Kitobni o'qish: «Война в немецком тылу. Оккупационные власти против советских партизан. 1941—1944»

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Серия «За линией фронта. Военная история» выпускается с 2002 года

Разработка серийного оформления художника И. А. Озерова

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021

* * *

Предисловие

В основе предлагаемого труда лежат приказы и наставления по ведению боя германского военного и политического руководства, командующих отдельными армиями, армейскими корпусами и командиров дивизий, а также некоторых боевых групп, батальонов и рот. Кроме того, наряду с приказами командных инстанций, использованы военные дневники, сводки, в том числе сводки обобщенного опыта боевых действий сухопутных войск, материалы по анализу складывавшегося тогда положения и мемуары различных людей, принимавших непосредственное участие в происходивших событиях.

Существенное место отведено также выдержкам из документов, содержавшихся в бывшем государственном архиве в Геттингене, документации обвинителей Международного Нюрнбергского военного трибунала, которые в настоящее время находятся в отделе рукописей библиотеки Геттингенского университета. При этом следует учесть, что данные документы полностью предназначались для стороны обвинения.

С целью краткого введения в подготовленное военное планирование использованы документы из 42 томов так называемой «Голубой серии» – «Процесс против главных военных преступников на Международном военном трибунале. Нюрнберг, 1947–1949 годы».

Для маркировки документов в книге использованы введенные и применявшиеся обвинительными инстанциями на Нюрнбергском трибунале кодовые обозначения. Поэтому в данной книге при названии документов и цитируемых из них выдержек стоит сокращение ND (Нюрнбергский документ), NOKW (Верховного командования вермахта), PS (донесение из Парижа), NG (нацистское правительство), NO (нацистская организация) и NI (нацистская индустрия). Документы из людвигсбургской серии, хранящиеся в государственном архиве в Геттингене, обозначены соответственно литерами LU и введенными для данной серии регистрационными номерами. Отдельные же источники, предоставленные в частном порядке, имеют ссылку на место их происхождения и хранения.

В связи с большим охватом территорий и событий, имеющих отношение к рассматриваемой в книге теме, некоторые направления партизанской войны лишь только обозначены или раскрыты очень коротко. Эти вопросы, касающиеся действий бойцов Сопротивления, подлежат отдельному изучению.

Правда не всегда прекрасна, но стремление ее познать не исчезает.

Надин Гордимер, лауреат Нобелевской премии по литературе

Глава 1
Партизанская война

Термин «партизанская война» со времен Второй мировой войны наполнился особо пугающим смыслом. С присущими только ей одной способами осуществления боевых действий, постоянно перечеркивающими традиционные нормы ведения войны, переступающими через все правовые ограничения проявления враждебности и отражающими тоталитарные претензии, она является выразителем беспощадного насилия, с помощью которого в современном мире политические идеи и идеологии стремятся проводить и утверждать свое господство. При этом партизанская война уходит корнями в традиции национальных повстанческих войн, вспыхивавших, как неоднократно свидетельствует история, в качестве протеста против притеснений чужеземцев или господствовавших тиранических систем. Однако в наше время с ее идеологизацией она приобрела уже наднациональные мировоззренческие черты, напоминающие фанатизм, являвшийся движущей силой религиозных войн.

Присущие ей формы борьбы, когда заговорщики действуют и наносят удары под покровом темноты, сознательно используя страх и террор, в том числе и против безоружных людей, партизанская война с ее тотальной постановкой задач стала решительным образом оказывать воздействие на методы ведения современной войны, заставляя вносить в них соответствующие коррективы. Ушли в прошлое те времена, когда воюющие армии занимали позиции напротив друг друга и этим ограничивались, ведь в поле боя, по сути, превратилась вся территория охваченных войной областей, а разделение людей на солдат и гражданское население, на воюющих и невоюющих стало принципиально игнорироваться.

Партизанская война организуется и осуществляется под руководством политически обученной группы специалистов. Ведь ее первоочередной задачей является установление тотального контроля над людьми в охваченных войной областях. И в этом противоборстве каждого человека вынуждают занять безоговорочную позицию, определившись, действует он за или против. Политические же руководители в данной схватке поднимают идеологические притязания на уровень единственного представительского права истинной народной воли, требуя солидарности каждого с их постановкой задач и всеобщего участия в вооруженной борьбе. Поэтому при помощи всех средств принуждения и агитации население районов военных действий вынуждают поднять мятеж, провоцируя противника к применению мер возмездия, после чего эти руководители используют данные акции в своих интересах, выставляя себя в качестве мстителей за несправедливо униженных и преследуемых.

Одновременно руководители вышеназванных групп претендуют на право осуществления самых суровых мер по чистке народа в соответствии со своими политическими представлениями. А поскольку такое происходит в условиях жесточайшего террора, они получают пусть и тайную, но почти неограниченную власть над людьми, которые начинают выказывать хотя и не всегда по своим политическим убеждениям, но тем не менее послушную готовность и преданность, превращаясь в обезличенную массу, видящую для себя необходимость пожертвовать собой ради достижения поставленных задач.

Формы ведения современной партизанской войны появились во время Второй мировой войны на оккупированных германскими войсками территориях Европы. В каждом случае они отражали соответствующую специфику, присущую тем или иным географическим и этническим особенностям местности, на которой эта война осуществлялась. Различная же ее интенсивность объясняется разницей в уровнях развития национального чувства и степенью политической возбудимости тех или иных народов. Причем в отдельных случаях на оказание национального сопротивления местное население воодушевляло лишь возникновение ситуации, когда шансы Германии на победу заметно ослабели.

С вступлением же Советской России во Вторую мировую войну в партизанской войне нашли свое отражение уже не только национальные, но и мировоззренческие цели ее ведения, и она стала использоваться Коммунистической партией Советского Союза как особый боевой инструмент. При этом за образец была взята организация коммунистической народной войны в Китае с частичным применением опыта, полученного во времена Гражданской войны в России.

Инициаторы партизанской войны, с учетом специфики местных условий, разработали особый вид вспомогательных боевых действий, который наряду с ведением войны силами регулярных войск получил свое самостоятельное значение и мог использоваться в связке с проводимыми армейскими операциями. При этом в его основах просматривается тесное переплетение личных, патриотических и идеологических мотивов, способствовавших поддержанию высокого боевого духа партизан.

Научное отображение развития партизанской войны и сообщений о применении советских партизан в годы Второй мировой войны немецкой стороной в послевоенное время осуществлялось довольно скромно, хотя оценки принимавших в этом виде боевых действий непосредственное участие солдат давали право на их рассмотрение. К тому же этот опыт необычайно важен и с исторической точки зрения. Тем не менее особая специфика данной темы по-прежнему вызывает сдержанное к ней отношение. И действительно, немалую сложность для исследователя при выполнении этой задачи представляет собой тот факт, что многие непосредственные свидетели имевших место боевых ситуаций в партизанской войне рисуют картину невыносимой жестокости совершенных преступлений, стремясь необоснованно принизить роль этих боевых действий. Это с одной стороны, а с другой, исходя из пропагандистских соображений, иные стараются их приукрасить и героизировать, а такое сильно затрудняет поиски истинных причинно-следственных связей.

В первые послевоенные годы авторы западного и восточного блоков организовали исследование различных аспектов партизанской войны в Советском Союзе. Однако они лишь в редких случаях были способны отобразить объективную картину, указывавшую на огромную взаимосвязь происходивших событий с политикой той или иной стороны. Зачастую же аналитики стремились только извлечь из немецкого опыта необходимые уроки военно-технического характера либо использовать партизанскую войну в пропагандистских целях против коммунистической идеологии Советского государства.

Достаточно широкое основание для обзорного представления происходивших событий дают политические и военные доклады об обстановке, сводки и другие документы немецкой стороны. Эти сообщения, а также предписания и указания о нормах поведения передают достоверные сведения о проводившихся операциях, подробно освещая соответствующие местные особенности. Поэтому данное исследование основывается именно на них. Для краткого же изложения и характеристики действий противоположной стороны наряду с официальными советскими оценками партизанской войны использовались также индивидуальные отчеты и мемуары видных партизанских командиров. Однако их можно использовать лишь для отображения проводившихся операций и имевших место событий, отбросив пронизывающие эти документы пропагандистские утверждения.

Короткий обзор этих источников высвечивает одновременно и трудности, связанные с обработкой материалов по данной теме в контексте военной историографии. Ведь историческая наука в Советском Союзе ориентировалась исключительно на учение об историческом материализме и обязана была соответствовать государственной доктрине.

Отсюда и происходит чуждая нам однобокость в излагаемой советскими историками точке зрения и рассмотрении исторической перспективы, а также категоричность в изложении исторических процессов в соответствии с их мировоззрением. Что же касается феномена партизанской войны в Советской России, ее развития и сути, то для советской интерпретации истории, определяемой идеологией, это явление служило лишь в качестве подкрепления тезиса о том, что народ, обладающий с точки зрения классовой борьбы растущим классовым самосознанием, при установлении над ним капиталистического господства империалистов неизбежно должен подняться на революционную освободительную борьбу. Подобное положенное в основу суждение определяло и оценку отдельных мероприятий и операций партизан, а само рассмотрение исторического процесса становилось закостенелым и загонялось в раз и навсегда установленные рамки, исключая любую возможность инакомыслия.

Такое понимание основывалось на учении марксизма-ленинизма, согласно которому политики без классовых интересов просто не существует. Соответственно нет и войны, которая не преследовала бы определенные политические цели конкретного класса. И если политические направляющие линии государства являются империалистическими, то есть нацеленными на завоевание и угнетение других народов, то и вытекающие из такой политики военные столкновения выступают как империалистические, а следовательно, абсолютно несправедливые.

Только политика государства, в котором ее определяет сам народ и которая соответственно служит интересам всего народа, является прогрессивной и поэтому справедливой. И если подобная политика приводит к войне, то такая война всегда справедлива, поскольку отвечает требованиям прогресса и стремлениям к дальнейшему подъему в развитии всего прогрессивного человечества. Согласно такому учению, историография Советского Союза различает справедливые и несправедливые войны. Причем в ходе войны ее оценочные характеристики могут в корне измениться, и тогда бывшая вначале несправедливой война, в конце концов, превращается в справедливую. При таком подходе Франко-прусская война 1870–1871 годов первоначально считалась для Германии справедливой, но с началом проведения ею аннексионной политики превратилась в несправедливую. При этом право определения характера войны в Советской России принадлежало правящей партии.

С точки зрения советской историографии Вторая мировая война тоже из вначале несправедливой и империалистической, служившей лишь осуществлению империалистических целей, с вступлением в нее Советского Союза превратилась в справедливую войну по освобождению всех народов от фашистской угрозы. Причем, по мнению советских историков, даже у империалистических западных держав не оставалось иного выбора, как, несмотря на все идеологические противоречия, присоединиться к освободительному фронту во главе с СССР.

Согласно учению В. И. Ленина, если народ оказывается затронутым империалистической захватнической войной, то он должен вести тотальную оборонительную войну всеми доступными средствами. А поскольку противник на оккупированных территориях по всем соображениям будет проводить империалистическую эксплуататорскую политику, то его угнетательские мероприятия неизбежно укрепят классовое сознание народа и доведут его желание оказать сопротивление до активного мятежа. Вслед за этим неизбежно должно последовать всеобщее восстание народа как единого класса угнетенных.

Тем не менее неопровержимость утверждений данного учения по опыту, полученному на территории Советского Союза, не подтвердилась. В своем отображении истории Второй мировой войны официальная советская историография допустила далекоидущую оплошность, забыв принять во внимание, какой слабой и отнюдь не спонтанной на самом деле оказалась воля к сопротивлению у советского народа, который, согласно ленинской теории, должен был превратиться в единый политически реагирующий класс. Вместо этого его пришлось поднимать на партизанскую войну путем проведения соответствующей политически организованной работы.

Эта слабая воля к сопротивлению сохранялась у советских людей до тех пор, пока немецкие эксплуататорские мероприятия не стали довольно чувствительными. Но и тогда у населения все еще сохранялась слабая надежда на введение новых политических и государственных норм жизнеустройства. В результате советский народ выказал, особенно на немецкой территории, не такое всеобщее единодушие с политической системой Советского государства, как ожидалось. И хотя немецкая политика, по ленинскому учению, являлась империалистической, спонтанного восстания народа, особенно в то время, когда от него требовалась помощь Красной армии, над которой нависла смертельная угроза, не произошло.

Факты, свидетельствующие о том, что в ходе войны к активному сотрудничеству с Германией склонилось более миллиона советских граждан, тоже говорят сами за себя и опровергают утверждения ленинского учения. По немецким сведениям, число состоявших на службе у Германии советских граждан летом 1944 года составляло как минимум миллион человек. Но эти данные являются далеко не полными, поскольку многие немецкие воинские части точное количество своих помощников из числа местного населения умалчивали. Вдобавок у командующего частями русских добровольцев в середине 1944 года находилось в подчинении около 650 000 человек. Сюда следует отнести и 35 000 казаков под командованием Панвица¹, 18 000 ополченцев в составе ландштурма (ополчения второго разряда), дислоцировавшихся в селе Доманов². Кроме того, имелось 70–80 русских батальонов, из которых была образована армия Власова³. В эти части влилось около 110 000 туркестанцев, 110 000 кавказцев и 40 000 татар. И это не считая гражданских добровольных помощников в частях сухопутных войск, военно-морского флота и люфтваффе.

Только после того, как проявились истинные политические намерения национал-социалистического государства, когда мероприятия по подавлению местного населения стали невыносимыми и более отчетливо проступило стремление национал-социалистического руководства оценивать людей из числа славян как «недочеловеков» с одновременным отрицанием любых устремлений к формированию новых условий жизни, когда отдельные устои германского господства и немецкая военная мощь ослабли, а события на фронтах поставили под вопрос вероятность победы Германии, организаторам сопротивления удалось во все возрастающем масштабе привлечь население к выступлениям на стороне Советского государства, которое должно было предстать в глазах народа как единственный защитник его образа жизни.

В конечном счете именно отказ немецкого руководства от любой политической борьбы за привлечение на свою сторону народа и его нежелание привести свои принятые раз и навсегда установки в соответствие с иными политическими требованиями способствовали тому, что коммунистическим агитаторам и организаторам движения Сопротивления без всякой борьбы было предоставлено широкое поле для осуществления их деятельности по оказанию соответствующего влияния на народные массы. Естественно, что в таких условиях организационная работа по развертыванию партизанского движения в оккупированных советских областях оказалась довольно эффективной.

В изображении подчиненных своей идеологии коммунистических историков партизанская война в Советской России представляется лишь как выражение «высокого политического сознания» советских людей, их нерушимой верности социалистической родине, коммунистической партии и «бессмертному делу» В. И. Ленина. Любое же иное толкование процесса исторического развития расценивается как сознательное «очернительство советского народа» или как «искажение истории». (Чтобы убедиться в справедливости слов автора, достаточно прочитать работу А. А. Курносова и Е. С. Лагутина «Партизанское движение во время Великой Отечественной войны в буржуазной историографии».)

При всем уважении к достижениям советской исторической науки, которая внесла выдающийся вклад в изучение русской истории, подобный идеологизированный подход при рассмотрении исторической перспективы представляется, по меньшей мере, как неразумный и неверный.

Ретроспективный взгляд на события Второй мировой войны и в особенности на отношение германской армии к населению в оккупированных советских территориях позволяет сделать весьма логичный вывод о том, что с началом войны советское правительство попыталось повсеместно поднять весь советский народ на борьбу с агрессором и активизировать ее, что соответствовало характеру борьбы за существование.

Вместе с тем, если руководство какого-либо государства, в данном случае советское правительство, решит призвать народ к партизанской борьбе и использовать это тактическое и психологическое средство в ведении войны, то оно должно понимать, что делает. Оно обязано отдавать себе полный отчет в ужасающих последствиях этого шага, в том, что террор вызывает ответный террор, и нести за это ответственность.

Уже только сама политическая задача, которую ставило перед собой германское руководство, делала завоевание доверия среди русского населения невозможным и нежелательным, о чем, в частности, свидетельствует «Меморандум о политических целях Германии в Советском Союзе», подготовленный доктором Отто Бройтигамом 25 октября 1942 года. Перед войной он являлся немецким генеральным консулом в Баку, а с конца 1941 года занимал руководящую должность в главном управлении «Политика» имперского министерства оккупированных восточных территорий⁴. Этот документ в материалах Нюрнбергского процесса имеет отметку PS 294. Об отношении германского руководства к населению на оккупированных советских территориях косвенно подтверждает и высказывание доктора Геббельса, содержащееся в его дневниках за 1942–1943 годы, которое звучало следующим образом: «Лично я придерживаюсь мнения, что нам необходимо коренным образом изменить нашу политику в отношении народов на Востоке. Мы наверняка сможем значительно уменьшить опасность, исходящую от партизан, если нам удастся завоевать определенное доверие у этих народностей».

Не случайно в нарушение всех правил ведения войны еще в самом ее начале немецкая сторона во исполнение своих радикальных завоевательных намерений приняла соответствующие законодательные акты, среди которых выделяется пресловутый приказ в отношении комиссаров. Поэтому в ходе партизанской войны немецкая сторона все больше прибегала к таким средствам, которые для создания основы будущего господства на оккупированных восточных областях были направлены на искоренение всех политических противников при помощи военной силы.

Однако, независимо от подходов в рассмотрении партизанской войны, неопровержимым является тот факт, что по опыту Второй мировой войны она в значительной степени превратилась в доминирующее боевое средство в современных конфликтах и в будущем станет оказывать существенное влияние на ведение любой войны.

Глава 2
Политические и экономические цели Германии в войне против Советского Союза

Нападение немецких армий на Советский Союз ранним утром 22 июня 1941 года стало решающим поворотным пунктом в истории Второй мировой войны. После быстротечных, уверенно и успешно проведенных военных походов германского вермахта в Польше и Франции на севере и юго-востоке Европы поворот оружия против Советской России привел к решающему противостоянию между сильнейшими в то время военными державами мира и злейшими идеологическими противниками.

Эта война, которую с самого начала отличала бескомпромиссная борьба двух непримиримых мировоззрений, могла вестись только с целью полного уничтожения государственного строя противника и путем тотального искоренения его идеологических корней в сознании соответствующего народа. Запланированной национал-социалистическим немецким государством войне на уничтожение и ведущемуся с применением всех средств насилия и невиданной жестокостью наступлению немецких войск советское правительство, исходя из своих мировоззренческих убеждений, должно было противопоставить тотальную оборонительную борьбу.

Политические причины и движущие мотивы, которые привели к началу войны между Германией и Советским Союзом, достаточно полно рассмотрены со всех сторон и изложены в соответствующих научных трудах. Поэтому в этой книге можно лишь отметить, что на фоне быстро меняющейся политической и военной ситуации в континентальной Европе германо-советские отношения в 1940–1941 годах характеризовались угрожающим нарастанием напряженности между сторонами известного договора⁵.

Одновременно следует сказать, что в критическом осмыслении и переоценке соглашений 1939 года особенно срочно нуждалась советская сторона договора. Это объяснялось тем, что постоянному наращиванию в 1940 году политического и военного превосходства Германии в Европе Советский Союз стремился противопоставить быстрое оборудование новых оборонительных позиций на территориях, выдвинутых по условиям этого договора на запад. В этом, с одной стороны, проявилось стремление оказать решающее политическое влияние на обстановку в Юго-Восточной и Северо-Восточной Европе, а с другой стороны – желание встретить возможное немецкое нападение на стратегически выгодных рубежах. Советскую политику все отчетливее волновали следующие вопросы: какие ограничения вообще будет готов в дальнейшем признавать фашистский блок, все более укреплявшийся в уверенности в своей победе, и как долго могут продлиться договоренности между двумя идеологически непримиримыми противниками в условиях изменившегося соотношения сил.

У немецкой же стороны проводимые советским правительством мероприятия и выдвигаемые им территориальные претензии порождали никогда до конца не исчезавшее недоверие. Ведь германское руководство опасалось, что Советский Союз может превратиться в материковую шпагу Англии. И такое его мнение укрепляли воспоминания о переговорах союзников с Советским Союзом в 1939 году, а также более поздние тайные заверения известных советских политиков о готовности как можно быстрее присоединиться к военному альянсу против Германии. Естественно, что это поневоле наводило на мысли о том, что для немецкой власти со стороны Востока следует ожидать угрозу.

К чувству угрозы, возникающей для тылового прикрытия германской армии, боязни последствий новой войны на два фронта добавлялось неприятное осознание возможных экономических последствий перехода Советского Союза в ряды противников Германии. К тому же германское руководство было весьма обеспокоено вопросом, сможет ли блокированный континент развернуть достаточные народно-хозяйственные силы, чтобы обеспечить необходимое количество продовольствия и дальнейшее ведение войны. Однако точно установить, насколько чисто экономические соображения сподвигли Гитлера к нападению на Советский Союз, не представляется возможным. Известно только, что, исходя из опыта Первой мировой войны, он постоянно упрекал генералов в том, что они очень слабо разбираются в военно-экономических вопросах и не видят исходящей из них угрозы для осуществления его политики немецкой экспансии. А вот политическая подозрительность охватывала Гитлера слишком легко, и на основании своих политико-экономических представлений и опасений он все более укреплялся во мнении, что Германия чересчур сильно зависит от готовности к переговорам руководства Советского государства.

Только стесненность в средствах заставила Гитлера в 1939 году в интересах сиюминутной военной и экономической необходимости отказаться от широко пропагандировав-шейся на протяжении десятилетий борьбы с большевизмом. Однако он никогда не изменял своей убежденности в том, что Советский Союз является сплетением в единое целое его политических врагов – коммунизма и еврейства.

По мнению Гитлера, высказанному в его программной книге «Майн кампф», большевистское Советское государство являлось не чем иным, как шагом еврейства в его попытке установить в XX столетии мировое господство. О том, насколько верен он оставался своей политической доктрине даже во время провозглашенной в договоре с СССР дружбы, свидетельствует его неуверенность в отношении собственного народа, который приветствовал сделанный им дипломатический шаг с поразительным облегчением, прославляя его политические способности. Проявилось это и в неоднократно задаваемых Гитлером своему окружению пытливых вопросах относительно того, насколько отразился на позиции союзников Германии внезапный поворот в его политике. Только приняв решение о наступательной войне, он снова вернулся к своей основной установке, считая, что освободился наконец от упреков к самому себе, о чем и написал в письме Муссолини 21 июня 1941 года.

Гитлер, как авторитарный национальный вождь, не нуждался в одобрении своих политических мероприятий свободно избранными народными представителями и не боялся их осуждения, предпочитая идти на риск военного решения вопросов, нежели вступать в трудные и зачастую приносившие разочарование переговоры. Причем в правомерности такого подхода его убеждали успокаивающие быстрые успехи первых военных лет. Они были слишком убедительны и после первых переговоров с советским партнером, на которых проявились твердые позиции русских, побуждали Гитлера не идти дальше дипломатическим путем, а решить все проблемы силой. До сих пор остается открытым вопрос, насколько широко в таком поведении Гитлера проявилась очевидная одержимость, которая, как показывает история, была присуща ряду политических властителей, его убежденность в том, что он призван еще при жизни выполнить предназначенную ему «миссию», которую никто другой закончить не в состоянии.

Ощущение, что в скором времени он окажется на грани, за которой дальнейшие уступки Германии будут невозможны, сподвигло Гитлера найти решение проблем с помощью находящейся на вершине своей мощи и закаленной в боях армии. Ему наверняка казалась заманчивой перспектива наряду с устранением сиюминутных политических трудностей навсегда уничтожить еще и Советское государство. Ведь оно представлялось ему постоянной угрозой для его политики построения «великого германского рейха». К тому же военный успех на Востоке сделал бы Германию экономически независимой, гарантировал бы ее неуязвимость и облегчил бы создание «германского восточного пространства», которое Гитлер яростно пропагандировал во времена «своей борьбы» в качестве цели национал-социалистической партии.

Непоколебимая уверенность в боевой мощи германской армии и убежденность в том, что на европейском Востоке он призван исполнить «народную миссию», заставили Гитлера задуматься о военном походе еще во время первого кризиса доверия к советским партнерам по договору. Уже 29 июля 1940 года начальник оперативного отдела оперативного управления вооруженных сил, переименованного в августе 1940 года в штаб оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал Йодль⁶ довел до своих сотрудников мысли Гитлера о взаимоотношениях Германии с Советским Союзом.

Он передал офицерам слова Гитлера о том, что военное нападение на потенциального противника предстояло осуществить для того, чтобы в ходе войны навсегда искоренить «постоянную большевистскую угрозу», заявив, что, по мнению фюрера, данная военная кампания неизбежна. Для осуществления же этого замысла требуется только благовидный предлог.

Основания для нападения дало советское правительство, осложнив быстрое и приемлемое решение возникших в ходе политических изменений спорных вопросов, заключив в апреле 1941 года договор о взаимной помощи с Югославией⁷, которой грозило немецкое вторжение, а также начав значительную концентрацию сил Красной армии в восточных областях Советского Союза. Тем самым Гитлер получил требуемое ему оправдание перед собственным народом и мировой общественностью. Вскоре он заявит, что нападение Германии на СССР являлось упреждающим ударом, чтобы выбить оружие из рук изготовившегося для нападения противника. (7 апреля 1941 года Гальдер⁸ в своих дневниках отмечал увеличение численности советских войск в западных областях СССР на десять дивизий, подчеркивая, что армия Советского Союза, насчитывавшая уже около 170 дивизий, стала слишком велика для мирного времени.)

Для того чтобы понять идеологические цели этой борьбы, необходимо иметь в виду, что именно подразумевалось под национал-социалистическим представлением о немецком «заселении восточных земель». В связи с этим следует отметить, что неотъемлемой частью планов данного «заселения» являлось намерение обязательного полного уничтожения Советского государства как укоренившегося государственного оплота мирового коммунизма и искоренения его идеологических основ.

При этом удивляет, насколько глубоко ошибочной являлась оценка произошедшего при советском режиме государственного и национального развития. Национал-социалистические правящие круги Германии были убеждены, что им не составит особого труда вернуть народы Советского Союза в жизненные формы времен феодализма. У них широко бытовало мнение о том, что эти народы после длительной угрозы для их персонального существования со стороны политических органов Советского государства воспримут примитивное управление новых господ как освобождение или спасение. В тщеславном невежестве немецкое руководство не замечало того прогресса, которого добилось Советское государство, особенно в области молодежного воспитания, образования, повышения социального положения интеллигенции и трудящихся масс населения. Немецкое руководство коренным образом ошибалось и в оценке самих советских людей, отрицая у них наличие подлинного национального чувства.

Между тем анализ более поздних высказываний германского руководства не оставляет сомнений в том, что большевистская идеология проникла в сознание советских людей настолько глубоко, что от них не приходилось ожидать даже скромного сотрудничества в духе определяемой Германией национально-государственной политики, а достижение их политического перевоспитания в обозримом будущем вообще не представлялось возможным. В то же время такое сотрудничество позволяло, как высказался А. Розенберг⁹ в узком кругу заинтересованных лиц, исключить местных добровольных помощников из процесса низведения восточных народов до уровня слуг.

В соответствии с целевыми установками относительно завоевания более широкого жизненного пространства для немцев и других европейских наций, покорения и подчинения восточных народов жесткое ограничение проявлений враждебности на носителей коммунистической идеологии не распространялось. Более того, ожидалось, что население, которое длительное время будет подвергаться воздействию строгих порядков новой власти, определенно начнет оказывать скрытое сопротивление.

Основные положения руководящих директив, определявших данную политику, Гиммлер изложил в своем меморандуме «Некоторые мысли об обращении с инородцами на Востоке», который с наложением грифа строгой секретности был одобрен Гитлером. В этом документе, предназначавшемся первоначально для установления германского господства в Польше, по сути, излагались общие цели всей восточной политики Германии. Она предусматривала роспуск всех политических организаций, а также всеобщее разделение населения Восточной Европы на мелкие группы и родовые сообщества¹⁰. Тем самым планировалось воспрепятствовать возникновению любого политического единодушия.

В этих группах, по мнению автора меморандума, должны были возникнуть долгосрочные взаимные претензии друг к другу, для разрешения которых «великий властитель» мог неизменно представать в образе улаживающего споры мирового посредника, способного выносить свои решения в виде поощрения. При этом старейшины родов и бургомистры рассматривались как высшие руководящие инстанции обозначенных выше групп населения, которых планировалось привлекать в качестве послушных помощников в установлении нового немецкого «порядка», не обладающих ни реальной властью, ни волей к малейшему возражению. Такой подход был изложен в совершенно секретном документе «Некоторые мысли об обращении с инородцами на Востоке» от 8 января 1940 года (NO 1880). Проект меморандума был представлен Гитлеру 25 марта 1940 года и им одобрен. В нем, в частности, говорится, что евреи должны быть подготовлены к переселению в Африку и в результате исчезнуть, о чем Ламмерс¹¹ проинформировал четырех восточных гауляйтеров – Эриха Коха, Альберта Форстера, Артура Грейзера и Ганса Франка. О вынашиваемых Германией планах в отношении стран Восточной Европы можно прочитать и в «Генеральном плане „Восток“» от 27 апреля 1942 года (NG 2325).

Отрицательное отношение к славянам и народам Восточной Европы исходило от самого Гитлера. При этом не исключено, что такие мысли созрели у него еще в бытность проживания в старой Дунайской монархии¹², где прошла его юность. Наблюдая происходившее в этом погрязшем в национальных противоречиях и антагонизмах государственном образовании, он вполне мог прийти к пренебрежительному отношению к лицам не немецкой национальности и отрицанию малейшей способности у славянских народов к образованию самостоятельных государственных форм.

Односторонне рассматривая исторические процессы, Гитлер полагал, что формирование государственных образований у славянских народов происходило под мудрым руководством небольшого числа германских господ. (Подобный подход был, в частности, им изложен в книге «Майн кампф». При этом такие его представления вполне могли возникнуть при чтении русских летописей Нестора¹³, согласно которым славяне пригласили к себе на княжение варягов. Такие же аргументы содержались также в высказываниях других известных национал-социалистических политиков и, похоже, являлись главным доводом для доказательства неполноценности славян.)

На основе таких «научных» данных при опоре на военную мощь рейха и планировалось установить германское господство в оккупированных восточных областях. Гитлер обосновывал эти действия якобы «исторической правомерностью», согласно которой подчиненные народы должны были служить тем, кто оказался сильнее. Свои мысли относительно немецкой восточной политики он неоднократно излагал в исповедальном труде «Майн кампф», подчеркивая, что ее целью является завоевание необходимой немецкому народу пахотной земли и протяженного на восток жизненного пространства. (В книге «Майн кампф», в частности, прямо записано, что основой внешней политики Германии должна являться не ориентация на Запад или Восток, а восточная политика, под которой следует понимать завоевание необходимой земли для немецкого народа. В таком же духе он выступал и перед своими генералами.)

Именно подобные подходы вылились позднее в его маниакальную идею компенсировать землями на Востоке утраченные Германией по договорам 1919 года заморские колонии¹⁴. Гитлер неоднократно говорил о том, что на Востоке Германия найдет свою «немецкую Индию», которую можно достаточно легко завоевать и над которой господство будет установлено без больших затруднений. Как раз в таком духе он высказался, в частности, 26 сентября 1941 года на совместной с Зейсс-Инквартом¹⁵ конференции, заявив: «Новые немецкие колонии на Востоке следует рассматривать не только как самые надежные, но и как самые удобные для нашего дела, поскольку для управления ими не требуется совершать длинные морские поездки…» (NG 3513). А еще раньше на совещании в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 года Гитлер заметил следующее: «Речь идет не о приобретении людей, а о получении территорий, пригодных для сельскохозяйственного возделывания. Кроме того, богатые сырьем области целесообразнее искать в непосредственной близости от рейха в Европе, а не за океаном» (PS 386).

В чем именно заключались директивные указания Гитлера, когда он говорил об установлении германского господства на Востоке, становится ясным из одного его высказывания в первый год ведения войны против Советского Союза, сделанного в «штаб-квартире фюрера»: «Для того чтобы исправить ошибки, совершенные в восточных областях в прошлом столетии, необходимо осуществлять радикальную немецкую национальную политику. Так же как и Германский рыцарский орден, который преодолевал оказываемое ему сопротивление не руками, одетыми в лайковые перчатки, а при помощи Библии и меча, наши откомандированные на Восток люди, как борцы за веру, насаждающие национал-социалистическое мировоззрение, должны действовать в национальных интересах, вынужденно используя грубую физическую силу».

В основанной на таком напутствии восточной политике центр тяжести, естественно, приходился на «меч», а распространению западных ценностей и культуры уделялось лишь очень ограниченное внимание. Ведь удовлетворение духовных потребностей восточных народов осуществлялось только в той мере, в какой это было необходимо в интересах установления германского господства. Тем более что в национальных образовательных силах покоряемых народов Гитлер видел прямую угрозу немецким претензиям на власть.

Этого вполне достаточно, чтобы понять, что именно должно было культивироваться в свете подобных установок. Уже вскоре после начала войны против Советского Союза на основании требований командования вермахта и различных не связанных напрямую с партийной иерархией государственных чиновников правила поведения немцев в отношении восточных народов были срочно пересмотрены и полностью переориентированы в сторону ужесточения.

Планы экономической эксплуатации

Первоочередной целью ведения Германией войны на Востоке являлся быстрый захват высокопродуктивных экономических областей. Обосновывая решение о начале войны с Советским Союзом, Гитлер достаточно ясно изложил свои представления о возможностях преодоления политико-экономических проблем рейхсминистру вооружения и боеприпасов доктору Тодту¹⁶: «Ход войны показывает, что мы в своем стремлении быть независимыми от ввоза сырья зашли слишком далеко. Все, чего нам не хватает, просто невозможно произвести самостоятельно синтетическим образом. Например, нельзя так перестроить нашу топливную экономику, чтобы мы могли полностью основываться только на ней… Следует идти по другому пути и просто завоевывать то, в чем есть нужда, но чего не хватает… Таким образом, наша цель должна заключаться в защите своих интересов через завоевание всех тех отраслей, которые представляют для нас особый оборонно-экономический интерес…» Данное изречение Тодт передал генералу Томасу¹⁷, который сделал на нем пометку: «Это что-то новое» (PS 1456).

На основании подобных соображений еще в первой наступательной фазе Гитлер и предпочел взятию Москвы захват Украины, когда для этого неожиданно представилась соответствующая стратегическая возможность. При этом подготовка к экономическому использованию оккупированных областей еще раньше была доверена уполномоченному по выполнению четырехлетнего плана¹⁸ Герману Герингу. Чтобы он смог выполнить первоочередные пункты эксплуатационной программы, распоряжением Гитлера от 20 апреля 1941 года (PS 865) ему были предоставлены самые широкие полномочия в вопросах заготовки продовольствия для войсковых нужд, обеспечения и перевозки продуктов питания и сырья в Германию для населения и промышленности, а также контроля и использования русского производства в рамках европейской экономики.

В свою очередь, исполнение данного распоряжения Геринг перепоручил созданному 10 января 1941 года экономическому штабу особого назначения «Ольденбург» во главе с подполковником Лютером. 9 июня 1941 года этот штаб был преобразован в более мощную организацию – «Экономический штаб „Восток“», которым стал руководить бывший военный атташе Германии в Москве генерал-лейтенант В. Шуберт, до этого занимавшийся проблемами использования экономики оккупированной Франции. Непосредственно данный «Экономический штаб „Восток“» подчинялся Управлению вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта, которое возглавлял генерал от инфантерии Томас. (После назначения начальником «Экономического штаба „Восток“» генерала Шуберта по указанию отдела «Заграница» Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта штаб стал работать при тесном сотрудничестве с экспертами по России.)

Еще в ноябре 1940 года начальник Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта, а также государственные секретари Кернер, Нейман, Бакке и генерал фон Ханнекен были проинформированы относительно планировавшейся военной операции против Советского Союза. После проведения приказанных Герингом подготовительных мероприятий Управление вооружений и военной промышленности при участии различных экспертов по России провело ряд специальных исследований с целью получения реальной картины о состоянии советской военной промышленности и мест нахождения ее складов, выявления производственных мощностей советских центров по изготовлению вооружений и их зависимости друг от друга. Кроме того, решались задачи по установлению значения для экономики Советского Союза энергетической и транспортной сети, выяснялись объемы добываемого сырья и нефти, а также был составлен общий обзор состояния гражданской промышленности Советского государства.

Результаты проведенной работы Управления вооружений и военной промышленности при Верховном командовании вермахта были доложены генералу Томасу. Здесь же в связи с особым значением данных исследований в отношении будущего хода войны приводятся отдельные важные выдержки из этого документа с приданием им характера своеобразного «раннего предупреждения»:

1. В первые месяцы Германия почувствует облегчение в продовольственном секторе и в области снабжения сырьем, если быстро удастся:

а) предотвратить уничтожение запасов;

б) захватить неповрежденными нефтеносные области Кавказа;

в) решить транспортные вопросы.

2. При длительном ведении войны эффективная разгрузка экономики будет зависеть от следующих условий:

а) во всех областях:

от решения транспортных вопросов;

от готовности оставшегося населения к сотрудничеству;

б) в области сельского хозяйства:

от предотвращения разрушений машинно-тракторных станций и от возможности замены находящегося в них парка тракторов и машин путем возобновления их изготовления в СССР;

от возможностей поставок горючего;

в) в области промышленности:

от овладения в неразрушенном виде или быстрого восстановления электростанций;

от обеспечения промышленных объектов поставками сырья, которого нет в европейской части СССР.

3. До установления связи с Дальним Востоком для Германии нерешенным останется вопрос ее обеспечения каучуком, вольфрамом, медью, платиной, оловом, асбестом и манильской пенькой.

4. Области южнее Волги и устья Дона, а также Кавказа должны стать территорией предстоящих операций. Без обладания кавказскими нефтеносными районами и поставок оттуда горючего использование оккупированных территорий невозможно (PS 2353).

Осенью 1941 года были созданы два запасных отдела – 1-й запасной отдел оборонной промышленности в Берлине и 2-й запасной отдел оборонной промышленности в Дрездене. Приказ о развертывании в данной экономической организации различных специальных подотделов основывался на распоряжениях соответствующих военных инстанций от 14 мая 1941 года (NOKW 3335).

Результаты этих исследований экономических экспертов являлись для Германии вполне сносными, ведь в них возможность длительного ведения войны была продумана, а условия, которые становились в таком случае необходимыми, указаны. И если в данном документе захват кавказских нефтеносных районов ставился как цель продвижения германских войск, то такое указание содержало основополагающие требования – создать защищенные пути снабжения и привлечь к сотрудничеству местное население. А это при выполнении военно-экономических целей означало не что иное, как необходимость ведения пропагандистской и политической борьбы за завоевание симпатий советского народа.

Тем не менее насколько сознательно национал-социалистическое руководство старалось придерживаться поставленных целей, настолько же осознанно оно уклонялось от выполнения обозначенных условий. Казалось, что в его сознании не оставалось места для иного мышления, кроме демонстрации военной силы, с помощью которой оно намеревалось легко добиться услужливости населения. Насколько осознанно при планировании предстоящей военной кампании игнорировалась возможность привлечения на сторону Германии местного населения, отчетливо показывает обобщение записи проведенного 2 мая 1941 года под руководством Геринга совещания государственных секретарей, назначенных ответственными за экономические вопросы на Востоке. На нем со всей беспощадной прямотой было определено:

1. Войну надлежит продолжать, если весь германский вермахт на третий военный год будет обеспечиваться продовольствием за счет России.

2. От голода умрут миллионы людей, когда из России будет вывозиться все необходимое для Германии.

Дальнейшая запись содержит краткие представления этого руководящего звена о будущем состоянии русской экономики. От нее предполагалось оставить лишь коренным образом ограниченный производственный сектор, который обеспечивал бы нужды немецкой экономики в интересах дальнейшего ведения войны. Остается только заметить, что уже на стадии планирования германское руководство хорошо осознавало далекоидущие последствия подобных мероприятий. Ведь пятый пункт данного документа содержит мысли о необходимости их серьезного военного прикрытия. Наряду с приведенными выше сведениями о совещании от 2 мая 1941 года по вопросам плана «Барбаросса» (PS 2718) можно посмотреть и «Инструкцию об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“¹⁹)» от 13 марта 1941 года (PS 447) и другие документы, содержащие распоряжения Гитлера по ведению войны.

Недостаток в продовольствии, о котором шла речь на вышеназванном совещании и который задумывался в первую очередь в отношении великорусского²⁰ населения Советского Союза, должен был неизбежно возникнуть в ходе отделения и максимальной эксплуатации для немецких нужд богатых на урожаи южнорусских черноземных областей. В результате значительная часть средне- и северорусского населения принудительно лишалась источников получения продуктов питания.

Особое значение для экономики России районов, имеющих излишки зерна, еще в 20-х годах научно исследовал государственный секретарь имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке, которому была поручена организация эксплуатации русского сельского хозяйства. Герберт Эрнст Бакке родился 1 мая 1896 года в Батуми. Из-за того что его отец был подданным Германии, с началом Первой мировой войны в числе других немцев был интернирован в лагерь на Урале, но в 1918 году при посредничестве шведского Красного Креста смог выехать в Германию. В 1923–1924 годах являлся помощником ректора Высшего технического училища в Ганновере, а с 1928 года арендовал в тех краях имение. В 1922 году вступил в СА, а 1 февраля 1923 года – в НСДАП (билет № 22766), а затем в СС (билет № 87882). В 1933 году Бакке стал государственным секретарем имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства, а в 1942 году начал исполнять обязанности поссорившегося с Борманом рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства Р. В. Дарре. Официально назначен на эту должность 1 апреля 1944 года. Из опасения быть выданным Советскому Союзу 6 апреля 1947 года повесился в камере Нюрнбергской тюрьмы.

Этот родившийся на Кавказе немецкий государственный секретарь, хотя и обладал специальными знаниями, презирал советский народ, что хорошо просматривается в его «12 заповедях» от 1 июня 1941 года сельскохозяйственному руководителю германской экономической инспекции на Востоке: «Россия предназначена для того, чтобы кормить Европу. Не бойтесь принимать решения, которые могут быть ошибочными… Русским внушают уважение только действия, а не уговоры, поскольку сами они являются женоподобными и сентиментальными. Соблюдайте дистанцию, ведь они не немцы, а славяне. Из накопленного на протяжении нескольких сотен лет опыта русские привыкли к восприятию немцев как высших существ… Не обращайте их в национал-социализм, а просто превратите в инструмент. Нищета и голод на протяжении столетий привили русским людям скромность в запросах. Их желудки вполне эластичны – отсюда никакого фальшивого сострадания!» (ND 089 – СССР, т. 34).

Некоторых немецких государственных служащих и знатоков России из числа членов имперского правительства при ознакомлении с подобными предписаниями должно было охватывать оцепенение и отвращение. Среди них особенно выделялся государственный секретарь в министерстве иностранных дел барон Эрнст Вайцзеккер²¹, который указывал на необычайную выносливость русского народа, которую предлагал учитывать в ходе предполагаемых мероприятий.

В конце концов, 20 апреля 1941 года Гитлер назначил «уполномоченным по центральной обработке вопросов восточноевропейского пространства» Альфреда Розенберга, который сам происходил из прибалтийских немцев и постоянно ратовал за нанесение максимально возможного ущерба и изоляцию территории великороссов от остальных советских областей. Тем не менее, видя подходы руководства к решению задач на Востоке, он предостерегал его от опрометчивых шагов, указывая на возможность утверждения среди русского народа мнения о том, что установление германского господства несет для него гораздо большую беду, чем большевизм. Такое его мнение, в частности, нашло отражение в «Общих директивах по политическому и экономическому управлению оккупированными восточными областями» от 25 июня 1941 года (PS 1037).

Подготовленные военные и политические распоряжения по ведению войны против Советского Союза

Вторжение германских войск и наступательная операция против Советской России были осуществлены в соответствии с требованиями, содержавшимися в директиве Гитлера № 21, плане «Барбаросса», от 18 декабря 1940 года. В этой директиве перед немецким вермахтом ставилась задача «быть готовым разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии».

При этом общая цель операции определялась следующим образом: «Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной части России, следует уничтожить в ходе смелых операций посредством глубокого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено». Затем путем быстрого преследования должна была быть достигнута линия, с которой русские военно-воздушные силы оказались бы не в состоянии совершать налеты на территорию Германского рейха. Конечной же целью операции являлось создание заградительного барьера против азиатской части России по общей линии Волга – Архангельск.

В рамках стратегического планирования вооруженным силам Германии было приказано подготовить направление главного удара севернее Припятьских болот, где предполагалось сосредоточить две группы армий. При этом южной из этих групп, являвшейся центром общего фронта, ставилась задача наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями на восток, с тем чтобы раздробить соединения советских вооруженных сил в Белоруссии. Тем самым планировалось создать предпосылки для поворота моторизованных войск на север, с тем чтобы во взаимодействии с северной группой армий, которой ставилась задача наступать из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы советской армии, находившиеся в Прибалтике. Лишь после выполнения этой задачи, за которой должен был последовать захват Ленинграда и Кронштадта, вся наступательная сила направлялась на взятие советской столицы.

К моменту планирования войны против Советского Союза в высших кругах командования вермахта царило представление о том, что она, несмотря на все трудности, связанные с протяженностью территорий и особенностью рельефа местности, вряд ли по срокам будет существенно отличаться от проведенных до этого военных походов. Так, в апреле 1941 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич определил максимальное время завершения военной кампании в течение трех месяцев. Такого же мнения придерживался и германский Генеральный штаб, а сама стратегическая концепция целиком строилась на полном и быстром уничтожении находившихся в относительной близости от границы неприятельских войск. Поэтому с ними в первые недели ожидались тяжелые бои, которые должны были завершиться рядом разных по своей интенсивности «очистительных операций» по ликвидации оставшихся очагов сопротивления. В частности, в своей книге «Воспоминания солдата» Гейнц Гудериан²² приводит высказывание начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии, выражавшее его убеждение в том, что Россия в ходе этой военной кампании будет повержена в течение 8–10 недель. В связи с этим предварительное оперативное планирование боевых действий после 1941 года не проводилось.

С самого начала немецкое руководство было убеждено, что советское правительство узнает о тотальном характере поставленных Германией целей и примет меры для ведения борьбы, решающей судьбы государств. При этом оно полагало, что для защиты политической системы советские руководители мобилизуют все национальные силы. Однако данному весьма справедливому ожиданию противопоставлялось убеждение в том, что психологические последствия немецких военных успехов в зародыше задушат у народа любую волю к сопротивлению. Поэтому командованию войсками предписывалось немедленно принимать самые жесткие меры для предотвращения любого проявления гражданского неповиновения.

Тем не менее, несмотря на предусмотренные на такой случай директивы, дальнейший ход событий показал, что решение этого вопроса непосредственно возлагалось на усмотрение соответствующих командующих и командиров. Это прямо свидетельствовало о том, насколько мало принималась в расчет вероятность возникновения с этой стороны серьезной и длительной угрозы для успешного ведения войны.

В основу способов ведения войны немецкими войсками были положены предписанные формы, изложенные в выпущенном 1 августа 1939 года «Руководстве Генеральному штабу в войне». Это руководство подчеркнуто ссылалось на необходимость соблюдения норм, вытекавших из положений гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года, которые преследовали цель облегчения по возможности народных страданий в случае возникновения войны между культурными народами и обязывали воюющие стороны соблюдать общепринятые народные обычаи. Кроме того, «Руководство Генеральному штабу в войне» излагало народно-правовые вопросы и отношения, а в военном уставе 231 содержались тексты наиболее важных международных соглашений по правилам ведения войны: гаагской Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года и женевской Конвенции об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 года. В частности, в них содержалось такое положение преамбулы Гаагской конвенции: «Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие Договаривающиеся Стороны считают уместным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания».

От немецких солдат требовали рыцарского поведения в бою и уважения международных соглашений. Причем их положения должны были соблюдаться даже в том случае, если воюющая сторона не являлась договаривающейся стороной гаагской конвенции. Об этом прямо говорилось в «Руководстве Генеральному штабу в войне» (NOKW 1878).

При этом отмечалось, что если противник не станет соблюдать международные правовые нормы поведения, то в этом случае осуществление согласованных мер возмездия в качестве самообороны являлось бы правомерным. Однако их применению всегда должна была предшествовать «тщательная оценка возможных последствий». В отношении же участников боев не из числа солдат регулярных войск и заложников среди гражданского населения страны противника действовали особые правила.

И хотя, согласно параграфу 3 «Положения об особом уголовном праве во время войны», за подобное участие в боевых действиях полагалось наказание в виде смертной казни, исполнению приговора в любом случае все равно должно было предшествовать проведение в надлежащем порядке процедур в соответствии с пунктом 9 «Положения о военных трибуналах». В частности, в «Руководстве Генеральному штабу в войне» статья 30 гласила: «Схваченный с поличным шпион не может быть наказан без соответствующего приговора». А в пункте 10 статьи 31 значилось, что, несмотря на отсутствие соответствующих положений в документах международно-правового характера, действия добровольных пособников противника должны рассматриваться точно так же, как и в отношении шпионов, то есть наказываться смертной казнью в соответствии с параграфом 3 «Положения об особом уголовном праве во время войны». При этом соответствующие процедуры надлежало осуществлять по условиям, которые были оговорены в «Положении о наказаниях в военное время».

В пункте 11 той же статьи «Руководства Генеральному штабу в войне» говорилось, что международное право нормы поведения солдат в отношении заложников не установило, и взятие людей в заложники в принципе категорически не запретило, а следовательно, решение о том, как с ними поступать, вытекает из военной необходимости. При этом подчеркивалось, что за неисполнение требований военных заложники отвечают своими жизнями, а решение об их судьбе должно было выносить ближайшее лицо, имеющее судебную власть (NOKW 1878).

В таком же духе была составлена и директива «О поведении на оккупированных территориях» (без даты, LU 7.14 b\d). Пункт 6 гласил: «Противнику следует причинять не больше страданий, чем этого требует достижение военных целей». В пункте же 9 отмечалось: «…к пойманным добровольным пособникам противника следует относиться не как к военнопленным, а как к преступникам. Их следует немедленно отдавать суду военного трибунала, созванного командиром полка или другими командирами соответствующего ранга, и карать смертной казнью. Правила ведения войны, обговоренные Гаагской конвенцией, относятся не только к сухопутным войскам, но и к народному ополчению и частям добровольцев».

На случай, если ненадежное или откровенно враждебное поведение населения потребует применения специальных мер по наведению порядка со стороны войск, военным инстанциям настоятельно рекомендовалось брать заложников, в отношении которых международное право «нормы поведения не установило». Этих лиц надлежало отбирать из числа гражданского населения, от которого можно было ожидать враждебных действий. При этом с заложниками следовало обходиться не как с заключенными и через 24 часа менять на других. Об их судьбе решение могло принять лишь лицо, облеченное судебной властью.

Эти действовавшие до начала войны с Советским Союзом установки после нападения на СССР ввиду предполагаемого непримиримого идеологического противоборства подверглись коренным изменениям. Кроме того, поскольку Советский Союз не относился к числу стран, подписавших Гаагскую конвенцию, и не распространил на нее, как и на другие договоры, обязательства, взятые на себя царским правительством, то немецкое руководство считало, что СССР не станет придерживаться прописанных в них международных правил и обычаев ведения войны. В результате вышеприведенные положения директив, определявших поведение войск на оккупированных территориях и правила ведения войны, подверглись серьезному изменению в духе требований Гитлера, высказанных им 30 марта 1941 года, и были оформлены Верховным командованием вермахта в виде особого распоряжения.

Эта разработанная вначале как проект «Директива об обращении с высшими и иными политическими руководителями во исполнение задач, поставленных 30 марта 1941 года» приобрела окончательную форму в виде приказа от 13 мая 1941 года за № 44718/41 «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“ и об особых мерах войск» (ND 050-С, т. 34). Причем в преамбуле данного документа была сделана попытка изложить мотивы появления столь особенных распоряжений:

«Подсудность военным судам вермахта служит в первую очередь сохранению воинской дисциплины.

Дальнейшее расширение района военных операций на Востоке, формы, которые вследствие этого примут боевые действия, а также особенности противника ставят перед военными судами задачи, которые они в период военных действий и до замирения с покоренными областями, имея малочисленный состав, смогут решить только при условии, если их компетенция будет ограничена выполнением главных задач.

Это возможно только в том случае, если армия будет сама защищать себя от любой угрозы со стороны гражданского населения. Соответственно этому для района „Барбаросса“ (район военных действий, армейские тылы и район политического управления) постановляется следующее:

I

Профилактика уголовно наказуемых деяний враждебных гражданских лиц

1. Преступления враждебных гражданских лиц впредь до дальнейших распоряжений изымаются из подсудности военных и военно-полевых судов.

2. Пособники врага должны беспощадно уничтожаться войсками в бою и при их бегстве.

3. Любые нападения враждебных гражданских лиц на вооруженные силы, входящих в их состав лиц и обслуживающий войска персонал, должны подавляться войсками на месте с применением самых жестких мер вплоть до уничтожения нападающих.

4. Там, где подобные меры оказались упущенными или не сразу были возможны, подозреваемые в преступлении элементы должны быть немедленно доставлены к офицеру. Последний решает, должны ли они быть расстреляны.

В отношении населенных пунктов, в которых вооруженные силы подверглись коварному или предательскому нападению, если обстоятельства не позволяют быстро установить конкретных виновников, распоряжением офицера, занимающего должность не ниже командира батальона, должны быть незамедлительно применены массовые насильственные меры.

5. Категорически воспрещается сохранять заподозренных для предания их суду после введения этих судов для местного населения…»

Из этих положений отчетливо видно, что обстоятельное расследование преступлений и рассмотрение их в установленном военно-судебном порядке не предусматривалось. Принятие ответственных решений с далекоидущими последствиями просто возлагалось на отдельных командиров частей и подразделений. Вторая же часть вышеупомянутого приказа содержала разъяснение косвенно упомянутой свободы действий в отношении гражданского населения всех военнослужащих вермахта, вылившейся в конечном счете в угрозу для военного воспитания и дисциплины войск. Опасения по этому поводу даже заставили главнокомандующего сухопутными войсками снабдить данный приказ специальной припиской, обращавшей внимание главнокомандующих других видов и родов войск на опасность этой «вольной» для морального духа личного состава вермахта. Об этом прямо написал в своих «Воспоминаниях солдата» Гейнц Гудериан.

Основные положения второй части приказа гласили:

«II

Отношение к преступлениям, совершенным военнослужащими вермахта и обслуживающим персоналом в отношении местных жителей

1. Действия военнослужащих и обслуживающего персонала в отношении враждебных гражданских лиц не влекут за собой преследования даже в тех случаях, когда эти действия одновременно составляют воинское преступление или проступок.

2. При оценке подобных действий на каждой стадии судебного производства необходимо учитывать, что поражение Германии в 1918 году и последовавший за ним период страданий немецкого народа, а также борьба против национал-социализма, потребовавшая бесчисленных кровавых жертв движения, в решающей степени являлись результатом большевистского влияния, чего ни один немец не забыл.

3. Поэтому лица, облеченные судебной властью, должны тщательно разобраться, необходимо ли в подобных случаях возбуждение дисциплинарного или судебного преследования. Лицо, облеченное судебной властью, предписывает начало преследования в отношении проступка против местных жителей в военно-судебном порядке лишь в том случае, если это требуется по соображениям поддержания воинской дисциплины и обеспечения безопасности войск. Такое относится, например, к тяжким деяниям, связанным с половой распущенностью, проявлениями преступных наклонностей или к проступкам, могущим привести к разложению войск…»

В этих предписаниях, изданных всего за несколько недель до первого обмена выстрелами, отчетливо проявилось то, на что именно нацеливались немецкие солдаты при предстоящей встрече с советским народом. Осознанное воскрешение у них в памяти всех партийно-политических обид при их максимальном упрощении и одностороннем представлении могло служить только одному – окончательному расшатыванию и без того неустойчивых моральных основ. Однако служить в качестве подведения базиса под отказ от соблюдения норм международного военного права это никоим образом не могло. В дневниках Гальдера, в частности, содержится запись от 30 марта 1941 года, касающаяся совещания по плану «Барбаросса», на котором Гитлер заявил: «Борьба с Советским Союзом должна существенным образом отличаться от военных походов на Западе… Во имя будущего на Востоке любая жесткость будет мягкой».

Подходы, содержавшиеся в приведенных выше документах, полностью соответствовали представлениям Гитлера, с которыми он намеревался вести эту идеологически непримиримую решающую борьбу и которые обозначил в качестве основных в отношении военных сил противника, заявив 30 марта 1941 года на проведенном им совещании с главнокомандующими вооруженных сил следующее: «…Коммунист не может быть и не будет товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение, и если мы это не осознаем, то, может быть, и разобьем супостата, но через 30 лет вновь столкнемся с коммунистическим врагом».

Отчетливое отражение такое мышление нашло в приказе фюрера, известном как «Приказ о комиссарах». Этот приказ за номером 44822/41 был издан главной ставкой Гитлера 6 июня 1941 года в дополнение к директиве «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“ и об особых мерах войск». (Выдержки из текста приказа приведены в приложении № 1.) Здесь же стоит отметить, что, поскольку генерал Йодль отказался от проработки текста, Гитлер сформулировал положения приказа сам и потребовал от Верховного командования вермахта его завизировать, что обычно при издании приказов фюрера делал назначенный для этого генерал.

При поступлении в войска приказ немедленно столкнулся с резкими возражениями со стороны войсковых командиров. Однако точный первоначальный его вид установить не представляется возможным. И если генерал-фельдмаршал фон Лееб и генерал-полковник Гепнер в группе армий «Север», а также генерал пехоты Штюльпнагель, командовавший 17-й армией, этот приказ в войска не передали, то, несмотря на отрицательную позицию в данном вопросе генерал-полковника Гудериана, в группе армий «Центр» он был доведен как минимум до командиров корпусов. 1 декабря 1945 года на Нюрнбергском процессе офицер оперативного управления Генерального штаба 17-й танковой дивизии под присягой показал, что командир 47-го танкового корпуса генерал танковых войск Лемельзен воспрепятствовал доведению этого приказа до подчиненных ему соединений и частей.

Этому противоречит донесение разведотдела 3-й танковой группы за июль 1941 года, в котором значится: «Приказ об особом обращение войск с политическими комиссарами сразу же стал известен русской стороне, что привело к усилению воли к сопротивлению» (NOKW 1904). В плановом же отчете 2-й армии за период с 25 июля по 24 августа 1941 года докладывалось об убийстве 99 политических комиссаров (NOKW 2396/ NOKW 2479).

Отзыв данного приказа, судя по показаниям генерала Варлимонта 1 ноября 1946 года в Нюрнберге, был осуществлен по секретному указанию Кейтеля, а все его экземпляры летом 1941 года уничтожены (NOKW 152).

По другим сведениям, Гитлер просьбу Верховного командования вермахта об отзыве «Приказа о комиссарах» вначале отклонил, но в мае 1942 года отдал приказ о сохранении жизни комиссарам «в порядке эксперимента». В качестве свидетельства о развернувшейся среди немецких генералов борьбе за отмену данного приказа могут служить и свидетельские показания генерал-полковника Йодля, который отметил следующее: «Разгорелась ожесточенная дискуссия, которую Гитлер прервал следующими словами: «Я не могу требовать, чтобы мои генералы понимали мои приказы, но я требую, чтобы они их выполняли» (ND, т. 15, с. 308). 1 декабря 1945 года это подтвердил полковник фон Бонин (PS 3718), а 22 октября 1947 года и бывший командующий тыловым районом группы армий «Север» генерал пехоты фон Рок (NOKW 2618).

«Приказ о комиссарах» в том виде, в каком он был издан, отбрасывал любое действовавшее в то время право и одним только своим существованием нанес сильнейший удар по репутации германской армии. Изданный как дополнение к директиве «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“ и об особых мерах войск», 6 июня 1941 года он был разослан командующим армиями и воздушными флотами. В нем Гитлер потребовал расстреливать политических комиссаров советской армии как «непосредственных носителей идей сопротивления» и «творцов варварских азиатских методов борьбы». Здесь уместно будет заметить, что к моменту появления этого приказа ни о каком методе борьбы со стороны советского противника не могло быть и речи.

Согласно данному приказу, политические комиссары не признавались в качестве кадровых командиров и должны были отделяться от других пленных советских военнослужащих еще на поле боя. После их отсортировки, самое позднее в пересыльном лагере, они подлежали расстрелу. В связи с этим следует заметить, что имеется немало доказательств того, что по мужественной инициативе отдельных командиров и командующих данное творение фюрера до войск так и не было доведено. Там же, где ему следовали, это очень быстро становилось известно противнику, что приводило к заметному усилению его сопротивления и стоило немецким частям дополнительной крови. Кроме того, нельзя не признать, что с выпуском «Приказа о комиссарах» Германия кардинальным образом отошла от выполнения действовавших международных положений о правилах ведения войны, и с тех пор противника трудно было упрекнуть в том, что он их не соблюдает.

Отход от соблюдавшихся до той поры великими державами принятых форм ведения войны не ограничился только областью чисто военного противоборства. Не вызывает никакого сомнения то, что представления немецкого руководства о том, как следует проводить восточную политику, нашли свое отражение при планировании военной кампании, в ходе которой территория Советского Союза должна была оказаться политически преобразованной. При этом главенствовало намерение создать на ней ряд маленьких национальных государств с различной степенью государственной автономии, а из них, в свою очередь, – «санитарный кордон», который отделил бы великорусские земли от Запада.

Такое планирование, естественно, касалось отдаленного будущего восточных областей. В первую же очередь продумывались пути установления там германского господства и возможности максимальной их эксплуатации в интересах немецкой экономики под политическим управлением Германии. А такое, в свою очередь, предполагало наличие подготовленной и готовой немедленно приступить к исполнению своих функций немецкой гражданской администрации, которая следовала бы за наступавшей армией и после поверхностного умиротворения территорий, подвергшихся воздействию боевых действий, тотчас начинала бы свою работу.

Для этого большие части завоеванных земель с самого начала изымались из юрисдикции военного управления и передавались под власть политических органов. Таким образом, под военным управлением оставалась только территория боевых действий армии и прилегавшие к ней тыловые районы, где власть принадлежала полевым командирам, а также комендантам районов и населенных пунктов.

Не вызывает также сомнения, что армия, исходя из накопленного ею негативного опыта, рассматривала излишне протяженную зону военного управления как ненужный балласт. Одновременно и немецкое политическое государственное руководство со своей стороны считало технические вопросы управления захваченными российскими территориями настолько «своеобразными» и связанными с такими особыми случаями проявления вражеского сопротивления, что не решалось навязывать дополнительное обременение вооруженным силам.

При этом совершенно очевидно проступало стремление партийных органов к полной свободе действий в ходе проведения запланированной расово-политической «очистки» данных областей. Еще в изданной Верховным командованием вермахта «Инструкции об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“)» от 13 марта 1941 года подчеркивалось, что управление русскими территориями должно было осуществляться политическими, а не военными органами. Об этом же говорилось и в приказе Гитлера о гражданском управлении новыми оккупированными восточными областями от 17 июля 1941 года (PS 1997).

В нем, в частности, устанавливалось следующее: «По прекращению военных действий во вновь захваченных восточных областях управление этими областями переходит от военной администрации к гражданским властям. Области, которые в соответствии с этим должны быть переданы гражданским властям, а также момент передачи будут определены мной каждый раз специальным указом. Гражданские власти во вновь оккупированных восточных областях подчинены рейхсминистру по делам оккупированных восточных областей… Суверенные права и полномочия военных властей осуществляются во вновь оккупированных восточных областях командующими вооруженных сил в соответствии с моим указом от 25 июня 1941 года. Вопросы компетенции уполномоченного по четырехлетнему плану во вновь оккупированных восточных областях урегулированы особо моим указом от 29 июня 1941 года, а вопросы компетенции рейхсфюрера СС и начальника германской полиции – моим указом от 17 июля 1941 года…»

Согласно указу Гитлера от 31 марта 1941 года, 2 апреля того же года Альфреду Розенбергу поручалось создание «Центрального политического бюро по проведению работ на Востоке». 20 же апреля 1941 года Гитлер расширил круг задач, решаемых Розенбергом, и назначил его «уполномоченным по центральной обработке вопросов на восточноевропейских территориях». Затем из штаба Розенберга было образовано министерство по делам оккупированных восточных областей (PS 1019/1020. Докладная записка № 3 от 25 апреля 1941 года).

В соответствии с указаниями «Инструкции об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“)» от 13 марта 1941 года по достижению у районов действия армии достаточной оперативной глубины ее тыловая территория, где действовали военные власти, ограничивалась, а остальная часть передавалась под политическое управление. В частности, в ней говорилось: «Как только район боевых действий достигнет достаточной глубины, он должен быть ограничен с тыла. На оккупированной территории, находящейся за районом боевых действий, будет организовано собственное политическое управление. Эта территория с учетом национальности ее народонаселения и в приблизительном соответствии с границами групп армий будет разделена вначале на области: Северную (Прибалтика), Центральную (Белоруссия) и Южную (Украина).

В этих областях политическое управление будет передано рейхскомиссарам, которые получают соответствующие инструкции от фюрера».

Наряду с этими комиссарами, а практически под их руководством для учета всех нужд армии на территориях, находившихся под политическим управлением, предусматривались и властные полномочия командующих вермахта, которые находились в непосредственном подчинении начальника Верховного командования. Так, в данной инструкции обговаривалось следующее: «Для проведения всех военных мероприятий в областях, находящихся вне района боевых действий, будут назначены командующие вооруженными силами, подчиняющиеся непосредственно начальнику штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил. Командующий вооруженными силами является высшим представителем вермахта в соответствующей области и осуществляет верховную военную власть. Перед ним стоят задачи командующего войсками территориального военного округа, и он пользуется правами командующего армией или командира корпуса».

К числу особых функций этих командующих относилась, с одной стороны, поддержка рейхскомиссаров в выполнении их политических задач, а с другой – обеспечение сохранности экономических ценностей оккупированных областей в интересах их использования для нужд действующей армии и германской экономики.

В «Инструкции об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“)» эти задачи обозначались так:

«а) тесное сотрудничество с рейхскомиссаром, оказание последнему поддержки в решении его политических задач; б) использование и охрана хозяйственных ресурсов страны для нужд немецкого хозяйства; в) использование ресурсов страны для снабжения германских войск по требованию Главного командования сухопутных сил; г) вооруженная охрана всей территории, и прежде всего аэродромов, коммуникаций и складов, на случай восстания, саботажа или действий парашютных десантов противника…»

Для решения этих задач командующим вермахта предусматривалось придавать особые охранные части, тогда как все полицейские силы должны были оставаться в распоряжении рейхскомиссаров.

Однако в вышеназванной «Инструкции об особых областях к директиве № 21 (План „Барбаросса“)» от 13 марта 1941 года, нарушавшей все основы прав народов, настораживало не только указание о создании еще во время непосредственных боевых действий с враждебным государством политического управления этими областями. Еще более пугающим и несущим с собой большие беды для местного населения, а следовательно, влиявшем на весь характер ведения Германией войны на Востоке, являлся ее пункт «б», в котором значилось: «Для подготовки политического управления в районе боевых действий сухопутных войск рейхсфюрер СС получает специальное задание, которое вытекает из идеи борьбы двух диаметрально противоположных политических систем. В рамках этого задания рейхсфюрер действует самостоятельно и на свою ответственность. В остальном исполнительная власть главнокомандующего сухопутными войсками и подчиненных ему инстанций затронута не будет. Рейхсфюрер СС отвечает за то, чтобы выполнение его задач не нарушало хода боевых операций. Дальнейшие детали Главное командование сухопутных войск должно согласовать непосредственно с рейхсфюрером СС».

Из положений данной инструкции вытекало, что вооруженные силы, по сути, превращались в инструмент воинствующей политической организации – службы безопасности (СД). Тем самым СС, с ее особыми политическими задачами и полномочиями, получила возможность проникнуть в армейские тыловые районы вплоть до оперативной зоны непосредственных боевых действий. Ведь наряду с командующими вермахта в областях, находившихся вне района боев, хозяйничали уполномоченные высших чинов СС и полиции, в отношении которых армейские командующие обладали лишь правом издавать распоряжения для предотвращения срывов задач, выполнявшихся армией.

Во всех же судебных и дисциплинарных вопросах эсэсовские и полицейские подразделения подчинялись только собственному начальству. (Здесь следует заметить, что речь идет не о боевых частях ваффен-СС²³.) Их же включение в область решения армейских задач хорошо показывает, насколько сильно стремились высшие чины внедрить принцип разделения полномочий и децентрализованного порядка отдачи приказов. Делалось это для того, чтобы ограничить властные полномочия армии в подконтрольных ей областях и создать в России такую же раздвоенность компетенций и ответственности, как это имело место в других оккупированных областях. Поэтому в районах, находившихся под управлением вооруженных сил, полицейские части состояли из подразделений военной полиции, которые за исключением девяти моторизованных полицейских батальонов, подчиненных в тактическом отношении командирам охранных дивизий, получали задания и приказы от рейхсфюрера СС.

К этим подразделениям военной полиции подключались эйнзацгруппы²⁴ и входившие в них более мелкие эйнзацкоманды службы безопасности (СД) как полиция безопасности в оккупированных областях. Данные, по сути дела, политические войска состояли из четырех эйнзацгрупп (каждая из них насчитывала от 800 до 1200 человек), в задачу которых входило создание условий для преобразования оккупированных восточных областей в духе национал-социалистических представлений.

Здесь стоит пояснить, что служба безопасности (СД) была создана в 1932 году как защитное средство партии. Ее начальник Рейнхард Гейдрих добился включения СД в состав СС и присвоения ее служащим эсэсовских званий. Однако СД в принципе оставалась организацией партии. По данным под присягой 24 апреля 1947 года показаниям Отто Олендорфа²⁵, в задачу групп СД входило политическое обеспечение безопасности в прифронтовых областях, чем обычно занималась армия. Тайной полевой полиции же поручалось поддержание безопасности в войсках. Соглашение об этом с Главным командованием сухопутных войск вступило в силу за три недели до начала русского военного похода.

Начальник полиции безопасности и СД создал специальные моторизованные и воинственные подразделения в виде эйнзацгрупп, которые прошли обучение в городе Претч на Эльбе. При этом эйнзацгруппы делились на эйнзацкоманды и зондеркоманды и придавались армейским группам или армиям. Начальник эйнзацгруппы являлся уполномоченным начальника полиции безопасности и СД.

Каждой армейской группе и 11-й армии, ставшей основой при более позднем формировании кавказской группы армий, было придано по одной эйнзацгруппе СД. Таким образом во время военной кампании против России было четыре такие группы – «A», «B», «C» и «D». При этом эйнзацгруппы действовали непосредственно в районах боевых действий, а зондеркоманды – в тыловых областях, которые им выделяли армейские группы. Так, эйнзацгруппа «A» под командованием бригаденфюрера СС Шталекера оперировала в Прибалтике с общим направлением на север, южнее ее эйнзацгруппа «B» под руководством оберфюрера СС Наумана нацеливалась на Москву, эйнзацгруппа «C» под командованием доктора Брауне и доктора Томаса работала на Украине, за исключением области, находившейся в ведении эйнзацгруппы «D», которой командовали бригаденфюрер СС Олендорф и штандартенфюрер СС Блобель.

Позднее, когда эйнзацгруппа «D» выдвинулась в сторону Кавказа, эйнзацгруппа «C» стала оперировать на территории всей Украины, но гражданским органам управления она не подчинялась. В то время эйнзацгруппа «D» находилась южнее линии Черновцы – Ямполь – Николаев – Мелитополь – Таганрог – Ростов, причем в зону ее ответственности входил и Крым. Позднее она передислоцировалась в сторону Кавказа.

Командиры и младший командный состав эйнзацгрупп были из числа командиров государственной и криминальной полиции, а также СД. Рядовой же состав состоял из призванных солдат ваффен СС и военной полиции. Круг решаемых ими задач охватывал все вопросы обеспечения политической безопасности на территории порученной им области, а также в тыловых районах армейских групп. Но главным их предназначением являлось искоренение евреев и коммунистов, а также уничтожение всех расово и политически неполноценных представителей местного населения. Кроме того, они проводили разведку, допросы и карательные мероприятия в отношении партизан. Им поручалось также осуществление расстрелов политических комиссаров. Причем о своей деятельности они были обязаны еженедельно докладывать командованию армейских групп, армий и начальнику полиции безопасности и СД. Ежемесячные же отчеты направлялись в адрес высшего руководства Германии (NO 2890).

Разграничение задач между эйнзацгруппами и армией было определено инструкцией Главного командования сухопутных войск от 28 апреля 1941 года «О взаимодействии войск с охранной полицией и СД» (NOKW 2080). В ней подчеркивалось, что осуществление выполнения охранной полицией специальных задач, не связанных с войсками, вызывало необходимость использования в районе боевых действий отрядов особого назначения охранной полиции (СД).

В вопросах, касавшихся предотвращения вражеского шпионажа и диверсий, эти отряды должны были действовать при тесном взаимодействии со старшими офицерами службы разведки воинских частей, абвера, а также тайной полевой полиции. При этом отмечалось, что в рамках поставленных перед ними задач эйнзацгруппы были «наделены полномочиями применять принудительные меры в отношении гражданского населения, за которые они сами несут ответственность… Меры, которые могли бы отразиться на военных операциях, должны предварительно получить одобрение командующего армией». Одновременно командиры эйнзацкоманд обязывались своевременно докладывать военным командующим о полученных указаниях.

В то же время армейские инстанции должны были воздерживаться от перекладывания на эйнзацкоманды полицейских задач по обеспечению безопасности, находившихся в непосредственной компетенции вооруженных сил. Это делалось для того, чтобы существенно ограничить возможности армии в оказании влияния на эти особые подразделения. При этом обращает на себя внимание стремление армейского командования уклониться от проведения политических мероприятий.

Гнусные деяния этих охранных войск и нечеловеческая жестокость, с которой они выполняли приказы на уничтожение, всем известны. Однако стоит разобраться, решение каких главных вопросов предусматривалось для них еще на стадии планирования предстоящих военных операций.

Первоначально они были призваны искоренять и в течение длительного времени подавлять коммунистические организации и их сторонников, выявлять эмигрантов и врагов национал-социалистического немецкого государства, обнаруживать все враждебные немцам устремления и противодействовать им. В общем, перед этими охранными войсками ставилась задача по уничтожению всех потенциальных противников национал-социализма. Причем последняя группа задач подводила основу под убийство еврейской части населения Советского Союза, что хорошо просматривается из письма руководителя Украинского центрального комитета профессора Владимира Кубийовича²⁶ от 25 февраля 1943 года генерал-губернатору доктору Гансу Франку (PS 1526).

Деятельность этих эйнзацгрупп с самого начала носила определенную раздвоенность, выражавшуюся в том, что они, с одной стороны, выполняли полицейские функции по обеспечению безопасности тыловых районов воинских формирований в части предотвращения там шпионажа и актов диверсий, а с другой стороны, занимались противоречащими любому закону и человеческой морали убийствами, являвшимися экстремальной формой идеологической войны.

Военнослужащие вооруженных сил, согласно соответствующим распоряжениям Главного командования сухопутных войск, непосредственного участия в подобных акциях не принимали. Этому после начала боевых действий категорически противились отдельные воинские командиры, заявляя, что такое противоречит солдатскому образу мыслей. Так, 24 сентября 1941 года командование армейской группы «Юг» специальным распоряжением запретило солдатам участвовать в совершаемых преступлениях и в эксцессах против евреев. Запрещалось также смотреть на работу зондеркоманд²⁷ и фотографировать это (NOKW 541).

Запрещалось привлечение военнослужащих вермахта к экзекуциям и приказом № 5889/42 командующего тыловым районом той же армейской группы от 20 марта 1942 года (NOKW 2909). А в донесении старшего офицера службы разведки 65-го пехотного полка от 11 октября 1941 года содержится доклад о возмущении солдат 3-й роты по поводу экзекуции в украинском городе Геническ, учиненной эйнзацкомандой СД 10а под руководством унтерштурмфюрера СС Шпикермана, который организовал расстрелы в непосредственной близости от улицы. В результате, как отмечалось в донесении, «стоны умиравших были слышны даже в канцелярии батальона» (NOKW 641).

Можно посмотреть также материалы по скандалу, разразившемуся между Олендорфом и полковником Волером относительно проведенных службой СД расстрелов после взятия района, прилегавшего к Черновцам (NOKW 645). Хорошо подтверждают вышесказанное и показания начальника штаба 4-й армии Ганса Реттигера от 8 декабря 1945 года, который отметил: «Фельдмаршал Клюге²⁸ попросил отвести подразделения СС из прифронтовой полосы, поскольку своими бесчинствами и расстрелами евреев они довели население до такого состояния, что оно стало представлять собой настоящую угрозу для армии» (PS 3713).

В целом необходимо отметить, что мероприятия по уничтожению отдельных групп населения там, где они становились известны войскам, вызывали среди солдат только отвращение и испуг. Поэтому многие войсковые начальники и командиры были даже вынуждены оправдывать такое различными идеологическими изречениями.

Вопросы, связанные с отношением немецких войск к враждебно настроенному населению еще до начала войны с СССР, явились предметом обмена мнениями между войсковыми судьями и армейскими офицерами абвера на совещании, которое состоялось 11 июня 1941 года в Варшаве. На нем генерал по особым вопросам при главнокомандующем сухопутными войсками Мюллер обратил внимание присутствовавших на непреклонную волю Гитлера в том, чтобы в предстоящем военном походе «правосознание следовало за военной необходимостью». Он привел слова фюрера о том, что права народов взяться за оружие не существует и в предстоящей войне признаваться не будет.

Подробному обсуждению на том совещании в Варшаве подверглись также вопросы применения одиночных и коллективных наказаний в случае нападений на войска. При этом рассматривались все варианты – от телесных наказаний до испепеления населенных пунктов. В то же время на нем настоятельно была подчеркнута недопустимость доведения психологического состояния войск до такой степени, когда солдаты начинают действовать исходя только из чувства ненависти.

Тем не менее для оправдания уже изданных распоряжений относительно карательных мероприятий было указано на русский приказ времен Первой мировой войны, изданный в 1914 году в Гумбиннене²⁹, согласно которому всем жителям немецкой национальности вдоль железнодорожной линии Тильзит – Инстербург грозил немедленный расстрел в случае выведения железной дороги из строя. (Из донесения разведотдела 3-й танковой группы за январь – июль 1941 года (NOKW 1904).)

Тогда русским командующим не пришлось прибегать к таким крайним мерам, и они избежали необходимости приобретения подобного опыта в борьбе с населением противника. Лишь «идеологическое» наполнение ведения боевых действий во Второй мировой войне принесло понимание, что ставка на одну только грубую силу и военную мощь меньше всего способствует усмирению народа на завоеванной территории на длительное время.

Глава 3
Возникновение и формирование гражданского сопротивления в оккупированных областях Советского Союза

Во время Второй мировой войны активное сопротивление населения военной оккупации и политическому давлению со стороны немецких войск нарастало во всех оккупированных странах. Оно отражало национальный характер каждого народа и в зависимости от территориальных особенностей каждого государства было весьма различным, что проявлялось не только в интенсивности противодействия, но и в его организации и, в особенности, в методах проведения протестных акций.

В северных и западных странах Европы причины возникновения движения Сопротивления, возможно, следует искать в мероприятиях самопомощи отдельных лиц, подвергнувшихся преследованию, или небольших групп, оказавшихся особо притесненными в условиях германского господства. Затем к их протестным действиям, продиктованным чисто инстинктом самосохранения, стали все больше примешиваться патриотические требования, тогда как мировоззренческие мотивы отходили на второй план. И хотя здесь единичные акции Сопротивления вполне естественно направлялись на то, чтобы помешать Германии в ведении войны, и на поддержание в оккупационных войсках чувства опасности, они все же никогда не приобретали размаха серьезной «партизанской войны», с каким она велась в юго-восточных и восточных областях.

Отсюда напрашивается вывод, что для придания повстанческой борьбе поистине широкого размаха, наряду со всеми патриотическими мотивами, необходима еще и идеалистическая основа мировоззренческого характера. Таким образом, для развертывания всенародного движения Сопротивления кроме патриотического сознания у его борцов необходимо разбудить еще и абсолютную готовность к самопожертвованию во имя политической идеи. При этом такая готовность к борьбе и сотрудничество все еще стоящей в стороне части населения достигается путем соответствующей агитации и, если это необходимо, террором и принуждением. Образцом же подобного развертывания сопротивления служит советское партизанское движение в годы Второй мировой войны.

Население западных областей Советского Союза в первые месяцы войны оказалось полностью ошеломленным столь скорым немецким продвижением вперед и настолько быстрым занятием вермахтом обширных территорий. В своей вере в силу и боеспособность Красной армии оно чувствовало себя обманутым, ведь к выполнению задач по защите государства ни войска, ни руководство страны оказались неготовыми.

Вначале советский народ с непониманием и недоумением воспринимал внезапную враждебность Германии, не понимая ни смысла, ни целей начатой немцами войны. И если жители Прибалтики вторжение германских воинских частей в большинстве своем воспринимали как освобождение от навязанного им советского господства, то люди на Украине и в Белоруссии взирали на новых хозяев выжидающе и изучающе, в готовности взвесить, что лучше – старое или новое.

Так, в донесении старшего офицера службы разведки 7-й танковой дивизии от 24 июня 1941 года отмечается, что при взятии Вильно³⁰ их встретили с цветами (NOKW 2246). По достоверным сведениям, такая же картина наблюдалась и в других районах, занятых германскими войсками. Однако историки восточного блока³¹ это умышленно замалчивали, а факты искажали. Примером здесь могут служить утверждения А. А. Курносова и Е. С. Лагутина в многотомном труде «Партизанское движение во время Великой Отечественной войны и буржуазная историография».

На самом же деле у населения ощущалась готовность остаться в стороне от противоборства двух политических систем, а не стремление немедленно и решительно броситься на защиту пошатнувшегося советского строя. Внезапное исчезновение государственного контроля с его в высшей степени жесткими карательными возможностями, политической регламентации жизни и идеологических установок, направленных на формирование образа мыслей в установленных Советским государством формах, привело к образованию в умах советских граждан своеобразного вакуума и появлению чувства растерянности. В результате готовность народа к самопожертвованию во имя коммунистических идеалов проявилась в гораздо меньшей степени, чем это ожидалось немецкой стороной. При этом в памяти людей все еще жили воспоминания о советской власти с ее жестким партийным руководством и постоянно висевшей над каждым человеком возможности беспощадной расправы, что негативно сказывалось на оценках прошлой жизни.

Растерянность и отсутствие ясности относительно целей начатой Германией войны в первые военные недели являлись характерными и для широких кругов советской армии. Кроме того, в ней было немало командиров, которые хотя и отделяли террор, осуществлявшийся во время «чистки» 1937 года, от большевистского государства, все же надеялись на то, что у России появился новый путь ее развития. Здесь будет уместно пояснить, что «чистка» Советского государства была организована Сталиным после убийства в 1934 году секретаря партийной организации Ленинграда Кирова. В ходе нее массово уничтожались все нежелательные и оппозиционно настроенные члены партии и граждане. Репрессии носили волнообразный характер и проводились с 1936 по 1938 год.

Поэтому они противостояли наступавшему неприятелю скорее с изумлением, чем с убеждением в такой необходимости, надеясь получить с немецкой стороны какие-нибудь разъясняющие случившееся слова, какой-нибудь жест взаимопонимания или призыв к построению нового русского государства. Подобное утверждение содержалось, в частности, в докладе СС об обстановке в СССР от 8 июля 1841 года, где отмечалась существенная разница в настроениях населения на оккупированных территориях по сравнению с настроем жителей в остальной части Советского Союза. Однако эти ожидания не оправдались. Более того, истинные цели нацистов в развязанной ими войне скоро проявились со всей своей очевидностью, что привело к заметному укреплению у советских людей чувства патриотизма и вызвало нарастающее стремление к сопротивлению.

На первой же фазе войны, характеризовавшейся для советских вооруженных сил катастрофическим развитием, появилось пугающе огромное число перебежчиков. Их настроения, как и у большинства пленных, захваченных в невиданных до той поры масштабах, отчетливо показали, насколько мало они оказались проникнутыми коммунистической идеологией. Это, в частности, отмечалось в обобщенных донесениях, а также в журналах боевых действий различных воинских частей.

Такое положение дел, несмотря на чрезвычайно сложные условия, заставило советское правительство в срочном порядке заняться, с одной стороны, политическим укреплением вооруженных сил, а с другой – восстановлением и поддержанием народных симпатий к режиму.

Для немецкого же руководства выгодно использовать сложившееся положение на этой начальной фазе войны для решения поставленных задач большого труда не составило. Однако каждое проведенное при этом разумное политическое действие противоречило основополагающим установкам Гитлера, зато заложенные им еще при предварительном планировании импульсы начали немедленно претворяться в жизнь практически на всех оккупированных территориях.

Кроме исходившей из примитивного стремления к власти цели установления колониального господства на основе считавшегося нерушимым военного, политического и культурного превосходства никакая другая мысль о необходимости политического убеждения и привлечения на свою сторону народов Советской России не допускалась. В то же время в листовке, подготовленной Розенбергом в самом начале войны на Востоке и направленной в адрес народов Советского Союза, уверялось, что национал-социализм приветствует всех, кто присоединяется к его борьбе. Эта листовка была даже опубликована 29 июня 1941 года в печатном органе НСДАП – фашистской газете «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель»).

Это были слова, не имевшие никакой связи с последовавшими позже заявлениями и установками. Хотя за несколько недель до начала войны всем, отвечавшим за пропаганду на Востоке, было поручено разъяснить народам Советского Союза, что боевые действия, ведущиеся Германией, направлены исключительно против Советского государства и его политических вождей и что целью германской армии является лишь освобождение народов Востока от страха перед большевистским террором.

Такого рода освободительными заверениями немецкое руководство рассчитывало успокоить население, добиться от него послушного поведения и сотрудничества по предупреждению разрушений и мародерских действий коммунистических элементов. При этом наряду с подобными увещеваниями звучала и угроза применения самых жестких наказаний за проявление любых форм активного или пассивного сопротивления.

Одновременно была поставлена задача первоначально тщательно умалчивать о готовящемся политическом будущем восточных народов, а также избегать ответов на вопросы, связанные с перестройкой экономической жизни и, в особенности, по обратному преобразованию коллективных хозяйств в индивидуальные частные владения. Вместо этого до заинтересованных лиц разрешалось со всей осторожностью доводить информацию об известной готовности германского правительства поощрять их устремления к созданию небольших национальных государств на территории Советского Союза. Именно об этом говорилось в специальной директиве, подготовленной отделом пропаганды штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта от 9 июня 1941 года за № 144/41 (ND, т. 34. С-026).

Сокрытие ответов на животрепещущие вопросы советского народа относительно своего будущего и уготовленного для него уклада жизни объяснялось тем, что германское правительство на протяжении длительного времени не имело другого представления, кроме того, которое было основано на теории об установлении мирового господства. И заранее раскрывать свои далекоидущие планы оно не хотело. Только политическое развитие в восточных областях заставило его против своего желания внести в них определенные коррективы. Однако время, когда они являлись еще актуальными и могли встретить ответное понимание, было давно упущено.

Возбуждение воли к сопротивлению – эксперимент

Боевые успехи наступавших германских войск уже после первых месяцев войны поставили Красную армию и советское правительство в отчаянное положение. Ведь советская армия понесла такие громадные потери в живой силе и технике, какие не могли бы выдержать ни одни вооруженные силы в мире. Советское же правительство оказалось перед фактом потери почти всех западных территорий страны с очень ценными сельскохозяйственными и промышленными областями, в которых проживали миллионы человек. И в таких условиях его стойкость, проявившаяся в неустанных попытках стабилизации угрожающего положения на фронтах, восстановления боеспособности рассыпавшихся под ударами противника фронтовых групп и энергичной мобилизации всех сил по спасению невосполнимых индустриальных мощностей, заслуживает неподдельного удивления.

В том по-настоящему бедственном положении идея о поднятии населения в оккупированных немецкими войсками областях на активное сопротивление и придании ему упорядоченного характера могла основываться только на попытке придания данному движению цели политической направленности – затруднения установления германского господства. При этом советское руководство хорошо понимало, что ощутимого облегчения для действий фронтовых воинских частей, которые вели тяжелые бои, от трудно организуемых и разобщенных одиночных акций ожидать не приходилось.

В предвоенное время Сталин не раз выказывал свою убежденность в том, что советская армия оснащена достаточно хорошо, чтобы удерживать любого противника от попыток вторгнуться на территорию Советского государства, и в том, что в результате этого она никогда не превратится в театр военных действий. Естественно, что, исходя из таких соображений, основательная подготовка народного сопротивления на случай войны не проводилась. Поэтому теоретические и практические основы по организации общенационального сопротивления стали прорабатываться только с началом войны и перед лицом рвущихся вперед немецких войск, что требовало, в свою очередь, определенной импровизации. О том тяжелом времени на конференции советских историков в апреле 1965 года поведал бывший начальник штаба русского партизанского движения П. К. Пономаренко³², который откровенно и критически признался в том, что Красная армия оказалась не готовой к партизанской борьбе, и армейское командование вначале вообще сомневалось в ее эффективности. Поэтому руководство ею вынуждены были взять на себя местные партийные органы, находившиеся за линией фронта. Однако и они не имели ни малейшего представления о ее возможностях.

Причем при теоретическом осмыслении возможностей организации партизанской войны был найден только один воодушевляющий момент – очень скоро советское правительство узнало, что его главные опасения относительно усилий германских оккупационных властей по политическому привлечению на свою сторону населения и скорейшего создания оппозиционного правительства из местных представителей оказались беспочвенными. Таким образом, перед Советами открылось поле приложения будущих усилий.

Первоначально в качестве одной из главных задач советское правительство считало необходимость срочного укрепления вооруженных сил в политическом отношении, с тем чтобы возмущение солдат и населения вероломным нападением переросло в ненависть к наступавшим. Поэтому для достижения этой цели во всех областях Советского государства были задействованы все средства пропагандистского влияния, которые, используя отдельные инциденты в районах боев и происшествия на оккупированных немецкими войсками территориях, развернули широкую работу.

Исходя из стратегических и пропагандистских соображений, для советского правительства и командования Красной армии было важно создать полную негативную картину обо всех процессах, происходивших в занятых немцами областях, и развернуть среди населения агитацию, направленную против оккупационных властей. При этом в первую очередь она должна была проводиться среди жителей наиболее угрожаемых участков, то есть проживавших в прифронтовых областях на направлении возможного дальнейшего продвижения немецких войск. Причем развертывание работы по организации и усилению народного сопротивления было возможно только в районах на оккупированных территориях, остававшихся под советским контролем. Оттуда же могло осуществляться и руководство этим движением. К тому же проведенные в этих районах мероприятия создавали достаточно мощные основы для немедленного начала повстанческой борьбы и нелегальной политической работы в случае их захвата немецкими войсками.

Вопросы, связанные с подготовкой нелегальной партийной работы и созданием ячеек сопротивления на оккупированных советских территориях, сразу же после начала войны были поручены Коммунистической партии Советского Союза. По указанию региональных партийных комитетов еще при отходе советских вооруженных сил в отдельных населенных пунктах оставлялись самые надежные и способные вести нелегальную деятельность партийные деятели, которые растворялись среди массы населения или прятались в тайных, наспех подготовленных укрытиях с задачей неприметно и осторожно обзавестись необходимыми контактами для подготовки активного вооруженного сопротивления.

При организации такой работы, скорее всего, первоначально строились расчеты на быстрое развертывание движения Сопротивления, с тем чтобы оно могло оказывать существенное воздействие с военной точки зрения. При этом готовыми к таким нелегальным действиям первоначально могли быть только члены партии, преследуемые политическими органами оккупационных властей. Однако быстро собрать их в один кулак оказалось не так-то просто. К тому же имевшиеся в Советской России рабочие и молодежные боевые группы, к которым можно отнести также членов Осоавиахима³³, оказались слабо организованными и к нелегальной работе неподготовленными.

Поэтому использование этих полувоенных формирований было возможным только после детального изучения ими неприятельской тактики ведения боя, боевого состава и вооружения противника. Из тех же соображений определенную ценность представляло собой и освоение опыта партизанских действий, а также наставлений по ведению боя времен Гражданской войны 1918–1920 годов, особенно в плане решения организационных вопросов. Ведь тактику борьбы движения Сопротивления, исходя из местных особенностей, в любом случае следовало разработать заново.

К тому же в этой ситуации выяснилось и еще одно затруднявшее работу обстоятельство, выражавшееся в том, что большая часть населения, особенно в сельской местности, при смене власти выказала стремление обойтись без всяких мятежей. Оказалось, что народ, вынуждаемый к безоговорочному подчинению государственной власти, был готов поддержать господство тех, кто был в состоянии открыто продемонстрировать свою силу. А ведь это соответствовало теоретическим разработкам и опыту В. И. Ленина, а также других организаторов русской революции, которые позволили подвести столь необходимые и немедленно реализуемые основы под организацию партизанской войны в 1941 году.

Учение В. И. Ленина о повстанческой войне

Уже в своих ранних работах В. И. Ленин указал на огромное значение для судеб Европы неразрывной взаимосвязи политических и военных противоречий. Ясно осознавая неизбежные последствия политики империалистических великих держав, он предвидел возникновение вооруженных конфликтов, в результате которых эти державы будут смертельно ослаблены или вообще уничтожены.

Предвидя это, В. И. Ленин готовил революционную войну, которая позволила бы в конечном итоге воздвигнуть на обломках старых великих держав мировой коммунистический порядок. При этом на основе взглядов Клаузевица³⁴ о политике и войне он разработал собственную теорию о взаимосвязи войны с классовой борьбой, согласно которой политика является производителем (в том числе интеллигенции), а война – ее инструментом.

Из такого подхода становится совершенно ясно, что В. И. Ленин сам намеревался использовать этот инструмент и видел в развязывании Первой мировой войны важный шаг для достижения своих революционных целей. Это отчетливо просматривается в его высказываниях, которые он опубликовал в газете «Социал-демократ» от 1 ноября 1914 года. В частности, В. И. Ленин заявил следующее:

«Война – не случайность, не „грех“, как думают христианские попы (проповедующие патриотизм, гуманность и мир не хуже оппортунистов), а неизбежная ступень капитализма, столь же законная форма капиталистической жизни, как и мир. Война наших дней есть народная война. Из этой истины следует не то, что надо плыть по „народному“ течению шовинизма, а то, что и в военное время, и на войне, и по-военному продолжают существовать и будут проявлять себя классовые противоречия, раздирающие народы. Отказ от военной службы, стачка против войны и т. п. есть простая глупость, убогая и трусливая мечта о безоружной борьбе с вооруженной буржуазией, воздыхание об уничтожении капитализма без отчаянной гражданской войны или ряда войн»³⁵.

В. И. Ленин надеялся, что в ходе мировой войны широкие народные массы извлекут необходимые уроки, просветятся, пробудятся к борьбе и воспримут ее как сигнал к восстанию против тех, кто поставил их на грань выживания и привел к катастрофе. Он готовил это пробуждение с помощью создания дисциплинированной и пропитанной коммунистической идеологией партийной элиты как «офицерского корпуса» армии будущей гражданской войны.

Эта война заметно отличалась от обычных форм ведения боевых действий и отвечала его представлениям, выработанным в ходе изучения истории и опыта империалистических войн. Это была борьба угнетенных, вышедшая из народа и им же осуществлявшаяся. И эта война поменяла свою сущность и наиболее близко подошла к своему абсолютному облику, являясь продолжением изменившейся политики. Мобилизуя иные силы, она придала ведению боевых действий невиданную до той поры энергию. Прообразом же ее послужили действия революционных армий Франции и боевых групп Парижской коммуны 1871 года.

В своей «Военной программе пролетарской революции» В. И. Ленин потребовал подготовку рабочего класса и крестьянства к гражданской войне следующими словами:

«Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием, иметь оружие, такой угнетенный класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались, как с рабами…»³⁶

В 1907 году со ссылкой на события революционного 1905 года в России на лондонском конгрессе Российской социал-демократической партии³⁷ В. И. Ленин предложил резолюцию о подготовке к захвату власти в России, в которой охарактеризовал партизанские акции революции 1905 года как подготовку к массовому открытому вооруженному восстанию.

По его мнению, участники таких боевых акций во время будущих революционных выступлений в ходе восстания смогли бы послужить руководящими кадрами масс и их соответствующим образом подготовить, передав им опыт проведения неожиданных наступательных операций.

Ближайшую задачу таких акций он видел в раздроблении и дезорганизации полицейского, военного и правительственного аппарата, а также в беспощадной борьбе против всего того, что могло быть использовано против народа и для его запугивания. При этом уже тогда В. И. Ленин потребовал подчинить управление подобными партизанскими акциями коммунистической партии, чтобы таким образом не допустить бесполезного разбазаривания сил пролетариата и обеспечить учет условий рабочего движения в конкретном месте и настроений широких народных масс. О мыслях В. И. Ленина о партизанской войне, в частности, можно прочитать в газете «Пролетарий» № 5 от 30 сентября 1906 года и в 13-м томе пятого издания его сочинений.

Для осуществления этой повстанческой борьбы В. И. Ленин рекомендовал создать вооруженные революционные боевые группы. По его мнению, это могли быть достаточно большие подразделения и небольшие отряды из двух-трех борцов, которых объединяла бы принадлежность к одной и той же профессии, фабрике или проживание в одном населенном пункте и которые добровольно собрались бы вместе для совместной борьбы.

В более поздних обобщениях В. И. Ленин еще раз подчеркнул важность этих изложенных в различных резолюциях требований и развил их дальше, отметив, что в процессе общественного развития и формирования сознания народных масс необходимо развивать новые формы и методы борьбы народов за свое национальное или социальное освобождение. Сюда можно добавить и рассуждения по этому вопросу Фридриха Энгельса, которые были им изложены в статьях о Франко-прусской войне 1870–1871 годов, изданных в Берлине в 1957 году отдельной книгой «Заметки о войне». В них он, в частности, отмечал, что народ, допускающий покорность только из-за того, что его хозяева утратили способность к сопротивлению, заслуживает всеобщего презрения как нация трусов. Там же, где народ оказывает это нерегулярное сопротивление, вторгшийся противник очень скоро обнаруживает невозможность применения устаревшего средневекового кодекса об огне и крови (Энгельс Ф. Франко-прусская война 1870–1871 годов).

При этом В. И. Ленин подчеркивал, что партизанские акции протеста как новая форма борьбы развились спонтанно и вынужденно в экономических и политических кризисных ситуациях. Такой ее спонтанности соответствует, с одной стороны, стремление к убийству отдельных притеснителей, а с другой – возможность заполучить экономические средства для дальнейшего ведения повстанческой борьбы.

Одновременно в соответствии с уровнем революционного развития того времени В. И. Ленин потребовал от партии пролетариата не рассматривать партизанскую борьбу в качестве единственного или очень важного средства, а использовать ее как дополнительный способ, подчиненный всем остальным формам протеста. Кроме того, по его мнению, партизанскую войну надлежало облагородить путем разъяснительной и организационной работы социалистической партии. При этом партия должна была видеть в качестве своей задачи создание таких организаций, которые смогли бы быстро поднять массы как на широкие повстанческие бои, так и на небольшие акции протеста.

В статье «Уроки московского восстания» В. И. Ленин прямо отмечал: «Социал-демократия должна признать и принять в свою тактику… массовый террор, разумеется, организуя и контролируя его, подчиняя интересам и условиям рабочего движения и общереволюционной борьбы»³⁸.

Насколько важными для большевистской партии были эти революционные народные силы как условие и средство захвата власти, настолько же мало они, несмотря на заложенные в сознании русского народа тревожно активные, анархистские и связанные с конкретной личностью партизанского бунтаря традиции, оказались приспособленными для защиты молодого Советского государства от массированного военного наступления контрреволюции. На вызовы 1918 года В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий ответили созданием строго организованной Красной армии, которая вобрала в себя остатки старой царской армии, соединив их с революционно настроенными партизанами.

В. И. Ленина же сложившиеся условия заставили вернуться к взглядам К. Маркса, касавшимся необходимости защиты государственной власти при помощи вооруженной общины. При этом ему помогли изложенные в 1851 году Ф. Энгельсом в рукописи «Возможности и перспективы войны Священного союза против Франции в 1852 г.» мысли о вероятности победы революционного государства в борьбе против сильного контрреволюционного альянса.

Ф. Энгельс, а вместе с ним В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий считали, что без включения значительной части старого военного аппарата в ряды пролетарских вооруженных сил возможности построения способной к защите нового строя армии являются иллюзорными. При этом Ф. Энгельс подчеркивал, что создание регулярного войска революции из крестьян и «городской черни» в соединении с офицерскими и унтер-офицерскими кадрами старой армии возможно только в условиях террора.

Реальности Гражданской войны в России и ее особенности, с которыми столкнулось советское правительство в 1918–1920 годах, во многом напоминали условия лета 1941 года. Как и в 1918 году, когда многие русские области оказались занятыми вооруженными силами контрреволюции, в 1941 году оккупированные немецкими войсками части страны рассматривались им как территории, находящиеся в предреволюционном состоянии и готовые превратиться в поле деятельности вооруженных «революционных» партизанских отрядов. При этом задачей данных отрядов являлось проведение соответствующей пропаганды и осуществление террора для подготовки условий перехода власти в руки «революционной партии». Причем и в 1918, и в 1941 годах непреложным условием успешной борьбы являлось наличие в непосредственной близости от района действий этих отрядов пропитанной революционными идеями вооруженной силы.

В годы Гражданской войны эта пропитанная подобными представлениями партизанская борьба в тылу белых армий Колчака и Деникина себя вполне оправдала. В условиях почти безвыходного положения сражавшейся Красной армии боевые действия партизан, работа по разложению вооруженных сил противника и среди населения, создание революционной ситуации в неприятельском тылу посредством террора и революционной пропаганды заметно облегчили и подготовили полный возврат советской государственной территории.

Вместе с тем именно по вопросам установления господства и включения партизанских отрядов в состав регулярных частей Красной армии возникли серьезные трудности, обусловленные спецификой партизанской борьбы. Дело заключалось в том, что после достижения политических целей разбуженный революционный дух в завоеванных областях угасал не сразу, а часто проявлявшееся самоуправство партизанских командиров и прививавшаяся годами самостоятельность при ведении боевых действий мешали вхождению партизанских отрядов в части Красной армии. Ведь такое никак не сочеталось с дисциплиной нормально функционирующей и руководимой на основе единоначалия армии. В частности, еще на VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов 9 ноября 1918 года Л. Д. Троцкий отмечал:

«Есть превосходно обстрелянные части, которые прошли суровую школу испытаний во время партизанской войны. У них есть командиры, которые разделяли с ними все невзгоды, бедствия и все заслуги боев в течение многих месяцев и на Украине, и на Дону, и на Северном Кавказе, но, вместе с тем, эти части несли в себе – больше всех остальных наших частей на других фронтах и сейчас еще от этого не излечились – отрицательные черты партизанского периода войны. Каждый партизанский командир считал свою часть, свой отряд, который он потом наименовывал дивизией, замкнутым миром; он требовал от солдат своей дивизии соблюдения строжайшей дисциплины и даже нередко умел ее поддерживать и создавать. И в то же время, по отношению к более высоким командным центрам наверху, у него самого часто этой дисциплины не хватало. Свести эти части в регулярные соединения, правильные единицы, дивизии нормально действующей централизованной армии было трудно…» Подробнее об этом можно прочитать в его книге «Рождение Красной армии», выпущенной в Вене в 1924 году.

В результате войсковым командирам приходилось буквально выкорчевывать разлагавший солдат партизанский дух, начинавший распространяться внутри подчиненных им частей. На это довольно остро в своем письме ЦК РКП(б) к организациям партии обратил внимание В. И. Ленин еще в июле 1919 года:

«Партизанщина, ее следы, ее остатки, ее пережитки причинили и нашей армии и украинской неизмеримо больше бедствий, распада, поражений, катастроф, потери людей и потери военного имущества, чем все измены военспецов»³⁹.

В марте 1920 года в речи на III Всероссийском съезде работников водного транспорта, в которой В. И. Ленин одобрил перенос центра тяжести революционной борьбы с вооруженных народных масс на регулярные части Красной армии, его озабоченность партизанщиной прозвучала еще раз:

«Если наша Красная армия в другой отрасли одержала победы, то это потому, что мы эту задачу сумели решить по отношению к Красной армии. Тысячи бывших офицеров, генералов, полковников царской армии нам изменяли, нас предавали, и от этого гибли тысячи лучших красноармейцев, – вы знаете это, но десятки тысяч нам служат, оставаясь сторонниками буржуазии, и без них Красной армии не было бы. И вы знаете, когда без них мы пробовали создать два года тому назад Красную армию, то получилась партизанщина, разброд, получилось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии; ни одной годной к войне дивизии не было, и мы неспособны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых. Этот опыт дался нам кровавым путем…»⁴⁰

После смерти В. И. Ленина в эпоху И. В. Сталина большая часть оставшихся «старых партизан» вместе с другими активными борцами революции, вернувшимися эмигрантами, представителями национальных меньшинств и членами семей видных оппозиционеров в ходе большой «чистки» 1937 года была ликвидирована. И вполне возможно, что в оценке Вайсберг-Цыбульского⁴¹, который сам попал под маховик этих репрессий, содержится немалая доля правды. Он считает, что причиной той трагедии служит тот факт, что участники революционных событий являлись носителями свободы, одним своим существованием напоминая о годах несгибаемого революционного энтузиазма, что отличало ленинские времена от периода деспотии И. В. Сталина.

Зарождение гражданского сопротивления

Основные предпосылки развертывания гражданского сопротивления, естественно, находятся в области политического развития событий. Это означает, что в отношениях между господами и угнетенными должны развиться такие невыносимые противоречия, такая революционная напряженность, которая характерна для ситуации классовой войны. Поэтому для достижения такого состояния в оккупированных немецкими войсками областях были одновременно задействованы две отличавшиеся друг от друга силы – проводники германской оккупационной политики и действовавшие тайно советские функционеры.

Характерные черты немецкой восточной политики проявились довольно скоро, а ее осуществление зачастую проводилось с основанным на осознании своего превосходства пренебрежением, к которому примешивались, возможно, кроющееся в подсознании чувство изначальной вины славян и никогда не исчезавшее недоверие к русскому народу. Поэтому спонтанные нападения на немецких солдат и воздействие продуманных Красной армией мероприятий способствовали обострению складывавшейся на оккупированных территориях ситуации. Во время отхода советских войск красноармейцы в различных населенных пунктах умышленно совершали зверские надругательства частично над мертвыми, а частично и над живыми немецкими солдатами. Делалось это не в последнюю очередь для того, чтобы изначально затруднить возникновение взаимопонимания между германским вермахтом и населением. Немудрено, что такие акции наряду с другими недружественными проявлениями со стороны местных жителей способствовали укреплению в немецких вооруженных силах расовой теории о «недочеловеках» в отношении русского населения.

Этому способствовали и издававшиеся немецкими военачальниками приказы, в которых излагались требования к своим солдатам их отношения к населению на оккупированных территориях. Так, в распоряжении Верховного командования вермахта «Об отношении к вражеским гражданским лицам и русским военнопленным» от 25 июля 1941 года (NOKW 182) и приказе № 2784/41 командования 17-й армии от 30 июля 1941 года (NOKW 1693) говорилось:

«…Русские испокон веков привыкли к жесткому и беспощадному принятию решительных мер по укреплению авторитета. Скорейшего достижения необходимого умиротворения страны можно достичь только при условии беспощадного пресечения любых угроз со стороны вражеского гражданского населения. Всякая терпимость и мягкость являются проявлением слабости…»

Цель такой жесткой установки ясна. Она исходит из обобщений и указывает на необходимость наведения страха как средства поддержания повиновения. При этом применение чувствительных мер устрашения практически не влекло за собой никакого наказания. В результате подобного освобождения солдат от персональной ответственности перед законом каждый житель оказывался беззащитным, что вскоре, несмотря на то что меры концентрации касались только еврейской части населения, привело к распространению всеобщего страха.

В таких условиях штабы оперативного руководства даже вынуждены были оправдывать в глазах немецких солдат мероприятия, вызывавшие у них отвращение. В частности, в приказе от 12 октября 1941 года № 2682/41 будущего командующего группой армий «Юг» фон Рейхенау⁴² говорилось:

«Солдат в восточном пространстве является не только воином, сражающимся по правилам военного искусства, но и носителем беспощадной народной идеи, а также мстителем за все зверства, которые были учинены в отношении немецкого и родственных ему народов… Поэтому солдат должен с полным пониманием относиться к необходимости жесткого, но справедливого мщения еврейским недочеловекам. Это мщение имеет глубокий смысл и предназначено для ликвидации в зародыше мятежей в тылу вермахта, которые, как показывает опыт, организуют евреи…» (NOKW 309).

Остается только гадать, как далеко проникли в сознание воспитанных в духе безоговорочного повиновения приказам солдат эти утверждения, напоминавшие времена крестовых походов за веру. Сосредоточенные на ведении тяжелых боев, требовавших порой от них нечеловеческих усилий, или на мыслях о постоянной угрозе их тылам, они могли первоначально воспринимать такие организуемые командными инстанциями меры как проявление заботы об обеспечении их безопасности. Время, когда исполнение подобных требований армейских приказов стало вопросом совести каждого, настало гораздо позже.

Вполне понятно, что такие и им подобные приказы преследовали цель недопущения возникновения взаимопонимания между солдатами и русским народом. Вместе с тем другие приказы свидетельствуют о том, что немецкие солдаты продолжали проявлять доверчивость в отношении русского населения. Они говорят, что, несмотря ни на что, у них по-прежнему верх брали природные склонности к проявлению непредвзятости при встрече с русскими.

Так, в донесении командира 583-го тылового района за период с 1 апреля по 30 июня 1942 года за № 391, отраженном в журнале боевых действий, отмечено: «В типичном для немцев духе между войсками и местным населением установились такие отношения, которые никоим образом не соответствуют тем, какие должны быть в отношении жителей страны, с которой германская империя находится в состоянии войны» (NOKW 2119). О необходимости борьбы с проявлениями свойственных немцам бесхитростности и доверчивости, в частности, говорится и в обобщенном донесении об обстановке за 29 июля – 20 декабря 1941 года начальника разведотдела 10-го армейского корпуса (NOKW 2365), а также в донесении начальника оперативного отдела штаба 17-й армии от 25 ноября 1941 года (NOKW 2537).

В то же время, несмотря на это, гибельный курс официальной германской политики долго скрывать было невозможно. Очень скоро широким слоям советского народа уготовленная им участь стала понятна.

Своими акциями, проводимыми на оккупированных территориях, германские инстанции создавали коммунистическим агитаторам широкое поле деятельности. При этом имевшиеся в их распоряжении материальные средства для эффективной агитационной работы первоначально были весьма скудны. Ведь в западных областях коммунистическая партия вследствие нехватки времени подготовить временные убежища для небольших по численности групп и схроны с продуктами питания и вооружением в необходимом объеме в каждом населенном пункте не смогла.

Поэтому к оставляемым ею партийным работникам, которым предстояло в их деятельности много импровизировать, предъявлялись большие требования. В своей работе «Партизанская борьба украинского народа против немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированных территориях Украинской ССР», опубликованной в четвертом томе труда «Германский империализм и Вторая мировая война», Л. Е. Кизя⁴³, в частности, отмечал, что на наиболее опасные и решающие участки борьбы во вражеском тылу коммунистическая партия отряжала самых отважных и идеологически выдержанных сыновей и дочерей.

Быстрое продвижение немецких войск и связанные с изменением власти политические преобразования заставляли партийных работников в большинстве случаев менять намеченные районы деятельности и растворяться на просторах страны. Когда же через несколько недель, а то и месяцев, преодолевая неимоверные трудности, им удавалось наконец вернуться, то они находили новую власть в устойчивом состоянии, а возможности установления необходимых контактов со своими земляками сильно ограниченными.

При этом, пытаясь создать политические ячейки, они сталкивались с двойной опасностью. С одной стороны, им мешала бдительность оккупационных властей, а с другой – они встречались с пристальным к себе вниманием со стороны ненавидевших советскую власть земляков, которые по известным мотивам тоже преследовали своих старых обидчиков и гонителей и были рады их выдать. В результате те нередко попадались в ловушки, расставленные своими же соотечественниками.

О развитом политическом инстинкте большинства этих партийных работников свидетельствовала их способность обходиться без детальных указаний центра относительно своих действий. Они исходили из личных наблюдений и изучения реальной ситуации, а также из патриотических соображений. Ведь в условиях ограниченных возможностей применения политической идеологии, когда поддерживавшая ее государственная власть исчезла, коммунистический активист немедленно превращался в патриота, который старался напомнить своим соотечественникам о необходимости сохранения верности родине. Все высказываемые им пронизанные партийной идеологией и исходившие из нее мотивы подъема на борьбу прятались за фасадом патриотических требований.

Таким образом, послушание оккупационным властям начинало выдаваться ими за предательство родины и пособничество угнетателям собственного народа. В результате путем запугивания местью со стороны еще не побежденной советской власти, когда она обязательно вернется, создавался необходимый основанный на страхе базис политической работы, который был действеннее любой пропаганды, направленной на прославление преимуществ и достижений Советского государства. На таком фундаменте политический деятель уже мог разворачивать свою агитационную работу. Тем более что акции, проводившиеся в соответствии с германской оккупационной политикой, как нельзя кстати подходили для подкрепления их пропагандистских утверждений о том, что с началом немецкой оккупации начался возврат к эпохе феодализма, где русским людям была уготована участь рабов.

Это давало возможность утверждать о начале ликвидации национального существования русского народа и использовать для этого известия обо всех случаях проводившихся акций на оккупированных территориях, делая одновременно упор на недолговечность власти новых господ. Кроме того, распространение информации об этих акциях с соответствующими комментариями помогало им снижать привлекательность «нового порядка» в глазах населения и призывать к их несоблюдению.

Одновременно партийные активисты организовывали единичные враждебные действия по отношению к немцам, что вызывало ответные меры оккупационных властей, носившие характер коллективного наказания, под которое вынужденно подпадали обычно ни в чем не повинные люди. А это, в свою очередь, быстро увеличивало число озлобленных и готовых к сопротивлению представителей различных слоев населения. Об этом подробно написано в мемуарах А. Ф. Федорова⁴⁴ «Подпольный обком действует» и Г. М. Линькова⁴⁵ «Война в тылу врага».

Следует отметить, что если политический агитатор, используя национальные чувства, первоначально пытался всего лишь пробудить готовность к сопротивлению, то вскоре выяснилось, что при умелом использовании очевидных слабостей оккупационного режима возможно также вновь укрепить в сознании широких слоев населения их веру в коммунистическое учение в его идеализированной форме. При этом факт неспровоцированного нападения в нарушение имевшегося договора со стороны Германии стал широко использоваться для показа справедливого характера войны Советского Союза.

В свете же марксистско-ленинского учения о том, что любая война носит ярко выраженный классовый характер, и согласно которому одни только ее цели являются достаточным критерием для оценки ее справедливости, немецкое продвижение вглубь советской территории преподносилось коммунистическими агитаторами в качестве образца несправедливой войны со стороны Германии. В труде «История ВКП(б). Краткий курс», опубликованном еще в 1938 году, прямо отмечалось, что существует два вида войн: а) справедливая война, которая является не завоевательной, а освободительной и преследующей цель защитить народ от нападения и попыток его угнетения или освобождения народа от ига капитализма; б) несправедливая, захватническая война, ведущаяся с целью завоевания чужих стран и превращения их народов в рабов.

При этом утверждалось, что справедливые войны соответствуют стремлениям общества к дальнейшему развитию.

Таким образом, немецкое нападение представлялось как естественное проявление империалистической классовой политики, направленной против самих основ социализма и которая непременно должна была натолкнуться на сжатый в кулак отпор со стороны первого в мире социалистического государства. А поскольку, согласно марксистскому учению, социалистическая форма построения общественной жизни всегда несет на себе отпечаток прогресса, то любая направленная против такого общественного устройства борьба является попыткой повернуть вспять исторически обусловленное дальнейшее развитие человечества.

Усилия по организации народного движения Сопротивления в целом соответствовали пропагандировавшимся еще со времен возникновения Советского государства утверждениям В. И. Ленина и других ведущих советских политиков о том, что Советский Союз рано или поздно вынужден будет вести тотальную оборонительную борьбу. Об этом подробнее можно прочитать в избранных сочинениях М. В. Фрунзе, изданных в Берлине в 1956 году.

По мнению М. В. Фрунзе, на эту борьбу советский народ заставит подняться одна только необходимость сохранения ведущей роли пролетариата, и она будет вестись не одними воинскими частями, а потребует напряжения всех народных сил и участия в ней всех без исключения представителей широких масс. В частности, в тех же сочинениях содержится его утверждение, сделанное еще в 1925 году, о том, что в подготовке страны к обороне призвана участвовать не только Красная армия, но и весь народ без исключения.

Не случайно заместитель директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и руководитель коллектива по изданию «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 годов» генерал-майор Е. А. Болтин⁴⁶ в работе «О возникновении и характере Второй мировой войны 1939–1945 годов» в первом томе шеститомного труда «Германский империализм и Вторая мировая война», отмечал, что понятие «защита отечества» наполнилось в этой войне новым содержанием и что любая война капиталистического государства против СССР и других стран социалистического лагеря, не важно, большая она или маленькая, является войной реакционной и несправедливой.

Реальная действительность подтвердила верность подобного предвидения и позволила ссылаться на него в деятельности функционеров по раскрытию глаз советского народа, превратив его в руководящий политический принцип в поднятии на новый уровень убежденности в справедливости дела Советского Союза. Эта действительность помогла связать воедино требование о необходимости всеобщего участия во всенародной обороне и сложившиеся на основе жизненного опыта принципы, позволив утверждать, что вооруженное восстание против произвола и угнетения является очень эффективным методом самозащиты.

При этом следует учитывать, что данный метод наиболее соответствовал стремлению в достижении и поддержании у противника впечатления о том, что он находится в условиях постоянной угрозы для жизни со стороны враждебно настроенного окружения. Что в ответ на все чинимые им несправедливые меры и акты произвола на него обрушатся наносимые из темноты неотразимые удары возмездия народа. Ведь, по мнению советского руководства, такое впечатление должно было привести к росту у неприятеля чувства неуверенности и в конечном итоге парализовать все его военные и политические мероприятия.

Призыв советского правительства к партизанской борьбе

Несмотря на то что И. В. Сталин с самого начала своего правления настоятельно предостерегал от опасностей, угрожавших партии и армии, в случае если они не освободятся от чувства самодовольства и не будут «ежедневно и ежечасно» закалять боеготовность своего класса (и это он повторил в речи на VIII съезде ВЛКСМ в мае 1928 года), предотвратить неожиданное нападение Германии ему не удалось. И хотя советское правительство, особенно после прихода к власти Гитлера, все 30-е годы уделяло особое внимание развитию обороны и готовности к отражению внешней угрозы, которое в отдельные временные отрезки только усиливалось, немецкое наступление пришлось для Красной армии с точки зрения ее боеспособности на самый неблагоприятный момент.

Ведь она еще не оправилась после чистки 1937 года, а ее поредевший высший командный состав не пополнился соответствующим образом подготовленными людьми. В результате он не смог осмыслить уроки и опыт первой стадии мировой войны, что привело к невозможности в полной мере их использовать с военно-технической и стратегической точки зрения.

Наступавшие германские войска нанесли огромный по силе удар по моторизованным частям Красной армии, находившимся по большей части в стадии перевооружения. Одновременно советский Генеральный штаб оказался почти полностью не готовым к организации обороны с учетом новой стратегии и тактики, когда немецкие танковые клинья начали разрывать ее и осуществлять крупномасштабные прорывы на стратегическую глубину.

Тяжелые поражения советской армии в первые недели войны буквально парализовали волю высшего армейского и государственного руководства Советского Союза. Это выразилось в его неспособности ориентироваться в быстро менявшейся обстановке на фронтах и в отсутствии какого-либо внятного объяснения подобного развития событий.

В результате в руководящем звене Советского государства, за редким исключением, практически повсеместно воцарилось настроение упадничества и глубокого пессимизма. Не случайно в своем выступлении на XX съезде КПСС, опубликованном в 38-м номере газеты «Красная Звезда» от 15 февраля 1956 года, Н. С. Хрущев, в частности, так охарактеризовал поведение И. В. Сталина в первые недели войны: «Было бы неправильным не сказать о том, что после первых тяжелых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец. В одной из бесед в эти дни он заявил:

– То, что создал Ленин, все это мы безвозвратно растеряли…

Сталин непосредственно вмешивался в ход операций и отдавал приказы, которые нередко не учитывали реальной обстановки на данном участке фронта и которые не могли не вести к колоссальным потерям человеческих жизней».

Получается, что И. В. Сталин сам был убежден в том, что дело В. И. Ленина было разрушено. Он обратился по радио к народам Советского Союза лишь через одиннадцать дней после начала немецкого вторжения, продекламировав при этом в общих выражениях сложившееся политическое положение, изложенное в воззвании к советскому народу о тотальной оборонительной борьбе, принятом 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии Советского Союза.

И. В. Сталин разъяснил развитие германо-советских отношений до нападения Германии, защищая политику Советского Союза и подчеркивая немецкое вероломство в нарушении имевшегося договора. Он заверил народы СССР в том, что на стороне Советского Союза и героической борьбы советского народа находятся симпатии других народов, включая лучших людей Германии, которые одобряют предпринимаемые ими меры.

И. В. Сталин не стал скрывать, что над Советским государством нависла огромная опасность со стороны безжалостного врага, поставившего перед собой цель вернуть власть помещиков и восстановить царизм. «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом…» – подчеркнул он (из выступления И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 года).

В том же выступлении И. В. Сталин указал, что напавший на СССР враг преследует также цель разрушить национальную культуру и национальную государственность свободных народов Советского Союза, их онемечивание и превращение в рабов немецких князей и баронов. Поэтому, подчеркнул он, война с фашистской Германией – это борьба не на жизнь, а на смерть. Она является не обычной войной, где сражаются друг с другом только вооруженные силы противоборствующих государств, а войной всего советского народа против фашистского порабощения, «отечественной» войной, имеющей цели не только ликвидации нависшей над Советским Союзом угрозы, но и оказания помощи всем народам Европы, вынужденных страдать под игом германского фашизма.

В выступлении И. В. Сталина содержался также приказ партии и русскому народу «не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».

На оккупированных же врагом территориях, подчеркнул он, необходимо развернуть всеобщую народную войну. Дословно это прозвучало следующим образом: «В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

29 июня 1941 года Центральный комитет Коммунистической партии предписал всем партийным организациям в областях, над которыми нависла угроза их захвата немецкими войсками, подготовиться к подпольной работе, а И. В. Сталин 3 июля 1941 года озвучил его приказ, призвав всех проживавших на оккупированных территориях советских граждан развернуть партизанскую войну.

После этого призыва от 3 июля 1941 года во всех оккупированных германскими войсками областях Советского Союза официально началась организация партизанской войны. Коммунистической же партии на угрожаемых территориях страны поручалось интенсивное проведение подготовки нелегальной работы и связанного с ней формирования групп сопротивления, а в уже оккупированных районах – целенаправленное собирание воедино имевшихся в них сил.

Таким образом, путем провозглашения отечественной войны от всего советского народа потребовали активного участия в оборонительной борьбе. Кроме того, в том ужасающем бедственном положении, в каком он и без того оказался, опираясь на национальные идеалы, его сознательно призвали к выполнению традиционной русской миссии по освобождению народов Европы. Заложенная в национальном характере русского народа глубокая любовь к родине и базирующаяся как минимум на религиозном сознании готовность к добровольному самопожертвованию были в полной мере использованы поборниками советской системы для защиты своей политической власти.

Кроме того, основанная на национальном самосознании оборонительная борьба должна была привести и к укреплению ведущей роли Советского государства среди международного коммунизма и подготовить идеальную почву для осуществления советской политики, империалистические черты которой отчетливо проявились уже в первые послевоенные годы.

Формирование сил сопротивления

Изданный 29 июня 1941 года Центральным комитетом Коммунистической партии и Советом народных комиссаров СССР приказ по организации партизанской войны⁴⁷ вызвал кипучую деятельность среди партийных и государственных органов прифронтовых областей по мобилизации всех политических сил. Тогда же, 29 июня 1941 года, ЦК ВКП(б) принял решение о проведении диверсионной деятельности на вражеских аэродромах. В результате, по советским сведениям, уже вскоре 28 диверсионных групп под руководством первого секретаря ЦК Коммунистической партии Белоруссии П. К. Пономаренко были заброшены поблизости от аэродромов противника. Другие же группы в течение июля просочились через линию фронта в районах населенных пунктов Рославль, Лесное и Гомель.

18 июля 1941 года ЦК ВКП(б) принял новое постановление «Об организации борьбы в тылу немецких войск», которое обязывало возглавить эту борьбу все партийные, профсоюзные и комсомольские организации, а также государственные органы прифронтовых областей.

Тогда же Н. С. Хрущев по поручению ЦК ВКП(б) энергично занялся созданием нелегальных партийных и партизанских организаций. Так, буквально на второй день войны первый секретарь Ровненского обкома КП(б)У В. А. Бегма⁴⁸ получил от Н. С. Хрущева указание организовать на оккупированной территории подпольные партийные и комсомольские организации, а также партизанские отряды.

6 июля 1941 года ЦК компартии Украины и Совет народных комиссаров Украины приняли совместное воззвание к украинскому народу, в котором озвучили приказ московского Центрального комитета. В нем было подчеркнуто, что настало время, когда каждый должен до конца исполнить долг перед родиной и народом даже ценой своей жизни. Этот призыв был опубликован в газете «Советская Украина» от 7 июля 1941 года.

Воззвание обязывало трудящихся формировать партизанские отряды и диверсионные группы, взрывать дороги и мосты, нарушать линии связи, заражать склады для хранения запасов, нападать на обозы и расстраивать все мероприятия немецких властей. При этом с украинскими областными и районными партийными комитетами как организаторы народной борьбы работали представители ЦК КП(б)У М. А. Бурмистенко⁴⁹ и Д. С. Коротченко⁵⁰.

Несколько ранее, 5 июля 1941 года, на заседании ЦК КП(б)У был рассмотрен и принят детальный план создания подпольных обкомов и райкомов партии. При этом ведущие силы нелегального партийного движения подверглись тщательному отбору. В результате на Украине было спланировано и по большей части создано 23 подпольных обкома, 67 городских комитетов и 564 райкома.

Особое внимание ЦК КП(б)У привлекли к себе доклады с мест об отдельных спонтанных акциях протеста населения, которые не были им запланированы. Ведь они соответствовали его намерению придать народным выступлениям не столько политический, сколько национальный характер. Именно поэтому организаторами местных групп сопротивления, а позднее командирами активных партизанских отрядов назначались беспартийные. Не обладая вначале боевым опытом, они затем действовали без поддержки со стороны советских тылов, но при этом выполняли основные требования, предъявлявшиеся к ведению партизанской войны, – держали оккупационные войска в постоянном напряжении, а также усиливали недоверие между немецкими солдатами и местными жителями, мешая их сближению.

Типичный случай подготовки к партизанской войне на еще не оккупированных территориях в момент правительственного обращения описывает в своей книге «Подпольный обком действует» украинский партизанский предводитель А. Ф. Федоров. Поэтому для лучшего понимания происходивших в то время событий и тех трудностей, которые приходилось преодолевать при переходе от стадии планирования к организованной протестной деятельности, здесь будет уместно очень сжато изложить его воспоминания.

В частности, А. Ф. Федоров, ведущий партийный украинский работник, сообщает, что еще 4 июля 1941 года Н. С. Хрущев посоветовал ему начать подготовку партизанской войны на севере Украины в Черниговской области. Инструкции же по ее организации он получил от поднаторевшего в этих вопросах в годы Гражданской войны М. А. Бурмистенко.

В районе Чернигова было не более семи человек, руководивших организацией и ведением партизанской войны. Причем каждый из них отвечал за конкретный участок работы. В частности, четверо занимались созданием самой организации, сооружением временных убежищ и схронов необходимых запасов, а также подготовкой пропагандистских акций и боевых операций. Другие же трое перепроверяли кадры и, в особенности в период строительства организации, осуществляли строгий надзор за людьми, отобранными для партизанской деятельности.

В таком распределении усилий отчетливо просматривается, какое большое значение придавали организаторы партизанской борьбы обеспечению внутренней прочности этого движения. В то время прием новых членов в партизанские отряды предусматривалось осуществлять исключительно из числа членов партии. Каждый день перед обкомом представало по 10–15 человек, которых проверяли затем на профессиональную пригодность.

В скором времени партия отобрала 500 человек, которых снабдили фальшивыми документами. Одновременно были подготовлены тайные и известные одному только партийному руководству лесные склады с оружием, продовольствием, обувью и различными бланками. Этого на первое время до захвата трофеев у противника должно было хватить.

После окончания этих приготовлений 18 июля 1941 года был отдан приказ о создании окружного партизанского отряда, то есть самостоятельной боевой единицы, состоящей из нескольких рот, численностью от 180 до 200 человек. Организационно предусматривалось иметь в нем конное отделение, команду подрывников и пехотные отделения.

8 августа 1941 года этот окружной отряд покинул город Чернигов и направился для прохождения обучения на лесную стоянку возле реки Снов. Ведь по договоренности с оперативными штабами Красной армии оборонительные бои там не предусматривались, а все войсковые передвижения должны были проходить в стороне.

Сам же Федоров вместе с тридцатью партизанами покинул Чернигов несколько дней спустя после занятия города немецкими войсками и, совершив двенадцатидневный пеший марш, прибыл к партизанскому отряду, расположившемуся на болотах возле реки Снов. Затем они в рабочих одеждах направились в близлежащие села, где собирались выдавать себя за отпущенных военнопленных. Встречавшихся по пути отставших от своих частей красноармейцев они призывали следовать вместе с ними. Причем по дороге им бросилось в глаза, что немецкие воинские части и полевые комендатуры с большой беспечностью относились к вопросам обеспечения безопасности армейских тылов.

В частности, в своих воспоминаниях Федоров отмечал, что, по его предположениям, немцы должны были гораздо быстрее установить свой «порядок» на занятых ими территориях. Ему и не снилось даже, что он сможет открыто шагать по дорогам средь бела дня. Причем не только по проселочным дорогам, но и по сельским улицам.

Руководители подпольной борьбы хорошо знали, как воспользоваться беспечностью противника – в каждом селе по пути следования они вербовали доверенных лиц или оставляли своего человека, которому поручалось вести антинемецкую агитацию среди населения. Поэтому, когда они несколько месяцев спустя предприняли новый рейд по оккупированной территории, то были уже в состоянии путем угроз наказания со стороны партизан воспрепятствовать распространению среди населения готовности следовать распоряжениям германских властей.

Так, в селе Воловицы, как и в других населенных пунктах на оккупированной территории, рядом с распоряжением немецких властей о сдаче местным населением определенного количества скота появился строжайший приказ партизан, запрещавший выполнять это указание. Ниже приводится его текст (оригинал на украинском языке), взятый из книги А. Ф. Федорова:

ПРИКАЗ

командующего партизанским движением на Черниговщине генерал-лейтенанта Орленко

Город Чернигов, ноябрь 1941 года.

Немецко-фашистские оккупанты при помощи их слуг – полиции, кулаков, украинских националистов и иной сволочи – грабят украинский народ, наложили на крестьян контрибуцию: хлеб, скот, картофель и другие продукты. С целью устранения грабительских действий немецко-фашистских захватчиков и их слуг приказываю:

1. Категорически запретить всем гражданам вывоз хлеба, скота, картофеля и других продуктов – контрибуции немецким оккупантам.

2. Лица, которые нарушат этот приказ – повезут хлеб, скот, картофель и иные продукты немецко-фашистским оккупантам, – будут наказаны суровой революционной рукой, как подлые изменники Советской Родины.

3. Командирам партизанских отрядов выставить секретные посты на дорогах подвоза продуктов к пунктам сбора.

4. Старосты, полицейские, которые будут выполнять распоряжения немцев о вывозе контрибуции (хлеба, скота, картофеля и др.), будут немедленно уничтожены вместе с их змеиным гнездом.

Товарищи крестьяне и крестьянки! Не дадим ни одного килограмма хлеба, мяса, картофеля и других продуктов немецко-фашистским грабителям!

Здесь следует оговориться, что фамилия Орленко являлась псевдонимом А. Ф. Федорова.

Для того чтобы угроза, содержавшаяся в приказе, не показалась жителям пустым словом, вскоре начались убийства сельских старост, назначенных немецкими комендантами. Однако подлинной целью подобных акций являлось стремление сделать народ своим соучастником и побудить его к игнорированию распоряжений немецких властей.

Таким образом, население оказалось между двух огней – ему грозила жестокая кара либо с одной, либо с другой стороны. Народ сам превращался в объект борьбы и одновременно становился жертвой, а место его проживания – в территорию противоборства.

Тем временем из близлежащих украинских мест в заболоченные районы между реками Снов и Проня подтянулись и другие партизанские отряды, которые наименовались в соответствии с названием мест, откуда они прибыли, – «Рейментаровский» (от села Рейментаровка), «Холменский» (от села Холмы), «Перелюбский» (от реки Перелюбка) и «Корюковский» (от Корюковского района). Теперь предстояло решить задачу по их сплочению под единым руководством и координации до этого разобщенных выступлений. На это, естественно, ушло некоторое время, но уже в середине ноября 1941 года командиры некогда разрозненных отрядов стали действовать как единое целое, образовав партизанское соединение под командованием А. Ф. Федорова, которому было присвоено наименование Партизанский отряд имени Сталина.

В занятых немцами населенных пунктах ячейки ушедшей в подполье партии тоже смогли укорениться. Так, в сентябре 1941 года в селе Холмы возникла комсомольская организация, носившая название «Так начиналась жизнь», члены которой дали клятву в тесном сотрудничестве друг с другом действовать против германских войск. Возглавляемые Н. П. Еременко, они служили связниками между подпольными ячейками партии и партизанскими отрядами, а также наблюдателями, и собирали для партизан оставленное оружие.

Для целей партии их агитационная работа оказалась незаменимой. Ведь они создавали такую атмосферу на выборах старост, что жители избирали внешне дружественных по отношению к немцам кандидатов, которые на самом деле были связаны с подпольными членами партии.

В тех же населенных пунктах, где подобное осуществить не удавалось, планомерно начинали осуществляться диверсии против немецких войск. В результате действительно настроенное дружески к немцам местное правление часто очень быстро теряло первоначальное доверие в глазах германских оккупационных властей.

На юге Украины, так же как и в ее северной части, осуществлялось целенаправленное создание партизанских отрядов. В частности, по советским данным, во время битвы за Киев в конце сентября 1941 года в тылу немецких войск совместно с группой из Подольского района и прибывшей группой партизан из-под Харькова активно действовал партизанский отряд «Победа или смерть». Еще раньше, 10 августа 1941 года, линию фронта перешел партизанский отряд под командованием И. Боровика, сформированный под Сталино⁵¹ из шахтеров-комсомольцев. В их задачу входила разведка аэродромов и уничтожение военных штабов.

Главным же опорным пунктом партийной работы на оккупированной территории в гражданском секторе являлся подпольный центр в городе Николаев, который вскоре начал создавать во всей Украине сеть нелегальных горкомов, члены которых трудились либо в немецких органах управления, либо в управлявшихся немцами предприятиях.

Точно таким же образом осуществлялся сбор сил сопротивления и на остальных оккупированных советских территориях. В этой связи поневоле приходит на ум разработанное в Китае учение Мао Цзэдуна о партизанской борьбе. Там тоже в период ее развертывания уклонялись от серьезных протестных выступлений, стараясь в первую очередь завоевать доверие населения и одновременно пытаясь своими акциями подорвать боевой дух войск и нарушить работу военной контрразведки.

Такое, естественно, не было случайностью, ведь, по некоторым сведениям, которые никто не опроверг, Мао Цзэдун лично принимал активное участие в развертывании советского партизанского движения. Как бы то ни было, можно предположить одно: разработанные им идеи наверняка нашли применение в организации партизанской войны на оккупированных территориях Советского Союза.

Как и в Китае, задача борцов сопротивления заключалась в том, чтобы, используя «тактику комариных укусов», путем разбросанных по территории одиночных атак все более и более превращать тылы противника в театр военных действий и так расстроить деятельность его контрразведки, чтобы ввиду нехватки сил она не смогла выполнять свое предназначение. Поэтому целью партизанской войны была не только организация операций, серьезно мешавших боевым действиям германских вооруженных сил, но и постоянное поддержание неприятеля в состоянии напряжения, пока он не выдохнется.

Для достижения такой цели партизанское движение в первую очередь должно было найти широкую поддержку в народе, о важности которой говорил в свое время красный китайский генерал Пэн Дэхуай⁵². В вышедшей в 1937 году в Лондоне книге Эдгара Сноу⁵³ «Красная звезда над Китаем» относительно этого приводятся такие слова китайского генерала:

«Кроме более высокой мобильности партизаны благодаря неразрывной связи с местным населением имеют неоспоримое преимущество, заключающееся в возможности располагать лучшей разведкой, а из этого необходимо извлекать величайшую пользу. В идеале каждый крестьянин должен быть разведчиком партизан, в результате чего противник не сможет сделать ни единого шага, чтобы о нем не стало известно партизанам».

Однако в оккупированных областях Советского Союза народ вначале совсем не хотел втягиваться в военные действия. Это произошло только под воздействием немецких мероприятий и массированных требований партизан, олицетворявших собой проявление силы партии.

В Белоруссии, так же как и на Украине, носителем идеи партизанской борьбы выступала небольшая группа политических активистов. Так, через десять дней после немецкой оккупации 13 июля 1941 года в городе Кличев состоялось первое подпольное партийное собрание, на котором для руководства пропагандистской работой среди населения и организации партизанского движения в Кличевском районе было избрано три человека. Командиром же первого белорусского партизанского отряда этого района стал директор средней школы Игнатий Зиновьевич Изох.

Тогда же секретарь райкома Коммунистической партии Белоруссии Полесской области Т. П. Бумажков⁵⁴ и командир Красной армии Ф. И. Павловский организовали партизанский отряд под названием «Красный Октябрь». К тому времени в районе города Пинск возник партизанский отряд под командованием партизана Гражданской войны В. З. Коржа⁵⁵, действовавшего под псевдонимом Комаров.

Как показал пример Украины, партизанское движение в Белоруссии помимо строгого руководства тоже нуждалось в интенсивной и часто импровизированной работе по привлечению соратников, в которой, несмотря на пристальный надзор со стороны оккупационных властей, были использованы разные возможности.

В селах начали проводить нелегальные крестьянские собрания и вести на них агитационную работу, одновременно вербуя подходящих людей в партизанские отряды. Причем в некоторых населенных пунктах таких насчитывались лишь единицы. В основном это были местные жители, которым грозила опасность со стороны немецких властей, либо отставшие от своих воинских частей солдаты советской армии. Они и пополняли ряды партизанских отрядов.

О том, к каким хитростям при привлечении новых бойцов прибегали партизаны, хорошо показано в отчете № 2365/42 «Развитие партизанщины в период с 1 января по 30 июня 1942 года» начальника полевой полиции сухопутных сил в Главном командовании сухопутных войск. В нем, в частности, говорится, что один лейтенант Красной армии, переодевшись в гражданскую одежду, под видом аккордеониста беспрепятственно перемещался от одного села к другому и без помех вербовал партизан на сельских праздниках. Интересен и другой пример – небольшая группа партизан появлялась в селах и, предъявив свежие опознавательные знаки, введенные немецкими комендатурами для местных представителей служб охраны общественного порядка, открыто требовала выдать ей политически неблагонадежных жителей.

Нетрудно догадаться, что после этого членам группы не составляло большого труда сначала устрашить таких жителей грозившей со стороны немцев опасностью, а затем убедить их присоединиться к партизанскому движению (NOKW 2535).

Через несколько месяцев после начала немецкой оккупации другой партизанский отряд возник в районе Орши. Его организатор и командир К. С. Заслонов⁵⁶ до войны работал начальником оршанского паровозного депо. В течение всего 20 дней ему удалось эвакуировать на восток весь его подвижной состав и оборудование, а затем приказом министра путей сообщения он был назначен инспектором одного из тыловых депо. Однако К. С. Заслонов обратился в соответствующие правительственные органы с просьбой отправить его с заданием в тыл врага. Как свидетельствует в своем труде «Партизанская борьба белорусского народа против фашистских оккупантов в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» И. Кравченко, без всякого лишнего пафоса он написал: «Наша страна воюет. Жизнь требует, чтобы каждый гражданин, в груди которого бьется сердце патриота и который дышит здоровым воздухом советской страны, был готов выступить на защиту нашей Родины. Я, Константин Сергеевич Заслонов, начальник паровозного депо в Орше, прошу Вашего разрешения сформировать партизанский отряд». Подробнее об этом можно прочитать в материалах научной конференции историков, проходившей в Берлине с 14 по 19 декабря 1959 года.

Используя свои профессиональные знания и понимание местных особенностей, К. С. Заслонов первоначально сосредоточил действия своей партизанской группы на железнодорожном узле станции Орша, устраивая взрывы паровозов и уничтожая немецкие товарные эшелоны с горючим. Весной же 1942 года ввиду угрозы ареста этой партизанской группе пришлось покинуть Оршу и вновь заняться формированием отряда в одном селе недалеко от города.

В течение 1942 года небольшая группа, составлявшая первоначально 35 человек, выросла в достаточно крупный партизанский отряд, который сосредоточил свои усилия в Сенненском районе Витебской области. В этом же районе отряд в ходе немецкой операции по подавлению партизан был окружен, а сам К. С. Заслонов погиб в бою.

Из этих немногих примеров можно понять, каким образом формировались первые партизанские отряды. Их места базирования были разбросаны по территории, а действия не связаны между собой. В основном они применяли тактику «ударь и беги» в отношении располагавшихся поблизости и по возможности слабо охранявшихся объектов. Причем при осуществлении своих акций эти отряды не только не учитывали целесообразность их проведения с военной точки зрения, но и не задумывались о глубине последствий немецких мероприятий возмездия, затрагивавших ни в чем не повинное население.

Что же касается партизанских групп, организованных партийными активистами, цель их деятельности заключалась преимущественно в том, чтобы путем провоцирования ответных германских штрафных акций вызывать у населения нарастание ненависти к новым хозяевам страны. Еще на самой ранней стадии развития партизанского движения они старались открыть глаза ничего не подозревающим широким слоям населения на то, что с приходом немцев наступает конец их национального бытия. И делалось это для того, чтобы оно ради дальнейшего существования нации поддержало движение Сопротивления.

Немецкая же сторона имела весьма ограниченные возможности противодействия. Уже сам факт того, что в германских вооруженных силах с самого начала ощущалась сильная нехватка подготовленных переводчиков с русского языка, однозначно говорит о том, насколько малое значение придавалось вопросам непосредственного информирования населения. Попытки же привлечения местных специалистов только открывали для политических противников Германии практически неконтролируемое широкое поле деятельности.

Путем намеренного искажения смысла или его произвольного изложения, а также изменения текста распоряжений германских властей антинемецки настроенные переводчики могли вызвать всеобщий переполох или, делая небольшие пропуски, а также приписки, превращать смысл германских документов в его полную противоположность, противодействуя таким образом немецким властям или выставляя их в неприглядном виде. Об этом, в частности, прямо говорится в отчете о проведенных допросах старшего офицера службы разведки и штабного офицера оперативного управления Генерального штаба 32-й пехотной дивизии за № 282/51 от 13 ноября 1941 года (NOKW 2136). Кроме того, многочисленные примеры подобных действий излагаются и в мемуарах А. Ф. Федорова.

В результате этого порой затруднялось даже проведение разведывательных мероприятий и принятие прямых мер по искоренению в зародыше движения Сопротивления. Однако наиболее часто к срыву распоряжений немецких властей приводила крайняя нехватка сил полиции и органов контрразведки. И в этой связи следует признать правоту высказываний Г. М. Линькова. В своих мемуарах «Война в тылу врага» он прямо отмечает, что германское командование оказалось не в состоянии использовать наиболее благоприятное для него время, а именно осень 1941 года, для борьбы с еще только зарождавшимся партизанским движением. Но в марте 1942 года оно поняло, что с подобными мерами опоздало, и вынуждено было перейти от наступления к блокаде.

Советское же правительство с самого начала, еще на фазе зарождения партизанского движения, старалось им управлять и всячески стимулировать собирание сил. Правительственная помощь выражалась как в пропагандистском воздействии на настроения народа, так и в активных мероприятиях по концентрации, а также управлении разрозненными группами Сопротивления. В частности, на оккупированных территориях регулярно распространялись листовки под названием «Новости Советской Родины», в которых постоянно содержались призывы к населению сохранять верность отчизне и поддерживать солидарность славян в их борьбе со всем германским. Причем, согласно обобщенным донесениям СД за период с 31 июля по 30 сентября 1941 года, в этих листовках подробно рассказывалось о Первом Всеславянском антифашистском радиомитинге, прошедшем в Москве 10–11 августа 1941 года, однако идеологические тезисы о преимуществах коммунизма в них отсутствовали (NO 2650).

Осенью 1941 года отмечалось также возросшее число выброски парашютистов над оккупированными территориями, в задачу которых входило обеспечение концентрации повстанческих групп и установление централизованного руководства партизанскими отрядами, о существовании которых правительству стало к тому времени известно. Однако часто подобные меры носили характер чрезмерной импровизации, тем более что присланные к партизанам руководители зачастую уступали им в своей подготовке и знании дела, что не осталось для противника незамеченным. Так, в приложениях к журналу боевых действий оперативного отдела командующего тыловым районом группы армий «Юг» за 1, 2, 7–9 августа 1941 года отмечается: «Сброшенные парашютисты обладают недостаточной подготовкой и некомпетентны» (LU 39b).

При лихорадочном подборе руководящих кадров иначе и быть не могло. Как отмечается во втором томе «Истории Великой Отечественной войны», только в одном обучающем центре советского Западного фронта в августе – сентябре 1941 года прошли подготовку свыше 1000 специалистов, которых затем при помощи членов военного совета армий перебросили на оккупированные территории.

В большинстве случаев эти парашютисты оказывались выброшенными слишком далеко от мест назначения, и им требовалось приложить поистине нечеловеческие усилия, чтобы без основательной подготовки и не имея необходимых навыков пешком добраться до своих и начать там требуемую работу, проделав марш длиной зачастую в сто и более километров по занятой противником территории, постоянно подвергаясь гонениям и преследованиям. Об этом прямо говорится, в частности, в итоговом отчете штаба 54-го армейского корпуса от 24 июля 1941 года после завершения операции против партизан в районе Луцка и в донесении штаба 213-й охранной дивизии от 31 августа 1941 года.

При этом часто опасными противниками данных агентов являлись не немецкие охранные части. Угроза для них исходила от тех местных жителей, которые решились встать на путь оказания помощи Германии при преобразовании ею политической жизни. Это были сельские старосты, следившие за своими односельчанами, а также тайные служащие местной охранки, выполнявшие задания в интересах немецкой полиции. Не случайно именно против них направлялись в первую очередь удары партизан, для которых они представляли смертельную опасность, – там, где партизанские отряды чувствовали себя достаточно сильными, чтобы провести соответствующие операции, сельских старост и полицаев, а также членов их семей, безжалостно убивали. Причем наиболее часто использовались такие методы умерщвления, как забивание насмерть.

Только позже перед ними ставился выбор – либо, сохраняя видимость преданности немецким властям, служить партизанскому делу, либо умереть вместе с семьей. (Из доклада штаба 24-го танкового корпуса от 11 марта 1943 года (NOKW 2943).) Отзвуки такой борьбы из темноты, в частности, прозвучали в словах партизанского лидера Г. М. Линькова: «…Эти фашистские ищейки, полицаи, в преданности своим хозяевам слишком распоясались. Надо поубавить их рвение…»

Этот заброшенный на парашюте организатор партизанского движения, позднее ставший командиром партизанского отряда, хорошо разбирался в том, как в ходе ожесточенной борьбы завоевать доверие у населения, вначале относившегося к партизанам с подозрением и не принимавшего их методы. В битве за «душу народа» он видел свою главную задачу в том, чтобы укрепить среди людей веру в победу Красной армии и свести на нет тлетворное влияние фашистской пропаганды.

При построении партизанского отряда Г. М. Линьков требовал соблюдения строжайшей дисциплины и безоговорочного устранения предателей. Только после того, как ему удалось постепенно добиться поддержки у местного населения, а партизанские отряды окрепли настолько, что могли постоять за себя в вооруженных столкновениях с немецкими охранными частями, он стал сосредотачиваться на нанесении ударов по германским войскам. Только тогда мысли красного китайского генерала Пэн Дэхуая стали воплощаться в реальность, а приобретенный в Китае опыт стал применяться и дополняться новым багажом знаний в других местах и в иных условиях.

В частности, Г. М. Линьков в своих воспоминаниях «Война в тылу врага» пишет: «К фашистским комендантам поступало много заявлений от населения о действиях партизан. Доносили тайные и явные полицейские. Жаловались на нас и по нашему же указанию связанные с нами люди. В своих заявлениях они просили защиты от вездесущих „московских агентов“. И когда им удавалось „вымолить“ карателей для облавы и прочесывания леса, нас вовремя ставили об этом в известность и совместно с нами решали, в какой лес вести фашистов, где и какие „наши“ следы им показывать.

На нашей стороне немало было и бургомистров, полицейских и старост. Одни поступили на эту работу с нашего ведома и согласия, других мы вербовали, беря от них подписку, что они будут работать на нас…»

Такое развитие событий нашло отражение в журнале боевых действий Верховного командования вермахта в следующей записи от 29 июля 1941 года: «В тылу 4-й танковой группы отмечается планомерная деятельность отдельных партизанских отрядов по нарушению дорожных коммуникаций…» При этом в наибольшей степени подвергались нападениям объекты, находившиеся в тылу 41-го армейского корпуса группы армий «Север».

Глава 4
Опоры партизанского движения

Истребительные батальоны

Для претворения в жизнь требований директивы советского руководства от 29 июня 1941 года о создании партизанских отрядов вначале не было формирований и необходимых кадров, подготовленных к такой деятельности. Ведь в прифронтовых областях вспомогательные части из населения начали формироваться только с началом войны. С одной стороны, они состояли из признанных годными к военной службе народных дружинников, а с другой – из созданных в соответствии с постановлением Центрального Совета обороны Советского Союза⁵⁷ в виде ландштурма (ополчения второго разряда) истребительных батальонов⁵⁸.

Основное предназначение этих батальонов заключалось в охранении советских тылов от действий диверсантов, парашютистов и вражеских агентов. Однако в случае отхода Красной армии в их обязанность входило разрушение остававшихся общественных сооружений, промышленных предприятий и складских помещений в духе «выжженной земли», а также по возможности совершение нападений на пути снабжения противника. Тем не менее для длительного ведения эффективных боевых действий во вражеском тылу у них не было ни необходимого оснащения, ни соответствующей военной подготовки.

Уже вскоре после вторжения немецких войск начали отмечаться первые подпольные вооруженные выступления в тылу сражавшихся германских частей. Особенно часто такое наблюдалось в северных русских областях на территории между Псковом и Старой Руссой, что подтверждают советские историки. В частности, в труде «История Великой Отечественной войны» сказано, что сразу после нападения Германии ленинградские партийные органы приступили к организации партизанской борьбы, засылая на оккупированные территории, в первую очередь в районы Пскова, Новгорода и Старой Руссы, отдельные отряды. При этом они отличались высокой мобильностью.

В результате в немецких войсках начали поговаривать о «партизанах», не внося, правда, в это название какого-либо ясного смысла. Так, от штаба 16-й армии вермахта поступило донесение о переходе русско-латвийской границы бойцами нерегулярных частей и проведении ими беспокоящих операций в районе города Себеж. Речь шла о нападениях на одиночные грузовики, колонны автомобилей и нарушении армейских линий связи (NOKW 2402).

Соответствующим службам 16-й армии удалось установить, что речь шла о проведении операций силами 1-го и 3-го «партизанских полков», костяк которых составляли ленинградские пожарные. Следов же, по-видимому, тоже существовавшего 2-го такого полка в зоне ответственности 16-й армии обнаружить не удалось. Эти партизаны, объединенные в военных формированиях, были облачены в синюю рабочую одежду. И хотя их действия носили спорадический характер и не имели отношения к оперативным планам советского командования, они все же заметно усиливали чувство неуверенности в своей безопасности у немецких солдат.

Несколько позже о появлении подобных полувоенных частей поступили доклады и с других участков фронта. Там тоже стали отмечаться нападения на находившиеся на отдыхе немецкие подразделения и поджоги оставленных Красной армией населенных пунктов. Так, в донесении IV экономической группы штаба 9-й немецкой армии от 20 июля 1941 года говорится о том, что город Полоцк подвергся планомерному уничтожению со стороны истребительных батальонов (LU 10, 16 с).

Нет никакого сомнения в том, что в случае с уже упоминавшимися «партизанскими полками» речь шла о формированиях истребительных частей. И хотя эти истребительные батальоны прибегали к методам партизанской борьбы, их обозначение как «партизанские» является неверным. Неправильным и противозаконным было и обхождение с людьми, входившими в их состав, со стороны немецкого командования. По крайней мере, пока они вели боевые действия в рамках своих формирований, пусть даже в тылу германских войск.

Правильнее было бы называть эти полувоенные формирования частями добровольческого корпуса⁵⁹, которые по своей организации и вооружению, а также единому их обозначению и подчинению ответственным руководящим инстанциям, когда они располагались позади линии обороны своих войск, полностью соответствовали нормам международного права. Однако такое правовое их положение улетучивалось, когда личный состав этих подразделений присоединялся к гражданским повстанческим группам, образуя зачастую первое вооруженное ядро таких отрядов.

Формирование истребительных батальонов осуществлялось обычно из числа мужчин, не призванных на военную службу. Свои служебные обязанности они исполняли после основной работы или в ночное время. Формированием же этих специальных подразделений занимался обычно местный инспектор милиции⁶⁰ вместе с секретарем районного комитета партии. После того как истребительный батальон был сформирован, инспектор милиции становился его командиром, а секретарь райкома – начальником штаба.

Численность истребительных батальонов не являлась постоянной величиной и зависела от плотности населения того или иного района. Как правило, такое формирование насчитывало около 100 человек и делилось на три взвода, каждый из которых один день нес службу на безвозмездной основе. В батальоны рекрутировались представители всех слоев населения без особого учета степени политического доверия. Поэтому после отхода Красной армии пробиваться к конкретным партизанским отрядам предлагалось не всем. Как докладывал начальник полиции безопасности и СД в обзоре событий в СССР за № 134 от 17 ноября 1941 года, вначале после ухода советских войск командиры этих истребительных батальонов в большинстве своем тоже исчезали, а оставшись без своего командира, их личный состав разбегался (NO 4426).

Тем не менее после воззвания советского правительства к началу партизанской войны к этим военизированным формированиям вернулись вновь, их политическое и военное значение возросло. В часть истребительных батальонов начали назначать политических комиссаров, в распоряжение которых стали передаваться группы политически благонадежных лиц для надзора за личным составом.

К задачам истребительных батальонов добавилось осуществление различных подготовительных мероприятий, в том числе сооружение складов с оружием для ведения партизанской войны. Однако и к тому времени служащие батальонов все еще не проходили необходимую планомерную подготовку для осуществления партизанской борьбы и не изучали тактику ее ведения. К тому же, согласно донесению начальника разведотдела штаба 52-го армейского корпуса вермахта командующему 17-й армией от 19 ноября 1941 года, после расформирования истребительных батальонов за каждым его служащим все еще сохранялось право принимать решение, участвовать ли ему в партизанской борьбе или нет (NOKW 2686).

Те немногие, кто решился принять участие в партизанской войне, получали от находившегося поблизости армейского штаба четко очерченные боевые задачи, которые надлежало выполнить после того, как местность будет занята противником, а истребительный батальон перестанет существовать. В случаях же, когда большое число политически убежденных лиц определяло дух такого батальона, а местность позволяла продолжать борьбу, его личный состав собирался вновь уже в тылу немецких войск позади далеко ушедшей линии фронта и начинал действовать как партизанский отряд.

В этой связи интерес представляет обобщенная сводка эйнзацгрупп полиции безопасности и СД о своей деятельности и об обстановке в СССР № 2 за период с 29 июля по 14 августа 1941 года. В ней отмечается, что наряду с 260 мужчинами в плен было взято и 40 женщин, которые несли службу в качестве медсестер и секретарш. Причем к тому времени истребительные батальоны на 90 процентов состояли из коммунистов (NO 2652).

Это объяснимо, ведь у членов коммунистической партии из-за страха перед политическими репрессиями обычно не оставалось иного выбора, как уходить в подполье.

Отставшие от своей части советские солдаты, избежавшие плена

В ходе современной маневренной войны, для которой характерны концентрированные глубокие прорывы на отдельных участках фронта с последующими широкими охватывающими операциями, перед войсками встает ответственная задача по очистке и охране быстро завоеванных больших территорий, являющейся не менее важной, чем само наступление. Вторая мировая война принесла с собой опыт, насколько пагубной может оказаться плохо осуществленная охрана собственного тыла ввиду допущенной халатности или нехватки сил. Географические особенности Восточного театра военных действий, необъятные просторы страны, протяженные лесные массивы и заболоченные участки, слабо развитая дорожная сеть превратили задачу по очистке и охране оккупированных областей даже для сильных войсковых частей, находившихся в распоряжении немецкого командования для ее решения в первые недели войны, практически в неразрешимую проблему.

В районах крупных котлов бесчисленным небольшим подразделениям Красной армии удавалось особенно часто прорывать кольцо окружения, состоявшего зачастую только из танкового охранения, и скрываться на территории, не имевшей ни дорог, ни тропок. В результате по тылам германских вооруженных сил вплоть до глубокой осени 1941 года беспрестанно перемещались отставшие от своих частей мелкие группы вооруженных красноармейцев.

От сдачи вермахту их зачастую удерживал страх перед голодной смертью в немецких лагерях для военнопленных. Он же заставлял этих солдат пробираться в лесные и заболоченные районы северной и центральной части России, которые постепенно все более превращались в сборные пункты остатков разбитых советских воинских частей. Так, в донесении разведотдела 3-й танковой группы от 9 сентября 1941 года говорится, что в районах размещения войск, особенно в лесах, объявились отбившиеся от своих частей красноармейцы и партизаны. Там же сообщается, что группами по 100–200 человек по утрам и вечерам они появлялись в деревнях в надежде раздобыть что-нибудь из съестного и что от сдачи в плен их удерживала лишь боязнь быть расстрелянными или умереть от голода в лагере. При этом в донесении содержалось предупреждение о возможных нападениях с их стороны (NOKW 688).

Из этих районов избежавшие плена советские солдаты делали постоянные набеги в близлежащие деревни в поисках продовольствия. С этой же целью они часто совершали нападения и на немецкие гарнизоны. Нередко такие акции проводились также просто из чувства ненависти к немцам, на что германское командование отвечало расстрелами ни в чем не повинных заложников. Так, в обобщенной сводке начальника полиции безопасности и СД о деятельности эйнзацгрупп на территории СССР, а также о поведении коммунистов в рейхе и в оккупированных областях от 31 июля 1941 года сообщается, что за обстрел немецких грузовиков первоначально было расстреляно 10 заложников, а за повторное нападение на немецкие автомашины 15 июля 1941 года – уже 20 заложников (NO 2651).

У немецкой стороны явно не хватало войск охранения, и поэтому обеспечить безопасность всех важных путей снабжения армии они были не в состоянии, оказавшись в борьбе с остатками советских подразделений беспомощными. Вдобавок положение усугублялось тем, что огромные потребности фронта в людях и технике вначале не позволяли осуществлять широкомасштабные мероприятия по зачистке захваченных территорий.

К тому же вскоре выяснилось, что советские солдаты в этих районах сбора очень быстро вновь оказались под командованием военного и политического руководства, намеревавшегося выполнить приказ Сталина, согласно которому отставшие от своих подразделения и изолированные части должны были продолжать выполнение поставленной перед ними задачи по уничтожению немецких войск в «изменившихся формах» борьбы, поскольку этого требовала специфика сложившейся обстановки. (Имеется в виду приказ № 81 от 15 июля 1941 года, подписанный Л. З. Мехлисом, текст которого приводится в приложении № 11-а к журналу боевых действий штаба 18-й армии от 29 июля 1941 года.)

Под этими «изменившимися формами» подразумевались партизанские акции, рассчитанные на длительный срок и которые могли привести к успеху только в рамках партизанской войны. Кроме того, командование Красной армии стало пропагандистски воздействовать на отбившихся от своих частей солдат и путем распространения листовок. В одной такой листовке от 18 октября 1941 года, согласно записям журнала боевых действий 281-й охранной дивизии за период с 15 марта по 31 декабря 1941 года, содержалось следующее требование:

«Создавайте партизанские отряды! Переходите через линию фронта! Объединяйтесь с частями Красной армии! Становитесь командирами партизанских отрядов! Организовывайте группы бойцов для перехода через линию фронта! Пробивайтесь на восток к основным силам Красной армии!

Политическое управление Северо-Западного фронта».

Как видно, в тексте данного воззвания основной упор делался на призыве по возможности присоединяться к войскам регулярной армии, а также на требовании организовывать способных носить оружие в группы для выхода из оккупированных областей и продолжения борьбы в рядах Красной армии. В этом явно просматривалось то недоверие советского руководства, которое оно тогда, а именно в октябре 1941 года, испытывало к проводившемуся эксперименту по организации партизанской борьбы. Однако офицерам и солдатам остававшихся на занятой противником территории остатков разбитых частей было слишком хорошо известно, как будут оценены их действия созданными по указу Президиума Верховного Совета от 16 июля 1941 года органами политического управления Красной армии, точнее, начавшими функционировать при каждом штабе и управлении военными комиссарами.

Институт политических комиссаров был создан в Красной армии в марте 1918 года. В их задачу входило вынужденное обеспечение контроля большевистской партии над действиями командиров из числа бывших офицеров царской армии, не всегда считавшихся политически благонадежными. Кроме того, они должны были отвечать за политическое воспитание личного состава с тем, чтобы сделать из солдат «политических бойцов». Прообразом такого института являлись комиссары французской революционной армии 1793 года.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 года институт политических комиссаров в Красной армии был воссоздан. Согласно «Положению о военных комиссарах Рабоче-крестьянской Красной армии», военный комиссар являлся «нравственным руководителем своей части (соединения), первым защитником ее материальных и духовных интересов. Он выступал как «представитель партии и правительства в Красной армии» и наряду с командиром нес «полную ответственность за выполнение войсковой частью боевой задачи». Кроме того, комиссар был «обязан своевременно сигнализировать Верховному командованию и правительству о командирах и политработниках, не достойных звания командира и политработника и порочащих своим поведением честь Рабоче-крестьянской Красной армии». Он должен был «воодушевлять войска на борьбу с врагами», а в наиболее серьезные моменты боя – «личным примером храбрости и отваги поднять боевой дух войсковой части и добиться безусловного выполнения боевого приказа».

9 октября 1942 года по различным причинам, одной из которых являлся поворот к советскому национализму, указом Президиума Верховного Совета СССР институт военных комиссаров в Красной армии был упразднен. В указе говорилось, что, поскольку ее командиры и солдаты в высшей степени доказали свою готовность к самопожертвованию и дальнейшее существование института военных комиссаров могло «явиться тормозом в улучшении управления войсками», назрела необходимость «установить полное единоначалие и целиком возложить на командиров ответственность за все стороны работы в войсках».

Большинство хорошо проявивших себя в боях комиссаров заняло командные должности в Красной армии. А вот в партизанских отрядах в силу специфики формирования их личного состава и особенностей действий комиссары были сохранены.

Офицеры и солдаты остатков разбитых советских частей, остававшиеся на занятой противником территории, знали, что военные комиссары слишком легко склонялись к тому, чтобы расценить факт попадания в плен или отставания от своей воинской части как легкомысленное проявление нежелания продолжать борьбу. Поэтому страх перед возможностью оказаться деклассированными или получить более строгое наказание заставлял этих солдат и офицеров искать дорогу к партизанам, а не пытаться возвратиться в ряды советской армии.

Образующиеся партизанские отряды получали в лице отставших от своих частей военнослужащих ценные командные кадры и хорошо обученных военному делу людей, которые начинали составлять ядро этих групп. Затем такое готовое к ведению боевых действий войско начинало непрерывно пополняться за счет бежавших из-под конвоя военнопленных. Ведь для нормальной организации сопровождения растягивавшихся порой на многие километры колонн пленных у немецкого командования не хватало сил. В результате пленным зачастую не составляло особого труда, воспользовавшись подходящим случаем, бежать и начинать искать возможности дальнейшего существования, укрывшись в лесу.

Такой приток свежих сил к партизанам очень скоро начинал сказываться на планировании и осуществлении нападений, а также других боевых операций. Уже проведенные ими в июле 1941 года на путях снабжения 16-й германской армии диверсии и подрывы железнодорожных путей на отрезке между Псковом и Старой Руссой показали их возросший уровень тактических и технических умений.

Другие же партизанские группы, состоявшие в основном из числа отставших от своих частей солдат, сами врывались в достаточно крупные населенные пункты, атаковали в них немецкие штабы и устраивали поджоги. Так, 15 июля 1941 года из штаба 1-го батальона 59-го охранного полка 20-й моторизованной пехотной дивизии поступило следующее донесение: «Поджоги в городе Велиж со стороны отставших солдат ГПУ. Примерно 30 человек сначала спрятались в церкви, а затем 14 июля подожгли несколько зданий в центре города. Шестеро солдат были схвачены и расстреляны. Однако на следующий день загорелась деревообрабатывающая фабрика. Двоих пойманных солдат публично повесили» (NOKW 2417).

Естественно, что наряду с численным ростом в результате пополнения партизанских отрядов такими военными силами укреплялся и их костяк. Не случайно партизанский командир Г. М. Линьков в своих мемуарах «Война в тылу врага» отметил: «После первых крушений наши люди воспрянули духом, они почувствовали свою силу. Желание бить врага еще крепче овладело каждым из нас. Бойцы и командиры, прибывшие к нам из числа окруженцев, увидели, какие неограниченные возможности мы можем предоставить им для наверстывания упущенного времени в борьбе с фашистскими захватчиками».

Усилия по созданию органов центрального управления партизанской борьбой

Очень важный шаг на пути дальнейшего развития партизанской войны советское правительство сделало 10 июля 1941 года. Оно понимало, что для пробуждения воли к сопротивлению у всех советских граждан, активной борьбе против оккупантов необходимо немедленно задать конкретные четкие цели.

Поскольку придание отдельным акциям протеста организованного из центра характера, руководство ими и их координация с действиями регулярной армии первоначально не представлялись возможными (в большинстве случаев связь советской армии с партизанскими отрядами, как и между самими этими группами, вообще отсутствовала), в первую очередь усилия следовало сосредоточить на установлении такой связи, укрупнении отрядов, создании из них боеспособных частей и в конечном счете на подчинении партизанского движения единому руководящему и командному центру. Одновременно штабам оперативного руководства Красной армии необходимо было предпринять меры по поднятию боевого духа в рядах вооруженных сил.

Согласно решению советского Государственного Комитета Обороны от 10 июля 1941 года⁶¹, на территории охваченных войной областей были созданы три Главных командования на трех стратегических направлениях, через которые должно было осуществляться централизованное управление оборонительной борьбой. Так, на северо-западном направлении, куда вошли Северный и Северо-Западный фронты вместе с краснознаменными Северным и Балтийским флотами, было образовано Главное командование под руководством К. Е. Ворошилова и члена Военного совета А. А. Жданова. Главное командование на западном направлении возглавили С. К. Тимошенко и член Военного совета Н. А. Булганин, а Юго-Западный и Южный фронты были подчинены Главному командованию во главе с С. М. Буденным и членом Военного совета Н. С. Хрущевым.

Для развития же партизанской войны было важно то, что этим Главным командованиям на их направлениях поручались также организация и руководство партизанским движением на занятой противником территории. При этом создаваемые при штабах фронтов центральные органы управления партизанской борьбой подчинялись 10-му управлению Главного политического управления РККА как единому направляющему центру.

В результате партизанское движение стало частью приложения усилий начальника ГПУ РККА (ранее называвшегося Главным управлением политической пропаганды Красной армии) генерала Л. З. Мехлиса, подчинявшегося в своей деятельности непосредственно Центральному комитету Коммунистической партии. Уже через несколько дней Л. З. Мех-лис издал распоряжение всем офицерам-политработникам Красной армии и Центральным комитетам советских республик, которым грозило германское вторжение, в котором содержались конкретные указания по мобилизации сил народного сопротивления и созданию партизанских соединений.

15 июля 1941 года начальник Управления политической пропаганды Северо-Западного фронта бригадный комиссар Рябчи доложил об исполнении полученных указаний и начале отдачи соответствующих организационных распоряжений. Всем действовавшим на фронте политическим комиссарам и членам коммунистической партии было приказано доказать свое лидерство и проявить образцовый боевой дух, а также установить связь с представителями местных органов компартии для совместного развертывания партизанского движения.

Согласно опубликованным в «Истории Великой Отечественной войны» данным, еще 27 и 29 июня 1941 года ЦК ВКП(б) приял решение о мобилизации и отправке на фронт коммунистов и комсомольцев. Каждый обком и райком обязывали в течение трех дней в соответствии с численностью их организаций отправить на фронт от 500 до 5000 коммунистов. Всего в первые три месяца войны на Западный, Северо-Западный и Южный фронты было отправлено 58 000 коммунистов.

Одновременно в самой Красной армии были предприняты различные меры по поднятию боевого духа и укреплению воли к сопротивлению у советских солдат. В частности, позади боевых порядков Северо-Западного фронта возникли перехватывающие линии частей НКВД, в задачу которых входило насильственное удержание солдат на их позициях в случае начала несанкционированного отхода. Об этом, в частности, сообщалось в докладе начальника германской полиции безопасности и СД об обстановке в СССР № 168 от 13 декабря 1941 года, где обращалось внимание на создание по приказу И. В. Сталина № 0019 заградительных отрядов численностью до роты позади каждого полка (NO 4533).

Подобное докладывалось и в разведсводке начальника разведки 6-й немецкой танковой дивизии от 23 июля 1941 года. В ней указывалось на предостережение, содержавшееся в приказе № 3 Главкома К. Е. Ворошилова о том, чтобы солдаты даже не думали «бежать от фашистских скотов». В приказе подчеркивалось, что каждому, кто оставит передовую, грозит наказание в виде смертной казни, поскольку «святая ненависть» обязывает, как говорил «великий Сталин», к тому, чтобы советская земля «стала могилой для гитлеровских фашистов» (NOKW 2115).

Кроме того, изданное верховным комиссаром Северо-Западного фронта бригадным комиссаром Рябчи наставление по организации и ведению боя свидетельствует о принятии энергичных мер по развертыванию партизанского движения. Его основные положения были повторены и в проекте полевого устава Красной армии 1944 года в разделе «Партизанская борьба». (Содержание «Инструкции по организации и деятельности партизанских отрядов и диверсионных групп» приводится в приложении № 3.)

В этих изданных политическим штабом Северо-Западного фронта, то есть военно-политической инстанцией достаточно высокого уровня, организационных приказах, первых четко сформулированных наставлениях по ведению боя в ходе партизанской войны в качестве первостепенной ставилась задача сформировать хотя бы по одной боевой единице в каждом районе. Наряду с таким отрядом следовало создать еще и диверсионную группу в составе нескольких мелких подразделений.

При этом диверсионные группы задумывались как тайные организации, в которых друг друга должны были знать только члены мелких подразделений, с тем чтобы в случае ареста одного из диверсантов не подвергать опасности всю группу. Причем за основу такого построения, скорее всего, была взята организация петрашевцев⁶² ранних времен русского анархического движения, делившаяся на так называемые «пятерки». Такое построение для большевистской партии и ее революционной деятельности после 1905 года рекомендовал и В. И. Ленин.

Одновременно с учетом того, что каждый гражданин был обязан принимать участие в национальной обороне, истребительным батальонам после выполнения их первоначальной задачи приказали переходить к партизанской борьбе, отказав им в роспуске под угрозой строжайшего наказания.

В противоположность этому тогда же вышла директива (без даты, см.: Приложение № 4) гражданских властей Белоруссии, а именно Совета народных комиссаров и Центрального комитета Коммунистической партии Белоруссии, потребовавшая проведение самой широкой децентрализации и «разделения» ответственности. В пику содержавшимся в приказе командующего Северо-Западным фронтом требований, отражавших чисто военный подход к организации партизанской борьбы, в оккупированных областях стали распространяться листовки с призывом к гражданским органам управления опираться на традиционные представления о народном вооруженном сопротивлении. В них, в частности, говорилось:

«На каждом предприятии, транспортной организации, в каждом совхозе и колхозе образуются партизанские отряды из мужчин, женщин и из числа молодежи, способной выполнять задачи по защите народа…

Создание баз для размещения партизан является ответственным делом колхозов, которые должны обеспечить их запасами продовольствия и одежды. В соответствии со своим предназначением партизанам следует вооружаться за счет народных средств, то есть ружьями, гранатами, пистолетами, ножами, топорами, косами, вилами и канистрами с бензином…»

Наряду с этой директивой, однозначно предусматривавшей создание бесчисленного количества небольших групп заговорщиков, вышло и требование по образованию крупных партизанских отрядов, которые должны были делиться на общинные, районные, городские и сельские организации во главе с избранными советами штабами и командирами из числа офицерского резерва Красной армии или из рядов имеющих армейскую подготовку товарищей.

При этом в обоих указаниях обращает на себя внимание на удивление большая открытость как самой организации, так и порядка подчинения создававшихся партизанских отрядов. Их части и отделения, похоже, были связаны между собой только личным решением и индивидуальной инициативой их непосредственных командиров. Поэтому остается непонятным, каким образом обеспечивалось центральное руководство из Москвы этими отрядами и проводимыми ими боевыми операциями. Ведь снабжение каждой партизанской группы средствами радиосвязи тогда не представлялось возможным. Оно и позже ограничивалось поставкой радиостанций лишь крупным соединениям. К тому же создание системы оповещения и надежных каналов связи требовало достаточно много времени.

Высказанное же в приказе командующего Северо-Западным фронтом требование не ждать указаний «сверху» тоже предоставляло отдельным отрядам большую самостоятельность. Поэтому можно предположить, что к тому времени советское руководство продолжало рассматривать партизанскую войну как своеобразный эксперимент, результаты которого еще только следовало ожидать. Оно явно намеревалось вмешаться в ее развитие только после того, как военная или политическая целесообразность такой борьбы проявится в достаточно твердых формах.

Текст партизанской листовки, распространявшейся на территории Украины осенью 1941 года:

«Товарищи!

Вы находитесь на территории, временно захваченной этим чудовищем – Гитлером. Цель его подлой политики заключается в том, чтобы убедить вас свезти ему часть вашего урожая с тем, чтобы затем отобрать все остальное. За этим он, собственно, и пришел. Вспомните 1918 год, когда немцы забрали у вас все зерно и вывезли его в Германию.

Не поставляйте им ваш урожай!

Оставайтесь с нами на связи!

Мы знаем, нацисты вас уверяют, будто бы они уже взяли Москву, Одессу и Ленинград. Не верьте этой лжи! Помните слова Сталина, что враг хитер и коварен. Помните, враг будет разбит, поскольку наше дело – правое!

Нацисты выгонят вас из ваших родных мест, а лучших и самых достойных жителей деревень убьют.

Не дожидайтесь этого! Вооружайтесь и приходите к партизанам!

Наносите смертельные удары по жизненно важным путям снабжения Гитлера!»

Глава 5
Меры немецкого командования по охране территории и своих войск

Война против Советского Союза поставила немецких солдат на Востоке в такие условия, для которых были характерны особые психологические нагрузки, заметно отличавшиеся от тех, что имели место при применении обычных методов ведения боевых действий. Ожесточенность боев и невиданное до той поры упорство при оказываемом противником сопротивлении потребовали от войск поистине нечеловеческих усилий. К тому же на психике солдат негативно сказывались особенности страны с ее необъятными просторами.

К пониманию, что им приходится сражаться не на жизнь, а на смерть, с неимоверной силой, а именно с большевизмом, годами преподносившимся германской пропагандой как некая темная угроза, добавились собственные наблюдения проявлений не считавшегося ни с чем партийного господства, обрушившихся на страну и народ. Такие наблюдения, а также добавившиеся к ним впечатления от непостижимого самопожертвования советских солдат привели к появлению у немцев чувства нахождения в чуждой реальности, далекой от всех привычных условий.

Все это в скором времени воплотилось в одном названии – Восточный фронт, когда к осознанию собственной беспомощности и потерянности, сковывавших у солдат волю в бою, добавилось скрытое убеждение в том, что в этой стране с ее бесконечными просторами добиться выполнения поставленных целей и прийти к победоносному завершению войны невозможно. И сегодня, оглядываясь назад, при оценке поведения германских войск в Советском Союзе, эту психологическую составляющую не следует оставлять без внимания, ведь во многие решающие моменты она оказывала значительное влияние на действия того или иного солдата.

Уже в первые дни войны из различных немецких армейских частей стали поступать доклады о том, что позади их линий обороны стали находить изуродованных раненых, или о застреленных солдатах, отставших от колонн для ремонта грузовика. В частности, об этом говорилось в вечерней сводке начальника разведки 7-й танковой дивизии за 24 июня 1941 года (NOKW 2246), в обобщенной сводке офицера оперативного управления Генерального штаба в штабе 168-й пехотной дивизии за период с 22 июня по 30 июля 1941 года (NOKW 1911) и в донесении штаба 307-го полицейского батальона при 62-й пехотной дивизии от 30 июля 1941 года (LU 10, 16 d).

Тогда, без сомнения, речь шла об единичных случаях, которые вряд ли можно расценивать как проявление всеобщей народной воли к сопротивлению. Тем не менее, они сеяли в тыловых войсковых службах нервозность и чувство неуверенности в собственной безопасности. Соответственно ответные штрафные меры затронутых частей проводились под влиянием этих чувств – некоторые гражданские лица, отвечавшие за армейское имущество, были расстреляны. Однако такие единичные случаи и суровые наказания за них тогда еще не оказывали серьезного влияния на взаимоотношения между русским народом и немецкой армией.

С момента же, когда призыв советского руководства к организации и ведению партизанской войны стал общим достоянием, такие происшествия стали расцениваться иначе. И нужно признать, что тем самым первоначальные цели этого воззвания были достигнуты. Ведь немецкие войска и их службы безопасности, будучи убежденными в том, что широкие народные массы последуют за приказом Сталина, стали с напряжением и очень внимательно отслеживать любое возможное проявление воли к сопротивлению. Командные же инстанции приготовились немедленно сурово отвечать на любое противодействие.

К тому же армейское Верховное командование вначале явно запоздало с доведением до войск общепринятых норм поведения. Поэтому решение о принятии мер против проявлений гражданского неповиновения было отдано на откуп командующим и командирам армий, корпусов и дивизий. Соответственно карательные мероприятия сильно отличались друг от друга. Когда в середине июля 1941 года колонна автомашин 1-й немецкой пехотной дивизии в лесном районе возле белорусского населенного пункта Ляды подверглась нападению и была расстреляна гражданскими лицами, а несколько позже партизаны атаковали штаб еще одной пехотной дивизии, где во время боя погибли все служащие штаба во главе со своим командиром, многие дивизии предприняли самые жесткие меры по обеспечению своей безопасности.

В частности, как следует из донесения начальника разведки 6-й танковой дивизии вермахта от 26 июля 1941 года о принятии мер в отношении гражданского населения (NOKW 2123), во всех населенных пунктах, занятых частями этой дивизии, мужчины старше четырнадцати лет в период с 20.00 вечера до 6.00 утра были согнаны в определенные места и взяты под стражу. Если оказывалось, что кто-то из мужчин отсутствовал, а его местонахождение установить не удавалось, в качестве заложника арестовывался один из членов его семьи. Одновременно население предупредили, что в случае повторения нападений заложники будут расстреляны.

Взятие заложников из числа гражданского населения как предупредительная мера по обеспечению безопасности немецких гарнизонов было предписано штабами ряда армейских корпусов, в том числе и 51-го армейского корпуса. Причем заложников следовало отбирать из русских и евреев, а также коммунистов. Так, в приказе командира 51-го армейского корпуса № 8 от 8 июля 1941 года значилось: «Во всех гарнизонах старшими офицерами должно быть организовано взятие заложников: а) из числа русского и еврейского населения; б) из коммунистических кругов, со стороны которых ожидаются нападения» (NOKW 1629). Причем эти люди поступали в непосредственное подчинение начальников гарнизонов с предупреждением, что все они в случае любого враждебного проявления в отношении немецкой армии будут расстреляны.

Другая предупредительная мера касалась ограничения свободы передвижения населения, которому запрещалось без особого разрешения переходить из одного населенного пункта в другой. Вполне возможно, что поводом для этого послужил захваченный приказ Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко, в котором он указывал красноармейцам на возможность использования беспечности немецкого дорожного охранения, подчеркнув необходимость внимательного наблюдения за коммуникациями.

Так, в приказе № 8 командира кавалерийской бригады СС от 28 сентября 1941 года отмечалось: «…захваченный приказ Тимошенко указывает на глупость и беспечность немецких войск, проявляемые ими на отдыхе и на марше…» (LU 10. 3v). А в приказе командующего 6-й армией от 10 октября 1941 года относительно «поведения войск на Востоке» говорилось следующее: «…пленные русские офицеры с издевкой заявляют, что советские агенты без помех передвигаются по дорогам и обычно кормятся из немецких полевых кухонь…» (NOKW 309).

Вышесказанное подтверждает также и приказ № 8 командира 51-го армейского корпуса от 8 июля 1941 года, в котором запрещалось передвижение местных жителей из одного населенного пункта в другой и покидание ими своих жилищ с 21.00 вечера до 5.00 часов утра (NOKW 1629).

Поэтому еще одной и очень действенной предупредительной мерой стало осуществление контроля над передвижениями на дорогах и транспортный досмотр, что не только предотвращало нападения на войска, но и служило заметным сдерживающим фактором находившегося еще на стадии формирования партизанского движения. Об этом, в частности, сообщалось в разведсводке разведотдела штаба 28-го армейского корпуса от 8 февраля 1942 года, где подчеркивалось, что, по сведениям немецкого доверенного лица, такие меры очень не понравились советской стороне.

Командиры отдельных дивизий, особенно в зоне ответственности группы армий «Север», обязали солдат своих соединений осуществлять периодический обыск всех повстречавшихся им гражданских лиц на предмет наличия у них оружия и взрывчатых веществ. Так, в донесении разведотдела штаба 10-го армейского корпуса от 3 декабря 1941 года сообщалось, что всем немецким военнослужащим было предписано проверять документы у местных жителей, встреченных ими вне пределов населенных пунктов (NOKW 2035). А в докладе начальника разведотдела штаба 2-го армейского корпуса от 23 августа 1941 года отмечалось, что командованием организовано постоянное патрулирование позади передовых линий фронта и вдоль коммуникаций (NOKW 2067).

Патрульные из большого числа патрулей, которые стали курсировать позади линии фронта и вдоль путей подвоза, стали в первую очередь проверять на наличие оружия повозки с сеном и даже с закрытыми гробами, поскольку, по русским обычаям, покойников до места погребения принято везти в открытом виде. При этом следует отметить, что партизаны, использовавшие траурные процессии для перевозки оружия из одного населенного пункта в другой, объясняли закрытые крышки тем, что внутри находится умерший от инфекционной болезни. Кроме того, тщательной проверке подвергались и повстречавшиеся в лесах при сборе ягод женщины и дети как возможные связные с партизанами.

Вместе с тем вскоре выяснилось, что осуществить сплошной надзор за населением путем ограничения выхода жителей из своих населенных пунктов невозможно. Ведь приходилось отпускать из деревень женщин на поиски пропитания, а крестьян – для проведения полевых работ. Наблюдать же за ними постоянно не получалось. Поэтому, чтобы навести порядок в отношении таких лиц, местные и полевые комендатуры вскоре ввели специальные пропуска.

Так, в сводке разведотдела 8-й танковой дивизии от 5 августа 1941 года относительно принятия мер по обеспечению безопасности войск против нападений партизан и мелких подразделений окруженцев говорится, что в поисках оружия стало обращаться «особое внимание на досмотр повозок с сеном» и что партизаны начали маскироваться под работающих на полях крестьян и «переодеваться в женские одежды» (NOKW 2641). В донесении же подразделений полевой жандармерии СС при кавалерийской дивизии СС от 25 сентября 1942 года содержится доклад о введенных в течение 1942 года в различных районах строгих ограничениях, в частности, о запрете передвижений от одного дома к другому в населенных пунктах и о введении письменных разрешений комендантов на проведение полевых работ (LU 10, 16 а).

Можно привести также выдержки из донесения разведотдела 79-й пехотной дивизии о ходе выполнения директивы штаба 51-го армейского корпуса от 12 ноября и приказа по 6-й армии от 9 ноября 1941 года, где говорится о том, что, согласно полученным указаниям, решение о проведении карательных мероприятий стали принимать сами командиры, в том числе и относительно того, следует ли партизан, застигнутых на месте преступления, расстреливать или вешать (NOKW 1613).

Указание о пресечении передвижений местного населения по дорогам и об обязательном докладе о появлении в населенных пунктах сторонних лиц касалось в первую очередь цыган. Однако отсутствие соответствующих директив привело к появлению проблем с правильным к ним отношением. Так, 822-я полевая комендатура в зоне ответственности 281-й охранной дивизии в приказе от 12 мая 1942 года предписала подчиненным ей местным комендантам относиться ко всем цыганам как к партизанам и их расстреливать.

В результате на основании этого приказа комендатура города Новоржев 23 июня 1942 года расстреляла 128 цыган. Однако поскольку эта акция, исполненная 714-м подразделением тайной полевой полиции, противоречила распоряжению командующего группой армий «Север» № VII-1045/41 от 21 ноября 1941 года, 822-й полевой комендатуре через штаб 281-й охранной дивизии было предписано отменить свой приказ и отныне относиться к цыганам в соответствии с распоряжением командующего. В нем же значилось, что цыгане не являются партизанами и перед принятием к ним мер надлежит сначала установить их деятельность в качестве непосредственных участников партизанского движения или его пособников (NOKW 2072).

А вот меры, предписывавшие вновь назначенным старостам в обязательном порядке докладывать обо всех появившихся в их селе чужаках и проводить строгую регистрацию местных жителей, оказались весьма действенными. Вместе с тем они были надежными только в том случае, если в каждом населенном пункте удавалось выявить настоящих противников советской власти и привлечь их на сторону немцев. Однако эти усилия зачастую наталкивались на отсутствие взаимопонимания вследствие недостатка необходимого пропагандистского материала.

Так, в сводке 1-го батальона 59-го охранного полка 20-й пехотной дивизии вермахта от 17 июля 1941 года отмечалось: «…Особенно тормозит наши усилия, в отличие от предыдущих военных кампаний, отсутствие в достаточном количестве листовок и афиш… Из солдат практически никто не владеет местным языком… Если бы мы располагали соответствующими листовками, то нам бы удалось убедить население не принимать участия в диверсиях и поддержать мероприятия, проводимые Германией» (NOKW 2417).

Некоторые немецкие части пытались привлечь враждебно настроенных по отношению к советской власти жителей к разведывательной деятельности за денежное вознаграждение. При этом сами инстанции, вводившие подобные меры, не были убеждены в том, что выплата денежных премий за политическое сотрудничество и оказание соответствующих услуг перевесит груз вбитых в головы советских граждан политических идей. В этом плане интерес представляет донесение разведотдела 6-й танковой дивизии от 23 июля 1941 года относительно попыток привлечь на свою сторону враждебно настроенных к Советам граждан в деревнях, которым предлагалось за вознаграждение в 500 рублей раскрыть местонахождение партизан (NOKW 2115). Подобное содержится и в обобщенной сводке о ходе борьбы с партизанами за август-сентябрь 1941 года штаба 3-й немецкой танковой группы относительно привлечения в качестве осведомителей за вознаграждение лиц из числа местного населения (NOKW 678).

Вместе с тем следует признать, что многие военные инстанции с самого начала войны пытались наладить отношения с местными жителями, чтобы добиться настоящего с ними замирения. Однако этому в значительной степени мешали не столько проявления растущего стремления к сопротивлению, сколько творимые СД от имени немецкого народа массовые расправы и убийства граждан еврейской национальности, что вызывало у людей отвращение и страх.

Распространению страха среди местного населения способствовало и введение коллективного наказания ни в чем не повинных граждан за вылазки партизан, что приводило только к росту партизанского движения. В этой связи соответствующим военным инстанциям следовало бы сохранить за собой право оценки, насколько способствовали снижению воли к сопротивлению и созданию основ для взаимопонимания, а также доверия к немцам со стороны местного населения такие мероприятия, как расклеивание в зоне ответственности группы армий «Центр» на стенах объявлений с угрозами сжечь в радиусе четырех километров от места нападения партизан все населенные пункты и повесить всех мужчин. Подобное пытались внедрить и в других группах армий. Так, о распоряжении расклеить объявления с таким же содержанием, полученном из штаба 41-го моторизованного корпуса группы армий «Север», упоминается, в частности, в развед-сводке от 23 июля 1941 года разведотдела 6-й танковой дивизии вермахта (NOKW 2115).

Тем не менее против подобной тенденции утвердить господство Германии лишь только угрозами и террором были направлены директивы командования 2-й армии в Северной Украине по укреплению своих тылов. В них, наряду с распоряжением о подавлении в зародыше любого проявления пассивного или активного народного сопротивления, содержалось также напоминание о том, что поведение войск, строжайшее соблюдение ими принципа справедливости и законности являются лучшим средством пропаганды в немецких интересах. Причем под справедливостью подразумевалось не только корректное обращение с населением, но и воздержание от реквизиций, а также оплата всех оказываемых местными жителями услуг.

Командование отдельных немецких армий понимало, что от впечатления, которое произведут немецкие войска в первые недели оккупации, будет зависеть успех дальнейшего умиротворения. Поэтому оно стимулировало такие мероприятия, которые могли бы способствовать укреплению взаимного понимания между армией и местным населением. В частности, было предложено, чтобы наряду с оказанием взаимопомощи в местах расквартирования находившихся на отдыхе войск организовывались совместные с местными жителями сельские вечеринки, чтобы личным примером убедить народ в необходимости поддержать немецкую борьбу.

В этой связи показательной является директива о военном суверенном праве, обеспечении безопасности и управлении на завоеванных территориях восточнее Днестра штаба 11-й армии вермахта № 472/41 от 3 августа 1941 года, в которой говорится: «Лучшей пропагандой является строжайшее соблюдение принципа справедливости» (NOKW 2303).

Согласно этим указаниям, помощниками немецкой военной администрации в качестве совещательного органа должны были стать комитеты из числа местных жителей. Предполагалось, что совместно с армейскими инстанциями они смогут решить все управленческие вопросы и проблемы, связанные с заготовками на зиму.

Подобный настрой звучит и в изданном примерно в то же время приказе командующего тыловым районом группы армий «Юг». В нем также в качестве отправной точки в решении поставленных задач рассматривалось поведение отдельных солдат. Им строжайше запрещалось принимать участие в еврейских погромах, а охранным дивизиям, полевым и местным комендатурам предписывалось любым способом «пресекать бесчинства одной части населения в отношении другой», поскольку закон Линча в покоренной стране применяться не должен. Здесь уместно будет напомнить о раздававшихся в то время жалобах органов СД, в которых высказывалось сожаление, что местное население не хочет принимать участия в преследованиях евреев.

При этом было ловко использовано прежнее распоряжение Гитлера о наказании солдат, допустивших проступки в отношении населения покоренной страны, благодаря которому удалось парировать ссылки соответствующих служб на известный гитлеровский указ. В частности, в приказе командующего тыловым районом группы армий «Юг» № 1125/41 от 29 июля 1941 года утверждалось: «Фюрер в своем указе, относящемся к данному вопросу, в ходе боевых действий в интересах обеспечения безопасности вермахта однозначно предоставил войскам право принимать самые решительные меры в отношении враждебно настроенного гражданского населения. Однако своевольные насильственные поступки против него в покоренных областях являются настоящим произволом. Поэтому, если солдаты покусятся на жизнь и имущество беззащитных жителей, уголовное преследование на этих территориях должно быть полностью соблюдено. Начальники же, которые не в силах этого предотвратить, занимаемой должности не соответствуют» (NOKW 1620).

Нечто подобное содержалось и в других приказах. Так, в приказе командующего 580-м тыловым районом, записанном в журнале боевых действий № 15 за период с 1 по 30 сентября 1942 года, в противовес объявленного Гитлером освобождения от ответственности значилось: «…Необходимо завоевать доверие к германскому руководству. За допущенные отдельными военнослужащими вермахта оплошности их следует строжайшим образом наказывать» (NOKW 2181).

Совсем другое записано в отчете начальника германской полиции безопасности и СД о деятельности подчиненных ему сил и об обстановке в СССР № 6 от 25 ноября 1941 года: «…Как и прежде, следует признать, что население воздерживается от участия в акциях против евреев. Оно жалуется на них, но внести свой вклад в организацию погромов не готово» (NO 2656). Ему вторит такой же отчет за № 2 (NO 2652) и доклад о произошедших событиях № 133 от 14 ноября 1941 года, в котором отмечается: «Население участия в расстрелах евреев практически не принимает» (NO 2825).

«Воззвание командующего 3-й танковой армией генерал-полковника Георга Райнхардта к русскому населению от 12 сентября 1941 года

Извещение:

Немецкий солдат пришел не как завоеватель, а как освободитель от преступной правящей системы, которая поработила и нещадно эксплуатирует трудящихся крестьян и рабочих. После ожесточенных боев, принесших хаос и разрушения, настало время совместного с немецкими солдатами наведения порядка и обеспечения безопасности.

Пора начинать построение нового общества!

Обращение!

Русские!

Мир в России и ваш мирный труд постоянно нарушают и саботируют подлые преступники, нападающие на германский вермахт. Мы, солдаты, очень хотим, чтобы вы могли начать спокойно трудиться, но нам приходится от вас потребовать, чтобы вы ни в коем случае не поддерживали преступников, будь то одиночки или целые банды, а, наоборот, помогли бы их выкорчевать. Германский вермахт готов поддержать каждое ваше начинание и вознаградить вас за любую помощь в совместном деле искоренения большевизма. В зависимости от оказанных услуг вознаграждение, кроме денег, может выражаться в передаче вам живого скота и продуктов питания, таких как хлеб, сахар, мука и т. д., а кроме того, спирта и табака.

Одновременно германский вермахт не намерен терпеть дальнейшие преступления, которые частично совершаются с вашего ведома, а частично при вашем содействии. Поэтому с 16 сентября 1941 года вводятся следующие ужесточенные установления:

1. Тот, кто предоставит убежище красноармейцу или партизану, снабдит их пропитанием или окажет иную помощь, как, например, передача сведений, будет приговорен к смертной казни и повешен. Это относится также и к женщинам. Исключение из этого правила будет сделано только для тех, кто как можно скорее доложит о происшедшем в ближайшую армейскую инстанцию.

2. Если где-нибудь будет совершено нападение, подрыв или иное нанесение ущерба сооружениям германского вермахта, например обрыв телефонного кабеля или повреждение железнодорожного пути, то застигнутые на месте преступления виновники, начиная с 16 сентября 1941 года, будут для острастки немедленно повешены. Если же преступников сразу обнаружить не удастся, то из числа жителей будут взяты заложники. Этих заложников повесят, если преступники или подозреваемые в преступлении, а также их сообщники не будут доставлены в течение 24 часов. В случае же повторения враждебных действий на том же месте или поблизости от него заложники будут взяты и, соответственно, повешены в двойном количестве.

Командующий армией.

12 сентября 1941 года»

(Из приложения к журналу боевых действий разведывательного отдела 3-й танковой армии и донесения о боевых действиях № 3 за № 1450/41 оперативного отдела 3-й танковой группы за период 12 августа 1941 года по 31 января 1942 года (NOKW 3499).)