фюрера со все более растущим изумлением. Но что я тогда мог знать об общей ситуации со своим горизонтом, ограниченным командованием увязшего в боях корпуса, полностью предоставленного самому себе с 15 апреля? Ясно было только одно: до окончательного поражения счет шел на дни, если только не случится какое-нибудь чудо. Но реально ли это? Что мне было известно о количестве дивизий в 12-й армии генерала Венка? Сколько людей мог бросить в бой генерал войск СС Штайнер?⁵² Являлась ли армия Венка тем самым серьезным резервом, о котором недавно говорил доктор Геббельс? Было ли все это фактом или вымыслом? Не успел я собраться с мыслями, как генерал Кребс приказал мне возглавить командование обороной восточного и юго-восточного секторов Берлина силами 56-го танкового корпуса».

И хотя Гитлер изначально вызвал Вейдлинга в свой бункер с намерением расстрелять его за проявленную инициативу⁵³, теперь он посчитал целесообразным назначить его комендантом всего города. Два дня спустя Вейдлинг снова предстал перед Гитлером.

«Тогда фюрер заговорил. В длинных, часто повторяющихся предложениях он объяснил, почему должен остаться в Берлине, победить или погибнуть. Все его слова выражали одну лишь мысль: падение Берлина поставит последнюю точку в окончательном поражении Германии. Во время речи фюрера доктор Геббельс постоянно вставлял по нескольку слов или фраз. И раз за разом Гитлер подхватывал сказанное Геббельсом и развивал мысль дальше. Борман и доктор Науман тоже считали себя обязанными внести свою лепту, когда пауза затягивалась. А я, простой солдат, стоял в том самом месте, в котором вершились судьбы Германии. Постепенно мне становилось ясно, почему нам приходилось находиться в стороне в то время, как разрушалась Германия. Никто в этой комнате не осмеливался высказать свое мнение. Что бы ни сорвалось с губ Гитлера, воспринималось как бесспорная истина. Это была клика таких подхалимов, каких никогда не видел свет. Возможно, они боялись оказаться лишенными своей безбедной и роскошной жизни, выскажи то, что думают на самом деле. Следовало ли мне, постороннему человеку, воскликнуть: «Мой фюрер, это же чистой воды безумие! Невозможно защищать город таких размеров, как Берлин, имеющимися в нашем распоряжении силами и с тем небольшим количеством боеприпасов, что у нас еще остались. Мой фюрер, подумайте о тех бедствиях, которые выпадут на долю жителей Берлина, если мы продолжим эту безнадежную борьбу!» Я был столь возбужден, что мне стоило великого труда держать рот на замке. Но я знал, что следует найти альтернативу».

Эта «альтернатива» попросту свелась к фанатичной обороне Вейдлингом столицы вплоть до того момента, когда русские добрались до самого бункера фюрера. Повествование генерала заканчивается описанием характера Гитлера, который, каким бы отвратительным Вейдлинг его ни считал, все же не побудил его выразить активный протест:

«Безграничные амбиции фюрера стали источником всех его преступлений и, одновременно, его иллюзией, будто моральным являлось то, что он сам считал таковым. Мои личные наблюдения в последние дни Третьего рейха только подтвердили общее мнение, что фюрер психически болен. Не может быть другого объяснения поведению человека, даже фанатично приверженного идее, который, образно говоря, пытается потушить пылающий дом одним-единственным ведром воды. Своим безумием он поверг восьмидесятимиллионную нацию в такой хаос, какого еще не видело человечество. Миллионы миллионов людей, обманутых фюрером и его приспешниками, теперь должны понести наказание за следование его безумным идеям, сначала добровольно, основываясь на безоговорочной вере, а потом по деспотическому принуждению».

У генерала Вейдлинга было два начальника штаба. Один из них, полковник фон Дуффинг, присоединился к нему и его танковому корпусу в Берлине; другой, полковник Ганс Рефиор, уже находился здесь и приветствовал первого по прибытии. Рефиор объяснил, почему он считает, что его участие в обороне Берлина имеет смысл, следующим образом:

«20 марта я доложил о своем прибытии генерал-лейтенанту Рейману, коменданту берлинского оборонительного района. Генерал, бывалый фронтовик и замечательный солдат, приветствовал меня следующим риторическим вопросом: «Ну что, Рефиор, небось не рады, что попали сюда?» Всего несколько недель назад мы сидели рядом на лекции для полевых командиров в Хиршберге, которую читал генерал Бреннеке, и даже участвовали в штабных играх – в роли командира и его начальника штаба. Теперь игры стали суровой реальностью. Генерал сообщил, что мое имя пришло ему на память, когда он подыскивал себе начальника штаба, и что он специально попросил прислать именно меня. Генерал еще помнил, как отлично мы ладили в Хиршберге, как в официальной, так и в неофициальной обстановке. Теперь этой гармонии предстояло быть проверенной на прочность в предстоящие тяжелые дни. А пока нам выпала краткая передышка…

Столкнувшись с новой задачей, хорошо обученный солдат неизменно спрашивает: «Какие будут указания?» Я ожидал, что для нашего «оборонительного района» должен был быть составлен четкий план кампании. Но ничего подобного не случилось! Представьте мое изумление, когда Рейман объяснил: «Мы не получили никаких четких инструкций. Гитлер, перед которым мы несем прямую ответственность, ограничился лишь общими фразами о защите столицы, когда я докладывал ему в начале марта. С тех пор я больше его не видел». Хорошо, если перед вами не поставлена задача и если ваш вышестоящий начальник отказывается брать на себя ответственность, то вам остается разработать собственный план кампании. С моей точки зрения, он мог состоять только в следующем: бросить все людские и материальные ресурсы на защиту столицы и готовиться к подходу резервной армии. Если мы не справимся с такой задачей, то это произойдет лишь из-за препон, намеренно, непреднамеренно или по недальновидности выставленных на нашем пути государственными и партийными чиновниками, бюрократами или злоумышленниками. Одного этого было достаточно, чтобы поседели наши волосы» (полковник Ганс Рефиор. Мой берлинский дневник – Mein Berliner Tagebuch).

В своем повествовании полковник забыл упомянуть еще две «незначительные препоны»: тот факт, что Берлин оказался непригодным к обороне просто потому, что на него наступали две группы (фронта) русских армий; и еще отсутствие резервной немецкой армии, чтобы извлечь хоть какую-то пользу от подготовки к ее подходу, какой бы замечательной она ни была. Те формирования, которым под конец удалось добраться до города, увязли в развалинах и оказались неспособными к хоть сколь-нибудь активной обороне. Зная все это, почему германский офицерский корпус все равно продолжал упорствовать? Рефиор, этот «хорошо обученный солдат», вполне резонно задавался вопросом, какие именно силы задействованы в обороне Берлина. А поскольку не существовало других приказов, кроме как отразить натиск русских на подступах к Берлину, в возможность исполнения чего никто ни на мгновение не верил, то за исключением капитуляции оставалось только одно – оттянуть взятие города и самоубийство Гитлера на столько, на сколько хватит человеческих сил. Другого оправдания обороне Берлина просто не могло быть, особенно после того, как началось русское наступление на Одере. Могла ли такая задача и в самом деле рассматриваться как адекватное оправдание гибели огромного количества мирных жителей, уже другой вопрос.

Любая оборона крупного города с оставшимся в нем населением в любом случае является преступлением против человечности. А главное, защита Берлина, учитывая отсутствие достаточных сил для этого, с военной точки зрения была просто безрассудством. Конечно, можно возразить, что тяжесть преступления смягчалась тем, что вся операция длилась «всего» две недели. Однако, имей вермахт достаточно людей, оружия, боеприпасов и продовольствия, чтобы продолжать оборонять Берлин, он мог бы действовать во многом так же, как русские в Ленинграде, обрекая гражданское население на длительное голодание. Но здесь имелось существенное различие. Немецкие офицеры оттягивали неизбежное падение столицы уже разрушающейся страны. Русские же защищали Ленинград, будучи в полной уверенности, что победят в этой войне. Более того, Берлин, в отличие от Ленинграда, не был обречен на полное разрушение, а его население на тотальное уничтожение. Если бы русские сдали Ленинград, они позволили бы немцам превратить голодающих жителей в такое же количество трупов.

Согласно документу, датированному 19 апреля 1945 года и изданному оперативным командованием вермахта, немецкие силы в «берлинском оборонительном районе» насчитывали 41 253 человека; из них менее 15 000 были обученными солдатами. По «тревоге» их число могло увеличиться еще на 52 841 человека⁵⁴. Такой расчет вытекал из следующих цифр:

Гарнизон Берлина

Всех вместе – 94 094