Kitobni o'qish: «Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки»

Посвящается, конечно, Монти, который принес столько любви в нашу семью

Вот почему животные не способны ни на умысел, ни на притворство; они ничего не скрывают. В этом отношении собака относится к человеку так, как стеклянный кубок к металлическому, и это в значительной мере способствует тому, что мы так ценим собаку: для нас это великое наслаждение – видеть в собаке явное и открытое выражение всех наших склонностей и эффектов, которые мы столь часто скрываем¹.

Артур Шопенгауэр. Мир как воля и представление

Книги – лучшие друзья человека, если не считать собак. Если считать собак, то читать будет некогда².

Приписывается Граучо Марксу

Anthony McGowan

HOW TO TEACH PHILOSOPHY TO YOUR DOG Exploring the Big Questions in Life

Публикуется с согласия Oneworld Publications и литературного агентства «Синопсис»

© Anthony McGowan, 2019

© Левензон С.М., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри^®

* * *

Макгоуэн шутливо исследует вопросы философии в рамках удивительной коллекции воображаемых диалогов со своим любимцем Монти. Читателям, которые никогда прежде не блуждали по философским тропам, а также тем, кто желает воспользоваться билетом на обратную дорогу, понравится этот увлекательный тур с дружелюбным гидом и его преданным компаньоном.

Publishers Weekly

В качестве обязательного чтения о смысле жизни можно порекомендовать прекрасную книгу Энтони Макгоуэна, которая состоит из серии бесед автора с его собакой Монти во время совместных прогулок. Последняя глава представляет собой трогательные размышления о смерти и существовании Бога, которые вмещают все, от Аристотеля до Шопенгауэра, и создается впечатление, что у собак всегда имелись ответы на многие животрепещущие вопросы…

Guardian

От автора

Эта книга задумана как приятное введение в мир философии. Так же как и на прогулке с собакой, вы можете выбирать пути в путешествии такого рода – разные по направлению, расстоянию и даже цели. Будет ли это изучение, развлечение или всего лишь ознакомление, чтобы разделаться с этим предметом побыстрее, но с наибольшей пользой? Некоторые введения в философию начинаются с истоков – с обсуждения наследия древнегреческих мыслителей VI века до н. э., – и повествование последовательно охватывает все века до тех пор, пока не достигнет той точки, которая обозначает «наши дни» для конкретного автора. В других книгах больше внимания уделяется биографиям, и рассказ оживляется историями об эксцентричности и чудаковатости философов. Недавно стал популярен исключительно тематический подход: предмет разбивается на вопросы или темы, и особое внимание уделяется острым, нестареющим.

Такие разные подходы отражают тот факт, что по своей природе философия напоминает странный гибрид: это не чистокровная афганская борзая, а скорее помесь лабрадора с пуделем, лабрадудль. Английская литература – предмет, который, по сути, состоит из своей истории. Чосера и Шекспира, Остин и Элиот читают не потому, что они представляют исторический интерес, а потому, что их сочинения по-прежнему являются произведениями искусства. Более того, величие этих авторов заключается не в каких-то идеях, которые можно выделить и суммировать, а в языке: словах, предложениях, главах и более длинном, глубоком, музыкальном течении текстов.

С другой стороны, математика и физика – это предметы, которые можно преподавать, даже не упоминая об их истории. Для вычисления площади круга вам не нужно знать, что приблизительное значение числа p впервые вычислили древние египтяне и вавилоняне, а с точностью до семи знаков после запятой – китайские математики в первом тысячелетии нашей эры. Вам просто нужен карманный калькулятор. А значение и важность ньютоновских законов движения не связаны с теми словами, в которых они были выражены Ньютоном. Аристотелева физика – с ее отрицанием пустоты, абсолютно неверной концепцией движения и характерной для нее космологией, согласно которой Земля находится в центре статичной Вселенной, застывшей в виде ряда концентрических кристаллических сфер, – совершенно бесполезна для любого современного ученого, разве что только заставляет его почувствовать превосходство.

Философия охватывает оба этих мира. Несомненно, можно обсуждать идеи Платона, Аристотеля и Витгенштейна вообще без цитат. В этом отношении они похожи на законы Ньютона. Однако проблемы философии, как правило, не решаемы. Это новости, которые всегда остаются актуальными. В наши дни профессиональные философы все еще занимаются изучением философии Аристотеля и Декарта, по-прежнему спорят с Локком и Бентамом так, как ни один ученый не стал бы спорить с Архимедом или Коперником. Поэтомуистория философии никогда не исчезнет и не станет несущественной.

Кроме того, эта история сама по себе удивительна. Поэтому в своей книге я попытался уловить такой смешанный характер философии. В выбранной мною форме рассказа лишь небрежно затрагивается история предмета. Повествование представлено в виде серии прогулок и таким образом связано с методикой преподавания Аристотеля во время движения – из-за этой особенности школа Аристотеля получила название «перипатетическая» (от греческого слова, означающего «прогуливаться»)³. Во время этих прогулок мы с моей собакой Монти в диалектической традиции Сократа обсуждаем основные проблемы философии, используя в качестве руководства обширные разделы этой области науки.

После введения первые три прогулки связаны с обсуждением философии морали и этики. Затем на протяжении пары недолгих прогулок мы затронем побочные вопросы: во время одной из них речь пойдет о концепции свободы воли, а во время второй – о логике. Затем в рамках трех прогулок мы обсудим метафизику, эти запутанные вопросы о природе реальности и существования. На протяжении следующих трех прогулок наш путь будет пролегать через эпистемологию, или теорию познания. Четыре прогулки действительно посвящены обсуждению философии науки. Наконец, в последней главе о смысле жизни также дается краткий обзор некоторых доказательств существования Бога.

Хотя эта обширная структура носит тематический характер, в рамках обсуждения каждого предмета мы рассмотрим, что говорили по этому поводу великие философы. Я надеюсь, такое изложение поможет читателю не только разобраться в проблеме, но и составить представление об истории развития философской мысли.

Должен сказать, что в этой книге представлена лишь часть истории идей, в рамках которой я сосредоточился на западной философской традиции. Причиной тому служит не ограниченность или презрение к исламской, китайской или индийской философии, а просто дело в том, что это огромные и сложные области знания, в которых я не специалист, и добавление отдельных фрагментов лишь для того, чтобы работа казалась более разноплановой, было бы оскорбительным. Каждая из великих незападных традиций заслуживает разговора с Монти сама по себе…

Наконец, эта книга – не одно из тех введений в философию, в которых даются основные моменты, помогающие читателю повторить пройденное. Книга организована в виде серии прогулок, и так же, как во время прогулки, временами мы сходим с тропы, какое-то время блуждаем в подлеске, спугиваем кролика, кормим уток. Иногда мы заходим в тупик. А иногда приходится идти рядом с дорогой с оживленным движением или через поле со жнивьем, прежде чем удастся добраться до чего-то стоящего: прекрасной поляны в лесу или ручья с зимородком.

Пролог
О собаках и философии

У меня есть собака – неряшливый «мальтиец» Монти. Я говорю «есть», подразумевая не столько владение, сколько то, что вы имели бы в виду, говоря, что у меня перхоть или простуда. Монти похож на облако, которое упало на землю и какое-то время каталось в грязи. У Монти невероятные черные глаза, черный нос и усы в желтых пятнах, которые появились из-за того, что этот пес постоянно утыкается мордой во все заманчивые ароматные закоулки и щели.

Что касается умственных способностей мальтийских болонок, то обычно их характеризуют как средние: эти собаки соображают медленнее, чем взвинченные пудели или играющие в шахматы колли, но находятся на одну или две отметки шкалы выше, чем боксеры, уставившиеся на теннисный мячик в надежде, что он снова придет в движение, и похожие на каменные изваяния афганские борзые, которые измучились от интеллектуального напряжения, стараясь не проглотить собственный язык. Монти не умеет делать трюки и не всегда выполняет команды «ко мне!» или «сидеть!», хотя, если вокруг больше нет ничего интересного, он будет послушно ждать, пока вы подойдете к нему. Его величайшим триумфом было завоевание титула «Лучший пес» на выставке собак «Криклгав» в Криклвуд. Второе место занял кролик, а третий приз получил плюшевый мишка.

Несмотря на то что я несколько резок в оценке интеллектуальных способностей Монти, у него честный, недоуменный взгляд, как будто он систематически пытается разгадать некий секретный код или серьезно размышляет о скрытых смыслах Вселенной. Я считаю его этаким Догтером Ватсоном – нет-нет, не волнуйтесь, это не будет одна из книг, полных каламбуров, это последний. Если Монти – Ватсон, то не становлюсь ли я тогда Шерлоком? Увы! Боюсь, что мы с Монти похожи на дуэт комиков: мы с ним оба Ватсоны, которые, пыхтя, стараются докопаться до истины, которую более живые умы могли бы установить с большей скоростью, если не точностью.

Так что я считаю Монти подходящим компаньоном во время прогулок, когда я пытаюсь постичь мир, применяя, где возможно, философию, которую усвоил за годы научных исследований и самостоятельного чтения. Мы с Монти болтаем о разных вещах, обмениваемся идеями. Я научился догадываться, о чем он думает. И даже выражать его мысли.

В последующих главах представлены некоторые из философских бесед, состоявшихся во время наших прогулок по улицам, паркам и кладбищам на севере Лондона (а иногда и за его пределами). Они выступают в качестве доступного введения в главные вопросы философии – вы их знаете или догадываетесь, как они могут звучать. Как поступать правильно? Существует ли свобода воли? Какова подлинная природа реальности? Как мы познаем все на свете? Существует ли Бог? Почему я каждый раз пытаюсь вставить флешку в разъем сначала неправильной стороной?

Эта книга предназначена для людей, а не для собак, и касается человеческих проблем, а не расписаний дегельминтизации и стратегий удаления фекалий, что отнимает так много энергии, направленной на содержание собаки. Но в книге тем не менее присутствует собачий дух… Я внимательно следил за появлением лучших друзей человечества в классической философии. И оказалось, что упоминания о них встречаются чаще, чем ожидалось. Немного похоже на парики. Наверное, я должен объяснить.

В начале девяностых я встречался с девушкой, у которой была любопытная одержимость мужчинами в париках. При этом речь шла не о каких-то особых причудах, будто ей нравилось, скажем, что я надеваю судейский парик из конского волоса и, грозно стукнув молотком, объявляю ее виновной в том, что она небрежно надела халатик. Нет, она просто любила выделять людей в париках, подобно тому, как любитель птиц отмечает королька или пеночку. Толкнув меня локтем в пабе или в подземке, она шептала: «Сироп», – и я должен был попытаться определить, кто носит парик. (Кстати, «сироп» – это из рифмующегося сленга кокни: «сироп из фиг – парик».) В те дни технология наращивания волос находилась в зачаточном состоянии – было очень и очень далеко до современных сплетения прядей, трансплантатов и восстановления фолликулов, – но даже тогда классический зачес из трех прядей уже многих не устраивал, поэтому парики встречались все чаще.

Получив предупреждение от своей девушки, я оглядывал помещение или вагон подземки. В начале наших отношений мне, как правило, не удавалось определить цель, за исключением очевидных кошмарных париков – тех, что выглядели, как сонный бобер, или были очень плотными, как стекловолокно, слишком сильно взбитые сливки или расплавленный пластик. Но постепенно я научился определять подсказки: неестественно темные волосы, контрастирующие с седеющими бровями; слишком высокая плотность фолликулов, которую выдает морщинистое лицо; глянцевая переливчатость, отражающая неоновые огни улиц.

До отношений с этой девушкой я никогда не замечал парики, я их простоне видел. Это была деталь, зернистость, которой в моем мире не существовало. Людвиг Витгенштейн – философ, с которым мы еще встретимся на страницах этой книги, – пространно писал в «Философских исследованиях» о процессе, посредством которого мы узнаем значение слова. Вместо простой линейной связи между объектом и его названием мы постигаем значение слова, наблюдая, как оно используется, изучая правила его произношения и форму жизни– богатую матрицу из культурных процедур и традиций, в которую оно встроено. Познание – это действие, то, что мы делаем, а не то, что мы имеем. Поэтому мне пришлось научиться воспринимать парики, следуя за своей наставницей, и вскоре мне открылась совершенно новая сторона мира. Я начал видеть парики везде, и мы с моей девушкой вместе радовались этой общей детали, подобно тому, как дельфины рассекают прибой. И даже после ее ухода, когда радость от совместного открытия уже осталась в прошлом, я по-прежнему ловил себя на том, что выделяю парик в толпе – пышную, плотную шоколадную массу на голове у человека с меланхоличным выражением лица – и мечтательно шепчу себе под нос: «Сироп»…

Так же как и в случае с париками, я бы не увидел упоминания о собаках на страницах западной философии, если бы не начал их активно искать. И неожиданно оказалось, что собаки присутствуют повсюду: иногда упоминания о них спрятаны на полях текстов (подобно тому, как прячутся собаки, когда знают, что им грозят неприятности из-за «аварии» с желудком или кражи из буфета), а иногда скрываются на самом виду.

Принимая во внимание долгие и тесные взаимоотношения человечества с собаками, не удивительно, что они проникли во многие аспекты нашей интеллектуальной культуры, наши мифы, истории, а также философские исследования. Археологи выяснили, что трудно точно установить момент, когда впервые были одомашнены собаки, хотя по наиболее вероятным предположениям, это произошло около 40–30 тысяч лет назад. По-видимому, волки начали бродить вокруг лагерей наших предков, и на протяжении десятков тысяч лет происходило постепенное отделение современной собаки от волка – процесс, движущей силой которого было сочетание естественного отбора и селекции.

Уже 15 тысяч лет назад, задолго до того, как человечество перешло к земледелию, судьбы людей и собак, их жизнь и смерть, были тесно переплетены. Самыми первыми достоверными свидетельствами совместного существования людей и собак служат три скелета эпохи палеолита, найденные в карьере в Германии: скелеты мужчины, женщины и маленькой собаки, которые захоронены вместе. Собака страдала от чумки и могла прожить столько, сколько она прожила, лишь в том случае, если за ней ухаживали люди. Она была слишком слаба, чтобы приносить какую-то пользу во время охоты, поэтому, вероятно, выполняла какую-то другую функцию в жизни группы, в которой она жила и умерла. Это был домашний любимец…

Медленно двигаясь дальше через эпохи, мы обнаружим, что собак, как правило, почитали в большинстве человеческих культур. В доколумбовой Америке майя и ацтеки считали собак добрыми проводниками и стражами, которые ведут умерших в мир духов. Египтяне, вероятно, более известны тем, что предпочитали кошек, но собак тоже часто мумифицировали и помещали в гробницы вместе с их владельцами. И одним из самых первых животных, имя которого дошло до нас, была изящная охотничья собака по кличке Абутью (на самом деле, я понятия не имею, как произносится кличка Abuwtiyuw), которая жила во времена VI династии (2345–2181 до н. э.).

Чуть ближе к истокам западной философской традиции во времени и пространстве находятся представители персидского зороастризма, которых гораздо больше интересовали сообразительность и добродетель собак. Персидские собаки охраняли мост, по которому умершие медленно переходили в рай, – интересно, что это созвучно представлениям майя. Однако собаки также были главными участниками бесконечной битвы света и тьмы и сражались за мудрого Ахурамазду против насекомых, улиток, крыс, ящериц, лягушек и, боюсь, кошек, которые служили повелителю тьмы, Ангро-Майнью. Любопытную привычку собак застывать и напряженно всматриваться в даль объясняли тем, что они могут видеть злых духов, невидимых для нас. Плохое отношение к такому могущественному союзнику в хорошей битве должно было повлечь ужасное наказание, в этой жизни и в следующей. Убийство собаки можно было искупить, только выполнив целый перечень заданий для покаяния, включавший убийство десяти тысяч кошек. Так что приверженцы зороастризма определенно были поклонниками собак…

Героическая эпоха Греции, еще более близкая к временам зарождения философии, дает нам преданного пса Одиссея, Аргуса, который двадцать лет ждал возвращения своего хозяина из странствий. Аргус, когда-то блистательный охотничий пес, теперь лежит на навозной куче, истощенный и обессиленный, но он единственный из всех оставленных на Итаке узнал Одиссея. Вознагражденный слезой героя и наконец-то счастливый, он умирает. С другой стороны, для любого героя Гомера было самым большим позором, если после смерти с него снимали доспехи на поле боя и оставляли обнаженное мертвое тело на растерзание собакам.

До сих пор мы рассматривали историю, мифы и легенды, но впервые настоящая «философская» собака появляется только в «Государстве» Платона. В диалоге «Государство» Платон пытается, помимо прочего, дать определение справедливости и установить критерии идеального общества. Важнейшая составляющая идеального правительства – это сословие стражей, солдат-философов, которые руководят и защищают государство. Какие качества следует нам искать в таких стражах? Они должны быть дружелюбны и благожелательны по отношению к гражданам государства, но суровы и агрессивны по отношению к их врагам. А где можно найти эти качества, составляющие истинную мудрость? Конечно же, у домашней собаки, которая инстинктивно отличает добро от зла, друга от врага, которая лижет руку собутыльникам своего хозяина, даже когда она ничего больше о них не знает, и кусает незваного гостя.

– Это свойство ее природы представляется замечательным и даже подлинно философским.

– Как так?

– Да так, что о дружественности или враждебности человека, которого она видит, собака заключает по тому, знает она его или нет. Разве в этом нет стремления познавать, когда определение близкого или, напротив, чужого делается на основе понимания либо, наоборот, непонимания?

– Этого нельзя отрицать.

– А ведь стремление познавать и стремление к мудрости – это одно и то же⁴.

Неплохой способ появления на сцене нашей философской собаки с приветственным лаем! Отзывы Платона о собаках не всегда были такими хвалебными, и он мог осыпать оскорблением «собака!» тех, с кем он был не согласен. Это подводит нас к самым знаменитым собакам в философии. В наши дни слово «циник», происходящее от греческого термина, означающего «похожий на собаку», приобрело такое значение (согласно Оксфордскому словарю английского языка): «Тот, кто демонстрирует склонность не верить в искренние или благие человеческие намерения и действия и имеет обыкновение выражать это с помощью насмешек и сарказма; насмешливый придирчивый человек».

Картина весьма непривлекательная: мизантроп с поджатыми губами, который высмеивает благие намерения и всегда срывает с человека маску добродетели, чтобы разоблачить скрывающегося под ней лицемера. Несомненно, мы можем найти элементы этого современного значения слова у киников, рассеянной группы мыслителей, появившихся в то же время, когда Платон начал работу над своим очень разнообразным философским проектом. Киники жили просто, пренебрегали всеми ловушками, связанными с богатством и всемирным успехом, одевались в лохмотья, ночевали под открытым небом, ругали жадность и материализм богатеев. Ни одно соглашение не было для них священным; ни одна нравственная или религиозная традиция не оставалась неосмеянной. Но кинизм прежде всего был учением, посвященным стремлению к добродетельному образу жизни, и критика киников была пусть и разрушительным, но необходимым первым шагом на пути к просвещению.

Какое же отношение к этому имеют собаки? Есть пара разных историй, объясняющих происхождение термина «киники». Возможно, он связан просто с тем, что основатель школы киников, Антисфен, преподавал в гимнасии, название которого переводится как «место белой собаки». Однако мне больше нравится история о том, что Платон, которого раздражали постоянные понукания и обман со стороны Диогена Синопского, величайшего из киников, ученика Антисфена, выпалил: «Ты – собака!» Это понравилось Диогену, который наслаждался ролью. Когда другой представитель элиты бросил Диогену кости и повторил оскорбление, Диоген помочился на него. Диоген, по-видимому, был немного недотепа и прославился тем, что шумно ел во время лекций, нарочито портил воздух посреди беседы, постоянно ковырялся в зубах и затевал ссоры. Ночной кошмар каждого в спокойном обществе… И, возможно, он был слишком доволен собой. Единственный раз Платону удалось одержать верх над Диогеном. Когда Диоген вытер свои грязные ноги о любимый ковер Платона со словами: «Попираю Платонову суетность!», Платон ответил: «Какую же ты обнаруживаешь спесь, Диоген, притворяясь таким смиренным!»⁵

Основная причина, по которой закрепилось прозвище «похожий на собаку», заключалась, видимо, в следующем. Киники были печально известны тем, что без всякого стыда, подобно собакам, отправляли свои физические потребности. Диоген справлял нужду на улицах. Его ученик, Кратет из Фив, зашел еще дальше и вступал в интимную связь со своей женой Гиппархией у всех на глазах. Полагаю, именно поэтому такое действо и в наши дни известно под названием «доггинг».

Кратет и Гиппархия дожили до весьма преклонных лет, устраивая свое временное пристанище возле порталов и портиков Афин, но их наставник, Диоген, прожил еще дольше – по некоторым рассказам, на момент смерти ему было за девяносто. И в конце его жизни опять появляются упоминания о собаках. Существуют разные версии смерти Диогена. Согласно одной из них, он просто задерживал дыхание несколько дней (таким образом обычно можно добиться цели). По другой, более прозаичной, версии, он съел сырого осьминога и скончался от пищевого отравления. Еще одна версия больше подходит для киника. Якобы Диоген хотел разделить осьминога между собаками, и одна его укусила. В месте укуса началось нагноение, из-за которого Диоген умер. В другом варианте этой истории собака заразила его бешенством.

На самом деле Диоген был не первым философом, причиной смерти которого стала собака. Одного из древнейших философов, Гераклита, ждал ужасный финал. Гераклит был аристократом, который питал отвращение к простым людям и был убежден, что изрекаемые им истины могут понять лишь немногие избранные. Гераклит утверждал, что люди высшего сословия готовы все отдать ради бессмертной славы, тогда как низы бездумно наполняют утробу, подобно домашнему скоту. Поэтому участь этого философа кажется если не заслуженной, то, по меньшей мере, соответствующей. Заболев водянкой, Гераклит занялся самолечением: он обмазался навозом, который, по его мнению, должен был удалить избыточную влагу. В таком виде его обнаружила стая собак, которые, не распознав в нем человека, его съели⁶.

В последующие два тысячелетия, во времена, когда в философии господствовали довольно догматичные представления Аристотеля, великого ученика Платона, собаки упоминаются относительно редко. Но когда после эпохи Возрождения философия пробудилась от сна, упоминания о собаках возвращаются.

Собака обособленно упоминается в одном из величайших – и самых сложных – трудов западных философов по метафизике – в «Критике чистого разума» Иммануила Канта. Мы еще несколько раз встретимся с Кантом во время следующих прогулок, но сейчас достаточно знать, что в «Критике чистого разума» Кант и делает критический разбор, и пытается устранить часть противоречий, которые постоянно присутствуют в истории философии: между теми, кто считает, что знание должно быть продуктом чистого размышления, и теми, кто утверждает, что мы можем знать лишь то, что разум постигает посредством чувств. Объясняя, как этот разрыв между представлениями и чувственным опытом может быть преодолен, Кант приводит в качестве примера собаку:

Понятие о собаке означает правило, согласно которому мое воображение может нарисовать четвероногое животное в общем виде, не будучи ограниченным каким-либо единичным частным обликом, данным мне в опыте, или же каким бы то ни было возможным образом in concreto⁷.

Без понятия «собака», говорит Кант, все, что мы воспринимаем с помощью органов чувств – уши, шерсть, свисающий язык, поднятая лапа, – затерялось бы в фоновом шуме. Понятие «собака» достаточно надежно, чтобы обеспечить объединение этих различных элементов окружающего нас мира в целостный образ нашего знакомого друга и компаньона. При этом термин остается для нас достаточно расплывчатым, чтобы включать как надоедливого маленького чихуахуа, так и величественного датского дога.

Мы уже упоминали Витгенштейна и способ, с помощью которого он определяет значение слова в сети языковых и социальных действий. Коммуникация связана с участием в серии взаимосвязанных «языковых игр», а наше знание этих разных языковых игр – то, что делает коммуникацию возможной. Исследуя границы того, что называется значением, Витгенштейн снова и снова возвращается к довольно озадаченной собаке, которая, как кажется, изо всех сил старается быть человеком. Но, не обладая необходимой способностью понимать соответствующие языковые игры, наша собака не может ни надеяться на будущее, ни бояться того, что оно может принести. К тому же собака не способна лгать.

Ложь – это языковая игра, которой нужно обучаться, как и всякой другой… Почему собака не может симулировать боль? Что, она слишком честна? Мог бы человек приучить собаку симулировать боль? Пожалуй, ее можно было бы научить выть при определенных обстоятельствах так, словно у нее что-то болит, тогда как на самом деле никакой боли нет. Но чтобы быть подлинной симуляцией, этому поведению всякий раз не хватало бы подходящего сопровождения⁸.

Я думаю, что Витгенштейн, в общем, прав в том, что собака не могла бы симулировать боль. Но, вероятно, даже философ не стал бы утверждать, что собака не можетчувствовать боль? Последний пример упоминания собаки в философии, который я приведу, печальный, но показательный.

Мы возвращаемся к XVII веку, к работам Рене Декарта. Декарт стал печально известен в среде любителей животных из-за своих представлений о том, что все животные, за исключением человека, являются «природными автоматами»: бездушными механическими устройствами, неспособными мыслить или испытывать эмоции и, конечно, чувствовать боль.

О Декарте часто рассказывают две истории, указывающие на последствия такой теории. Однажды, прогуливаясь со своими друзьями, философ увидел щенную собаку. Сначала он чесал собаку за ушами и суетился вокруг нее. А потом, на глазах у пришедших в ужас компаньонов, он ударил собаку в живот. Потрясенных наблюдателей Декарт успокоил, объяснив, что вой собаки – это просто работа шестеренок, и заверил, что животные не способны чувствовать боль, а затем посоветовал своим друзьям приберечь свою жалость для страдающего человечества.

Второй, еще более страшный рассказ касается комнатной собаки его жены. Вдохновившись прочитанным об открытых Уильямом Гарвеем законах кровообращения, наш философ вознамерился провести наблюдения самостоятельно. Дождавшись, пока его жена и дочь уедут по поручению, Декарт поймал маленькую собаку – это был папийон, у которого большие уши, похожие на крылья бабочки, – отнес ее в подвал и выполнил жуткую вивисекцию.

Как отреагировали мадам Декарт и маленькая девочка, когда обнаружили тело? Об этом история умалчивает.

На самом деле, история об этом умалчивает, потому что не было никакой мадам Декарт и никакой дочери. Философ так и не женился. Этот рассказ – миф, возникший в идиотской преисподней Интернета. Нечто очень похожее на описанный кошмар действительно произошло, но почти двести лет спустя. Злоумышленником был знаменитый анатом XIX века Клод Бернар (1813–1878), который бессердечно проводил рассечения без анестезии живых, находящихся в сознании собак (и кроликов). Бернар не особенно беспокоился о жене и действительно выполнил вивисекцию ее маленькой собаки. Разгневанная (что вполне понятно) жена оставила Бернара и основала организацию для проведения кампаний против жестокого обращения с животными. Историю стали связывать с Декартом, по-видимому, из-за его представлений о животных, как об автоматах.

А что с историей, в которой фигурирует щенная собака? Если такой случай вообще имел место, то виновным был французский философ более позднего периода, Никола Мальбранш (1638–1715). И снова в том, что подобные истории приписывали Декарту, виновата его репутация.

Но достаточно о собаках в философии. Давайте немного разберемся в философии с нашей собакой!

Прогулка первая
Хорошая собака, плохая собака

Во время первой прогулки мы с Монти начинаем обсуждать этику, ту область философии, которая касается вопросов морали: что правильно и неправильно. Почему эти моральные проблемы так трудно решить? Сводится ли мораль просто к прихоти или власти? В этом разделе мы рассмотрим некоторые неудовлетворительные этические теории, которые тем не менее помогают выяснить, какой же должна быть хорошая теория морали.

Философия, возможно, не всегда развлечение, но, по крайней мере, она должна стремиться быть полезной. Философия поможет вам выбрать между хорошими аргументами и плохими, где бы они вам ни встретились: в социальных сетях или в пабе. Она поможет прояснить, что вы думаете о главных вопросах современности. Возможно, она предоставит вам возможность стать лучше – тем, кто раздумывает, как правильно поступать и каковы истинные цели в жизни. Философия заставит вас проводить часы в спокойных размышлениях над серьезными вопросами: зачем мы здесь? Какова подлинная природа реальности? Откуда я знаю, что свет действительно выключается, когда я закрываю дверцу холодильника?

Однако одна из многих важных причин для изучения философии заключается вовсе не в том, что она позволит вам победить в любом домашнем споре. На самом деле, я бы посоветовал вам никогда не применять философскую ловкость рук, когда ваш супруг раздражен из-за вас. Никогда не пользуйтесь вилкой Юма или бритвой Оккама, если не хотите повстречаться со сковородкой Супруги. Нет, в домашних спорах победа, добытая с помощью философии, – всегда пиррова: ее цена намного превосходит любую выгоду, когда речь идет, например, о том чтобы укладывать посуду в посудомоечную машину эффективным и рациональным способом, или о том, чтобы не смотреть «Неспящие в Сиэтле» в пятнадцатый раз.

Существует также множество причин, чтобы иметь собаку, в том числе и следующая: это может послужить оправданием, если вам нужно сбежать из квартиры как раз после подобной пирровой победы. Всем собакам нужно гулять, даже склонным к философии и не очень любящим выходить из дома «мальтийцам» с маленькими лапками.

– Как настроение, Монти? – спросил я, когда мы спустились вниз на старом гремящем лифте. – Кладбище или Хэмпстед-Хит⁹?

Монти фыркнул, будто ему было все равно, куда мы пойдем. Он мог многое выразить с помощью фырканья: самое разное настроение, суждения, идеи и даже доводы. Фырканье Монти могло указывать на согласие или несогласие; насмешливое изумление или гневное осуждение; критику или одобрение вашей аргументации. В этот раз фырканье означало:«Пи-пи на могилу или на дерево? Мне не важно. Ты решай».

– Кладбище ближе, но Хэмпстед-Хит менее…

–Отвратителен?

Я кивнул.

– Значит, в Хэмпстед-Хит.

Парк Хэмпстед-Хит находится в двадцати минутах ходьбы, и путь пролегает через улицы, где живут олигархи и управляющие хеджевых фондов. В отличие от большинства открытых пространств Лондона, Хэмпстед-Хит выглядит как парк без планировки, неухоженным, непредсказуемым. Только что ты находился в пригороде, а в следующий момент оказался в дебрях. Ну хорошо, не совсем в дебрях, но можно долго идти и не увидеть и не услышать ни одного человека. Но, возможно, такой переход не столь драматичен, как я его описал. Парк и улицы проникают друг в друга, как ни в одном городе или стране. Это заставляет вспомнить о парадоксе или загадке, которая беспокоила одного из первых философов-стоиков – Хрисиппа (ок. 279 – ок. 206 до н. э.).

Стоики – одна из философских школ, которая процветала в Афинах в III веке до н. э. Затем они «покорили» Рим, и среди величайших философов-стоиков был император Марк Аврелий. Мы еще поговорим о стоиках более подробно, а пока дадим общую картину: ключевым пунктом их учения было представление о том, что каждый философ должен стремиться стать непогрешимым, человеком, который полностью осознает связанность элементов физического мира, видит необходимость во всем и способен ответить на любой мыслимый вопрос. Например, такой: сколько зерен песка образуют кучу? (Этот вопрос известен как парадокс «Сорит» (от греч. σωρός – «куча».)

Очевидно, мы все узнаем кучу песка, когда ее увидим, мы также знаем, что три зернышка песка не равны куче. Поэтому должен быть момент, когда при добавлении одного зернышка пескане-куча превращается в кучу. Но как одна-единственная песчинка может настолько все менять? Та же проблема применима к лысеющим мужчинам. Пышная шевелюра постепенно редеет до тех пор, пока человек не становится бесспорно лысым. Но когда он становится лысым? И в этом случае единственный волос должен означать такой переход, и все же: как отличить лысого от нелысого по такому тонкому… волосу?

А в школе вариант парадокса «Сорит» стал для меня введением в мир спекуляций. Здоровенный парень-хулиган подходил ко мне на школьном дворе, хватал за руку и требовал ответить на вопрос: «Ты бы поцеловал Хильду за фунт?»

Хильда – это старая, раздражительная женщина с кривыми зубами, которая подавала обед в школе, черпаком накладывая в тарелку месиво из восстановленного концентрата и коричневой мясной кашицы.

– Нет, – говорил я.

– Тогда ради чего ты поцеловал бы Хильду?

– Ничего!

– Ха, ты бы поцеловал Хильду за ничего!

И вскоре весь школьный двор начинал кричать не только что я поцеловал бы Хильду просто так, но и что я люблю ее и хочу на ней жениться.

Вообще-то, это не совсем парадокс. Парадокс проявился бы потом, когда вы стали бы обдумывать вопрос. Поцеловал бы я Хильду, скажем, за десять миллионов фунтов? Вероятно, я сказал бы: «Да». Так что на какой-то цифре между одним фунтом и десятью миллионами я бы согласился поцеловать Хильду. А это отправляет нас к началу: всего один фунт решит дело – целовать или не целовать Хильду. Поэтому, по сути, вы всегда поцеловали бы Хильду за один фунт.

Мы еще вернемся к Хильде, точнее к Хрисиппу и его куче песка, но позже.

А сейчас мы уже преодолели промежуточное пространство и бесспорно собирались поцеловать Хильду, то есть пришли в Хэмпстед-Хит. В это время года он особенно красив, когда листья пылают на древних дубах и ясенях, а под ногами хрустят желуди, буковые орешки и скорлупа каштанов.

Только я собрался спустить Монти с поводка, как увидел, кто приближается, и застонал. Это был мопс, а может быть, французский бульдог – я не отличаю друг от друга собак, которые выглядят так, будто врезались в стеклянную дверь, с их выпученными глазами и пастью, как у гуппи. Монти терпеть не может мопсов. Я так и не понял, связано ли это неодобрение с эстетическими, моральными или политическими мотивами, но, завидев мопса, Монти начинает бросаться, натягивая поводок и ошейник изо всех сил, как хаски, который тащит перегруженные санки. В такие моменты я иногда притворялся, что Монти, который почти ничего не весит, тащит меня, совершенно беспомощного, по улицам.

Итак, Монти вошел в образ хищного волка, и мопсу пришлось отступить. При этом обе собаки знали, что им вряд ли удастся затеять настоящую драку, поскольку обе были на поводках. Такого рода противостояние похоже на то, что у людей называется «обмен толчками»: скорее притворство, чем настоящая злоба.

– Плохая собака, – огрызнулся я на Монти, безуспешно дернув поводок. А затем с раболепием обратился к владельцу мопса:

– Мне так жаль!

Хозяином мопса был аккуратно одетый мужчина, который двигался маленькими шагами, точно совпадавшими с походкой его собаки.

– На самом деле он никогда не укусит первым или что-то подобное, это всего лишь напоказ, – продолжил я.

Мужчина ничего не ответил и пошел дальше, задрав нос.

– Хорошо бы ты этого не делал, – прошипел я Монти.

Он невинно посмотрел на меня, как будто я оторвал его от размышлений о красоте бабочки или розы.

–Это собачье дело. Так мы себя ведем.

– Не все собаки.

–Конечно, может, тебе и попалось несколько таких, которые испугались или подлизывались. Но втайне мы все хотим делать это. Все равно, эти мопсы…

Когда этот мопс благополучно оказался вне пределов досягаемости, я спустил Монти с поводка. Он потрусил вниз по тропинке, петлявшей среди деревьев, принюхиваясь и периодически поднимая лапу, чтобы оставить свою метку. А потом он замер, как ребенок, изображающий шаги бабушки. Через секунду или две я увидел почему. Это был огромный черный ротвейлер, которого мы уже пару раз встречали в этом парке. Он был размером с маленькую лошадь. Хотя ротвейлер никогда не демонстрировал каких-нибудь явных признаков агрессии, он порождал страх в трусливой душе Монти. И, если честно, в моей тоже. Монти сделал пару ложных выпадов в сторону ротвейлера, рыча и лая. Ротвейлер молча терпел с минуту или около того, а потом оглушительно гавкнул, и Монти помчался ко мне через подлесок. Подпрыгивая, он стал царапать передними лапами мои колени:

–Возьми меня на ручки, возьми, возьми, возьми!!!

– Но ты же весь грязный!

Однако Монти был в таком отчаянии, что я все равно взял его на руки.

Ротвейлер неспешным шагом удалился, как какое-нибудь безобидное травоядное животное эпохи палеолита. Возможно, если бы он считал Монти большей угрозой, то очнулся бы от спячки и съел бы его. Я опустил Монти на землю, и он стал рычать и лаять вслед уходящему врагу.

–Я бы ему задал. Этот чувак напрашивался на серьезные неприятности.

– Ага, он мог бы подавиться тобой.

Монти фыркнул.

– Нам надо это обсудить.

–Что «это»?

– Собачье поведение. Что делает тебя хорошей или плохой собакой. Вообще-то, речь не столько о собаках, сколько о людях.

–Отлично, еще одна прогулка испорчена.

– Поверь мне.

–Прекрасно, только сначала я немного побегаю. Вот увидишь, сколько всего я могу сделать за две минуты: оставить множество меток, обнюхать все, что необходимо, найти несколько косточек от жареной курицы, которые ты сможешь попытаться вытащить у меня из пасти, и всякое такое, ладно?

Я медленно пошел к более высокому месту парка. Там стояла скамейка, с одной стороны которой открывался вид на стеклянные башни Сити, со зловещей холодностью поблескивающие на утреннем солнце, а с другой стороны расстилался ковер из деревьев, как будто мы находились в каком-то древнем бесконечном лесу, в котором зелень вечнозеленых растений выглядела как темные озера среди буйства золотых и желтых красок. У этого места было еще одно преимущество: оно находилось в стороне от протоптанной тропинки. Разговоры с собакой о философии могли показаться несколько странными, поэтому я предпочитал это делать там, где нас не могли подслушать.

– Хорошо, давай поговорим о правильном и неправильном.

–Ты имеешь в виду, почему иногда ты говоришь мне «хорошая собака», а иногда «плохая собака»? Ну, у меня есть теория. Ты говоришь «хорошая собака», когда тебе нравится, что я делаю, а «плохая собака» – когда не нравится, и в этом все дело.

Я улыбнулся и погладил Монти.

– Хороший пес. Ты на самом деле выразил суть проблемы. У теории, которую ты только что изложил, даже есть название. Она называется «эмотивизм». Эмотивисты утверждают, что при вынесении моральных суждений, говорим ли мы о правильности или неправильности действия, моральном или аморальном, все, что мы в действительности высказываем, и все, что мы вообще можем сказать, – одобряем ли мы это. Чувствуем ли мы себя тепло и уютно. Эти суждения – такого же рода, как в случае, когда, съев хороший пирог, мы говорим: «Вкусно!» Они похожи на то, как собака, услышав, что хозяин сказал «гулять!», начинает вилять хвостом.

Монти рефлекторно завилял хвостом, когда услышал «гулять!».

– Но если теория эмотивизма верна, если моральные суждения в конечном счете сводятся к «мне это нравится» или «мне это не нравится», то это имеет определенные последствия. Неожиданно оказывается, что наши моральные суждения вряд ли имеют какую-то силу или оказывают какое-нибудь влияние на мир.

Монти недоуменно посмотрел на меня.

– Если человек говорит, что он любит шпинат, а вы не любите шпинат, то и вы, и ваш собеседник мало что можете еще сказать или сделать. Невозможно рационально спорить, приводя доводы за или против шпината. Полный перечень питательных веществ, содержащихся в его листьях, не поможет. Я говорю: «Фу-у». Вы говорите: «Ура!» Вы можете, пожав плечами, улыбнуться и уйти или спорить до конца. Но здесь нет места доказательствам, доводам, логике. Поэтому всякая надежда на вынесение настоящего морального суждения, которое могло бы иметь достаточный вес, чтобы повлиять на наши поступки, исчезает.

Монти выразительно фыркнул, и в этом случае фырканье очень напоминало вопрос: «Ну и что?»

– А если мы уберем нашу способность рационально спорить о моральных проблемах, тогда сразу же что-то другое заполнит вакуум.

–Например?

– Каждый, кто в наши дни размышляет о морали, находится в тени Фридриха Ницше (1844–1900). Ницше настойчиво и в весьма своеобразной манере доказывал, что мораль – это всегда вопрос власти, способ утверждения своей воли. Правильным считается то, что́ власть имущие или те, кто желает ими стать, говорят, чтобы сохранить или усилить свое собственное положение в обществе. Главной мишенью Ницше было христианство. В отличие от других мыслителей, критиковавших христианство за его пышность и лицемерие, Ницше ненавидел христианство за те его особенности, которые мы посчитали бы его лучшими чертами: поддержку милосердия, кротость, призыв подставлять другую щеку, «блаженны миротворцы»¹⁰ и тому подобное. Ницше же рассматривал христианство как религию рабов, как попытку слабых и немощных вырвать власть из рук сильных, то есть тех, кто естественным образом должен бы управлять. Для достижения своих целей рабы используют единственное имеющееся в их распоряжении оружие: нытье, стенания, жалобы. Ницше предлагает историю, или, как он это формулирует, генеалогию, морали. В героическую эпоху Гомера мораль была представлена понятиями «хорошее» и «плохое». «Хорошее» было тем, что знаменовало жизнь аристократического героя: счастье, достигаемое посредством победы в битве, завоеваний в любовных делах, пиров, богатства. «Плохое» было связано с несчастной долей раба: слабость, бедность, беспомощность. Христианство заменило прекрасную и благородную дихотомию «хорошее – плохое» на жалкие различия между добрым и злым, где добро означает благочестие, а зло – те же аристократические достоинства, ныне низвергнутые, за которые их обладатель заслуживает осуждения.

Поэтому мораль – все эти разговоры о доброте и необходимости подставить другую щеку – стали оружием, придуманным трусами и слабаками, чтобы победить аристократию по рождению, смелых и сильных. Это выходит далеко за пределы представлений эмотивистов о том, что мораль – лишь то, что заставляет нас чувствовать себя тепло и уютно; теперь это злая сила, способ вмешательства в естественный порядок Вселенной, иерархию, в соответствии с которой блистательный Сверхчеловек находится на вершине, а подобострастные рабы внизу.

–Поэтому ты – не большой поклонник Ницше, да?

– Ницше – величайший философ последних двух столетий. Его величие в том, что он заставляет думать, ставит под сомнение все, что ты полагал истинным. И он пишет, как ангел, а такого не скажешь о большинстве философов. Никому другому не удалось сочетать его грандиозность и силу с такой ясностью мысли. Ницше хочет, чтобы мы жили, сообразуясь не с требованияминравственности, то есть излишне сосредоточиваясь на правилах, предписаниях, соблюдении поста и запретах христианства, а смело, красиво, творчески. Иными словами, так, как всегда жили великие мужи (и да, Ницше имеет в виду мужей). Его приманкам почти невозможно сопротивляться. Но мы должны им противостоять, если на самом деле не хотим жить в мире, где власть имущие могут поступать так, как им хочется, где могущество уничтожает равноправие, а сильные не просто способны раздавить слабых, но это их долг. Если серийные убийцы вообще что-нибудь читают, то это всегда Ницше, и для этого имеются основания… Ницше – философ для тех, кто чувствует, что их истинное величие не признается обществом, для тех, кто считает, что они должны создать свою собственную мораль, а другие люди существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их жажду власти.

Стало немодным связывать Ницше с ужасами нацизма, но дело в том, что бо́льшая часть идеологии нацизма есть у Ницше: право сильного уничтожать слабых, идея о том, что некоторые люди – «высшая раса», раса господ – от рождения превосходят других; что война – это правильно и естественно; что небелые расы – низшие. Да, верно, Ницше не был ограниченным немецким националистом и, в особенности, антисемитом по меркам своего времени, но все остальное присутствует, прямо на виду.

Но тот факт, что идеи Ницше, когда его уже не было на свете, использовали для поддержки зла, не поможет нам избежать глубоких и страшных вопросов, которые задает этот философ. Где закон морали, который не позволяет Сверхчеловеку поступать так, как он хочет? Какой закон, разума или природы, запрещает мне получить желаемое, добиться величия, растоптав другого?

–Ты знаешь, что почти кричишь?

– Что? О! Таков Ницше.

–Не оборачивайся, сюда идут…

Монти был прав. К нам приближались мужчина с женщиной и несколькими бегающими детьми: дети лупили палками по головкам чертополоха, а изможденные родители выглядели так, будто им нужен перерыв от отдыха.

Если вас застали говорящим со своей собакой, все, что можно сделать, – продолжать в том же духе, но более приемлемым образом. Поэтому я еще повозился с Монти, говоря: «Хороший мальчик!», и потрепал его по мордочке, как любой нормальный владелец собаки. Пока я это делал, то заметил, что Монти немного дрожит.

– Ладно, приятель, пошли домой.

Когда мы опять оказались среди деревьев, я продолжил.

– В этом наша проблема. Можем ли мы найти рациональную основу для морали, доказав, что мы не просто собаки, виляющие хвостом, или слабаки, пытающиеся заковать в цепи сильных для того, чтобы узурпировать принадлежащее им по праву место на вершине кучи?

–А мы можем?

– На обсуждение этого вопроса потребуется не одна прогулка. Давай сегодня за оставшееся время заново сформулируем проблемы настолько точно, насколько возможно. Потом можно рассмотреть, какие решения предлагали философы в последние пару тысяч лет и выдержали ли эти идеи строгую философскую критику.

Сначала о проблеме. И это действительно проблема. Если мы хотим отвергнуть Ницше и представления о виляющих хвостом и утверждаем, что существуют универсальные истины, касающиеся правильного и неправильного, или, по меньшей мере, что мораль имеет твердую рациональную основу, тогда нам необходимо рассмотреть несколько серьезных вопросов.

Во-первых, очевидно, что в вопросах морали нет даже малейшего намека на согласие. Ни один человек в здравом уме не будет спорить, что сумма внутренних углов треугольника равна 180°, или что люди произошли в результате эволюции от более примитивных человекообразных обезьян, или что Земля вращается вокруг Солнца. Потому что это разумные, давно установленные факты. Но когда речь идет о вопросах морали, в нашем обществе постоянно ведется множество споров, касающихся этических вопросов. Некоторые из них – личные, другие – более общего характера с политическим оттенком. Можно ли солгать, если правда заденет чьи-то чувства? Должен ли я отдавать часть своего заработка на благотворительность? Подходит ли человек, который считает низшими женщин и небелые этнические группы, для того, чтобы занимать высокий политический пост? Можно ли направлять деньги, полученные от налогоплательщиков, на оплату вещей, которые для них не важны? Личная свобода важнее физического благополучия? Правильно ли прокладывать железнодорожную линию через чей-то сад против воли владельца, если это делается ради общественного блага? Должны ли мы вторгаться в страны, чьи правительства оскорбляют определенные «ценности цивилизованного мира»? Что это за ценности цивилизованного мира? Должны ли мы чувствовать себя обязанными с готовностью принимать беженцев из других стран? Если да, то на каких основаниях? Хорошо ли убивать и есть животных? Обладает ли женщина исключительным правом решать, делать ли ей аборт? Существуют ли преступления, которые должны караться смертью? Если мы решим уничтожить террориста с помощью беспилотника, сколько невинных детей допустимо убить при этом? Или, скажем, у вас есть… домашний питомец, которому может понадобиться очень дорогостоящее медицинское лечение. Оправданна ли трата этих денег, если вы могли бы их использовать на спасение или улучшение жизни людей?

–Если бы мне было позволено выразить мнение по последнему вопросу, то я бы определенно сказал «гав».

Я погладил Монти сбоку по мордочке и почесал ему брюшко.

– Интересно и печально, что эти споры кажутся бесконечными. Мы не можем найти в Google ответ, потому что расхождения по вопросам морали редко в конечном итоге сводятся к фактам. Если мораль рациональна и объективна, тогда почему мы не можем прийти к согласию?

–Объективна?

– О, извини. Давай немного разберемся в терминах. Понятия «субъективный» и «объективный» часто будут появляться во время наших прогулок. Когда я говорю о чем-то, что это субъективно, или субъективная истина, это значит, что нечто истинно с точки зрения конкретного человека, субъекта. Ты – субъект, я – субъект. «Мне холодно. Собачья еда ужасно пахнет. Я люблю чизкейк». Ты заявляешь о собственных чувствах или своем восприятии. С другой стороны, если ты утверждаешь, что нечто – это объективная истина, это значит, что это нечто реальное, независимо от точки зрения любого человека или даже группы людей. Температура воздуха 11 °C. Мы в четырех километрах от дома. Земля вращается вокруг Солнца. Квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов катетов. Это объективные факты. Их истинность или ложность не зависит от моего отношения к ним. Понятно?

–Кажется, да. Субъективное – это просто то, что я думаю, объективное – верно или неверно, что бы я ни думал?

– Довольно близко. Раз уж мы об этом заговорили, то можно упомянуть о еще одном термине – «релятивизм». Релятивизм представляет собой идею о том, что простойуниверсальной истины не существует, что любое утверждение следует предварять словами «для меня». Релятивизм может ограничиваться отдельными областями, например представлением об относительности всякого движения или о том, что красота – в глазах смотрящего; но очень часто релятивисты придерживаются более общих взглядов и утверждают, что все истины относительны и зависят не от универсальных законов или принципов, а от субъективных чувств и восприятия отдельных людей, которые живут в конкретное время и в конкретном месте.

–Так что? Субъективизм и релятивизм – это одно и то же?

– Не совсем, хотя эти понятия явно перекрываются. Я думаю, большинство из нас согласится с тем, что многие суждения субъективны и они обычно достаточно очевидны. Возможно, у меня есть субъективное мнение, не знаю… скажем, о пиве, – я считаю, что оно освежает, поднимает настроение и помогает скрасить горечь существования. При этом я также могу соглашаться с определенными объективными, безотносительными вещами, касающимися пива: например, что избыточное его употребление разрушит мой мозг и печень. Но в целом существует разделение: субъективное, относительное и частное, с одной стороны, и объективное и универсальное – с другой. А мораль находится точно посередине этого поля сражения.

Возвращаясь к этим бесконечным спорам о морали: дело в том, что мы, по-видимому, не можем прийти к согласию зачастую потому, что две стороны спора имеют фундаментально противоположные концепции морали. И не просто противоположные, а несовместимые. Для обозначения такого состояния философы используют термин «несоизмеримый».

–Слушай, ты не мог бы учитывать особенности аудитории?..

– Это похоже на выставку собак, где все категории перемешались и ты пытаешься оценить на одном ринге пекинеса, датского дога и далматина.

–Спасибо.

– Или, например, два человека пытаются решить, какое печенье лучше, и один из них использует в качестве критерия, насколько печенье устойчиво к размоканию, а другой – сколько на нем шоколадной глазури. Конечно, они никогда не придут к согласию. Женщина может сказать (или, по крайней мере, думать), что можно солгать мужу о поцелуе с Кеном из бухгалтерии на рождественской вечеринке, потому что, если рассказать, это причинит ненужные страдания; ее подруга скажет, что лгать всегда нехорошо, каковы бы ни были последствия. Один человек скажет, что налоги следует повысить для финансирования здравоохранения, а другой спросит: «По какому праву ты забираешь мои с трудом заработанные деньги?»

Поэтому даже в нашем собственном обществе не существует общего согласия в вопросе о том, что правильно и неправильно. А там, где существуют разногласия, по-видимому, нет никаких убедительных способов их разрешения.

Вероятно, следует подчеркнуть, что современное западное общество нетипично в этом отношении. Большая часть людей в Древнем Риме или средневековой Европе не сочли бы такой уж проблемой установление всеобщей моральной основы. Большинство более ранних цивилизаций обладали функционирующей системой нравственности на основе общих религиозных взглядов, или неоспоримой веры в законы государства, или общей системы культурных норм, табу и предписаний.

–Но не мы?

– Нет. Современный мир утратил свое монолитное мировоззрение в том, что касается вопросов морали. Это не значит, что мы в прямом смысле слова вольны выбирать ту мораль, которая нам нравится, – государство непременно вмешается, если мы решим, как древние представители зороастризма, что следует поклоняться огню во всех его формах и поэтому сожжение сарая для инструментов, принадлежащего соседу, считается религиозным долгом, – и традиционные нравственные представления, несомненно, по-прежнему не утратили гравитационного притяжения, но тем не менее у нас есть особенно широкий выбор моральных точек зрения.

–И что именно все это значит?

– Ты мог бы утверждать, что такое разнообразие (а на самом деле хаос) очень похоже на то, что мораль не может иметь никакой другой основы, кроме меняющихся привычек и обычаев людей. Один из самых первых философов, Архелай, живший в V веке до н. э., кратко сформулировал эту идею, когда сказал: «Справедливое и безобразное существуют не по природе, а по установлению»¹¹.

Монти немного убежал вперед, но теперь развернулся и ждал меня, либо нервничая из-за притаившихся ротвейлеров, либо желая знать, существует ли способ выбраться из лабиринта, проложенного сторонниками Ницше, поклонниками идеи о вилянии хвостом и релятивистами.

–Но ведь ответ существует, правда?

– Ответ? О таких вещах лучше не судить заранее. В философии самое главное – это поиск, исследование. Это немного напоминает, как вы лезете на чердак, чтобы найти старую раму от картины или кроссовки, которые, как вы и предполагали, в конце концов, теперь стали относиться к ретро. Возможно, вы так и не найдете раму или кроссовки, но вы обнаружите массу других интересных вещей: сломанную теннисную ракетку, зубной протез бабушки, матричный принтер, «волшебный экран»…

–Знаешь, что-то ты не очень понятно говоришь…

– Хорошо. Давай начнем с того, что убедимся, насколько хорошо нам известно, в чем заключается проблема. Собаки дерутся. Например за кость. Она принадлежит одной собаке, а другая хочет ею завладеть.

–Так бывает…

– И побеждает сильнейший.

–Как правило.

– И он получает кость.

–Или она. Может, у этой таксы из дома 47 глаза искусительницы, но дерется она не по правилам.

– И это нормально. Сильнейший получает кость, не так ли?

–Так обстоят дела у собак…

– У нас иногда тоже. И у этой идеи длинная родословная. Мы находим ее убедительное доказательство в «Государстве» Платона. Немного об истории вопроса. Платон (428/427–348/347 до н. э.) изложил свою философию в серии драматических диалогов (всего их 38), которые довольно хорошо определяют, что мы имеем в виду, используя термин «философия». Обсуждая философию, почти невозможно не обращаться к Платону. Говорят, что вся философия представляет собой набор примечаний к Платону, и действительно, почти все ключевые философские вопросы, которые волнуют нас вплоть до наших дней и над которыми мы будем размышлять во время наших прогулок, впервые были четко сформулированы в диалогах Платона. Но дело в том, что и через две с половиной тысячи лет мы все еще озадачены, все еще размышляем, следовательно, ответы, данные философом, редко так же плодотворны, как заданные им вопросы. Диалоги представляют собой не только главные труды по философии, но и великие литературные произведения. В большинстве диалогов главным героем предстает Сократ, учитель Платона. (На протяжении всех прогулок каждый раз, когда я говорю «Сократ», я, как правило, имею в виду Платона. Сократ сам никогда ничего не записывал, поэтому мы имеем представление о его философии лишь в том виде, в каком она изложена Платоном.)

В более ранних диалогах Сократ обычно встречает какого-нибудь человека, который полагает, что знает значение понятия – часто добродетели, такой как храбрость, или благочестие, или красота. И с этого момента дискуссия, как правило, развивается по одной и той же схеме. Сократ, который всегда утверждает, что его мудрость заключается лишь в знании о том, что он мало что знает, задает вопрос другим персонажам, демонстрируя, что при более глубоком исследовании их представления о предмете предстают абсурдными или противоречащими сами себе. Диалоги заканчиваются тем, что собеседники Сократа остаются в недоумении или затруднении, выражаемом греческим словом «апория», которое означает «безвыходное положение». Персонажи покидают сцену, их уверенность разрушена, но ничего не предоставлено взамен.

Эти ранние диалоги обычно считаются довольно точными описаниями настоящего Сократа, который в конце концов стал настолько раздражать город-государство Афины, что его казнили.

–Сурово!

– Да, и часто полагают, что это одно из величайших преступлений государства против личности, но тогда были трудные времена. Афины только что потерпели поражение в ужасной войне. За ней последовала революция, в результате которой установилась жестокая диктатура так называемых Тридцати тиранов. Сам Сократ придерживался нейтралитета в вопросах политики, но многие его друзья заняли сторону тиранов, а один из его старых учеников, Критий, стал их лидером. Поэтому, когда была свергнута тирания и вновь восстановлена демократия, Сократу могли грозить неприятности как человеку, запятнанному дружбой с тираном. Но он выбрал свой путь: продолжал задавать вопросы, раздражать, и в конце концов власть решила заставить его замолчать. Сократу предъявили обвинения в развращении молодежи города и нечестивости, и в результате судебных слушаний он был признан виновным. И даже тогда Сократ мог бы избежать наказания по щелчку пальцев. Судебная система древних Афин имела интересную особенность. После вынесения вердикта о виновности и обвинение, и защита могли предложить наказание, а судьи решали, какое из них более справедливо. Если бы Сократ предложил что-нибудь разумное – возможно, изгнание или огромный штраф, – он мог бы уйти.

–Но…

– Но он предложил, чтобы ему предоставили три трапезы за счет города в качестве вознаграждения за помощь в обучении граждан.

–Ой-ой-ой.

– Поэтому было выбрано предложение обвинения – смерть от яда… Но я говорил о диалогах. В ранних диалогах Сократ буквально допрашивает всякого, кто утверждает, что он обладает знанием, и вы никогда не узнаете, что́ сам Сократ – или Платон – на самом деле думает о каком-нибудь предмете, за исключением того, что все остальные во всем не правы. Но затем мы переходим к более поздним диалогам, в которых, как полагает большинство ученых, Платон описывает уже не Сократа, а представляет свои собственные взгляды. Величайший из таких диалогов – «Государство».

–Это там он говорит, что сильная собака всегда должна получить кость? Кажется, не слишком-то справедливо.

– Не забудь, Платон писал драматические диалоги. Устами участников диалогов он высказывал разные точки зрения, а затем разоблачал их несостоятельность. «Государство» начинается с обсуждения значения понятия «справедливость» или как «поступать правильно». Сократ уже рассмотрел несколько различных идей о том, что может быть справедливо. Говорить правду? Оплачивать свои долги? Помогать друзьям и наносить вред врагам? Во всех этих суждениях Сократ находит изъяны. Персонаж по имени Фрасимах слушает Сократа с все возрастающим нетерпением и наконец, не в силах больше сдерживаться, вмешивается. «Справедливость, утверждаю я [Фрасимах], это то, что пригодно сильнейшему… Устанавливает же законы всякая власть в свою пользу… во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она – сила, вот и выходит… что справедливость – везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего»¹². Звучит знакомо?

–Ницше?

– Точно.

–Но ты сказал, что этот твой Платон был лучшим… Он ответил этому парню, Фраси… как его там?

– Всему свое время. Давай сначала еще добавим масла в огонь. В другом диалоге, «Горгий», предметом обсуждения становятся взаимосвязи между властью, справедливостью и счастьем. Один персонаж, Пол, утверждает, что власть всегда приносит счастье. Сократ возражает: человек может быть счастливым, только если он добродетелен, а тиран, использующий свою власть, чтобы получить то, что желает, должен быть несчастен. Несчастье отягчается, если поступающий неправильно никогда не подвергается суду. Быть наказанным за свои преступления хорошо, говорит Сократ, так же, как хорошо быть опровергнутым, поскольку это означает, что ты приблизился к истине. Наказание должно приносить такое же удовлетворение, какое ты получаешь, имея возможность вернуть долг. Поэтому тиран, который бросает своего врага в темницу, более несчастен, чем узник.

–Подожди-ка. То есть я должен радоваться, когда ты кричишь на меня, потому что я всего-навсего съел сосиску, не зная о том, что ты сам собирался ее съесть, или потому что я случайно оставляю симпатичные узоры на ковре, когда прихожу домой после дождя? Это просто бред.

– Во-первых, то, что я, слегка повысив голос, говорю: «Эй, Монти, что случилось с моим ужином?», вряд ли делает меня тираном…

–Я очень чувствительный пес, а ты иногда говоришь довольно громко…

– А во-вторых, с твоей точкой зрения во многом согласен другой персонаж, Калликл, который вмешивается в разговор. Калликла разгневала идея о том, что узник, которого пытают и унижают, счастливее тирана. Наоборот, кипит от гнева Калликл, тиран, который делает что хочет, какими бы эти действия ни были жестокими или порочными, – по определению самый свободный и счастливейший человек. Закон природы, противоречащий искусственным законам по соглашению, диктует, что сильный должен править и что бы он ни делал – и есть истинная справедливость. Каждый, кто имеет достаточно сил и мужества, может и должен сорвать эти оковы и втоптать наши фальшивые законы – «размалеванные представления, все эти противные природе сплетения»¹³, как он их называет, – в грязь.

Монти сглотнул.

–И что ответил Сократ?

– В этом диалоге он опять говорит, что такой тиран не может быть счастливым. Его желания безграничны, а потому их невозможно удовлетворить. Он подобен протекающему сосуду, который невозможно наполнить. И, вероятно, так и есть. Сколько тиранов умерло спокойно в своей постели с довольной улыбкой удовлетворения на губах? Вспомни Гитлера, буйствовавшего в своем бункере, Муссолини, которого расстреляли, а потом подвесили вверх ногами на городской площади, Сталина, к которому боялись подойти его запуганные подчиненные, когда он лежал беспомощный после инсульта.

Однако попытка опровергнуть представление о том, что зло всегда приносит несчастье, выглядит довольно слабой. Для начала всегда найдутся противоположные примеры: случаи, когда преступники вышли сухими из воды, совершив злодейство, и жили счастливо на деньги, добытые нечестным путем. Но личное счастье кажется странно неудовлетворительным в качестве конечной меры добродетели. Приятно думать, что если мы будем добрыми, то это сделает нас счастливыми, но хотим ли мы объединить эти два понятия: сказать, что доброта и есть счастье? И даже если оставить каждое понятие отдельно, может ли то обстоятельство, что это делает нас счастливыми, быть единственной причиной для того, чтобы делать добрые дела? Что, если я, сообразно своему характеру, не способен быть счастливым, – означает ли это, что я не должен вести себя нравственно? Если маленькие слабости делают меня по-настоящему счастливым, должен ли я тогда потакать своим пристрастиям? И таким ответом был недоволен сам Платон. У него были более глубокие представления о добре, с которыми мы скоро познакомимся.

Мы подошли к границе парка, и настало время взять Монти на поводок.

– Итак, – сказал я, – всю эту прогулку мы потратили на постановку проблемы и все еще не добрались до приличного ответа. Мы увидели, что эмотивисты хотели свести все моральные суждения к «вилянию хвостом». Мы наблюдали за тем, как Ницше заново формулирует в положительном ключе факт, который первоначально представлен у Платона в отрицательном: что все моральные суждения – это либо ничего не значащие соглашения, либо захват власти теми, кто по природе своей не способен сражаться с богатыми, вооруженными «клювом и клыком»¹⁴.

Любой этической теории необходимо принимать во внимание эти точки зрения. Но я хочу привести еще один пример того, какого рода вещам должна противостоять серьезная этическая теория. Мы возвращаемся к событиям, произошедшим примерно за 30 лет до того, как Платон написал «Государство».

Афины находились в самом разгаре войны со Спартой – войны, которая продолжалась в течение 50 лет с несколькими непростыми периодами относительного мира. И большинство других близлежащих государств должны были выбрать чью-то сторону. Это была война, в которую было довольно тяжело не вмешиваться.

Один остров – Милос – попытался сохранить нейтралитет. У Милоса были старинные связи со Спартой, но Афины обладали сильнейшим флотом, и милосцы знали, что их остров уязвим. Поэтому они вели себя тихо, стараясь быть незаметными. Однако афиняне им не доверяли. Остров занимал стратегически важное положение, и афиняне считали, что древнее родство милосцев со спартанцами в конце концов сыграет свою роль. Положение на поле боя начало складываться не в пользу афинян, поэтому, возможно, они чувствовали некоторую безысходность. Наконец они решили послать на остров экспедицию и потребовать, чтобы милосцы присоединились к их союзу против Спарты и вносили средства на войну.

Спартанцы были величайшими воинами древнего мира, но они были, скажем так, не очень приятными людьми. В Спарте имелся целый класс – илоты, – которых, по сути, содержали как рабов. Если кто-нибудь из илотов демонстрировал признаки интеллекта, инициативу или мужество, его или ее убивали. Спартанцы не отличались какими-то особенными достижениями в искусстве или литературе. Вся их цивилизация была сосредоточена на превращении спартанских мальчиков в эффективные машины для убийства. И эти воины были не только выносливыми, но и хитрыми. По мнению спартанцев, на войне все средства хороши: можно лгать и мошенничать, если это поможет добиться победы.

В отличие от спартанцев, у афинян было все: искусство, архитектура, литература, демократическая политика и, конечно, философия. Большинство людей, услышав историю войны между Афинами и Спартой, воспринимают афинян как хороших парней. Но вот, пожалуйста: на Милосе афиняне осадили столицу и ведут переговоры, как говорят, с позиции силы. И даже не пытаются облечь это в цветистую форму. Так происходит не потому, говорят афиняне милосцам, что вы сделали что-то неправильно, и не потому, что мы это заслужили, а просто потому, что мы сильнее вас и единственный разумный выход для вас – сделать то, что мы хотим: сдавайтесь, присоединяйтесь к нашему союзу и платите дань. Если будете сопротивляться, то мы вас уничтожим. Почему? Потому что можем это сделать.

Гордые и упрямые милосцы не уступали и спорили с афинянами. Милосцы указывали на несколько совершенно разумных моментов. Мы вам не угрожаем. Если вы разобьете нас, другие нейтральные государства поймут, что вы – всего лишь группа опасных маньяков, примут сторону спартанцев и выступят против вас. Конечно, нас гораздо меньше, но мы выносливы и мужественны, а война по своей природе непредсказуема, так что мы просто можем победить вас. К тому же наши родственники спартанцы могут прийти и помочь нам, и тогда вы горько пожалеете. Поэтому мы с таким же успехом можем рискнуть, а не сдаться и жить с позором.

Однако на каждый из этих аргументов у афинян имелось опровержение. Единственной возможной причиной, которая могла бы заставить нейтральные государства примкнуть к Спарте, является признак слабости Афин. Спартанцы могут быть родственниками милосцев, но, прежде всего, они практичные люди и никогда не будут рисковать собой ради кого-то другого. Даже если превратности войны означают, что всегда существует крошечный шанс, что дело обернется в вашу пользу, наиболее вероятный исход – это катастрофа для Милоса. Так что выбор ясен: преклонить колено и жить или встать на путь сопротивления, на который возлагаются нелепые надежды, и почти наверняка быть уничтоженным. Заметил что-нибудь интересное в аргументации афинян?

–На самом деле речь не о правильном и неправильном, да? Только о власти.

– И милосцы отвечали в основном в таком же роде. За исключением одного случая, когда они сказали, что боги накажут афинян занесправедливые деяния. Речь по-прежнему о неблагоприятных последствиях для афинян, но, по крайней мере, здесь затрагивается несколько более широкое представление о справедливости. А афиняне ответили…

–Дай угадаю: что справедливость сводится лишь к вопросу о том, у кого самая большая палка?

– Молодец! Да, они сказали, что боги не вмешиваются в естественный ход вещей, а он таков, что сильный побеждает слабого. А теперь, похоже, мы достигли той точки, где справедливость, по-видимому, приравнивается к возможности поступать по-своему. Сильныйи естьсправедливый.

Вот к чему мы пришли. Наша задача в том, чтобы убедить афинян не нападать, парировать аргументы сторонников теории о «виляющих хвостом» и Ницше.

Монти посмотрел на меня, нахмурившись. Для «мальтийцев» характерны темные пятна от выделений из слезных желез, и это придает Монти глубокомысленный вид, будто он нахмурился в процессе размышлений.

–А если мы не сможем?

– Тогда мы все равно чему-то научимся. Иногда мы продвигаемся вперед, узнав о наших недостатках. Иногда для того чтобы выяснить, кто мы такие и что у нас имеется, нужно затенение, а не раскрашивание в разные цвета.

На полпути домой вниз по холму я увидел, что Монти хромает.

– Хочешь на ручки? – спросил я. Я уже какое-то время замечал, что Монти не столь бодр, как обычно. Раньше по утрам он запрыгивал на кровать, а теперь ставит только передние лапы и ждет, чтобы его подняли.

–Ладно, только поставь меня до того, как мы окажемся на нашей улице. Не хочу, чтобы эта такса меня видела…

Поэтому я взял Монти на руки, хотя он был грязным, и нес, пока мы не достигли верхней части нашей улицы, и оставшийся путь он с важным видом проделал сам. Вдруг, когда мы уже почти были дома, Монти замер и посмотрел на меня:

–Чуть не забыл. А с этими милосцами… что случилось?

– А, да. Они не согласились с условиями афинян. Афиняне осадили и в конце концов захватили город.

–А потом?

– А потом они убили мужчин, а женщин и детей продали в рабство.

–О!

– Ты сам спросил.

–Да уж, лучше бы не спрашивал…

Прогулка вторая
Платон, Аристотель и благоденствие

Во время второй прогулки мы с Монти обсуждаем этические теории Платона и Аристотеля, а также других философов Античности, которые сосредоточены на представлении о счастье и благоденствии. Кроме того, мы исследуем представление о том, что мораль – это особый вид ощущения или чувства, которым обладают люди.

– Хэмпстед-Хит или кладбище?..

–Кладбище. Но обещаешь, что не будешь впадать в меланхолию и не начнешь опять сочинять свои отвратительные эпитафии?

– Это всего лишь забава. Хобби. Парням необходимо хобби.

Наше местное кладбище действительно довольно красивое. Некоторые его участки хорошо ухожены и так же аккуратны и правильны, как какое-нибудь двустишие Александра Поупа. Другие участки превратились в заросли, и, когда в нашей семье резко ухудшались отношения, у меня появлялись смутные фантазии о том, чтобы, взяв с собой Монти, поселиться здесь в шалаше из согнутых ивовых прутьев и спать на ложе из папоротника. На нашем кладбище почти нет известных личностей, но зато здесь, под простой гранитной плитой, похоронен изобретатель ополаскивателя для рта Джозеф Листер. И я действительно провожу на кладбище много времени, сочиняя эпитафии самому себе и представляя, как красиво они выгравированы на моей простой могильной плите.

 
Под этой плитою
Лежит бедный Тони;
Когда-то был плотью,
А ныне лишь кости,
Он умер один.
 
 
Beneath this stone
There lies poor Tone;
Once flesh, now bone,
He died alone.
 

–Ну конечно, никакой меланхолии. Брр.

В дальнем конце кладбища есть скамейка, приютившаяся между боярышником и бузиной. Черные дрозды и зяблики поют в чаще, и, если повезет, можно увидеть зеленого дятла, который тяжело слетел вниз (они всегда выглядят так, будто только что съели пирог и напились эля) и начал искать муравьев в траве. Это хорошее место для философствования. По крайней мере, оно таким было, пока Монти не умчался, носясь между рядами могил и преследуя того, кто оставил запах: лису или бродягу. Наконец он вернулся назад и вскарабкался, весь мокрый, ко мне на колени.

– Как твое бедро, получше?

–Просто случайный приступ боли. Так где мы остановились?– он подавил зевок.

– Поздно лег спать?

–Я зевнул от волнения. Так бывает у собак. Может, перечислишь мне ключевые моменты по пунктам?

– Конечно.

1. Не существует согласия в вопросах, касающихся моральных ценностей, которые очень отличаются у разных людей, в разное время и в разных местах.

2. Некоторые считают: этот факт доказывает, что мораль сводится к власти, или обычаю, или капризу, которые меняются.

3. Поэтому наша задача – определить, можем ли мы найти объективную основу для суждений о правильном и неправильном, возможность утверждать, хорошая ли ты собака или плохая, таким же образом, как я мог бы сказать, что ты – треугольный или квадратный.

4. И если хоть немного повезет, мы могли бы убедить афинян не убивать и не обращать в рабство милосцев…

–Понятно, спасибо.

– Было множество попыток придать объективную основу морали, но все их можно разделить довольно четко, дай-ка сосчитаю… на пять различных направлений этического мышления.

–Может, стоит их перечислить для меня?

– Хорошо, но это не будет иметь смысла, если не рассматривать детали. Во-первых, это крайний моральный реализм Платона, причем реализм в этом случае всего лишь означает, что, по мнению Платона, благо, например, действительно существует в виде отдельной, объективной сущности. Во-вторых, идея о том, что люди обладают моральным чувством, которое подобно нашему зрению или обонянию. В-третьих, Аристотелева этика добродетели и другие системы этики, основанные на идее о правильной жизни. В-четвертых, у нас имеется деонтологическая этика, или этика как форма следования правилам, которая в основном связана с именем Иммануила Канта. И, наконец, утилитаризм, или этика, основанная на стремлении к максимальному счастью. Понятно?

–Кажется. Вроде бы. Как ты и сказал, пока это всего лишь слова. Но есть один маленький вопрос о некоторых из этих слов. Ты иногда говоришь «моральный», а иногда «этический». Это одно и то же?

– Хороший пес: теперь ты думаешь как философ. Очень важно убедиться, что мы используем слова непротиворечиво и что их значение совершенно ясно. До настоящего времени я использовал термины немного произвольно, то есть в широком смысле: в том, что касаетсяотличий правильного от неправильного. Однако, как правило, этика означает кодекс поведения, который существует в определенных условиях или организациях: так, мы говорим о деловой этике, означающей поведение, считающееся приемлемым в этом контексте. Но этика также будет включать кодекс, который существует в целом обществе. Мораль обычно означает набор принципов, в соответствии с которыми живет человек. Но различия несколько размыты, так что давай считать, что когда я использую оба термина, то имею в виду вопросы, связанные с отличием правильного от неправильного.

–Понятно.

– Итак, пять направлений… Начнем с двух из них, которые я полагаю совершенно никчемными, поскольку такой образ мыслей, касающийся этики, на самом деле нисколько нам не помогает. Затем мы рассмотрим хорошие направления и выясним, подойдет ли кому-нибудь хрустальный башмачок.

–Вот это план!

– И опять я начну с Платона. Несмотря на то что, как я уже говорил, он – самый почитаемый из всех философов и довольно хорошо представил проблему, я, наоборот, считаю, что он почти все понимает неправильно.

–Что?

– Мы уже видели, что Платон в некоторых диалогах ассоциирует добродетель со счастьем. Но он имеет в виду, что добродетель ведет к счастью, а порок – к несчастью. Он не говорит, что это одно и то же. Так что же тогда такое добродетель для Платона? Для полного ответа на этот вопрос нам необходимо рассмотреть метафизику Платона…

–Его что?

– …и особенно его онтологию.

–Его – кого?

– Ну хорошо, я собираюсь позже поговорить гораздо подробнее об этих вещах, а пока скажу лишь, что метафизика и онтология – это разделы философии, которые связаны с подлинной природой реальности.

–Ла-а-адно…

– Платон – величайший объективист в этике. Он считает, что добродетель или добро являютсяреальными вещами, типами сущностей, которые он называет идеями, или формами, существующими в особом, трансцендентном мире вместе с похожими понятиями, такими как красота, справедливость, равенство и мужество.

Платоновская теория идей – одна из самых знаменитых, но при этом одна из самых трудных философских теорий. Давай пока будем рассматривать идеи как идеал, совершенный, вневременной эталон вещей, который грубо копируется в окружающем нас мире.

–Если честно, то немного трудновато.

– Это тяжело, но ты справишься. Постепенно станет понятнее. Просто слушай меня. Причина, по которой бедные граждане в ранних диалогах оказывались сбиты с толку и были неспособны удовлетворительно ответить на вопрос Сократа «что такое X?», заключалась в том, что они не знали подлинной природы доброты и тому подобного, а видели лишь различные запутанные примеры, жалкие отражения истинного добра. Платон считал, что, если человек знает, что́ правильно, он всегда будет поступать так. Порочность порождается лишь незнанием. Так что путь к добродетели пролегает через знание. И это знание заключается в знании идей.

Поэтому действие является хорошим, если оно подобно илипричастноидее хорошего. Во время одной из прогулок мы довольно подробно рассмотрим проблемы платоновской теории идей, а пока достаточно указать, что очень трудно правдоподобно продемонстрировать, каким образом мы можем познать идею блага, принимая во внимание, что у нас нет прямого доступа к трансцендентному миру, где «обитают» идеи. Но даже если бы мы как-нибудь смогли открыть это объективно существующее хорошее, возникает вопрос о взаимосвязи между идеей блага и любым добрым действием человека. Каким образом огромный сгусток совершенной доброты, существующий где-то в этом трансцендентном мире, помогает мне решить, должен ли я бросить фунт в шляпу уличного музыканта или схватить эту шляпу и побежать, смеясь, в ближайший паб?

–Не смотри на меня, я всего лишь несовершенная собака.

– Платон говорит, что все становится ясно, как только мы познаем идею блага. Платонова система воздвигает треугольную конструкцию любого морального суждения: есть идея блага, есть действие в реальном мире и есть моральное суждение. Мы смотрим на действие, проверяем его в соответствии с идеей и выносим решение. Все просто.

–Звучит разумно.

– Но здесь у Платона возникает серьезная проблема. Великий шотландский философ XVIII века Давид Юм сделал особенно тревожащее открытие, связанное с языком этики. Юм понял, что существуют два совершенно разных типа высказываний, связанных с моральными рассуждениями. Есть высказывания со словом «существует» и высказывания со словом «должен». Высказывания со словом «должен» составляют моральные суждения или указывают, как должно быть. Юм подчеркивает, что не существует логического пути перехода от одного типа высказываний к другому.

–А?

– Юм говорит, что каждый раз, когда он читает сочинения других философов или мыслителей о морали, то обнаруживает, что сначала они пользуются выражениями «существует» и «не существует», а затем неожиданно переходят к утверждениям «должен» и «не должен» без всяких объяснений или обоснования такого перехода.

А теперь давай предположим, что в этом высказывании констатируется факт существования идеи блага; но как мы можем перейти от этого высказывания-описания к высказыванию-предписанию, что следует вести себя определенным образом? Кажется, просто не существует неопровержимых доводов для такого скачка. Ты понимаешь?

–Кажется. Есть, как ее там, идея блага, а потом какие-то люди что-то делают. И ты хочешь использовать эту самую идею, чтобы показать, что люди поступают правильно или неправильно. Но почему эта штука, идея, даже если она существует, должна быть основанием для того, чтобы ты мог сказать, правильно или неправильно то, что делают люди? Так, что ли?

– Приблизительно.

–Но разве тогда это имеет значение для всех этих теорий о правильном и неправильном? Ведь этот разрыв между «существует» и «должен» есть всегда?

– Отличное замечание. И ты прав. Выявленный Юмом разрыв между «существует» и «должен», между констатацией факта и ценностным суждением представляет проблему для любой объективистской теории этики, и его тень присутствует на протяжении этой дискуссии. На самом деле большинство теорий морали, которые мы будем рассматривать, разработаны для преодоления этого разрыва. Собственное объяснение Юма заключалось в том, что разрыв «существует/должен» нельзя преодолеть с использованием логики или рациональности. Обычай и привычка просто заставляют нас связывать определенные факты (кража шляпы уличного музыканта) с моральными суждениями («Стой, вор!»). Однако Платону требуется большее. Он хочет установить необходимую связь между существованием идеи блага и моральным требованием о том, чтобы мы ее копировали.

Еще более существенная проблема заключается в том, что само существование трансцендентальных идей весьма спорно – и мы решительно оспорим это во время следующей прогулки!

Прежде чем перейти к некоторым иным системам этики, я должен подчеркнуть, что наиболее детально проработанный план Платона относительно того, как нам следует жить, на самом деле не включает теорию идей в явном виде. В «Государстве» Платон описывает идеальное общество, в структуре которого воспроизведено строение человеческой души. По мнению Платона, душа состоит из трех частей: духа, вожделеющего начала и разумного начала. Дух является источником мужества, а также гнева. Вожделеющее начало есть, предсказуемо, источник желаний и голода. Разумное начало главенствует, это возничий, который обуздывает и направляет энергию двух других начал.

В государстве тоже существуют три сословия: правители – стражи, с которыми мы уже встречались в самом начале и которые похожи на надежных псов, присматривающих за обитателями дома и отгоняющих чужаков…

–Кажется, они молодцы!

– Возможно, ты изменишь мнение… Затем идут сословия воинов (или помощников) и тружеников (ремесленников и земледельцев). Стражи, соответствующие разумному началу души, должны воспитываться с детства в мудрости, которая позволит им знать и понимать идеи и управлять государством в соответствии с ними и привести человеческую жизнь в гармонию с лежащей в основе красотой и совершенством Вселенной.

–Что может быть лучше?

– В государстве так же, как в случае, когда речь идет о душе, справедливость является результатом того, что каждая сторона, или сословие, выполняет свою надлежащую функцию, не вмешиваясь в дела других сословий. Задача стражей – править, помощников – сражаться, а тружеников – работать. Это жесткий режим, олицетворяющий недоверие, которое сам Платон питал к демократии и беспорядку, к которому, по его мнению, она приводила.

Одна из более привлекательных и более современных особенностей государства Платона – это относительно равные права женщин, которые в нем допускались. Женщины могли быть стражами, и Платон недвусмысленно утверждает, что они так же, как и мужчины, способны обрести мудрость и знание. Дети стражей должны были воспитываться коллективно, чтобы не допустить вмешательства фаворитизма или семейных связей в правильное управление государством. И по той же причине стражи не должны были владеть какой-либо собственностью. Широко известно, что Платон запретил в своем идеальном городе большинство произведений живописи, музыки и литературы. Живопись, будучи воспроизведением копии, уводит нас еще дальше от реальности; музыка, за исключением определенных военных маршей, развращает. Литература лжет…

И раз уж мы заговорили о лжи, вероятно, самая пагубная особенность системы – концепция полезной лжи или благородного вымысла. Чтобы разубедить тружеников в том, что они, возможно, заслуживают большего, чем тяжело трудиться весь день на вышестоящих лиц, Платон предлагает внушать им мысль, которую он заведомо признает неправдой: каждое сословие сформировано из разных типов металлов. Так, труженики состоят из железа и меди, помощники – из серебра, а стражи (конечно же!) – из золота. Единственное обоснование такой несправедливости заключается в том, что она обеспечивает социальное единство и патриотизм.

–Знаешь, как-то неубедительно и непривлекательно.

– Я знаю. Мы получили государство, в котором элита правит народными массами с помощью силы и лжи; место, где почти нет искусства и мало удовольствий. Наиболее близким воплощением такого государства в реальном мире была Спарта, старинный враг демократических Афин. Неудивительно, что в наши дни не так много сторонников идеального государства Платона. Карл Поппер, с которым мы познакомимся позже, когда будем обсуждать философию науки, включил Платона в число враговоткрытого общества. Но можно предложить, по крайней мере, несколько доводов в защиту Платона. Большинство из нас согласно в том, что во всех сферах важна компетентность. Сам Платон приводит пример с капитаном корабля. Если вам будет предоставлен выбор между путешествием с капитаном, который обучался долгие годы, чтобы приобрести все навыки, необходимые для безопасного плавания, и кем-то, кто просто сказал: «Да, я рассчитываю, что справлюсь», не имея каких-нибудь необходимых навыков, то вы предпочтете подняться по трапу с человеком, который заслужил свою капитанскую фуражку. Верно? То же самое применимо к нейрохирургам или строителям мостов. Тогда что странного в том, чтобы предполагать, что самая важная работа из всех – управление государством – должна быть предоставлена специалистам?

Платон жаждал стабильности и порядка – и это не удивительно, принимая во внимание хаос, от которого страдало его родное государство бо́льшую часть его жизни. Для Платона демократия означала разрушение. Если на то пошло, то другие системы правления, основанные на власти единственного правителя (царство или тирания) или группы, отличительным признаком которой является только наличие богатства (олигархия) или наследственных привилегий (аристократия), кажутся еще хуже.

Но все бесполезно. Платоновы идеи-формы совершенно не работают, если речь идет о реальной теории морали, а его государство, несмотря на то, что оно основано на этических принципах, поиске добродетели и истины, воспринимается как предшественник тоталитарных режимов XX века.

–Поэтому Платон отложил это на потом. Что дальше?

– Не волнуйся, Платон еще вернется! Наша вторая попытка создать твердую основу для этики имеет нечто общее с объективизмом Платона. Она начинается с интуиции, которой многие из нас обладают: якобы мы просто знаем, что правильно, а что неправильно. «Я нутром это чувствую», – можете вы сказать о каком-то действии, которое, как вы знаете, неправильно. Если у вас настойчиво попытаются выяснить, откуда это чувство берется, вы будете повторять, возможно, нахмурившись при этом или приложив руку к груди: «Я просто знаю».

Такое убеждение в том, что каждый человек обладает безошибочным моральным чувством, которое, подобно другим врожденным чувствам, впервые было представлено философами XVII и XVIII вв., такими как Антони Эшли-Купер, 3-й граф Шефтсбери (1671–1713), и Фрэнсис Хатчесон (1694–1746). В этой концепции подчеркивалась либо религиозная составляющая (знание добра и зла внушено нам милосердным Богом), либо гуманистическая (мы по природе своей милосердные и добрые существа). Если временами этот свет доброты меркнет, то лишь из-за развращающего воздействия так называемой цивилизации.

–Пока этот вариант мне нравится. Приятно думать, что по большей части ты просто знаешь, что́ правильно.

– Один вариант такой концепции морали (и гуманности) предложил Жан-Жак Руссо (1712–1778). Согласно Руссо, люди имеют всего два врожденных моральных чувства. Первое – это исключительно рациональное чувство самосохранения, которое Руссо называетamour de soi. Второе – это ужас от страданий, переживаемых другими, который философ называет pitié (жалость, сострадание). Цивилизация в процессе развития отобрала у нас древнюю свободу, заменив ее всеми известными пороками современного мира, и разрушила amour de soi, превратив его в amour propre– совершенно иное себялюбие «современного» человека, подстегиваемое завистью, а также жаждой власти и богатства.

Наиболее поздний вариант идеи о том, что мы имеем врожденное моральное чувство, был представлен в XX веке Джорджем Эдуардом Муром (1873–1958). Мур утверждает, что добро – это простая сущность, то, что мы узнаем инстинктивно, без необходимости давать этому определение. На самом деле мы не можем дать этому явлению иного определения, кроме как указав на него. Мы простовоспринимаем добро, когда его видим (или чувствуем), интуитивно. В этом смысле это похоже на цвет. Вам не нужна сложная теория, чтобы дать объяснение красному цвету – каждый человек с нормальным цветовым зрением может его видеть. (Конечно, существует научное определение красного цвета, связанное с определенной длиной световых волн, но это совсем не то, что мы имеем в виду, говоря: «Эта машина красная».) Поэтому, таким же образом, мы видим хорошее. Или, возможно, лучше провести аналогию со вкусом. Хорошее подобно сладкому вкусу; плохое – горькому.

Такая точка зрения выглядела правдоподобной и была очень популярна среди художников и интеллектуалов (хотя ее разделяли немногие философы) в первой половине XX века. На самом деле аргументация эмотивистов, изложенная во время прошлой прогулки, первоначально была разработана в качестве противопоставления этой теории.

–В самом деле? Что-то я не совсем понял.

– Джордж Мур утверждал, что до тех пор, пока ваше моральное чувство работает правильно, выносимые суждения будут иметь объективнуюправоту, подобно тому, как человек с нормальным цветовым зрением будет прав, когда говорит, что яблоко зеленое, а небо голубое. Эмотивисты соглашаются с тем, что вы действительно можете обладать этим чувством, но оно не соответствует какой-либо объективной истине. Это похоже лишь на ваши предпочтения: чай, а не кофе.

–А, понятно.

– Поэтому мы должны более подробно исследовать, что это за хорошие вещи, которые, по мнению Мура, мы воспринимаем с такой готовностью. Нет ничего удивительного в том, что Мур и его друзья считалихорошими те вещи, которые были больше всего популярны в его кругу – группе Блумсбери. Эти люди ценили дружбу, любовь, искусство, природу и осуждали законы и правила, которые мешали получать удовольствие от их развлечений.

–Звучит неплохо. А что тогда не так?

– Мы можем рассмотреть каждое из разных положений теории морального чувства Мура. Первое утверждение о том, что добро неопределимо, не нуждается в доказательствах. (Необходимо помнить, что если доброопределимо, то наш разум может его постичь и тогда нет необходимости в существовании морального чувства.) Было множество бесконечных попыток определить, что такое добро. Мы встретимся с ними дальше. Ответ Мура на любое определение был таков: «О, это совсем не то, чем добро является на самом деле. Это вещи, которые могут быть связаны с добром, но само добро – это нечто другое, то, что я могу видеть, а ты, дорогой друг, кажется, видеть не способен». Таким образом, в теории Мура доказательство заменяется суждением: нам не указывают основание для утверждения о том, что добро – простое, очевидное качество, как цвет. Нам просто говорят, что если мы его не видим, то дело в отсутствии интеллекта или образования, как в случае, когда человек не понимает оперу или балет.

Но более серьезный вызов для обоих типов доводов относительно существования морального чувства (я объединяю объективизм Мура и более ранние точки зрения относительно того, что мораль – это наша врожденная способность) представляют те, кто просто оспаривает концепцию милосердного человечества и общества.

–Неужели ты собираешься мне рассказать, что люди не являются хорошими от природы? Прости, если я не падаю в обморок от шока.

– Множество философов считало людей какими угодно, но только не милосердными. Широко известно, что Томас Гоббс (1588–1679) рассматривал жизнь в первозданном виде как войну всех против всех и утверждал, что человеческое существование является отвратительным, жестоким и коротким, без единого проблеска морального чувства в душе низменного дикаря. Поэтому, по мнению Гоббса, нам необходим сильный единый властелин для сохранения мира. В своем сочинении «Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – блага для общества» (1714) Бернард Мандевиль (1670–1733) показывает нам человечество, движимое эгоизмом и завистью. Он даже переворачивает с ног на голову старые клише о невинности и непринужденности детей. Да, говорит Мандевиль, человечество можно видеть в его чистейшей форме в душах детей… и это безжалостное, самолюбивое создание, эгоистичное, жаждущее, ненасытное и жестокое. Ирония заключается в том, что Мандевиль видит в этих качествах не разрушение человечества, а его спасение. Для того чтобы общество функционировало, ему необходимы эгоизм, жестокость и честолюбие людей. Без воров юристы оказались бы без работы, а без юристов исчезло бы множество других профессий и тысячи людей были бы ввергнуты в нищету. Тщеславный распутник нанимает портных, поваров, парикмахеров и других для потворства своей развращенности. Коммерческий успех общества стимулируется жадностью и эгоизмом составляющих его личностей. Все пороки личности сводятся к общественной выгоде.

Поэтому школа этики, основанная на представлении о врожденном чувстве, терпит неудачу, поскольку это слишком похоже на простое оправдание определенных предубеждений, а не на объективную основу для этического выбора. Такой взгляд на человечество наивен и упрощен. Еще один повод для критики заключается в том, что если мы полагаемся на некое внутреннее чувство правильного и неправильного или на простое восприятие, то вообще не остается места для разума. По мнению многих философов, мораль, для того чтобы вообще считаться моралью,должна быть рациональным процессом, результатом применения высших человеческих способностей, а не чем-нибудь вроде потребностей или восприятия. Эту точку зрения, как мы вскоре увидим, блестяще доказал Кант.

Однако, прежде чем перейти к Канту, мы вернемся опять к Античности и этике великого ученика Платона – Аристотеля (384–322 до н. э.).

–Давай-ка уточним: Аристотель из тех философов, которые любят собак?

– Если ты имеешь в виду, легко ли его читать и понимать, то, к сожалению, его изложение немного сухое и переполнено терминами. Это потому, что почти все его труды – а их довольно много – дошли до нас в виде конспектов к лекциям. Так что, в отличие от Платона, перед нами не изысканные произведения искусства, а выжимки, которые Аристотель, вероятно, детально прорабатывал и иллюстрировал во время своих лекций. Но Аристотель с его мудрыми идеями – это один из философов, которые по-прежнему очень популярны.

–Ладно, я – весь внимание.

– Концепции Аристотеля представляют другие этические системы Древнего мира, которые базируются на идее о благоденствии. И под благоденствием,хорошей жизнью Аристотель подразумевал счастливую жизнь. Греческое слово, которое Аристотель использовал, обсуждая хорошую жизнь, – eydaimonia –довольно трудно перевести. В некотором смысле оно означает счастье (в том виде, как мы используем термин), но на самом деле гораздо шире. Eydaimonia включает представление не только о счастье, но и о благополучии, исполнении надежд, процветании. Так что в нем присутствует и материальный элемент, наряду с психологической составляющей. Счастливый бродяга, довольный своей скамейкой в парке, не будет, по Аристотелю, наслаждаться eydaimonia. И eydaimonia не ограничена только вашим непосредственным опытом. Вред, нанесенный вашей репутации после смерти, повлияет на eydaimonia так же, как и несчастья, происходящие с вашей семьей.

Иногда я думаю, что ближе всего смысл передает выражение «дела идут хорошо, делает успехи», подобно тому, как мы отвечаем «дела идут хорошо», когда нас спрашивают о нашем ребенке, который поступил в университет или устроился на новую работу. «Дела идут хорошо» означает, что ребенок счастлив, да и в материальном плане у него все неплохо, и его пока не арестовывали за танцы на улице в обнаженном виде с дорожным конусом на голове.

Аристотель утверждает, что задача этики – помочь нам достичьeydaimonia, этого счастья в широком смысле. Такой подход к этике, как у Аристотеля, называется телеологическим, от греческого τέλος – «цель, завершение» и λόγος – в данном случае «мысль». Мы совершаем хорошие действия не ради них самих, а для того, чтобы достичь чего-то еще.

–Значит, это похоже на то, как я выполняю команды «сидеть!», «ко мне!» и всякую всячину, просто чтобы получить лакомство?

– Именно. Это телеологическое поведение. Как я уже говорил, Аристотелева система этики – не единственная древняя система, связанная с достижениемeydaimonia. Среди самых знаменитых и искусных философских школ Древнего мира были еще две, которые тоже подразумевали эту цель. Представители эпикурейской школы, названной по имени ее основателя, Эпикура (341–270 до н. э.), полагали, что источником счастья является удовольствие, и поэтому их карикатурно изображают как снисходительных гедонистов, искателей легких наслаждений и физических удовольствий. Конечно, в Древней Греции были такие философы. Так, представители киренской школы, или киренаики (не путать с киниками), действительно считали, будто единственное, что имеет значение в этой жизни, – это удовольствия плоти. Киренская школа была основана Аристиппом (ок. 435–356 до н. э.), последователем Сократа и современником Платона. Корень гедонизма киренаиков кроется в их убеждении в том, что значение имеют только физические ощущения. Поэтому значение имеет только физическое удовольствие, а единственно возможный способ его пережить – здесь и сейчас. Переживай любой чувственный опыт, объедайся, пьянствуй, люби. Не откладывай на потом. Завтра – это иллюзия. Существует только сейчас, и это ощущение. Ешь, пей и будь счастлив, потому что завтра ты умрешь.

–И что здесь может не нравиться?

– На эпикурейцев оказали влияние киренаики, но их представления значительно отличались. Источником счастья может быть удовольствие, но удовольствие само по себе является сложным, и, конечно, получать его посредством безрассудного удовлетворения наших основных инстинктов – не лучший способ. Для Эпикура удовольствие было единственным благом, но он определял удовольствие не как положительное качество, а как отсутствие боли. Цель жизни заключается не в получении максимально возможного объема гедонистических удовольствий, а в снижении стресса и дискомфорта. К удовольствиям, сторонником которых был Эпикур, относились спокойные размышления, дружба, беседа и сами занятия философией – это далеко от оргиастических празднеств киренаиков.

–Не критикуй, пока не попробовал.

– Ну да, конечно. Наверное, для собак характерен путь киренаиков: сколько раз мне приходилось спасать тебя от смерти от куриной косточки?

–Всего один! Может, два. В крайнем случае три.

– Все равно, ничего хорошего. Эпикур на самом деле считал, что величайшим источником дискомфорта для любого человека является страх смерти и наказания, которое вполне могло бы последовать. Так что Эпикур был одним из первых мыслителей, который утверждал, что смерти не стоит бояться, поскольку жизни после смерти не существует, поэтому и наказания не будет, так как от нас ничего не остается. Следует бояться только боли, а смерть приносит избавление от боли. («Обезвреживание» смертоносной бомбы Эпикуром представляло собой одну из его искусных нападок на Платона, который предупреждал злодеев, что по ту сторону могилы их ждет ужасное соответствующее наказание…)

–Можно я просто скажу, что не убежден в этом на сто процентов?

– Продолжай…

–Я люблю ужин. Он доставляет мне массу удовольствия. Я не боюсь подавиться косточкой и отправиться туда, где ужин ужасен, или туда, где какая-нибудь отвратительная версия тебя показывает мне замечательную колбасу, а потом сама съедает ее. Чего я хочу, так это продолжать всегда съедать свой ужин здесь. Мне становится грустно от мысли о том, что ужинов больше не будет.

– Это хорошее замечание, малыш. Эпикур ответил бы, что будущая версия тебя не может быть несчастливой или чувствовать боль или голод, потому что будущей версии тебя не существует. Поэтому не имеет смысла волноваться о том, что ты будешь чувствовать тогда, поскольку тебя не будет. Но я понимаю, что это не ответ на твой довод. Ты говоришь, что у тебя приятная жизнь и нелогично не хотеть, чтобы удовольствие продолжалось так долго, насколько возможно. Но, думаю, Эпикур бы сказал, что, возможно, наступит момент, когда из-за дряхлости и болезни ты больше не будешь радоваться жизни, и в этой ситуации не стоит бояться того, что должно произойти.

–Хорошо, можно сменить тему?

– Главными соперниками эпикурейцев в те времени были стоики, которые тоже считали, что смерти не нужно бояться.

–Я думал, мы сменили тему.

– Не волнуйся, это замечание просто для перехода к следующей части. Возможно, больше, чем в любой другой философской системе древности, этика стоиков была тесно связана с их взглядами на природу Вселенной. По мнению стоиков, Вселенная представляет собой упорядоченную милосердную систему, в которой каждое событие предопределено божественным законом, или рациональным принципом. Этот божественный закон, который можно просто считать Богом, сформировал Вселенную из огня и продолжает определять ее развитие и судьбу. Поскольку дух, который определяет каждое происходящее событие, – хороший, все, что происходит, должно быть хорошим. Всякое видимое зло – это иллюзия, которая исчезает по мере углубления нашего понимания Вселенной.

–Правда? Значит, каждый раз, когда ты наступаешь на перевернутую штепсельную вилку или кубик от LEGO, – это на самом деле хорошо? По твоему реву не скажешь.

– У них тогда точно не было вилок от электроприборов или LEGO. Хрисипп (которого мы оставили размышлять о зернах песка…) утверждал, что всякое кажущееся зло необходимо для существования соответствующего добра. Не может быть мужества без трусости, удовольствия без боли. Я вскрикиваю от боли, наступив на штепсельную вилку, но благодаря тем же органам чувств я наслаждаюсь, получая удовольствие, когда глажу тебя. При рассмотрении с этой точки зрения зло становится необходимым и сливается с еще большим добром. Задача философа – понять природу, и это знание принесет мир, даже вопреки ужасному страданию. Цель стоика – спокойно встретить смерть, болезнь и другие бедствия; спокойствие становится возможным благодаря не только мужеству, но и знанию того, что в конце концов все будет хорошо. Таким было счастье,eydaimonia, для стоика.

–Нам нравятся стоики?

– Это сложный вопрос, и я думаю, что полезность стоицизма зависит от ситуации. Если все действительно безнадежно и вы находитесь в положении, которое невозможно исправить, тогда, полагаю, образ мышления стоиков достоин подражания. Например, некоего человека, всегда считавшегося праведником, ошибочно обвинили и заключили в тюрьму. Каждый день над ним издеваются его стражи. Стоик говорит: «Я выдержу. Таков мир. С точки зрения вечности мои страдания незначительны, и в любом случае они являются частью плана, который я счел бы полезным, если бы только его разгадал». И не один стоик получил шанс проверить свою веру. Сенеке Младшему, которого обвинили в участии в заговоре с целью убийства Нерона (на самом деле он не имел с этим ничего общего), было приказано покончить с собой. Он спокойно вскрыл себе вены, а потом, лежа в ванне, продиктовал свои последние письма и завещание.

–Уважаю.

– С другой стороны, стоицизм тяготеет к консерватизму и спокойному принятию любого положения, в котором бы вы ни оказались. Но бывают времена, когда принятие судьбы является разновидностью моральной трусости.

–А откуда ты знаешь, что есть что?

– Это обязанность человека – делать такой выбор. Но мы, вероятно, можем заимствовать из стоицизма самое лучшее и сказать: если можешь что-то изменить – меняй, а если не можешь – смирись с этим.

–Звучит как план. А что случилось с Аристотелем?

– О, прости, мы немного отвлеклись. Аристотелев анализeydaimonia начинается с очевидной истины: человеческие существа жаждут блага всех видов. Мы желаем иметь пищу и приятную компанию, уважение нашего сообщества и хорошее здоровье. Тем не менее Аристотель говорит, что все эти вещи являются лишь средствами: они предназначены для достижения другой цели, некоего более совершенного или конечного блага. Это конечное благо должно отвечать трем критериям: оно должно быть желанным само по себе; мы не должны желать его как средство для достижения какого-то другого блага; а другие блага, которые тоже являются предметом наших желаний, должны быть таковыми, потому что с их помощью мы можем достичь конечного блага.

–Например?

– Возьмем богатство. Богатство – это благо, но в общем случае это благо, потому что позволяет вам получить другие блага, а не потому, что оно таковое само по себе. Просто сидеть на куче банкнот было бы сумасшествием, правда?

–Наверное.

– Итак, каким может быть это конечное благо, на достижение которого направлены все остальные блага?

–Покупка более мягкой кровати?

– Ха-ха, очень смешно. Аристотель полагает, что есть только одно благо, которого мы желаем ради него самого – счастье. Вы не хотите быть счастливым, чтобы достичь чего-то еще. Наоборот, все остальные блага – это просто способ помочь вам стать счастливыми. Аристотель даже не видит необходимости это обосновывать: он полагает очевидным, что мы все хотим быть счастливыми, но при этом, конечно, необходимо иметь в виду, что мы говорим о счастье в широком смысле.

Итак, Аристотель установил, что счастье,eydaimonia, является конечным, совершенным благом. Но это не вполне определяет, что означает счастье для людей, а без такого знания наши поиски будут идти вслепую. Для того чтобы разобраться в этом вопросе, Аристотель затем исследует, в чем заключается назначение и занятие человека. Для чего мы годимся? Что у нас получается лучше всего? Аристотель сравнивает людей с другими живыми существами. У нас имеется множество качеств и способностей, общих с животными и даже растениями. Все живые существа растут и размножаются, двигаются и чувствуют. Или, как формулирует это Аристотель, наши души обладают способностями питаться, двигатьсяичувствовать. Однако люди уникальны в том, что обладают еще и рациональной частью души. Следовательно, в этом заключается наше занятие, наше единственное уникальное отличительное качество: мы способны использовать разум, чтобы контролировать и направлять наши действия. Поэтому благоденствие должно включать наш разум. Разум способен помочь нам выбирать качества, которые способствуют тому, чтобы мы жили настолько благополучно, насколько вообще способен человек. Эти качества – добродетели.

Здесь мы подошли к сути размышлений Аристотеля о философии морали и той части его теории, которая оказала наибольшее влияние. Аристотель стоит у истоков традиции так называемойэтики добродетели. Добродетели – это такие нравственные ориентиры или качества, на которые должен опираться хороший человек, чтобы достичь счастья, eydaimonia, которое определяется как самая лучшая, наиболее разумная жизнь, какую способен прожить человек. По мнению стоиков, самыми ценными добродетелями являются те, что помогают идеальному мудрецу справляться с переживаемыми страданиями: мужество, сила духа, решительность. Но в соответствии с представлениями Аристотеля о счастье требуются иные качества.

–Какие?

– Аристотель исследует различные сферы поведения, или типы чувств, и показывает, как поведение людей может стать неправильным за счет проявления качества или в избытке, или в недостатке. И между этими крайними проявлениями находится то, что мы называем «золотой серединой», – добродетель.

–Может, с примерами будет понятнее…

– Конечно. Во время битвы есть те, кто демонстрирует избыточный страх и стремление сбежать. Это порок – трусость. Но есть и те, кто слишком самоуверен и, поспешив, без размышлений о шансах на успех, оказывается в губительном положении. Это тоже порок – безрассудство. Но между этими двумя проявлениями находится середина – мужество. Мужественный человек будет осознавать опасность, но, не утратив присутствия духа, выполнит свой долг. Он будет чувствовать страх, но встретит его со спокойствием и решительностью. Аристотель составляет целую таблицу добродетелей, в которой представлены качества в избытке, недостатке и середина. Что касается телесных удовольствий (их игнорировали лишь немногие древние греки), крайними проявлениями мы видим распущенность и бесчувственность: распущенность демонстрирует человек, который является рабом своих желаний, а бесчувственность – вина тех, кто слеп к истинным удовольствиям плоти. Посередине находится человек благоразумный, воздержанный, который излишне себя не балует, но умеренно наслаждается пищей, питьем и другими телесными радостями. (Интересно: Аристотель говорит, что люди с недостатком этого качества – чувствительности к удовольствиям – настолько редки, что даже не имеют названия. Древние греки, несомненно, были любителями развлечений. У нас же такое название имеется: пуритане.) Обращаясь к тому, что Аристотель называет самовыражением, мы, с одной стороны, видим хвастунов, которые всегда преувеличивают свои достижения, а с другой – тех, кто сознательно принижает себя по отношению к другим, с иронией умаляет собственное достоинство. Аристотель воспринимает это как еще одну форму тщеславия, притворства, и делает небольшой выпад в сторону Сократа, который всегда утверждал, что ничего не знает. Посередине находится искренний и правдивый человек.

Не все добродетели, которые исследует Аристотель, особенно возвышенны. Как мы видели, древние греки любили поговорить. Одной крайностью является шут, который опускается до грубости, чтобы вызвать смех. Другая крайность – зануда с кислым лицом, который на все обижается и разрушает веселье. А посередине находится остроумный человек, который развлекает остальных, не выходя за рамки хорошего вкуса. Аристотель представляет все эти качества в виде континуума, и большинство людей окажутся в какой-то его точке. Знание середины дает вам возможность стремиться к идеалу.

–Звучит довольно хорошо. Мне нравится эта формула. Есть большие отвратительные собаки, маленькие собаки и посередине – идеальные собаки размером с меня.

– Аристотелев способ определять, что считать добродетелью, имеет множество преимуществ. В большинстве ситуаций мы можем видеть, что существуют крайности и разумный средний путь. Благородство выражается не только в противодействии низости и подлости, но и в том, чтобы избегать грубого излишнего безрассудства.

Вполне возможно, что некоторые добродетели не вполне отвечают такому способу определения. Действительно ли честность – это середина между ложью и избыточным изложением правды? Но для большинства добродетелей схема Аристотеля убедительна. И стоит подчеркнуть, что сам Аристотель говорил, что этика и политика – это науки, которые не предлагают настолько же надежные истины, как те, что обеспечивают геометрия или (как утверждал философ) метафизика, а представляют собой «гибкие» науки, благодаря которым мы только можем надеяться приблизиться к истине.

Каким образом мы приобретаем добродетели? Образование, образование, образование. Мы становимся добродетельными, говорит Аристотель, поступая в соответствии с добродетелью. Если прививать молодежи хорошие привычки, они станут их второй натурой. Во многом похоже, скажем так, на дрессировку собаки.

–Гав!

– Представления Аристотеля о стремлении к хорошей жизни – о том, что мы все стремимся к вариантуeydaimonia, что наша разумность тесно связана со счастьем и что мы добиваемся лучшей жизни, поступая сообразно добродетелям, – весьма привлекательны и были очень популярны. Древние философы постепенно сосредоточили свое внимание на таких добродетелях, как мудрость (или благоразумие), мужество, умеренность и справедливость, и эти же добродетели потом стали главными в христианстве. Однако некоторые из первых христиан считали, что эти дохристианские добродетели следует дополнить, поэтому вместо четырех добродетелей стало семь, и каждая компенсировала соответствующий порок: целомудрие/похоть; умеренность/чревоугодие; милосердие/алчность; усердие/леность; терпение/гнев; доброта/зависть; смирение/гордость. И вместо Аристотелева мирского счастья целью стало разделить вечное счастье с Господом. На самом деле система этики Аристотеля обосновывает, исходя из представлений о том, какими созданиями мы являемся – социальными и разумными, – как мы должны жить, и предлагает нам способ сосуществования.

–А теперь обратная сторона?

– Тот факт, что добродетели могут подстраиваться, меняться в соответствии с потребностями развивающейся культуры, – одновременно и сила, и слабость. Да, действительно, это означает, что этический кодекс может оставаться актуальным, но это также значит, что добродетели выглядят просто как список того, что ценится тем обществом, в котором ты оказался. Если бы мы спросили Аристотеля, почему мужество хорошо само по себе, он бы ответил следующее: мужество и другие описываемые им добродетели – это лишь то, что нам, как разумным социальным существам, необходимо, чтобы хорошо жить в типичном греческом городе-государстве. Более глубокого обоснования, чем представленное, не существует. Поэтому, если, например, Советскому Союзу при Сталине требовались другие качества для хорошей жизни, Аристотель не критиковал бы.

Другая проблема, касающаяся добродетелей, заключается в том, что можно представить себе ситуации, в которых мы, вполне вероятно, не будем считать их добродетелями. Остается ли по-прежнему добродетелью мужество при стремлении к злу?

–Я тебя понял. Получатся смелые плохие собаки.

– Тем не менее основной недостаток, по моему мнению, заключается в том, что в некоторых моментах Аристотелева этика вообще неэтична в том смысле, который мы вкладываем в это слово. По мнению Аристотеля и других античных сторонников преставлений обeydaimonia, вас больше всего беспокоит собственное счастье. Счастье других – просто не ваше дело. Жизнь в соответствии с этикой – это психологическая версия походов в гимнастический зал или хорошего питания: вы заботитесь о себе. Даже несмотря на то, что добродетели социальны по природе, обоснование всегда эгоистично: так лучше всего для меня. Так я должен жить, чтобы получить все лучшее от своейжизни.

Я заметил, что Монти немного дрожит.

– Кстати об этике. Полагаю, не очень-то хорошо держать тебя на улице в такую сырость. К тому же я проголодался. А ты?

–Я бы не отказался от печенья.

Так что мы пошли назад между старыми памятниками усопшим, которых любили или боялись или которые были просто достаточно богаты, чтобы память о них увековечили в мраморе. Там были ангелы, задрапированные урны и зиккураты, как будто изгнанного властителя Вавилона выбросило на берег в Западном Хэмпстеде.

Прогулка третья
«Мужество пользоваться собственным умом»: Кант и утилитаристы

Во время этой прогулки мы с Монти завершаем беседу об этике. Бо́льшая часть раздела посвящена моральной философии Канта, пытавшегося обнаружить универсальные правила поведения, которые должен соблюдать каждый разумный человек. Затем мы обсуждаем утилитаристов, считавших счастье единственным истинным мерилом добра. В заключение мы посмотрим, может ли какая-нибудь из обсуждавшихся нами систем морали разрешить моральные дилеммы, с которыми мы все сталкиваемся.

На следующий день я почувствовал, что для завершения нашего разговора об этике нам необходимо отправиться куда-нибудь в новое место, но мне нравилась идея о том, чтобы продолжить связанную с кладбищем тему: напоминания о смерти всегда помогают сосредоточить мысли на том, какой образ жизни ты ведешь. Поэтому мы отправились вверх по холму к Хэмпстед-Виллидж и восхитительной церкви Святого Иоанна. Кладбище при церкви – это крошечный участок дикой природы в центре города, изысканно заросший и усеянный старинными могилами, плиты на которых слишком истерты, чтобы на них можно было что-нибудь прочитать. Здесь покоится художник Джон Констебл и часовщик Джон Гаррисон, знаменитый изобретатель морского хронометра для определения долготы. Или эта известность уже постепенно исчезла? Гаррисон разработал часы, достаточно точные, чтобы моряки могли установить долготу, и достаточно прочные, чтобы пережить тяготы длинного путешествия. Ему приписывают спасение жизней тысяч моряков. Стала ли поэтому жизнь Гаррисона добродетельной? Возможно, без его изобретения Британская империя, которая, будучи владычицей морей, зависела от этого устройства, не была бы настолько успешна так долго. Бросим ли мы двести лет колониального гнета к ногам часовщика? Как далеко распространяется наша персональная ответственность? Что имеет значение: мои намерения или последствия моих действий?

–Я не знаю, ты скажи.

– О, прости, я и не заметил, что мы начали. Я говорил вслух?

–Не беспокойся, здесь только ты и я.

В церковном дворе была одна особенная скамейка, на которой я всегда сидел: она была пружинистой и гибкой, а сглаженные временем ветви ясеня образовывали удобную спинку. Скамейка находилась на насыпном валу, и с нее открывался вид поверх кладбищенской стены на сады и крыши Хэмпстеда. Я посадил Монти рядом с собой, позволив ему приютиться под моим плащом. Плащ был куплен на распродаже излишков болгарского военного имущества, и в нем я был похож на одного из бродяг более интересного вида: может быть, на человека, пережившего забытую войну на Балканах, или на нищего бывшего бас-гитариста рок-группы.

– Готов?

–Говори, не тяни. Может, сначала немного повторим?

– Конечно. Как мы видели, за исключением Платона, большинство древних стремились обосновать мораль с помощью некой концепции «хорошей жизни», которая в целом означала способ жить счастливо или благополучно в этом мире. Киники предписывали нам жить просто, избавиться от пустой роскоши современной жизни; эпикурейцы побуждали к жизни, полной удовольствий, но советовали нам увеличивать удовольствие не за счет их избытка, а за счет умеренности, спокойствия, дружбы и размышлений. По мнению Аристотеля, благополучная жизнь – это такая, когда мы, если можем, посвящаем себя философским размышлениям, а в ином случае живем, руководствуясь рациональностью, воплощенной в поступках в соответствии с добродетелями. Платонова этика имела более объективную основу: быть хорошим – значит действовать в соответствии с идеей блага. Что это означало на практике, демонстрируется в «Государстве»: справедливость – это выполнение каждым человеком своей соответствующей роли в государстве, которым управляют философы и в котором личные права подчинены тому, что хорошо для государства в целом. Но здесь прослеживается также указание на то, что такая жизнь хороша в том же смысле, который вкладывали в это понятие другие философы: она предоставляет наибольшие шансы жить счастливо и благополучно.

Тем не менее, с точки зрения одного из великих философов – возможно, величайшего, – ни один из этих способов мышления об этике не был пригодным. Иммануил Кант (1724–1804) принадлежит к совершенно иному направлению философской этики, отличающемуся от сторонников теорииeydaimonia. Для Канта действовать правильно с точки зрения морали, исходя из правильных причин, всегда означает действовать в соответствии с некоторым правилом. Этика, которая основывается на следовании правилам, обычно называется деонтологической. Слово происходит от греческого δέον – «долг, обязанность» и не связано напрямую с терминами «онтологический» или «онтология», которые означают философское исследование бытия или существования. На самом деле, нет необходимости запоминать слово «деонтологическая», если только вы просто не хотите показаться умным.

У Канта репутация философа, чьи сочинения отличаются сухим и сложным языком. И он это заслужил: его величайшие работы невероятно трудны, поскольку самые сложные идеи излагаются самым запутанным языком, полным терминов. Легко заметить, что и будни Канта были такими же неинтересными и если не сложными, то унылыми. Всю свою жизнь Кант прожил в городе Кёнигсберге, в Восточной Пруссии. Не совсем болото, каким иногда эту страну представляют, но и не центр интеллектуальной вселенной. Прусское общество было тщательно контролируемым и регламентируемым: фундаменталистская церковь и высоко милитаризованное государство посягали почти на все сферы жизни.

Со стороны кажется, что Кант хорошо подходил для такого государства. Он был крайне сдержан и корректен в своих поступках (по крайней мере, в зрелые годы; существуют рассказы об умеренно бурном веселье и одном-двух случаях легкого флирта в молодом возрасте). Он никогда не был женат, носил штатское, цвет которого за всю его длинную жизнь изменил лишь оттенок: светло-коричневый времен ветреной молодости в зрелые годы сменил темно-коричневый. Кант был знаменит постоянством своих привычек. Есть одна известная история о том, что философ совершал послеобеденную прогулку всегда в одно и то же время, настолько предсказуемое, что местные жители устанавливали по нему часы. Хотя этот факт заставлял меня всегда задаваться вопросом: откуда Кант знал, что его собственные часы показывают верное время? Я представлял себе, как Кант отправлял своего слугу в город, чтобы узнать время, – возможно, у тех же самых бюргеров, которые выставляли свои часы по времени появления Канта на прогулке…

–Не отвлекайся! Я все еще надеюсь выяснить, как нам спасти милосцев…

– Извини! И все же, несмотря на весь внешний конформизм, Кант был также революционным и вдохновенным мыслителем, гениальным радикалом во всех смыслах этого слова. На протяжении XVIII века писатели и философы эпохи, которая станет известна как эпоха Просвещения, начали бросать вызов сложившемуся порядку вещей в интеллектуальной, социальной и политической сфере. Трактовка понятия «эпоха Просвещения» во многих аспектах уклончива и непостоянна: к этому периоду относят и проторомантиков, таких как Руссо, и холодных рационалистов, таких как Ламетри, который считал человека машиной. Но везде эти мыслители бросали вызов существующему порядку, высмеивали его и вызывали раздражение. Их лозунгом был «écrasez l’infâme» – «раздавите гадину!», при этом «гадиной» считались разные субъекты: упрочившаяся религия, аристократия, монархи. Философия Канта представляет собой кульминацию философской мысли эпохи Просвещения о природе человека и мира. Кант считал, что люди должны сбросить все то, что ограничивает их свободу и разум: политические оковы репрессивного общества и интеллектуальные кандалы традиционного мышления, как религиозного, так и светского. Собственный девиз Канта (а он не относился к обворожительным людям) был «имей мужество пользоватьсясобственным умом!»¹⁵, то есть прими вызов – стой на собственных ногах и думай сам, пользуясь двумя отличительными особенностями человечества: свободой и разумностью.

Я заметил, что Монти смотрит на меня как-то странно. Он выглядел почти растерянным.

– Ммм… О да, я слишком увлекся Кантом. Немного незрело и глупо иметь любимчиков среди философов, но если бы такие у меня были, то им бы стал Кант. Потом мы еще поговорим о его революционном вкладе в эпистемологию и метафизику, но сегодня речь о его этике.

Однако система этики Канта – не единственная, которая основывается на представлении о следовании правилу. Так что я сначала сделаю пару общих замечаний об этой концепции. Одна из главных идей заключается в том, что вы следуете правилам не потому, что они вас устраивают, или потому, что таким образом вы чувствуете себя комфортно. Вы следуете правилам,потому что это правила. В действительности, чем меньше вы хотите следовать правилам и чем больше усилий приходится для этого прилагать, тем более нравственным становится следование правилам.

–А?

– Просто подумай: если бы ты хотел в любом случае это делать, тебе бы не были нужны правила. А если бы ты следовал правилу потому, что тебе нравятся последствия, тогда бы ты поступал так не ради правил, а ради последствий.

Монти посмотрел на меня слегка озадаченно:

–Может, несколько примеров помогут. О какого рода правилах мы говорим? И откуда они берутся?

– Это два хороших вопроса. Первый ответ (на первый вопрос): эти правила исходят от Бога. Они есть почти в каждой религии. На самом деле, можно сказать, что в каком-то смысле религия и есть ряд правил, которым вы следуете.