Kitobni o'qish: «Книга песен Бенни Ламента»

Посвящается Корри, Рените и Глэдис, с которыми у нас одно сердце на четверых

AMY HARMON

The songbook of Benny Lament

Перевод с английского Ирины Павловой

Перевод стихотворных фрагментов Елены Фельдман

Оригинальное название: THE SONGBOOK OF BENNY LAMENT

Text copyright © 2021 by Amy Harmon This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Изображение на обложке Holly Ovenden (КБС) Автор изображения (7БЦ) Raymond Forbes Photography Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.stocksy.com/657370/red-piano

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Добрый вечер, дамы и господа! С вами Барри Грей, и вы слушаете программу «Легенды 60-х» на радио WMCA в Нью-Йорке. Это самая крутая радиостанция в стране. И я здесь ради вас, чтобы помочь вам скоротать темнейшие часы суток с нашим заключительным ток-шоу в году, звучащим в эфире в последнюю ночь уходящего десятилетия. Уже завтра часы пробьют полночь, и шестидесятые станут достоянием истории. И мне посчастливилось их проводить вместе с вами, перевернув очередную страницу в нашей хронике.

Ребята, какие же это были годы! Какие годы! Шестидесятые принесли нам смерть. Войну. Революцию. Мы потеряли президента. Мы потеряли без малого 50 тысяч молодых и крепких парней во Вьетнаме. И кто-то из вас наверняка скажет: мы утратили наши нравственные ориентиры. Лишились, образно выражаясь, морального компаса. Я же порой задаюсь неудобным вопросом: а может, его у нас и не было никогда? Этого компаса? Доктора Мартина Лютера Кинга застрелили. Бобби Кеннеди тоже…

Но нет! Не все было плохо, друзья! Пять месяцев назад, 20 июля 1969 года, на поверхность Луны впервые ступила нога человека. Американца! А двумя годами ранее судьей нашего Верховного суда впервые стал афроамериканец – Тургуд Маршалл. Я верю, что историки еще не раз помянут эти годы и назовут их десятилетием гражданских прав, десятилетием десегрегации. Ведь «времена-то меняются», как справедливо утверждает мистер Боб Дилан.

На нашей станции мы круглыми сутками транслируем музыку. Мое ток-шоу – единственная программа WMCA, где ее нет. «Хорошие парни» потчуют вас хитами и новостями о том, что играют и поют по всей стране. И сегодняшний день не стал исключением. Мы подвели итоги и дали вам послушать лучшие хиты десятилетия. Знали ли вы, что в 1960 году «горячую сотню Billboard» целых девять месяцев возглавляла композиция из «Летнего места» в аранжировке Перси Фейта? Красивая инструментальная пьеса в исполнении эстрадного оркестра, без единого слова. Помните ее? Под эту музыку не так-то просто танцевать, если только вы не делаете этого щека к щеке, как любит моя миссис Грей.

А еще я думаю, как же примечательно, что мы закончили десятилетие «Вудстоком»! Этим ставшим поистине народным музыкальным фестивалем, который в прошлом августе объединил всех любителей рока на пустоши у деревеньки Бетел в сотнях миль к северо-западу от Нью-Йорка. Мы вошли в шестидесятые с одной музыкой, а завершаем их с совершенно другой. Кто-то скажет: это два разных мира. Как вам известно, я был на фестивале, освещал его. И должен признаться, я до сих пор предпочитаю Луи Армстронга, Фрэнка Синатру и Сэма Кука. Но ничто так ярко и красноречиво не характеризует прошлое десятилетие, как смена музыкальных предпочтений нации. Да и вообще, желаете понять, что происходит в стране и чем она живет, посмотрите, кого и что слушают люди.

Итак, я не ставлю хиты в своей программе. Вы все это знаете. Я беседую с вами о мире. Мне довелось интервьюировать людей самых разных занятий, от политических лидеров и активистов до именитых звезд. Но я не думаю, чтобы кто-либо из моих прежних гостей мог бы рассказать вам больше о взаимосвязи музыки и перемен в жизни и умонастроениях людей, чем мой сегодняшний гость.

Его имя вы, скорее всего, слышали. Но готов биться об заклад: его история вам неизвестна. Или известна, но не вся. И уж тем более не в мельчайших подробностях. Мой гость – артист, продюсер и плодовитый композитор-песенник. Какого исполнителя ни возьми, у любого из них имеются песни, сочиненные этим человеком. Сегодня ночью он пообещал сыграть нам и, быть может, даже спеть. А еще он собирается рассказать нам о песнях, ставших знаковыми в его жизни и карьере, – тех, что вам отлично знакомы, и тех, о которых вы даже не подозреваете. Добро пожаловать на ток-шоу Барри Грея, Бенни Ламент! Давайте побеседуем!

Глава 1
Не могу вырвать тебя из сердца

Свою первую песню я написал в восемь лет, с рожком шоколадного мороженого в руке наблюдая за общением отца с владельцем магазина по имени Джино. Песенка вышла короткой и незатейливой – всего с двумя однострочными куплетами и таким же однострочным припевом. Но я запомнил ее на всю жизнь.

 
Папа – страшный человек.
Лучше слушаться его.
Джино руку повредил.
Лучше слушаться его.
 

Для сочинения той песенки мне не потребовалось пианино. Мелодия родилась сама собой, вместе со словами. Нестройная. Неблагозвучная. Даже противная. Миссис Костьера наверняка бы заткнула уши. В квартире у миссис Костьеры имелось единственное пианино, за которым мне в те дни доводилось сидеть. Но она разрешала мне играть на своем инструменте, когда бы я ни захотел. При этом учила меня названиям тональностей и показывала схемы, по которым я мог строить из нот аккорды. «Аккорды как семьи, – объясняла мне миссис Костьера. – Их составляют ноты. Подобно тому, как ты, твой отец, твои тети и дяди и все твои кузены и кузины составляют твое семейство, твой род. Вот. Послушай! Разве это трезвучие не прекрасно? Это аккорд F. На “ф” начинается слово “фамилия” – родовое имя. А что будет, если добавить еще одну ноту – не родную, чужую? Слышишь? Звучание уже не такое красивое и гармоничное. Потому что эта нота не входит в аккорд F, она другой тональности».

Так вот. Я сидел на скамейке через дорогу, возле тележки с мороженым, поедая свое тающее лакомство, а отец рассчитывался в магазине с Джино. Мне Джино нравился. Незадолго до этого случая он подарил мне губную гармошку, и мне хотелось повидаться с ним гораздо сильнее, чем слопать рожок. Я прекрасно понимал, чем мороженое являлось на самом деле, – подкупом, призванным занять меня на то время, пока отец торчит в магазине.

Он велел мне не вставать со скамейки, но в моем кармане лежала гармошка, и мне так хотелось продемонстрировать Джино, как здорово я поднаторел в игре на ней. Джино называл эту гармошку «харпом». Когда я впервые (после пары неловких попыток) поднес ее к губам и заиграл, инстинктивно догадываясь, как шевелить ртом, чтобы изменялось звучание, он всплеснул руками и воскликнул: «Да из него выйдет отличный харпер, Ломенто! Ты только послушай! У мальца есть и слух, и талант!»

Сидя на скамейке, я видел в окне магазина отца. Точнее, его спину. Ту самую, на которой он меня порой носил. Джино стоял за прилавком, и его лицо кривилось так, словно он силился не заплакать. Распростертые руки нависали над витриной с часами и другими товарами, как будто он собирался взять пальцами всю октаву, как сказала бы миссис Костьера. А из стиснутых в кулак рук отца торчал нож.

Я хотел закричать, но не смог. У меня случился шок, но тогда я этого не понял. Я испугался, но не убежал и не отвернулся. Вместо этого я… запел. Неслышно, про себя. Слова зазвенели у меня в голове, рифмуясь в такт с мелодией, ритм которой они же и задавали.

Когда отец вышел из магазина, я стоял в полной неподвижности возле скамейки, а растаявшее мороженое стекало по моей руке на тротуар. Лицо отца вытянулось под стать рожку. Он выхватил мороженое из моих пальцев, швырнул его на дорогу и, вытащив из кармана носовой платок, протянул мне вытереть руки. А затем, не проронив ни единого слова, повел меня домой под лучами солнца, лившимися с неба на наши покрытые шляпами головы. Тот день выдался на редкость теплым, улицы смердели незнамо чем. Стоял сентябрь 1939 года, и разносчики газет выкрикивали что-то о немцах и местах, от нас очень далеких. В Нью-Йорке войны не было. По крайней мере, такой, в которой задействуются самолеты и подводные лодки.

– Я думал, тебе нравится Джино, – пробормотал я через несколько кварталов; моя грудь стала липкой, как руки.

– Какая разница! – буркнул в ответ отец.

– Как это какая? – Ян представить себе не мог, что можно причинить вред человеку, который тебе нравится.

– Нравится, не нравится, к делу это не относится..

Вдаваться в объяснения отец, похоже, был не намерен, и мы прошли еще целый квартал, прежде чем я снова попытался от него их получить.

– Н-но Д-джино… он же хороший.

– Он мил с тобой. Не спорю… Но добр он к тебе лишь потому, что боится меня.

От этих слов у меня внутри все похолодело, а ноги приросли к асфальту. Отец прошел с десяток шагов, прежде чем заметил, что я не плетусь следом. Он вернулся, взял мою липкую руку и потащил за собой.

– Всякий может казаться хорошим. Но на самом деле, Бенни, это не так, – произнес отец, и его голос прозвучал очень уверенно.

– Всегда? – На смену ощущению липкости пришла щекотка, предупреждавшая о близости слез.

– Нет, не всегда, – вздохнул отец, словно этот разговор причинял боль и ему. – Но не бывает только хороших и только плохих людей. Есть просто люди. И внутри у каждого своя гнильца. У одних ее больше, у других меньше. А кого-то гниль пока не начала разъедать. Но рано или поздно мы все ей подвергаемся. Ты понимаешь, о чем я? У каждого из нас есть изъяны, своя темная сторона.

– Даже у тебя?

– Особенно у меня…

Но, судя по всему, отца это не слишком беспокоило. Он воспринимал свою темную сторону как некую данность. Данность, с которой он уже давным-давно смирился.

Мы молча пошли дальше; его большущая пятерня крепко сжимала мою руку, и отец не попрекал меня ни за то, что она была вымазана мороженым, ни за мой более медленный шаг. Мы свернули на Артур-авеню, и развешенное на террасах в переулках белье под порывом налетевшего ветра заколыхалось и захлопало, словно приветствуя нас.

– Мне жаль, Бенито, что тебе сегодня пришлось увидеть мою плохую сторону. Я стараюсь быть тебе хорошим отцом. Лучше, чем был мой для меня. Но я не всегда бываю хорошим человеком.

– А ты не можешь ее вырвать или вырезать? Ну, эту свою гниль? Миссис Костьера ведь срезает плесень с сыра.

– Нет… Я не могу ее вырезать. Во мне слишком много всякой гнили. Я бы умер от кровопотери.

– А я гнилой?

– Нет, ты еще не гнилой.

– Но когда-нибудь гниль меня тоже разъест?

Отец вздохнул так, словно сам себя загнал в такой тупик, из которого уже не знал, как выбраться.

– Да… наверное… Это жизнь… она портит многих людей, – пожал он плечами и покачал головой.

– И тебе наплевать, испорчусь я или нет? – еле слышно пискнул я.

– Все зависит от того, почему ты испортишься. Если у тебя будет выбор… Тогда и мне не будет наплевать. Джино задолжал дяде Сэлу денег. И не спешил их отдавать. Тянул, как мог, время. Избегал меня. Я держался, пока мое терпение не лопнуло. Джино не оставил мне выбора.

– А почему дядя Сэл сам не забирает свои деньги у Джино? Почему это приходится делать тебе?

– Потому что это моя работа, Бенни. Я работаю на дядю Сэла. И моя работа заключается в том, чтобы заставлять людей выполнять свои обязательства. Дядя Сэл – человек занятой. Он проворачивает большие дела. А я работаю на него. И тебе это известно.

– А что такое… обязательство?

– Ответственность. Обязанность. Сэл был братом мамы. Так что мы – семья. А семья – это главная ценность. И за нее мы несем ответственность в первую очередь.

– Это наше главное обязательство?

– Да.

Именно тогда – направляясь по улице, на которой я родился, к дому, в котором я рос среди таких же, как я, людей, – именно тогда я решил, что не желаю обзаводиться семьей. Зачем это делать, раз семья накладывает на тебя обязательства? Я решил, что мне больше нравятся аккорды с нотами разных тональностей. И на протяжении многих лет я обращался только к ним. К аккордам, из которых выстраивал свои мелодии. Аккордам, которые разговаривали со мной, поддерживали и утешали, не требуя взамен никаких обязательств…

* * *

– Я пытался вырвать тебя из сердца. И теперь истекаю кровью… – простонал в микрофон Иззи Маккуин, и я вынырнул из воспоминаний о неблагозвучных аккордах, простых песенках и о том давнишнем дне, когда впервые увидел отца настоящим. Таким, каким он был на самом деле.

– Я пытался вырвать тебя из сердца, малышка. И теперь истекаю кровью, – повторил Иззи так горестно, так убедительно, что никто из слушателей не усомнился в его неминуемой гибели.

Забавно… Я написал для Иззи песню «Не могу вырвать тебя из сердца» еще год назад, но до сих пор не связывал ее с тем разговором, который зашел у нас с отцом по дороге домой из лавки Джино. Возможно, я похоронил его глубоко-глубоко в своей памяти – так же, как и многие другие вещи, касавшиеся отца. Но эти слова принадлежали ему. Придется выписать отцу чек…

Песня «Не могу вырвать тебя из сердца» по сей день оставалась моим главным хитом, и каждый раз, когда она звучала по радио, я испытывал легкое волнение. Исполнял ее не я (да и вряд ли когда-нибудь стал бы). Но это была моя песня. И отцова тоже. Я всю жизнь писал песни на одну и ту же тему.

– Ты взяла немного здесь, ты взяла немного там, а я отдал тебе все, что мог, – провыл Иззи, и мои пальцы полетели по клавишам.

Обычно я не выступал на подобных концертах. Оставался за кулисами, выпивал и слушал. Но Иззи вызвал меня на сцену, представил публике так, словно я был героем родного города, и предложил… аккомпанировать. Мне стало жарко, я ослабил галстук, а через несколько тактов первого куплета скинул пиджак. Помада Мюррея все еще удерживала мои волосы, если не считать своевольной прядки, прилипшей к брови во влажном угаре. Дым и музыка сделали мир вокруг меня пустынным и отчужденным. В нем не существовало никого и ничего, кроме черно-белых клавиш и моря звуков, окружавших мою голову плотным кольцом.

Впрочем, я никогда не оставался в Нью-Йорке один. У отца везде имелись глаза и уши. Особенно в клубе «Ла Вита»¹. Так что я не удивился, когда он присел за столик прямо перед сценой. Отец не заказал себе выпивки, не расстегнул пальто. Он просто сел и слушал.

Я не виделся с отцом месяцами. Ездил в Детройт, Лос-Анджелес, в Чикаго и Майами. Куда меня только не заносило! И для кого я только не сочинял песни – от Элвиса Пресли до Смоки Робинсона. В сущности, Смоки не нуждался в том, чтобы ему кто-то писал песни; он сам штамповал для себя хиты, как, впрочем, и все остальные ребята. Но Смоки утверждал, что я сохранял его голос свежим. А Берри Горди, основатель звукозаписывающего лейбла «Мотаун Рекордз», только в прошлом месяце взял десяток моих песен для своих артистов. «Смоки пишет светло, а ты мрачно. Он – солнце, ты – дождь. Вам стоит объединиться, поработать в одной команде, – сказал мне как-то мистер Горди. – Назовите себя “Смоки Ламент”. У вас может получиться нечто грандиозное». Но я не слишком тяготел к семейным отношениям, а «Мотаун» в чем-то походил на семью. К тому же, как я уже обмолвился, Смоки на деле во мне не нуждался. Как не нуждался и Иззи. Особенно сегодня. В трио с его голосом и трубой пианино было вторично. Но, по признанию самого Иззи, тексты и горестные стенания удавались мне лучше, чем ему. Маккуину действительно нравились мои песни. К счастью, и его лейблу звукозаписи тоже.

А было время – и не так давно, – когда хедлай-нерство Иззи Маккуина на таких сценах, как «Ла Вита», казалось невозможным. Я сидел в зале, когда Гарри Белафонте выступал в «Копакабане», крупнейшем конкуренте дяди Сэла. Это было в 58-м. А в сороковые Гарри даже не удалось попасть в этот клуб. Его попросту туда не пустили. Чернокожим вход был запрещен. Гарри потребовалось время, чтобы простить и забыть, но он вышел победителем. И теперь перед ним распахивались все двери. По крайней мере, в Нью-Йорке.

У Берри Горди имелся целый список артистов, для которых он хотел застолбить сцену в «Ла Вите». И он попросил меня устроить ему встречу с менеджером Жюлем Пателем. Но я не знал, удастся ли мне это. И я бы точно не стал хлопотать ради Иззи. А потом вдруг подумал: уж не похваляется ли он знакомством со мной? От этой мысли я даже вспотел.

Мне надо было поговорить с Иззи, постараться его вразумить. Чтобы он больше не вытаскивал меня на сцену. И дело было вовсе не в том, что Жюль Патель не стал бы меня слушать. Стал бы! Он бы обязательно вспомнил моего отца и мать («Упокой, Господи, ее душу! Она пела как ангел, эта женщина!»). И мне бы это послужило сигналом для того, чтобы козырнуть родством с дядей Сэлом. Имя Сальваторе Витале всегда облегчало и ускоряло решение любых вопросов. И тогда бы Горди встретился с Пателем и добился концертов для своих подопечных. А мне пришлось бы – рано или поздно – заплатить. Я попытался втолковать это Горди, но он лишь рассмеялся и сказал: «Так устроен мир, и так в нем делаются все дела. И не говори мне, Ламент, что ты этого не знал».

Я знал. Но сомневался в том, что Горди понимал, как выглядела в моем семействе оплата. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь в «Ла Вите» думал, будто сделал мне одолжение, и попросил о чем-либо взамен. Начни лишь прибегать к помощи семьи – и тут же настигнут семейные обязательства.

Отец дождался, когда номер закончился, и в нетерпении вскочил, едва я сошел со сцены и направился к нему.

– Надень шляпу, тебе предстоит кое с кем познакомиться, – сказал он.

Что-то в таком роде. Никакого приветствия. Никаких попреков. Никаких «Где ты пропадал столько времени, парень?». Я почувствовал облегчение. И возможно, поэтому не стал возражать, а отыскал пиджак, затянул потуже галстук и забрал шляпу у девушки-гардеробщицы. Отец поспешил на улицу, в зябкий воздух. Я, удивленный, вышел за ним.

– Ты оставляешь Сэла одного? – спросил я.

Мой отец никогда не покидал Сэла. Куда бы тот ни отправлялся, отец всегда его сопровождал. Лучший и самый преданный сторожевой пес в мире…

– Сэл не в клубе. Он дома. Я пришел за тобой. Хочу, чтобы ты послушал Эстер.

– Эстер?

– Да, так ее зовут.

– У тебя новая пассия, па?

Отец правился женщинам, по ни к одной из них, за исключением моей матери, он не питал серьезных чувств. И к любой новой интрижке всегда относился бдительно. Как, впрочем, и ко всему в своей жизни. У отца и подружки-то постоянной никогда не было.

– Закрой рот, – рыкнул он оскорбленно-обиженно. – Это совсем другое.

– Да? Тогда признавайся, чья она дочка? – Я был уверен, что эта Эстер как-то связана с семьей. Так было всегда. – Ты обязан кому-то ответной услугой?

Отец снова ощетинился, но прямого ответа не дал.

– С каких пор ты сделался таким подозрительным? Я никому и ничего не должен. Эстер напоминает мне твою мать. Я слышал, как она поет. И захотел, чтобы ты ее тоже послушал. Только и всего. – Жестом позвав меня за собой, отец ускорил шаг. – Эстер выступает в «Шимми». Это в нескольких кварталах отсюда. Можем дойти пешком.

– Мама была дочерью гангстера. Я не встречаюсь с дочками гангстеров.

– А кто тебя просит с ней встречаться? – огрызнулся отец. – И следи за языком, парень. Похоже, он у тебя без костей.

Минут десять мы шли молча. Напряжение отца заставило меня насторожиться. Я нутром почуял беду. Причем не заурядную проблему, с какими сталкиваешься ежедневно. Будь со мной кто-то другой, я бы включил заднюю. Но со мной был отец, а он никогда и ни о чем раньше не просил меня.

– Как ты вообще нашел это заведение? – проворчал я.

Никакой вывески на улице не было, и, прежде чем услышать музыку, нам пришлось спуститься по лестнице и миновать пару дверей, охраняемых такими же крепкими ребятами, как отец. Они его не только не остановили, но даже поприветствовали по имени.

– Сэл иногда поигрывает здесь в картишки, – пробормотал отец в качестве разъяснения.

Я к такому привык. Отца знали все. Клуб был набит битком, но официант бросился к нам со всех ног. Отец резко отмахнулся от него. Найдя свободное местечко, мы прислонились к стене, и он указал мне на сцену.

– Вот, это Эстер Майн, – сказал отец. – Ты захочешь ее послушать.

В полумраке сияла копна завитых кудрей; их мягкая плавность резко контрастировала с четко очерченным квадратным подбородком и вызывающе яркими губами, окрашенными в красный цвет, – всякий раз, как они размыкались, я видел блеск ровных белых зубов. Бронзовая кожа была не напудрена, глаза не подведены, но ресницы, словно густой ракитник, упирались в щеки каждый раз, когда девушка начинала петь в микрофон.

Акустика в зале была ужасной. Потолок продувался, и посвист сквозняка назойливо вторгался в музыку. Барабаны били слишком громко, усилитель портил тембр гитары, а микрофоны фонили. Но пока я слушал, мою грудь сжимала тоска, а глаза все сильнее щипало от слез. Мне снова было семь лет, и я опять слышал голос, покрывавший мои руки мурашками.

«Она напоминает мне твою мать…» Я понял, что имел в виду отец. В тембре и манере пения девушки определенно что-то было. Но не голос матери воскресила в моей памяти Эстер. В голосе матери звучала страсть, но он не был сильным. Эстер Майн пела как Во Джонсон, только в женском теле. Сравнение с огромным боксером вызвало у меня улыбку.

 
Его зовут Бомбой, не зная,
когда он взорвется.
Его зовут Бомбой, он в Гарлеме
круче всех бьется.
 

– Она громкая… хотя комплекции не крупной, – сказал я, оспаривая собственное сравнение.

– У нее нормальная комплекция, – сказал отец. – Только не говори ей этого. Женщины чувствительно относятся к своим формам. По крайней мере, те, кого я знаю.

– А я вот не переживаю из-за своих форм. Просто не люблю, когда люди на меня пялятся.

– Они пялятся на тебя не потому, что ты большой. Просто ты уродлив.

– Весь в тебя, старик.

Я слышал, как фыркнул отец, но не смог отвести глаз от Эстер Майн. Она казалась крошечной красивой конфеткой в обертке в горошек. Ее запястья, руки, ноги – все было тонким и хрупким. В отличие от каблуков ее красных туфель – самых высоких из всех, что я видел. Они прилично добавляли ей роста. Но даже невзирая на это, голова Эстер не доставала до подбородка гитариста. Он то и дело подпевал ей в микрофон, почти касаясь виска девушки нижней челюстью, и их дуэт, в котором Эстер задавала тон, звучал на удивление гармонично. Гитарист тоже был стройным, но при этом высоким; его плечи нависали над гитарой, а пальцы длинных рук энергично перебирали струны. Барабанщик орудовал палочками с закрытыми глазами, но из ритма не выбивался и не привлекал к своему мастерству внимания, которого игрой на ударных весьма легко добиться. Басист выглядел не столь эффектно и заметно уступал в мастерстве этой троице. Зато больше их всех вместе взятых улыбался. И явно наслаждался собой, так что наблюдать за ним было одно удовольствие.

В их бенде не было ни трубача, ни клавишника. Но когда Эстер запела «Ничего не происходит», публика ей не поверила. И я тоже не поверил. Какой бы крошкой Эстер ни казалась, ее голос был по-настоящему зрелым – с резкостью и характерной сипловатостью Билли Холидей и мощью и надрывной пронзительностью поставленного сопрано. Этим ребятам не требовался трубач, когда у микрофона стояла Эстер. Я прикрыл глаза, чтобы дистанцироваться, но почему-то мне стало еще труднее ее игнорировать. Голос Эстер Майн пронизывал все нутро и заставлял мои пальцы судорожно подрагивать. Мной внезапно овладело неодолимое желание написать для нее песню.

– Что-то не так? Почему ты закрыл глаза? – прошептал отец. – Она же хороша, разве нет? Они все хороши. И ни в чем не уступают группам, поющим в «Ла Вите». Как, впрочем, и тем, кого крутят по радио.

А когда я ничего не ответил и даже не открыл глаз, отец продолжил:

– Ты реагируешь на Эстер так из-за цвета ее кожи? Но ты же долго работал с черными. Я не думал, что для тебя это важно.

Это был глупый вопрос, и я опять ничего не ответил. Но Эстер Майн запела новую песню, и мне пришлось на нее взглянуть. Ее голос зазвучал, как пощечина, требовательно и сурово. Она не улыбалась и не заигрывала с публикой. Она пела так, словно хотела затолкнуть нам эту песню в глотки. Со всей яростью. Грубо. И ее маленькая фигурка вибрировала в унисон с каждым звуком.

– Ей не по душе здесь выступать, – сказал я вслух, сам того не желая.

Но отец уцепился за мои слова:

– Она поет в этой дыре уже два года. Ей нужен прорыв. Большой хит. Что-нибудь такое, что оправдало бы ее участие в турне Эрскина.

– Эрскина Хокинса? Но па! Он уже в прошлом! Его биг-бенд, бесспорно, классный, но люди его больше не слушают. Они не слушают такую музыку лет десять! После «Перекрестка Таксидо» у Хокинса не появилось ни одного нового хита. А он что, берет в свое турне весь ансамбль?

– Я не знаю, Бенни. Я услышал это от Ральфа, – указал на бармена отец.

– Ага! И как же тебя угораздило в это ввязаться?

– Ни во что я не ввязывался. Просто ты пишешь песни. И сейчас на пике славы. Вот я и подумал: почему бы тебе ей не помочь?

Не успел отец договорить, как я с силой затряс головой. Я не желал, чтобы меня вовлекали. Я не сделал бы такого и для Берри Горди, а уж помогать Эстер Майн у меня и вовсе охоты не было… Но моя неохота развеялась под впечатлением того, как она исполнила «Может быть» от «Инк Споте». Эта простенькая песенка совсем не раскрывала возможности ее голоса, но Эстер пропела ее так, будто это было предостережение. И поразила меня до глубины души.

– Ладно, черт вас подери, – прошептал я.

– Но она же хороша, согласись! – пробормотал отец почти мне в ухо, явно довольный собой.

– Да, па! Она хороша…

Я прослушал все выступление, стоя рядом с отцом. Но когда мы с ним вышли на улицу, я на прощание протянул руку.

– Ты не хочешь поехать домой? – запротестовал он.

– Нет. Я остановился в «Парк Шератон». Пройдусь пешком. Пожалуй, заскочу ненадолго в «Чарли».

– Возвращайся домой, Бенни. Ни к чему тратить деньги на номер, когда ты можешь спать в своей кровати.

– Я уже перерос эту кровать, па.

Отец покосился на меня, зажал губами сигару, но не закурил, а повернулся в сторону «Ла Виты».

– Я купил тебе новую. Поехали домой. И в следующий раз, когда приедешь в город, не допускай, чтобы я узнавал об этом от Сэла. Это ставит меня в неловкое положение.

Я не стал оправдываться или извиняться. Но и ехать домой мне не хотелось. По крайней мере, в этот вечер. Я чувствовал жар, в груди ныло. Меня одолевала слабость. Именно о таких дрожащих руках и подкашивающихся ногах пел Элвис².

– Ладно, черт возьми, – буркнул я.

Но отец уже ушел, и меня никто не услышал. Оправлюсь или нет, но завтра я, наверное, снова наведаюсь в «Шимми» послушать пение Эстер Майн.

* * *

Я не испытывал сильного голода и ужину в «Чарли» предпочел прогулку. Известному человеку, проживающему в дорогущих апартаментах, предоставляется определенная свобода. Эта свобода позволяет ему бесцельно бродить по улицам, не беспокоясь ни о слишком позднем часе для прогулок, ни о безопасности того или иного района города. И я бродил, беспрестанно раздумывая о еще одном известном человеке – человеке, о котором я не вспоминал годами. О Бо «Бомбе» Джонсоне. Странно, но громыхание его голоса не выходило у меня из головы. Стоило мне услышать, как заревела в микрофон маленькая негритянская певица, и Бо Джонсон восстал из царства мертвых (или оттуда, где закончился его земной путь). Восстал, чтобы прогуляться со мной по Манхэттену.

Мой дед, Эудженио Ломенто, эмигрировал с Сицилии на рубеже веков. И это он научил моего отца боксировать, избивая его до полусмерти каждый вечер после ужина. Отец посчитал, что должен получать плату за то, что из него выколачивают не только дурь, но и душу. И всего в 16 лет провел свой первый санкционированный бой. Он был настолько хорош, что никому и в голову не пришло поинтересоваться его возрастом. На ринге отец стал Джеком «Ламентом» Ломенто, а в Восточном Гарлеме – самой большой знаменитостью.

Десять лет отец удерживал чемпионский титул в тяжелом весе и не проиграл ни одного боя до тех пор, пока Бо «Бомба» Джонсон не вырубил его так, что он потом неделю не мог подняться. Больше отец не дрался. По крайней мере, на ринге. Он стал работать на Сэла Витале в его клубе в Гарлеме – вышибалой вместо боксера и решалой всяких сомнительных делишек вместо бойца. Именно тогда он познакомился с моей матерью – сестрой Сэла. Отец говорил, что Бо Джонсон оказал ему услугу, отобрав титул так, как он это сделал.

– Бо вправил мне мозги, – повторял отец. – Если бы не он, я бы никогда не остановился. И не было бы Джулианы. Не было бы Бенни. Был бы один бокс.

Впервые увидев Бо Джонсона, я невольно задался вопросом: как отцу вообще удалось уцелеть в том бою? Бо Джонсон был самым огромным, самым сильным мужчиной из всех, кого мне доводилось встречать. Он был даже больше моего отца, а его голос звучал, как орган во время мессы: сильный, глубокий, сочный. Я пытался взять такую же ноту, но она находилась ниже моего регистра.

Через несколько месяцев после смерти матери я проснулся от того, что этот голос, наряду со светом, просочился в мою спальню сквозь щель под дверью. Я резко спрыгнул с кровати, подумав, будто обрел рай и в соседней комнате находится сам Бог. Вместе с мамой. К доносившимся голосам – знакомому и чужому, высокому и низкому – примешивалось мяуканье. Я распахнул дверь и замер, щурясь от света и пытаясь прикрыть глаза дрожащими руками. Но матери не было. И Бога тоже, хотя незнакомец в гостиной мог вполне оказаться ангелом-разрушителем. От него не исходили лучи света, но он источал силу. У него не было крыльев, но его руки и плечи бугрились мускулами, а шея была толщиной с его блестящую лысую голову. Он сидел, согнув спину, и его голова нависала над громадными коленями. А когда он ее поднял и встретился со мной взглядом, я словно прирос к полу.

– Бо Джонсон, – запинаясь, пробормотал я и потер кулачками глаза, уверенный, что это сон.

– Он знает, кто я? – прогромыхал Бо.

– Знает, – ответил отец.

– Я все о вас знаю, – закивал я. – Я знаю, что вы – лучший в мире боец. Вы даже лучше папы. И вас все боятся.

– Все? – спросил Во.

– Все, – кивнул я многозначительно.

– Мне не следовало приходить. Он разболтает, – повернувшись к отцу, пророкотал Во.

Он выглядел очень уставшим. А позади него на диване лежало сложенное толстое одеяло; похоже, папа предложил ему у нас заночевать. На моих глазах одеяло шевельнулось. Из его складок послышалось тихое мурлыканье. Вот почему мужские голоса перемежались с кошачьими возгласами!

– Ступай спать, Бенни, – указал мне на спальню отец.

– Я не разболтаю, папа. Я ничего никому не скажу, мистер Джонсон, – пролепетал я.

– Бенни, спать!

Я повиновался, прикрыв за собой дверь. Но растянулся на полу так, чтобы подслушать их разговор через щелку под ней. Они все, даже кошка, старались говорить тихо. Но у больших мужчин зычные голоса, а у детей хороший слух. Я, напрягшись, смог расслышать каждое слово, но ровным счетом ничего не понял.

– Это сделал ты, Бо?

– Я не тронул и волоска на ее голове. Но они повесят это дело на меня, как пить дать назначат меня виновным.

Гостиную заполнила тишина. Вероятно, они догадались, что я подслушиваю, и еще больше понизили голоса. Но через несколько минут отец спросил:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Отвези ее к Глории. Передай ей это письмо и деньги. И скажи, что деньги еще будут. Я вернусь, как только смогу. В Гарлеме она станет лишь еще одним ртом. Никто и не подумает к ней присматриваться.

– А они ее искать не станут? – спросил отец. – Родные Мод?

– Не думаю. Им и раньше не было до нее никакого дела. С чего бы им озаботиться сейчас? Они только порадуются, что она исчезла.

Я услышал, как кто-то вышел из квартиры, и бегом вернулся в кровать весь в ужасе. Папа никогда не оставлял меня одного. Когда он работал, за мной приглядывала миссис Костьера. А секундой позже дверь в мою комнату распахнул Бо Джонсон. Натянув на голову одеяло, я притворился спящим.

– Тебе не нужно меня бояться. Я не причиняю вреда детям, – сказал Бо. – Я не делаю больно женщинам и детям, – добавил он, и его голос надтреснул, словно Бо пытался сдержать плач.

– Ты сделал больно моему папе, – возразил я тоненьким голоском из-под одеяла.

– Это другое. Мы договорились делать друг другу больно. Мы бились за деньги. Но твой папа – мой друг. Мой единственный друг. – Голос Бо снова дрогнул.

– А куда он уехал?

– Он мне помогает. Он скоро вернется. А я пока побуду у вас. Я очень устал и мечтаю выспаться. Тебе не надо меня бояться.

– Мистер Джонсон?

– Что?

– Я не проболтаюсь, – пообещал я.

– Я тебе верю, Бенни, – прошептал Бо. – Впрочем, у меня нет выбора. Но если ты проболтаешься, мне ты не навредишь. Мне уже никто не сможет навредить. Если ты проболтаешься, ты навредишь своему папе.

– Вы опять его нокаутируете?

– Нет, не я. Не я.

– А кто?

Бо не сказал мне кто. Он только посмотрел на меня большими темными глазами.

– Ты знаешь, почему твоего папу зовут Ламентом? – спросил он.

– Ламент созвучно Ломенто. Его полное имя – Джек Ломенто. Ламент – это прозвище.

– Все так. Но ты знаешь, что оно значит?

– Нет.

– «Ламент» значит плакать, причитать, горевать. Когда твой папа боксировал, его кулаки заставляли взрослых мужчин плакать.

– Но не вас.

– Не меня. А ты знаешь, почему меня зовут Бомбой? – спросил опять Бо.

– Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется, – тихо пропел я.

Бо улыбнулся, удивив нас обоих. Это была замечательная улыбка. Очень красивая. И мой страх ушел.

– Ты знаешь эту песню, – заметил Бо.

– Я люблю песни, – сказал я.

– Я тоже. А ну, спой ее целиком.

И я спел ему всю песню.

 
Его зовут Бомбой, не зная,
когда он взорвется.
Его зовут Бомбой, он в Гарлеме
круче всех бьется.
Его зовут Бомбой, потому что
большой он и громкий.
Его зовут Бомбой – берегите
свои перепонки!
Можно мир обойти, но такого бойца не найти.
Если жизнь дорога, не вставай у него на пути!
 

– Все так, – сказал Бо. – Вижу, ты действительно знаешь, кто я такой.

Я широко зевнул. Стоило страху отступить, как меня начал одолевать сон. Но Бо не закончил.

– Это песня. Но меня зовут Бомбой вовсе не поэтому. Это прозвище мне дала мама еще до того, как я занялся боксом.

– Почему? – снова зевнул я.

– Я разрушал все и везде. Примерно с твоего возраста. Она окрестила меня Бомбой, потому что я все, к чему притрагивался, превращал в дрянь. А ты, Бенни, продолжай петь. Пой все что хочешь. Пение тебе не навредит, и неприятностей ты с ним не наживешь. А вот болтать лишнего не надо. Ради своего отца, Бенни, не трепись!

– Ладно.

– Ладно, – повторил Бо и, развернувшись, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

И я не трепался. Ни когда папа вернулся домой и разбудил меня. Ни когда имя Бо Джонсона замелькало в газетах. Я никому не рассказывал о Бо «Бомбе» Джонсоне. И папа тоже никому ничего о нем не говорил. Даже мне. Он умел хранить чужие секреты. Быть может, именно поэтому он всегда имел в чужих глазах вес. Груз людского доверия – бремя тяжелое. Отец мог клясть и поносить Таммани-холл³ и бейсбол, но никогда ни на кого не стучал. А уж своего друга он тем более никогда бы не выдал. Но, увы, подчас тайное, как бы хорошо его ни скрывали, становится явным. Пожалуй, мне следовало расспросить отца о том, что случилось с Бо. Ведь прошло 20 лет. И сейчас мне наверняка уже можно было об этом говорить.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы слушаете WMCA Нью-Йорка, и с вами снова ток-шоу Барри Грея. В последней программе уходящего года я беседую с Бенни Ламентом – певцом, автором песен, нашим земляком. Мы немного поговорим о ваших корнях, Бенни. Вы родились и выросли в Бронксе. Ваша мать пела, музыка давалась вам легко…

– Это единственное, что давалось мне в жизни легко, – признается Бенни Ламент.

– И с восьми лет вас воспитывал один отец, – довершает Барри. – Он ведь и сам легенда. Джек «Ламент» Ломенто в молодости был боксером в тяжелом весе. И хотя я не видел ни одного боя с его участием, его репутация мне отлично известна.

– Здесь все знали отца, – говорит Бенни. – И он знал всех.

Глава 2
Я не хочу тебя любить

В конце концов я вернулся в «Ла Виту», но отец уже ушел, а Иззи закончил свое выступление. Было два часа воскресной ночи, посетители начали расходиться (хотя в отдельные выходные они задерживались в клубе до четырех утра). В моем гостиничном номере пианино отсутствовало, а мне захотелось поиграть. Я не сомневался, что Терренс разрешит мне побренчать, пока официанты прибираются, а местные прихвостни продолжают болтаться без дела. Терренс руководил клубным ансамблем и каждую ночь покидал заведение последним. Ко мне он всегда проявлял доброжелательность. Правда, как и во всех отношениях в своей жизни, я никогда не был уверен, чем она была продиктована: тем, что он действительно испытывал ко мне расположение и считал талантливым, или тем, что попросту знал, кто я такой. Я же питал к Терренсу искреннюю симпатию.

Мой унылый блюз превратился в вариацию на тему популярной песенки о Бо Джонсоне. «Интересно, а кто-нибудь ее вообще записывал?» – промелькнуло у меня в голове. Песенка нуждалась в паре дополнительных куплетов и аранжировке в духе Джерри Ли Льюиса. Мне по силам было сделать из нее номер, под который люди могли танцевать. И который смогла бы исполнить Эстер Майн. Этакую женскую боевую песнь.

– Что это за мелодию ты наигрываешь, Бенни? – поинтересовался Терренс, разворачивая рукава, будто рабочий день уже был окончен. – Она мне кажется знакомой.

Я ускорил темп и пропел:

– Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется…

На лице Терренса ничего не отобразилось, и, решив, что он не узнал песню, я продолжил петь. Но уже на следующем такте Терренс опустился рядом со мной на банкетку и остановил мои руки:

– Тсс, Бенни. Вот черт! Я не сразу сообразил, что ты играешь. Иначе я не стал бы тебя спрашивать. Эх, парень, я не слышал это имя с довоенных лет. – Явно разнервничавшись, Терренс оглянулся по сторонам и провел рукой по гладкой голове.

– Я видел Бо Джонсона всего раз, в детстве, – пожал я плечами. – Я раньше часто напевал эту песенку. Меня научил ей отец. И он же рассказал мне о Джонсоне. Они были друзьями, невзирая на соперничество на ринге. А сегодня я с чего-то вспомнил о нем. И эта песенка тут же всплыла в моей памяти. Только и всего.

Терренс покачал головой, но, убедившись, что никто не обращает на нас и на выбранную мной мелодию никакого внимания, расслабился. За угловым столиком с пепельницей и вереницей рюмок сидел Стэнли Тьюнис с радиостанции WRKO. Я было подумал, а не нашептать ли ему на ухо о своих песнях, но потом решил: он слишком пьян и вряд ли вспомнит поутру наш разговор.

– Ты не должен здесь произносить это имя, Бенни, – заявил Терренс.

– Почему?

Прикусив губу, Терренс поскреб рукой по щеке.

– Просто… да, это было, конечно, давно. Но не слишком. Люди еще помнят. А это же клуб Сэла!

– И?

– Сэл не любил Джонсона. В этом все дело. Ты слишком молод, чтобы помнить. Но лучше сыграй что-нибудь другое. Не надо, чтобы здесь звучало это имя.

Нахмурившись, я повиновался. Мои пальцы начали наигрывать песню, которую Эстер Майн исполнила под конец своего выступления.

– Вот это лучше. Да-да! Мне нравится. Я ее слышал, – закивал одобрительно Терренс. – Мо-о-о-жет бы-ы-ыть, – пропел он под мой аккомпанемент, но нервничать не перестал.

– Мы с отцом слышали ее сегодня вечером в чертовски потрясающем исполнении, – пробормотал я.

– Правда? И где?

– В «Шимми». Вы знаете этот клуб?

Мой собеседник снова замер. И мне передалось напряжение Терренса, который все еще сидел справа от меня, не сводя глаз с моих рук.

– Ты слышал Эстер Майн… – произнес он так уверенно, будто сложил воедино все кусочки пазла.

– Да. А вы ее знаете? – Мой вопрос подразумевал целых два: почему Эстер знали не все и почему она пела в таком отстойнике, как «Шимми»?

– Да… Ну да, конечно. Такая у меня работа: знать обо всем и обо всех.

– Но если вы знаете Эстер Майн, то почему она поет не здесь? Лучшего голоса мне слышать не доводилось, а она еще и красотка!

Терренс пристально взглянул на меня, как будто проверял, не проверяю ли его я.

– Она, бесспорно, хороша. Но ребята, с которыми она выступает, не представляют собой ничего особенного. Это семейный бенд… не думаю, что она приняла бы наш ангажемент без них.

Я прекрасно понял, в чем загвоздка. Такое случается со многими группами. У кого-то одного есть все данные, чтобы сделаться звездой, а остальные члены группы повисают на нем кандалами. И заканчивается все, как правило, разрушенными отношениями, разбитыми мечтами и обидами, затаенными на многие годы. Лучше в такой ситуации не оказываться. Отвечать за самого себя, не обязывать других и не быть никому обязанным. Лучше ни во что не вмешиваться и ни во что не ввязываться. Зарабатывать на жизнь и заботиться о себе самому. Чтобы никому другому не приходилось это делать за тебя.

– Говоришь, в «Шимми» тебя отец привел? – спросил Терренс тоном, призывающим к откровенности.

И теперь настал мой черед юлить, задаваясь попутно вопросом, а не сболтнул ли я чего лишнего? Уж больно подозрительным мне показалось невинное любопытство Терренса. Ох, как же я ненавидел этот город! Я вспоминал об этом каждый раз, когда в него возвращался. Ты никогда здесь не знал, кто на чьей стороне. Что можно говорить, а что нельзя. Кто и в чьи дела сует свой нос. Все осторожничали, уклонялись от прямого разговора, выражались намеками либо молчали как партизаны. Здесь постоянно приходилось осторожничать, оглядываться, выбирать слова и следить в оба за тем, чтобы тебя кто-нибудь не надул и не облапошил.

– Сэл иногда поигрывает там в картишки, – повторил я отцовское объяснение, и мои пальцы замерли на клавишах.

– A-а. Понятно… Ты можешь играть до закрытия. Еще не меньше часа. Не торопись.

Но я уже собрался уходить. Мне сделалось не по себе, даже тревожно. Как будто я забыл что-то важное или доверился не заслуживающему того человеку. Я пожелал Терренсу спокойной ночи и, мечтая о своем автомобиле, быстрым шагом направился к отелю.

* * *

Вестибюль гостиницы в четыре утра был пуст. Освещенные мягким, приглушенным светом кресла у главного входа не шли ни в какое сравнение с кроватями в номерах наверху. Мне не терпелось добраться до своей комнаты. Где-то в отдалении слышался гул пылесоса, но ночного портье нигде видно не было. Я зашагал к лифтам, как вдруг из полумрака выступила Эстер Майн – в том же платье в горошек и пламенно-красных туфлях на шпильках, в которых она выступала несколько часов тому назад. Ее кудри были аккуратно уложены, помада на губах пылала, на лице читалась решимость, а свое пальто она перекинула через руку, хотя в помещении было прохладно, а на улице свежо.

– Мистер Ламент, – произнесла гостья, – вы могли бы уделить мне минутку?

Я остановился, почти не веря собственным глазам. Эстер Майн обращалась ко мне по имени и направлялась прямиком ко мне. Я даже огляделся по сторонам в попытке найти объяснение ее неожиданному появлению.

– Мистер Ламент? – снова спросила Эстер, и под воздействием вкрадчивой хрипотцы ее голоса мои пальцы непроизвольно изогнулись в поиске фортепианных клавиш и дополнительных аккордов.

– Мистер Ламент? – окликнул меня ночной портье, эхом повторив ее вопрос.

Он наконец-то обнаружил себя – с красными щеками и шлейфом сигаретного дыма. Его взгляд скакнул с Эстер на меня, а с меня по всему вестибюлю, как будто он засомневался, стоит ли ему вмешиваться. Напустив на себя притворно суровый вид, я отмахнулся от портье рукой. И тот отвел глаза в сторону, но не слишком далеко. Он все еще пребывал в нерешительности.

– Он всего лишь сторожевой пес, – мягко заметила Эстер. – Битый час то поскуливал, то потявкивал на меня. Я сказала ему, что жду вас.

Я протянул ей руку в приветствии, и Эстер двинулась ей навстречу.

– Мы не знакомы, – сказал я.

Она сунула свою ладонь в мою пятерню и энергично потрясла. На ощупь пальцы Эстер были как сосульки – тонкие и холодные. И я тотчас же выпустил их, испугавшись, что сжимаю слишком сильно. Моя реакция привела гостью в замешательство. Я понял это по ее мгновенно округлившимся глазам и поджавшимся губам.

– Вы замерзли, – попытался оправдаться я.

Но сделал только хуже. Ее изящная спина так напряглась, что я съежился в порыве сострадания.

– Я Эстер Майн, – представилась девушка. – Вы были сегодня вечером на моем шоу.

– Да, был, – подтвердил я, даже не пытаясь скрыть своего удивления. Бог весть как она это узнала. Но это же Нью-Йорк!

– Я займу всего минуту вашего времени. Пожалуйста! – взмолилась Эстер.

Одернув полы своего каштанового кителя, портье снова приблизился к нам.

– Могу я предложить вам кофе? – спросил он. – Или, может быть, рюмочку спиртного?

– Вы можете оставить нас одних, – буркнул я.

И он, сразу же подчинившись, развернулся на каблуках.

– Он не знает, как вести себя со мной, – пробормотала Эстер. – На вид я не из вашего круга. И уж явно не из его. Он боится допустить ошибку, позволив мне здесь остаться.

Из лифта вышел дежурный и, увидев нас, поинтересовался:

– Вы поедете?

– Нет, – прорычал я.

Я не мог привести эту гостью в свой номер. Не хотел, чтобы нашу встречу истолковали превратно. Но и сидеть в холле не хотелось. Лифтер скрестил руки и зашел обратно в золотистую кабину. Двери за ним плавно закрылись, и я перевел взгляд на стоявшую передо мной девушку.

– Вы идти можете?

Ее брови нахмурились.

– В этих туфлях? Можете идти? Мне не нравится общаться под прицелом чужих глаз, но и бегать от людей я не настроен. Сядем где-нибудь в парке.

Эстер кивнула, но пальто так и не надела. Я снял его с ее руки. На секунду мне показалось, что она запротестует, но девушка смягчилась и позволила мне подержать пальто, пока она просовывает руки в рукава. Пальто по цвету совпадало с ее туфлями и горошком на платье, но размером было явно великовато, а подол и манжеты потерты. И внезапно я понял нежелание гостьи его носить.

– Рад познакомиться с вами, Эстер Майн, – произнес я ласково и галантно предложил ей руку.

Она взяла ее, и мы двинулись к выходу. Эстер подстроилась под мою поступь, хотя ее ноги были вдвое короче моих. Да еще и обуты в нелепые туфли. Должно быть, ее ступни адски ныли, но девушка не покачивалась и не замедляла шаг. Несколько кварталов мы прошли, не проронив ни слова. Парк уже виднелся, когда я повернул к ближайшей скамейке. Ночь выдалась зябкой, но безветренной, а дорожки были усеяны мусором с политическими лозунгами. Выборы должны были пройти в ближайший вторник. Я едва мог дождаться окончания предвыборной суматохи.

– И кто победит? – спросил я Эстер, чтобы прервать молчание. – Кеннеди или Никсон?

– А это имеет значение?

Я отшвырнул ногой листовку, с которой Джон Кеннеди посылал нам лучезарную улыбку.

– Наверное, нет.

– Все мои знакомые хотят, чтобы победил Кеннеди. Все, кроме моего брата Мани. Он говорит, что не доверяет красавчикам. Но на самом деле Мани никому не доверяет, – сказала Эстер.

– Мани?⁴ То есть «деньги»? Как он получил такое имя?

– Просто его отцу очень хотелось, чтобы сын был при деньгах.

Я рассмеялся.

– А Эстер? Почему вас так назвали родители?

Она пожала плечами:

– Эстер вышла замуж за царя. Спасла свой народ. Это библейская история.

– Верно. Теперь бы она могла стать президентом. Я бы за нее проголосовал.

– Она была царицей. Президентство означало бы для нее понижение в статусе.

– Тоже верно. Но Фрэнку Синатре Кеннеди нравится. – Я тихонько напел джингл Синатры в пользу Кеннеди. Он вертелся у меня в голове многие месяцы. Разве мог Кеннеди проиграть, когда его предвыборную песню исполнял сам Фрэнк Синатра?

– У него имеются друзья в верхах. Вот это точно, – озвучила моя спутница то, что думал я сам.

– У них у всех они есть, – ответил я.

Эстер остановилась, выбрав идеально выгодную позицию под уличным фонарем, и вскинула на меня глаза.

– А у вас? – спросила она. – У вас имеются влиятельные друзья, мистер Ламент?

В свете фонаря ее кожа сделалась глянцевой, губы коварно заалели, а глаза, эффектно выделенные тенями, на какой-то миг приобрели таинственный блеск. И внезапно я испугался. Ее. Тишины. Странности нашей встречи. Я увлек Эстер с островка света во мрак и усадил на скамейку, стоявшую за фонарем. Темнота показалась мне безопаснее.

– Зачем вы явились ко мне, мисс Майн? – спросил я.

Мой голос прозвучал резко от внезапного беспокойства вкупе с неловкостью.

– Ральф заприметил вас на нашем сегодняшнем шоу. Он и сказал мне и братьям, кто вы такой.

Ральф? Я покопался в памяти. Ах, ну да! Ральф! Бармен…

– И… Пит нечаянно услышал, как вы сказали, где остановились. Он сказал Ральфу, а Ральф сказал мне, – добавила Эстер.

Нечаянно услышал? Да он наверняка последовал за мной и отцом по улице. Эта мысль заставила меня покачать головой. Чертов город!

– А что вам сказал обо мне Ральф? Кто же я такой?

– Бенни Ламент. Ральф сказал, что вы играете на фортепиано и пишете песни для всех знаменитостей. И белых, и цветных.

– Гм… И вы не могли подождать до утра?

– Когда к вам в руки заплывет крупная рыба, вы же не дадите ей уйти.

Странно, но я почувствовал себя польщенным.

– Почему вы пришли на мое шоу, мистер Ламент? – спросила Эстер.

– Ваш голос нравится отцу. Он напоминает ему о моей матери.

Брови Эстер сдвинулись, а алые губы сжались. Она не поняла, как расценить мои слова, и не знала, как на них правильно реагировать.

– А вам нравится мой голос? – В ее тоне я не услышал никакой игривости или кокетства; вопрос был задан прямо.

– Да, – признался я. – Вы, пожалуй, лучшая из всех, кого я слышал. Но у меня сложилось впечатление, что вам самой не нравится петь.

– Нет, я очень люблю петь! – возразила Эстер.

– Вы поете так, словно ненавидите свою аудиторию.

Эстер нахмурилась еще сильнее, а потом пожала плечами и сбросила с лица гримасу.

– Возможно, это и так.

– Но почему?

Эстер несколько секунд помолчала, явно обдумывая свои слова.

– Я не уверена, что вы меня поймете. И я слишком устала, чтобы объяснять. Это не так быстро и просто.

– Все дело только в публике «Шимми» или вы ненавидите всех, кто слушает ваше пение?

– Вы всегда высказываетесь без обиняков, не выбирая выражений, мистер Ламент? Всегда дерзите?

– Говорит девушка, подкараулившая меня в отеле в четыре утра.

С губ Эстер слетел смешок – глубокий, журчащий, мелодично пробулькавший в ее груди и вырвавшийся на волю из очаровательного ротика. Он настолько не вязался с ее голосом, что я тоже рассмеялся. Но мой смех был вызван скорее удивлением, нежели чем-то еще.

– Значит, вы хотите, чтобы я написал для вас песню. Так? – спросил я, не признавшись, правда, что захотел того же.

– Хочу. Но у меня к вам несколько вопросов.

– Вопросов?

– Да, – подтвердила Эстер и сделала такой глубокий вдох, словно собиралась приступить к продолжительному устному опросу.

– Вы мафиози? – спросила она.

Я даже не нашелся, что ответить. Я – мафиози? Когда ты рождаешься в определенном месте и в определенной среде – культурной или религиозной, – разве возможно от нее обособиться? Это все равно что спросить кого-нибудь: «Ты ирландец?» Или: «Ты еврей?» Ты можешь быть ирландцем, не проведя в Ирландии ни дня. Ты можешь быть евреем, не зайдя ни разу в синагогу. Это что-то в крови. В истории. И я бы мог сказать, что я не гангстер. И искренне так думать. Но все-таки… все-таки я им был…

– А что, я похож на мафиози? – ответил я вопросом на вопрос.

И услышал лаконичный ответ:

– Да.

– И чем?

Эстер приподняла тонкую бровь, как будто я играл с ней, но ей было все равно.

– Вы – итальянец, – сказала она и почти угадала.

– Сицилиец, – уточнил я. – А вы полагаете, что все итальянцы мафиози?

Это был обычный стереотип.

– Итальянцы, живущие в этом городе и выглядящие, как вы? Да, – кивнула Эстер. – Это ваша прическа. Ваша одежда. Ваши взгляды. То, как вы держитесь. Ваша репутация. Вы – гангстер. Мне лишь хотелось посмотреть, признаете вы это или нет.

– Люди видят то, что желают видеть. И думают так, как хотят думать. Я ничего поделать с этим не могу.

Несколько секунд Эстер пристально изучала меня.

– А зачем вам с этим что-то делать? Ведь гангстеры, подобные вам, держат весь этот город. Особенно клубы. Они решают, кому в них работать и выступать, а кому нет. По какой-то причине я им не нравлюсь. Я перепою любого. Но меня никто не ангажирует.

– У вас на удивление большое самомнение для такой маленькой женщины.

Глаза Эстер сверкнули, а спина напряглась. И на мгновение я решил, что она откажется от затеи, которая привела ее ко мне. Какой бы она ни была. Но Эстер сделала глубокий вдох и выдохнула так медленно, что я успел бы выкурить за это время сигарету.

– Я могу петь, мистер Ламент.

– Да, можете, мисс Майн.

– Я хороша собой. У меня хороший голос. Я много работаю. И готова работать еще больше. Я не употребляю наркотики. И даже не курю.

– Рад за вас… – хмыкнул я и порылся в кармане в поисках сигареты. Просто из духа противоречия. Пачки сигарет мне обычно хватало на пару месяцев. Именно из-за того, что все курили, я пытался не курить. Мне всегда претила зависимость от чего угодно и кого угодно.

– Я способна принести вам кучу денег, – сказала Эстер.

– Да? И как? – Я прикурил сигарету и глубоко затянулся.

– Я хочу, чтобы вы стали моим менеджером.

Я уставился на Эстер; табачный дым завихрился вокруг моих губ.

– Я сочиняю песни, а не продвигаю таланты.

– Вы продвигаете себя, разве не так? Вы продвигаете собственный талант. У вас ведь нет менеджера.

– Откуда вам знать? – Мне показалось, что Эстер сказала это наугад. Но она была права. У меня не было менеджера. Да я и не желал его иметь.

– Просто не могу себе представить, чтобы кто-то вам указывал, что делать, – пояснила моя спутница.

– Как раз вы-то и пытаетесь, – парировал я.

Рот Эстер изогнулся, но она была слишком поглощена темой наших переговоров, чтобы улыбнуться.

– Вы знаете бизнес. Вы знаете игроков. У вас имеются связи, – произнесла она.

– Но… я ведь, возможно, мафиози, – мягко возразил я.

Эстер встретилась со мной взглядом. Я увидел в ее больших карих глазах многозначительный блеск, и меня озарило: вот почему она явилась ко мне! Ей нужен был мафиози! Человек со связями и влиянием..

– Я не причиню вам даже минутных проблем. Я принесу вам только пользу. Буду петь, танцевать, делать все, что вы скажете. Я стану вашим самым лучшим вложением, – произнесла Эстер твердым голосом, не сводя с меня глаз. – Я не хочу спать ни с вами, ни с кем-то еще. Правда не хочу. Но я готова даже на это.

– На этом и закончим, мисс Майн, – сказал я, поднявшись и потушив окурок мыском ботинка.

До этого момента я был просто заинтригован. Теперь же оскорблен. Эстер была смелой. Она была красивой. Но… отвратительной в своем стремлении убедить. На миг ее спина согнулась, подбородок уткнулся в грудь. Но она тут же выпрямилась и тоже встала. Девушка, не желавшая, чтобы я увидел ее потертое пальто, только что предложила мне себя. Это не имело особого смысла.

– Сколько вам лет, Бейби Рут?

– Бейби Рут? – Она явно рассердилась на такое прозвище, но меня это не остановило.

– Рут – Руфь. Эстер – Эсфирь. Оба имени библейские. Бейб Рут⁵ был «Султаном удара» и «Королем свинга». Вы можете стать «Королевой пения». Это комплимент. Сколько вам лет?

– Почти двадцать два.

– Вы не выглядите на свой возраст. Когда вы родились? – попытался я заманить ее в ловушку.

– В тридцать девятом.

– А когда у вас день рождения?

Эстер пожала плечами:

– Я готова получать торты в подарок круглый год, если это причина ваших расспросов. Но я достаточно взрослая, уверяю вас. Я окончила среднюю школу пять лет назад и с тех пор пытаюсь добиться, чтобы хоть кто-то воспринял меня всерьез.

– А ваш отец в курсе, где вы?

– Что, простите? А ваш отец знает, где вы? – парировала Эстер. – У меня нет ни отца, ни менеджера, – акцентировала она последнее слово.

– А ваш бенд? Вы радеете и о них?

– О братьях? Я не могу им ничем помочь, если не в состоянии помочь себе. Я не могу обеспечить их работой, если не работаю сама. Мне нужен менеджер, который сможет обеспечить нас работой.

– Я не хочу быть вашим менеджером. Это не по мне. Я не желаю брать на себя такую ответственность.

– Понятно, – сказала Эстер, скрестив руки. – А сколько вам лет, мистер Ламент?

– Я старше вас.

– На вид ненамного. Сколько вам? Тридцать?

– Почти.

– Но вы не женаты?

– Не женат.

– А подружка у вас есть?

– Нет.

Я не заводил отношений. Не умел их выстраивать. У меня не получалось ничего, кроме секса. А может, я и в нем не был асом. Вроде бы никто не жаловался… Но если подумать, то и комплиментами меня особо не баловали…

– Детей тоже нет? – настойчиво продолжала Эстер.

– И детей нет.

– Значит, у вас нет семьи, зависящей от вас?

– Нет…

Только мой отец. И родня Витале. Но я с ними мало общался.

– Значит, вы ни за кого не несете ответственности? – с ноткой упрека спросила Эстер.

– Не несу, – признал я.

– Что ж… пришло время взять на себя немного…

– Немного чего?

– Немного ответственности, – выпалила Эстер.

– Вы ничего не добьетесь, Бейби Рут, – мотнул я головой. – Я не заинтересован.

– Нет, заинтересованы, – не унималась она. – Пит мне сказал, что вы прослушали все мое выступление. Он сказал, что я сразила вас наповал. Я могу петь. И вы это знаете.

– Пожалуй, вам лучше спеть. Потому что у вас не получится пристыдить меня отсутствием ответственности.

– Присядьте, пожалуйста, – сказала Эстер. – Пожалуйста… просто присядьте. Ладно? Я спою для вас еще.

Она протянула руки, жестом призывая меня задержаться. Я тяжело вздохнул, но не ушел. Эстер расположилась под уличным фонарем так, будто стояла на сцене, под светом прожекторов. Когда она запела, я громко рассмеялся над ее выбором. Это была одна из моих песен, я написал ее для сестер Макгуайр⁶. И называлась она «Я не хочу тебя любить». Но Эстер пела ее так, словно желала заставить мир ей сдаться. Желала заставить меня уступить. И мой смех затих.

 
Ты злишь меня, когда мы рядом,
Но лишь уйдешь —
Тебя ищу я всюду взглядом,
На сердце дождь.
Ты в сны мои проник и мысли,
И без тебя
Ни в чем теперь не вижу смысла
Я, любя.
Любя… Любя…
Хоть не хочу, люблю тебя…
 

«Да!» – вынужден был признать я. У этой девушки имелся характер, и она вкладывала в пение душу, создавала и передавала особое настроение. И да, черт возьми! Она могла перепеть любого! Город уже начинал бурлить, но Эстер заставила меня замереть. Она исполнила песню целиком, от первой строчки до последней. И я не только ее не прервал, но даже не отвел взгляд в сторону. А когда к моим ногам, словно листья, упали последние ноты, Эстер спросила:

– Ну, как это было, Бенни?

Хм… Как быстро я стал просто Бенни! И она отлично знала, как это было. Великолепно. Эстер была великолепна, и мне захотелось, чтобы она спела мне что-нибудь еще. Но устоял бы я или нет после этого? Не уверен. Я мог начать соглашаться на все ее просьбы. Да что там просьбы! На все ее требования! Я встал и протянул ей руку.

– Вы очень хорошо поете, Эстер Майн. Вне всякого сомнения. Но нам потребуется отработать кое-какие приемы, чтобы сделать ваш вокал идеальным.

– Нам? – переспросила Эстер, и проблеск надежды в ее глазах стал для меня последней каплей.

«Ладно, – решил я. – Напишу для нее песню и помогу раскрутиться на тех радиостанциях, где смогу обеспечить ей ротацию. Но на этом все!»

– Вы выступаете сегодня вечером в «Шимми»? – спросил я.

– Да-да, выступаю, выступаю, выступаю, – пропела в ответ Эстер.

– Хорошо. Я приду. А после выступления пообщаюсь с ребятами из вашей группы, – пообещал я.

– А что потом? – попробовала допытаться Эстер.

– А потом мы посмотрим, – сказал я, опасаясь раскрывать свои намерения прежде времени.

Эстер вперила в меня пристальный взгляд, и я покачал головой:

– Большего вы от меня сегодня не добьетесь. Давайте вернемся в отель, и я вызову вам такси.

– В пять утра идет автобус. Остановка на следующем углу.

– Тогда я провожу вас.

– Если вы пойдете со мной, я не смогу сменить эти туфли.

Я не понял, что она имеет в виду.

– В этих туфлях – сила, – со вздохом пояснила Эстер. – И если они требуют небольшой платы в обмен за эту силу, так тому и быть.

– Смените обувь. Обещаю не смотреть на ваши ноги, – сказал я. – И ради бога, поезжайте домой! Вы опасны.

Эстер вытащила из сумки туфли-балетки, а я отвернулся, как обещал. Но, когда она выпрямилась, не заметить разницу оказалось невозможно. Ее макушка не доходила мне даже до плеча.

– Вы сказали, большего сегодня я от вас не добьюсь. А как насчет завтра? – поинтересовалась Эстер.

– А как насчет того, чтобы отложить этот вопрос на завтра, Бейби Рут? И хорошенько выспаться, прежде чем снова его задать?

– Я не спала сутки и, скорее всего, не просплю и пары часов до очередного выхода на сцену. Но я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы вы написали для меня дюжину песен. И я хочу, чтобы вы заставили весь мир меня слушать затаив дыхание. Я хочу, чтобы вы сделали так, чтобы меня полюбили.

– Я не могу исполнить ваши желания.

Эстер тяжело вздохнула.

– Какое именно? Какое именно из этих двух желаний вы не в состоянии исполнить?

– Я не в силах заставить других людей ни слушать вас, ни полюбить. Это должны сделать вы сами.

– Мне никогда не удавалось заставить кого-то меня полюбить, – бросила через плечо Эстер, уходя прочь. – До завтра, Бенни Ламент. Не подведите меня. И перестаньте называть меня Бейби Рут!

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Итак, Бенни, ваш отец привел вас в «Шимми» послушать Эстер Майн, – говорит Барри Грей. – Вы помните день, когда это было?

– 5 ноября 1960 года, – отвечает Бенни Ламент.

– И это была любовь с первого взгляда?

Бенни смеется:

– Не знаю, можно ли назвать это любовью. Но то, что я попался, несомненно.

– Попались… как на крючок? – уточняет Барри Грей с усмешкой в голосе.

– Да, сэр. Как на крючок. И я извивался и сопротивлялся, как крупная рыба, которая знает, что встретила пару под стать себе.

– К сведению моих слушателей, рост мистера Ламента примерно 6,2–6,3 фута. Так, Бенни?

– Да, это так.

– Вы крупный мужчина.

– Я крупный мужчина. А Эстер Майн – маленькая, миниатюрная женщина.

– Вы не только крупный… вы белый, мистер Ламент.

– Да.

– А Эстер Майн нет.

– Нет.

– Но вы сказали, что встретили свою пару, свою половинку?

– Именно так. Я встретил свою половинку.

Глава 3
Берегись

Завязав с профессиональным боксом, отец не остался в Восточном Гарлеме. Но переехал оттуда недалеко. Всего лишь на другой берег пролива Гарлем. Они с матерью купили квартиру в районе Белмонт, в Бронксе, в квартале от дома ее родителей. Мамин отец, Сальваторе Витале – старший, держал на Артур-авеню фруктовую лавку, со временем превратившуюся в большой магазин и ставшую прикрытием для всех темных делишек, которые он вместе со своим сыном Сэлом (Сальваторе Витале – младшим) проворачивал для мафии. Умер Витале-старший под градом пуль, лежа между рядами изрешеченных фруктов, за месяц до моего рождения. Моя бабушка, которой сейчас уже 80, до сих пор живет в том доме. Думаю, отчасти из-за этого отец так и не купил нам большой дом в пригороде, где обосновались Сэл и многие другие мафиози. Нонна Витале была матерью Сэла, но мой отец, ее зять, оказался гораздо лучшим сыном.

– Такова была бы воля Джулианы…

Я слышал, как отец говорил это всякий раз, когда дядя Сэл заикался о том, чтобы он перебрался к нему поближе. Сэлу хотелось всегда иметь отца под рукой.

– Я оплачиваю все мамины счета, и с ней проживает прислуга-помощница, – возражал Сэл. – Она не нуждается в тебе, Джек.

Это был предмет вечного спора между ними. Хотя мне думается, что забота отца о теще только упрочивала доверие к нему Сэла. Отец не желал того, что желает большинство людей. И уж точно он не жаждал того, чего жаждал Сэл. Отец никогда не любил показуху. И не пытался пускать пыль в глаза. Он годами ходил в одной и той же шляпе, в одних и тех же темных костюмах и белых рубашках, которые гладил сам. Он не покупал дорогие ювелирные украшения и не носил шикарные часы. Он был правой рукой Сэла Витале, но никогда не позволял доставшейся ему власти или положению вскружить себе голову. И наверное, благодаря этому оставался более свободным по сравнению со многими другими людьми. Впрочем, не знаю. По большому счету отец все равно был несвободен и оставался таким до сих пор.

Он всегда спешил к Сэлу по первому зову, хотя выполнял в основном роль его телохранителя. Отец держался в тени, но Сэл мог быть уверен: пока Джек рядом, к нему никто не приблизится, он мог есть, пить и смеяться, ни о чем не беспокоясь. Отец возил Сэла по городу в большом черном автомобиле, и все окрест знали, что Сэла Витале охраняет Джек Ломенто. Отец не привлекал к себе внимания, но тем не менее всему району было отлично известно, кем он являлся. А это означало, что все отлично знали, кем был и я. Сыном Ламента. Музыкантом. Когда миссис Костьера умерла, оставив мне пианино, нам пришлось поднимать и затаскивать его через балкон с помощью подъемного крана. Никто из соседей ни разу не пожаловался на то, что я играл, хотя стены были тонкими, а играл я порой часами, без перерыва. Возможно, они попросту слишком боялись отца, чтобы высказывать жалобы или претензии.

– Здесь я был счастливее всего, – частенько повторял отец. – Так зачем же мне переезжать?

* * *

Я вышел из «Шератона» в два и поехал в свой старый район. Полчаса я провел в поисках места для парковки. Отцовский автомобиль стоял у бордюра прямо перед нашим домом – на том же месте, где он стоял всегда, когда Джек Ламент не работал. Никто и никогда не занимал это место и не трогал машину. Даже пальцем ее не касался. А когда какой-нибудь гость парковался на нем по незнанию, ему быстро указывали на ошибку и советовали незамедлительно его освободить.

– Здесь паркуется Ламент, – говорили люди. – Вам лучше переставить свое авто.

Конечно, находились и такие, которые игнорировали предупреждение. Но, вернувшись к запретному парковочному месту, они не заставали там своей машины. Как правило, ее обнаруживали аж за два квартала от дома. Я подозревал в этой принудительной отбуксировке Фрэнки с его пикапом, но ни разу не застукал его за этим делом.

Был воскресный вечер, и все сидели по домам. Я наконец-то припарковался у церкви, проскользнув на место, только что освобожденное одним из прихожан, и направился к дому, отметив про себя: люди постарели, но больше ничего не изменилось. Несколько человек окликнули меня по имени; я приподнял шляпу и помахал рукой, но предпочел пойти другой дорогой. В детстве меня заставляли играть на органе во время каждой воскресной мессы. Мне приходилось облачаться в одеяние министранта, которое опутывало мои ноги и закрывало педали. Мне нравилось мощное и торжественное звучание органа, но монотонность музыки и бесконечность службы я ненавидел. Отец никогда не ходил в церковь, но следил за тем, чтобы ее посещал я.

Я поднялся по лестнице до отцовской квартиры, глядя на ступеньки и мысленно вопрошая себя: сколько раз я уже проделывал этот путь? Вверх и вниз. Вниз и вверх. Миллион раз! И ничего не изменилось, кроме размера моих ног и длины шагов. Я постучал в дверь: тук-бум-бум (в том же ритме, в каком всегда это делал). И услышал отцовскую поступь. Ему потребовалось чуть больше времени, чтобы дойти до двери, чем обычно. Я постучал еще раз.

– Это ты, Бенито? – донесся голос отца.

– Я, па, – ответил я через дверь.

Замки лязгнули, и дверь широко распахнулась. Уж кто-кто, а отец прекрасно сознавал все зло мира. И всегда запирал двери.

– Ты поживешь здесь? – спросил он, выискивая взглядом мой чемодан.

Мне этого совсем не хотелось. Но пришлось. Предвидя неизбежный спор, я решил: оно того не стоит. Мои вещи лежали в багажнике.

– Да, – ограничился я лаконичным ответом.

– Вот и хорошо. Это разумно. – Отец похлопал меня по плечу и отступил в сторону, давая войти.

Он держал спину прямо, но кожа под его голубыми глазами уже потемнела, истончилась и покрылась рябью, переходившей в морщинки на бледных щеках. Раньше отец таким бледным не был. Даже кожа под его майкой всегда имела карамельный оттенок. А теперь она отливала болезненной желтизной. В затуманенном табачным дымом клубе с приглушенным освещением и в темноте улицы я этого не заметил.

– Ты так странно рассматриваешь меня, – пробурчал отец.

– Ты неважно выглядишь, – тихо признал я.

– Что ж, не далее как вчера вечером ты напомнил мне, что мы похожи. Так что готовься, сын! Когда-нибудь и ты таким станешь, – попытался пошутить отец, ткнув себя пальцем в грудь.

Но его слова не возымели желаемого действия, а прозвучали резко и горько. Отец знал, что я не хотел на него походить. Всегда знал. И наша внешняя схожесть порой становилась яблоком раздора.

– Нет, в самом деле, как ты поживаешь, па? Как у тебя дела?

– Неплохо. Все по-старому. Садись, сынок. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

Я и к этому был готов – к тому, что отец начнет меня потчевать. И спорить не стал. Такой уж ритуал у нас сложился, и я был благодарен отцу за него.

– У тебя холодно, – сказал я. – Слишком холодно, чтобы сидеть при открытом окне.

– Твоя мать любила открывать окна и петь, и весь квартал тогда затихал. Она мечтала петь для многотысячной аудитории. Увы, ее мечты ограничились концертами для этого района. Иногда твоя мать пела арию из «Кармен». Я рассказывал тебе историю Кармен. Самую печальную историю на свете…

Я не считал историю Кармен печальнее истории моей матери, но и на этот раз не стал возражать.

– Я знаю о Кармен, па. И о маме, певшей у окна… – сказал я так мягко, как только мог. Я не собирался упрекать отца. Просто хотел ему дать понять: я ничего не забыл.

– Я не сомневаюсь, что ты помнишь. Но я столько передумал о твоей матери… Может быть, эта девочка… эта Эстер… У твоей матери не получилось стать известной певицей. Мне хотелось бы, чтобы это удалось Эстер.

При упоминании ее имени отец даже не взглянул на меня, а взял кофейник и налил мне чашку.

– Папа… – начал я, но он опять завел свою шарманку.

– Я сидел вот здесь, – указал он лопаточкой на стол, – тихо и спокойно. А она распахивала окно и начинала петь. Все знали Джулиану Ломенто!

Отец всегда произносил имя матери так, словно она была известной певицей-сопрано и выступала в настоящей опере. Он никогда не называл ее девичьей фамилией. Всегда подчеркивал свои права на нее.

– Я до сих пор вижу – ясно как день, – как она поет вон там. – Отец указал на крошечную пожарную лестницу и занавески, трепетавшие по обе стороны окна.

Это были не те шторы, которые висели на окне при жизни мамы. Когда я был маленьким, отец нанимал домработницу. Она приходила раз в неделю, прибиралась и заполняла холодильник приготовленной едой. Каждые два месяца она стирала те шторы и утюжила их, пока они совсем не износились. В конце концов отец сам их снял, но не выбросил. Они до сих пор лежали, сложенные, в нижнем ящике его стола. Я подошел к окну и закрыл его. Отец не протестовал, его взгляд по-прежнему был устремлен вдаль.

– Джулиана могла делать со своим голосом то же, что делаешь ты с аккордами. Тебе передалась ее любовь к музыке. Только по-другому, – задумчиво констатировал он, буравя глазами стейки, которые жарил.

– А руки у меня твои, па! – пошевелил я пальцами, чтобы вернуть отца в настоящее. Он немного меня пугал.

– Да, – пробормотал отец. – На вид как мои. Не знаю, как ты умудряешься попадать ими по таким маленьким клавишам.

Он поставил на столе передо мной тарелку, взял еще одну для себя и опустился на стул точно так же, как делал это тысячи раз прежде. Более того. И я бы сделал для него то же самое. Наверное, раньше, очень давно, нас обхаживала мама, но мне это не запомнилось. А теперь мы с отцом делили хлеб вдвоем, сидя на тех же самых старых стульях за тем же обезображенным царапинами и рубцами столом. Я всегда сидел на своем месте, а отец на своем.

– Я виделся с Эстер Майн…

Я постарался выговорить эти слова ровным голосом, как будто они для меня ничего не значили, но при этом пристально наблюдая за отцом. Он бы и сам снова завел разговор о ней; вся эта история была немного странной. Глаза отца сверкнули и заглянули в мои, а руки замерли. Меня опять поразил возраст, отпечатавшийся на его лице.

– С Эстер Майн? – переспросил отец.

– Да, я виделся с ней. Па, она совсем не похожа на маму. Не понимаю, с чего ты это взял…

– Ты вернулся в «Шимми» после моего ухода? – прищурившись, поинтересовался отец.

– Нет. Я немного прогулялся. Мне захотелось поиграть. В итоге я снова оказался в «Ла Вите». А когда возвратился в отель, там меня дожидалась Эстер. Она прождала довольно долго.

– Вот, значит, как… – Положив вилку на стол, отец откинулся на спинку стула.

– Па, ты действительно неважно выглядишь, – повторил я.

– Ты явился в мой дом, чтобы говорить мне гадости? – проворчал отец в притворном гневе. – Я выгляжу потрясающе. – Он согнул руки в локтях, напрягая мускулы, и выпятил грудь, но я не засмеялся, и отец отмахнулся от меня так, словно я вообще не понимал шуток. – Я старею, Бенито. Просто тебя рядом не было, чтобы это заметить. А чувствую я себя хорошо. Очень хорошо, – ударил он себя в грудь кулаком. – Никаких жалоб. Лучше расскажи мне об Эстер.

– Нет, па, это ты мне о ней расскажи. У меня сложилось впечатление, будто ты знаешь чуть больше, чем говоришь.

– Она… тебя ждала? – спросил отец, проигнорировав мой призыв. – В твоем отеле? Это небезопасно. – Его брови сдвинулись к переносице.

– Она дожидалась меня в вестибюле. Судя по всему, это Ральф ей сболтнул, кто я такой и где меня найти.

– Говоришь, Ральф? – еще сильнее нахмурился отец.

– Ральф, Пит или кто-то из охранников.

– Так ты расскажешь мне о вашей встрече или нет? – сказал отец, разрезая стейк.

– Она хочет, чтобы я ей помог.

– Написал песню?

– Нет, стал ее менеджером.

Нож застыл в отцовской руке.

– Что это значит?

– Это значит, что она хочет, чтобы я сделал ей карьеру. Нашел ей работу.

– Надо же… Она тебе понравилась?

– Да. Но… Па, что, черт возьми, происходит? Кто эта девушка? Только не говори мне, что ты не знаешь. Иначе я заподозрю тебя в склонности к чудачествам.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как познакомился с твоей матерью? – спросил отец.

Я вздохнул и сунул в рот кусок мяса. Я никогда не подозревал отца во лжи, но – разрази его гром! – он всегда поступал так, как ему вздумается. И редко соизволял объясниться. А если и давал объяснение, то подходил к нему порой весьма извилистым путем.

– Рассказывал, – ответил я. – Ты познакомился с мамой, когда начал работать на Сэла.

– Да. Но она уже знала, кто я такой.

– Потому что она видела твои бои, – сказал я именно то, что отец ожидал от меня услышать.

– Верно. Она видела, как я дрался. На улице. Мы устраивали собственные бои прямо под открытым небом. Люди делали ставки, и мы дубасили друг друга, пока не заявлялись копы. А потом делили выигрыш. Джулиана видела, как я эффектно проигрывал.

Я нахмурился. Это было что-то новенькое.

– Я думал, ты проиграл лишь Бо Джонсону.

– Так оно и было. Но до того как Бо свалил меня на ринге, он не раз уделывал меня на улице. В молодости и я его порой побеждал. Бо был проворнее меня, но я умел держать удар и продолжал биться. Я не боялся его. А Бо не боялся меня. Мы чуть не покалечили друг друга, прежде чем сообразили, что можем работать на публику вместе. Оттачивать свои навыки и при этом получать нехилые деньги.

– Я этого не знал. Я думал, что вы встретились после войны. После того как ты уже стал чемпионом.

– Нет-нет. Я знал Бо Джонсона задолго до этого. Мы оба родились и выросли в Гарлеме. Мы вроде как присматривали друг за другом. У Бо была своя банда. У меня своя. Ирландцы, евреи, итальянцы, негры. Разные районы держали разные группировки. С тех пор мало что изменилось. Но некоторые улицы объединяются. Границы районов смещаются. И с нами тоже так произошло. Выбор был один – остановиться или же поубивать друг друга. Мы с Бо поладили. Не скажу точно почему. Но мы поладили. Он стал моим другом. Хорошим другом… Я любил его…

Моя вилка зависла над тарелкой, а глаза уставились на отца. Меня не удивила его сентиментальность. Я удивился его признанию. Отец любил сильно, но избирательно. И всегда тихо. Он был человеком действия, не склонным обнажать свои чувства.

– А потом разразилась война, – продолжил отец, проигнорировав мой взгляд. – Я уехал во Францию. Бо отправился в Техас. Я не виделся с ним довольно долго. Бо подписал контракт с промоутером; мне удалось остаться в живых и вернуться домой. В нашу новую встречу в Гарлеме он отобрал у меня титул. Остальное ты знаешь. – С тяжелым, медленным вздохом отец отодвинул тарелку в сторону; он съел всего несколько кусочков.

– На самом деле остального я не знаю. Мы не разговаривали с тобой о Бо Джонсоне со смерти мамы.

– Но ты его все еще помнишь?

– Конечно. Разве можно такое забыть?

С новым вздохом отец потер горбинку на носу. У меня такая же, и я точно так же ее тру.

– Ты знаешь… это забавно, – произнес я. – Я не могу забыть Бо Джонсона с той самой, последней, ночи. И вот мы здесь… разговариваем о нем впервые за двадцать лет.

– Никто больше не вспоминает о Бо Джонсоне, – пробормотал отец. – А следовало бы. Он был лучшим.

– Но что же с ним случилось, па? Почему он пришел сюда в ту ночь? Он сказал мне не болтать… и я не болтал. Никогда и ни с кем. Я слышал тогда разные истории. О нем. О Сэле. О какой-то женщине.

Но практически ничего не понял. Я знал одно: я дал слово не болтать и не нарушил его. Я почти совсем его забыл. Но когда услышал пение Эстер… эту низкую раскатистую мощь… я вдруг подумал о Бо Джонсоне. У него был голос, как у Бога.

– Да. Верно. – Отец улыбнулся, словно вдруг и сам услышал этот голос. – У него был голос Бога и соответствующее самомнение. Бо спутался с одной женщиной, с которой ему не следовало связываться. Ее звали Мод Александер.

Я снова занялся едой в надежде, что отец продолжит рассказ. Минуту спустя он действительно заговорил, но ограничился лишь самой сутью, опустив все подробности. Фигурально выражаясь, кинул мне обглоданные кости.

– Ты никогда не слышал о Мод Александер? – уточнил он для начала.

Я помотал головой.

– Ее дед по материнской линии, Тадеуш Морли, был одним из первых в стране миллионеров. Он занимался строительством мостов и железных дорог. И сколотил свое состояние бок о бок с Корнелиусом Вандербильтом. Даже особняк себе выстроил с ним по соседству, на Пятой авеню. Но это было давно. Сейчас этого особняка уже нет… как и большинства членов семейства Морли. Отец Мод, Рудольф Александер, был бутлегером. Он использовал деньги Морли и их железные дороги для торговли своим контрабандным спиртным. Во времена сухого закона Рудольф сорвал приличный куш, но еще больше денег заработал во время Второй мировой. Если ты контролируешь движение товаров, ты правишь миром. А потом Рудольф стал заигрывать с профсоюзами. У него диплом юриста, которым он повсюду размахивает, и он достаточно умен, чтобы заставить простого работягу поверить, будто он на его стороне. Рудольф даже пару раз баллотировался в президенты как представитель гласа простого человека. Только он никогда не был рядовым гражданином, – кисло ухмыльнулся отец.

– Так что случилось с Мод?

– Она была из тех, кого называют светскими львицами. Богатой. Красивой. Одной из красивейших женщин, что мне доводилось встречать. Ее имя не сходило с газетных страниц. Но Мод не только блистала на вечеринках, в газетных статьях и колонках о моде. Она была обученной оперной певицей. Джулиане очень нравился ее голос. Мы часто слушали выступления Мод на «Шоу воскресным вечером» в эфире радиостанции WOR. А как-то раз взяли на ее живой концерт и тебя. Ты тогда был еще слишком мал, чтобы это запомнить. Поначалу мы думали оставить тебя с бабушкой. Но твоей матери очень хотелось, чтобы ты услышал пение Мод. Джулиане в тот день нездоровилось, выход из дома дался ей с трудом. Но концерт проходил в парке, атмосфера там была теплая, даже семейная. И мы взяли тебя с собой. Сэл и тетя Тереза тоже пошли. И ты, и твоя мать были буквально зачарованы выступлением Мод. Ты даже не шевелился. Сидел у матери на коленях, и на ваших лицах читалось одно – выражение полного счастья, умиротворения. Это было прекрасно. У Мод был потрясающий голос. Она действительно была особенной.

– Мне кажется, я припоминаю ее имя… теперь, после того как ты его назвал.

– Весь Нью-Йорк был одержим Мод. И Сэл тоже был ею одержим.

– Сэл? – ошеломленно переспросил я.

– Сэл, – подтвердил помрачневший отец.

Я лишь помотал головой.

– Уж кто-кто, а дядя Сэл умеет все испортить, – пробормотал я.

– Не говори так, Бенни.

Я снова потряс головой, но настаивать на своем не стал.

– На какое-то время Мод тоже увлеклась Сэлом. Он был красивым. Влиятельным. Решительным. Умел убеждать. Я думаю, Мод льстило его внимание. Женщинам нравился Сэл… а Мод нравилось, что он был, что называется, бедовым. Не понимаю, почему многих женщин тянет к таким парням. Джулиане никогда не нравились мужчины, способные создать массу проблем.

– Но она вышла за тебя, папа, – напомнил я отцу насмешливым тоном.

Он хмуро глянул на меня, будто не понял иронии.

– Продолжай. Мод нравился Сэл. Сэлу нравилась Мод… И что было дальше?

– Ей не нравилось, что Сэл был женат. Мод не желала встречаться тайком. Возможно, она и готова была стать подружкой гангстера, но при одном условии: она хотела быть с ним рядом, у всех на виду. А не прятаться в его постели.

– И она сказала Сэлу «нет»?

Никто не говорил дяде Сэлу «нет». Даже мой отец.

– Не прямо… Она продолжала с ним флиртовать, но положила глаз на другого.

– На Бо Джонсона? – спросил я.

– Да. На него. Бедный сукин сын! Ему бы бежать от нее без оглядки… Бо сам по себе был звездой. Когда он не бился на ринге, он одевался в лучшие костюмы, пошитые на заказ. Все норовил покрасоваться и продемонстрировать свою силу. Он ходил с тростью и носил шляпу-котелок. Он общался с мужчинами и женщинами, которые никогда бы не стали приглашать его на свои званые вечера, не будь он знаменитостью. Бо любил брать то, к чему он не должен был даже прикасаться. Он любил белых девушек только потому, что это задевало и раздражало всех остальных. И белые девушки его любили. Мод тоже его полюбила. Мир Мод Александер был миром блеска и гламура. Она считала, что все правила – и гласные, и негласные – к ней просто не применимы. И они действительно не распространялись на нее. До поры до времени. Когда у тебя есть деньги и слава, ты волен делать все что хочешь. Голодранцы причисляли Мод к элите. Но высший свет Нью-Йорка не шибко жаловал гангстеров и звезд, и уж этим сливкам точно было не по нраву, что вокруг одной из них крутился такой человек, как Бо Джонсон.

– Овца отбилась от стада? И чем все это обернулось? – саркастично полюбопытствовал я.

Но на душе у меня уже заскребли кошки, хотя эта история не имела ко мне никакого отношения. Я отставил пустую тарелку и, откинувшись на спинку стула, приготовился выслушать ее окончание.

– Сэл был очень ревнив. А Бо и Мод выставляли свои отношения напоказ. Обоим нравилось находиться в центре внимания прессы, и в газетах о них много писали, нередко всякие скабрезности. Я не лез, старался держаться в стороне. С Бо мы дружили еще до встречи с Сэлом, но Сэл был моим боссом. Сэл был моей семьей.

«Сэл был моей семьей»… Как же часто я слышал эти слова, пока не вырос.

– Увы, последствия оказались куда более серьезными, чем ты можешь представить, – сказал отец. – И дело было не в одной ревности Сэла. Некоторые люди не любят смешивать цвета.

На мой взгляд, это еще было слишком мягко сказано.

– Александеры пребывали в полном замешательстве от всего произошедшего, – продолжил отец. – Бо и Мод уехали из Нью-Йорка, а потом до меня дошел слух, что Бо посадили. За перевозку белой женщины через границу штатов в, как тогда говорили, «аморальных целях». Он якобы нарушил закон Манна, – всплеснул беспомощно руками отец. – Я так и не понял почему. Этот закон касался похищения людей и тайной торговли белыми рабынями. И Бо, и Мод прошли через ад. Бо провел в тюрьме год. Даже невзирая на то, что Мод отказалась свидетельствовать против него. Тогда я ему не помог. У меня своих проблем хватало. Пока Бо сидел, твоя мать умерла, и под грузом навалившихся на меня неприятностей я совсем потерялся. А потом Бо сам заявился ко мне той ночью. Помнишь?

– Да, помню.

– Пока Бо был за решеткой, Мод родила девочку. И ей пришлось вернуться в Нью-Йорк. Александеры скрыли это от газетчиков. Никто не видел ни Мод, ни ее малышку. Я тоже ничего не знал, пока мне не рассказал Бо.

Я наконец понял суть бессвязного рассказа отца. И почему-то не удивился. Я ведь и сам подумал о Бо Джонсоне, когда услышал пение Эстер. Как будто мои уши уловили то, что отказались заметить глаза.

– Бо освободился, вернулся в Нью-Йорк и впервые увидел свою дочь. Они с Мод решили уехать в Европу. Думали, что смогут там прожить. Бо стал бы боксировать, она – петь. Они уже собрали вещи, обо всем договорились, но, когда через три дня Бо пришел в дом любимой, малышка спала в своей детской кроватке, а вот Мод… Мод была мертва.

– Что же там случилось? – спросил я, потрясенный.

– Поговаривали, будто Мод наложила на себя руки. Но Бо в этом сомневался. Он испугался, что на него повесят ее убийство и снова посадят за решетку. На этот раз пожизненно. Он принес дочку мне, попросил отвезти ее в Гарлем к женщине по имени Глория Майн. Я не в курсе, откуда они знали друг друга. И были ли родственниками.

– Но ты выполнил его просьбу, – сказал я, явственно вспомнив ту ночь. Отсутствие отца и чье-то мурлыканье.

– Да. Я сделал так, как сказал Бо. И умыл руки.

– Значит, Эстер Майн – вовсе не Майн?

– Да, – подтвердил мою догадку отец; его взгляд сделался тяжелым. – Майн – это фамилия женщины, которая ее вырастила. А на самом деле Эстер – дочь величайшего боксера всех времен и Мод Александер, обладательницы одного из лучших голосов, которые мне посчастливилось слышать. Включая голос твоей матери… С Эстер следовало бы обращаться как с королевой певческой сцены. А вместо этого ее чураются и только шепчутся за спиной. Потому что всей правды никто не знает. И никому не хочется бередить старые раны. Или нажить себе врага в лице Сэла, вскрыв его подноготную.

– Такая женщина, как Мод Александер. Беременная. Она умирает, а ее ребенок исчезает. Как можно скрыть нечто подобное? Люди же задают вопросы.

– Ни в одной газете о ребенке ни разу не было сказано ни слова.

– Ты только что сказал мне, что умыл руки, – недоверчиво пожал я плечами. – Этой истории уже 20 лет, а ты все еще следишь за судьбой дочки Джонсона.

– Я просто приглядываю за ней. Только и всего. – Отец опять вздохнул и провел рукой по уставшему лицу. – У Бо никого больше не было. У нее тоже никого нет.

– А Сэл знает? – У меня в голове завертелся миллион вопросов, но начал я с того, который пришел мне на ум первым.

– А что я всегда говорил тебе, Бенни? – погрозил мне пальцем отец.

– Сэл знает все, – ответил я, насупившись.

– Да! И ты всегда должен исходить из того, что дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей. – Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, но голос отца стал таким тихим, что я вынужден был задержать дыхание, чтобы его расслышать. – Если бы Сэл прознал, что я в ту ночь помог Бо Джонсону, он бы молчать не стал. Он очень сокрушался из-за смерти Мод, но спроси он меня – я бы все ему рассказал. Точно так же, как рассказываю тебе.

У отца были свои правила: он никогда меня не бил и никогда не лгал. Сам он не стремился поделиться со мной информацией, но, если я о чем-либо спрашивал, всегда отвечал. Не знаю почему. Ребенку не пристало знать такие вещи, какие знал я. И со временем я научился не задавать те вопросы, ответы на которые мне знать не хотелось.

Когда несколько лет назад в парикмахерской отеля «Парк Шератон» застрелили Альберта Анастазию, известного главаря мафиозного клана, я поинтересовался у отца, что ему об этом известно. Альберт Анастазия был дрянным, конченым человеком, насквозь прогнившим сукиным сыном. Я не был в курсе всех его грязных делишек, но знал предостаточно. Сэл ненавидел Анастазию. И не он один. Когда тот почти театрально упал, изрешеченный пулями, расстроились в городе немногие. «Кто убил Анастазию, пап?» – задал я отцу прямой вопрос. Он взглянул на меня – так, как всегда это делал, и произнес: «Ты действительно желаешь это знать, Бенни? Ведь когда ты знаешь – ты знаешь…» – «Уж не ты ли нажал на спусковой крючок?» – спросил я. «Нет, не я», – коротко ответил отец. «А ты знаешь, кто?» Отец ограничился сухим: «Знаю». И я не стал дальше расспрашивать, хотя не сомневался в том, что ему были доподлинно известны подробности произошедшего. И начни я допытываться, то услышал бы чертовски фантастическую историю. Но отец был прав. Я не хотел ее знать. И никто не хотел. За три года, минувшие со смерти Анастазии, никому так и не предъявили обвинений, несмотря на широкое освещение этого убийства в прессе и активное обсуждение в обществе. Возможно, власти посчитали его делом внутрисемейным, и никто не пожелал в это вмешиваться.

И в историю Эстер я тоже решил не углубляться. Она также попахивала делами семейными. Так что мне тем более странным показалось участие отца в судьбе этой девушки. У отца были собственные правила, но он никогда не посвящал меня в свои дела и не пытался в них вовлечь.

– Почему ты привел меня вчера в «Шимми»? – спросил я.

Отец помолчал, сложив руки у рта, хотя мой вопрос был услышан – в этом я не сомневался ни секунды. Но вот он наконец заговорил… И это оказалась его личная история.

– Я никогда не увлекался музыкой, как ты. У меня вообще не было особых талантов и мало что получалось. Я был большим и сильным… но посредственностью во всем. Совсем как мой отец. Ты внешне похож на меня. А я походил на него. И ничего с этим не поделаешь. Я не любил смотреться в зеркало, потому что видел в нем отца. Я его ненавидел. Он давал мне для этого все основания. Но в то же время я его любил. И эта любовь мне всегда казалась абсурдной. Я хотел, чтобы отец мной гордился, и при этом не желал на него походить. Ни в чем. Теперь у меня есть собственный сын, и он ни в чем не хочет походить на меня. До чего же все странно и забавно в этом мире!

– Папа, – со вздохом помотал я головой.

Он погладил мою щеку, и его глаза увлажнились.

– Все нормально, Бенни. Я плохой человек. И наверное, невозможно быть одновременно плохим человеком и хорошим отцом. Не знаю… Ты слишком многое повидал. Ты слишком многое узнал. Ты знаешь, кто я. И тебе известно кое-что из того, что я делал. Не все, слава богу! Если бы ты знал все… пожалуй, ты бы возненавидел меня еще больше.

– Я не ненавижу тебя, па. И никогда не питал к тебе ненависти.

И я не покривил душой. Бывало, я злился. Бывало, терзался разочарованием. Иногда я даже боялся отца. Но никогда не испытывал к нему ненависти.

– Что ж… это хорошо. – Отцовская рука все еще прижималась к моему лицу, и он снова погладил меня по щеке. – А я вот своего отца ненавидел. Но не за то, что он меня бил. И не за то, что он ругался на меня и я чувствовал себя несчастным. И даже не за то, что он пропивал те жалкие гроши, что у нас были, вынуждая меня частенько голодать и замерзать. Я ненавидел его за то, что он ненавидел меня.

– А почему он тебя ненавидел?

– Может, потому что я был слишком похож на него, – пожал плечами отец, и его рука, отлипнув от моей щеки, безвольно упала. – Может, потому что я в нем нуждался. Не знаю. Думаю, он ненавидел меня просто потому, что, кроме ненависти, ничего не мог мне дать. Когда я выиграл свой первый большой бой, я купил ему ящик лучшего вина, какое только мог себе позволить. Но оно все равно было чертовски дешевым. Отец выпил все. А потом чуть не утонул в своей моче и блевотине.

Я никогда прежде не слышал от отца рассказа об этом случае и хранил молчание в ожидании продолжения, но отец оборвал его на полуслове, загнав воспоминания о своем отце на задворки памяти.

– Когда ты появился на свет, я пообещал себе: я стану другим. Буду заботиться о тебе. – Голос отца сделался громче.

– Ты и заботился, – сказал я.

– Я поклялся, что ты никогда не будешь голодать. Я поклялся, что ты никогда не будешь спать на полу, как спал я, потому что на полу было меньше блох, чем в моей кровати. Я поклялся, что ты никогда не увидишь меня пьяным и никогда не ощутишь на себе силу моих кулаков или сапог.

– И ты ни разу меня не ударил…

Отец сдержал все обещания, которые дал себе.

– Но, чтобы сдержать эти обещания, я должен был тебя обеспечивать. Знаешь, почему деньги – корень всякого зла?

Я помотал головой.

– Почему?

– Потому что их отсутствие влияет на все остальное. Если мужчина не в состоянии позаботиться о себе, ему одна дорога – в гроб. Защищать, обеспечивать – вот что должны делать мужчины на этой бренной земле. И я решил, что тоже смогу это сделать. Но умом я не блещу. Талантами тоже. Я не умею ни строить, ни творить, ни латать или восстанавливать что-то. А после того, как Бо Джонсон уложил меня на ринге и чуть не выбил из меня дух, я понял, что не умею даже драться по-настоящему.

Отец резко встал, словно вдруг осознал, что наговорил лишнего. Он взял мою тарелку и смахнул с нее кости в мусорное ведро, а потом сделал то же самое со своей. Я тоже поднялся и вытер стол. Я не стал давить на отца и пытать его расспросами. А он явно весь извелся, собираясь с мыслями. За его рассказом скрывалось что-то еще. Я не заметил, как мы перескочили с Бо Джонсона к проигранным боям и отцовской ответственности, но не сомневался: в сознании отца все это было как-то связано.

– Я не жду, что ты меня поймешь. И, по правде говоря, даже не хочу этого. Но ты должен знать, – сказал отец. – Ты должен знать…

– Что именно я должен знать? – спросил я.

– Ты должен знать, что я тебя любил. И старался поступать с тобой по справедливости. И делать все в твоих интересах.

– Папа, о чем ты вообще говоришь? – смутился я.

Конечно же, я знал, что он меня любил. Хотя никто из нас не озвучивал это вслух. Отец отмахнулся от меня, отмахнулся от своих слов, как будто мог выбросить их из воздуха, а эмоции – из наших сердец.

– Забудь об этом, мой мальчик. Я старею. Я просто очень рад тебя видеть дома. Почему бы тебе не сыграть мне что-нибудь? Я тебя в последнее время почти не слышу. Давай! А я потом сам приберусь. – Взяв у меня из рук пустую кофейную чашку, отец поставил ее в мойку рядом с грязной посудой. – Давай! Сыграй для меня что-нибудь, Бенни, – не преставая просил он.

Я сел за старое пианино и пробежал пальцами по клавишам, возобновляя с ними знакомство. Каждое пианино звучит по-своему. У каждого свое натяжение струн, свои возвратные пружины, свой тембр, и, чтобы почувствовать новый инструмент, всегда требуется время. А полностью освоиться за ним можно, лишь сыграв несколько мелодий в разном ритме. Но с этим пианино мы были старыми друзьями. Левой рукой я наиграл первые такты «Хабанеры» из «Кармен», такой характерной и медленной: там-та-там-там, там-та-там-там.

Отец заулыбался.

– То что надо. Сыграй это в память о своей матери.

Я сосредоточился на мелодии, но выдерживать темп и накал Бизе не располагало настроение. Моя «Хабанера» превратилась в нечто мучительно протяжное и одинокое. Я не владел французским, но историю Кармен знал. И она была чертовски трагичной. Пронзенная кинжалом, Кармен погибла на руках человека, которого дразнила, над которым насмехалась, которого любила, а потом отвергла. Всю оперу можно было бы выразить этими строками «Хабанеры»:

 
Меня не любишь, но люблю я.
Так бойся же любви моей!
 

Сидя за старым пианино в отчем доме, я написал новую песню и назвал ее «Берегись». Песню, вдохновленную Кармен. И моей матерью. Эта песня нуждалась в оживлении духовыми, и я нацарапал партитуру на полях кроссворда в Sunday. Я играл очень долго. А когда наконец оторвал глаза от клавиш, увидел, что пролетело несколько часов и отец включил возле меня лампу. Посуда была вымыта, а он сам спал в кресле, скрестив руки на животе. За окном было уже темно. В зимние месяцы ночь наступает рано. Мне нужно было ополоснуться, переодеться и освободить машину от вещей перед визитом в «Шимми». Но я подумал, что есть время прикорнуть. Я вдруг почувствовал себя невероятно уставшим. А в голове последние часы вертелось рефреном: «Берегись, берегись, берегись…»

Я встал и направился к дивану – тому самому, который всегда стоял в отцовском доме. Дивану, на котором сидел Бо Джонсон в ту ночь, когда попросил отца о помощи. Я лег на него, вытянулся, подоткнул под голову подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам, проникавшим в комнату с улицы через то самое окно, у которого когда-то пела мать. И во сне мне приснились Кармен и… Эстер Майн.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы говорите, Бенни, что попались. Что встретили свою вторую половинку. Но когда же ваше увлечение переросло в любовь? – спрашивает Барри Грей.

– Я был увлечен, но ни о чем серьезном с Эстер даже не помышлял. И не только с ней. Я вообще не хотел ни к кому привязываться, как, впрочем, и привязывать кого-то к себе. Я всегда старался избегать сложностей, которые неминуемы при близком общении. Красивое личико могло вскружить мне голову, но не выбивало из колеи. И тут появилась Эстер Майн. Я раньше никогда не влюблялся. Да и потом, кстати, тоже. Так что был не слишком искушен в любовных делах.

– Но вы ведь писали песни о любви.

– Не совсем так. Я писал песни о том, как ее избегать. О том, что любовь – это бремя, которое человек взваливает на себя добровольно. О том, что она способна мучить, раздражать, угнетать. И о том, что она связывает человека не только личными отношениями, но и обязательствами. Я написал такие песни, как «Берегись», «Не могу вырвать тебя из сердца», «Не та женщина» и «Я не хочу тебя любить». Ни в одной из них и речи нет о безусловной преданности другому человеку.

– Но почему? – давит на собеседника Барри.

– Я не собирался обзаводиться семьей, сковывать себя цепями брака. Никогда. Моя мать умерла, когда я был еще маленьким, и отец больше не женился. Возможно, мы – мужчины из рода Ломенто – однолюбы, – замолкает на несколько секунд Бенни Ламент. – Не знаю… но определенно могу сказать лишь одно: я влюбляюсь очень неохотно.

– Звучит не очень романтично. Все наши слушательницы сейчас, наверное, испытали сильнейшее разочарование, – замечает Барри Грей.

– Но это правда. Даже когда я бежал от любви, я сознавал, что это неразумно, глупо, но ничего с собой поделать не мог. Я до ужаса боялся, что отношения окажутся недолговечными, что все закончится плохо и на пути к этому плохому концу я претерплю самый что ни на есть настоящий ад. Я бы предпочел пройти по жизни прямо и осторожно, отдавая себе отчет в том, что с каждым новым шагом существует вероятность подорваться на мине.

– Тогда вас не могло не поразить, что понравившаяся вам женщина носит фамилию Майн. Что значит «мина». А бенд, с которым она поет, называется «Майнфилд», то есть «минное поле».

– А разве это не ирония судьбы?

Глава 4
Не та женщина

Когда я проснулся, ночь уже прошла. Отца в кресле не было. Мое левое плечо болело из-за долгого контакта с пружинами старого дивана, а в окно моей матери сочился дневной свет. Я пропустил выступление Эстер… Проспал с безмятежностью младенца, будто на руках матери. Ни страха, ни будущего, ни прошлого. Только сон и ощущение безопасности. Так бывало всякий раз, когда я ночевал под отчим кровом. Как будто сбрасывал с плеч весь груз жизни и оставлял его в гардеробной, где запах отца охранял его до тех пор, пока я снова не взваливал его на свои плечи.

В какой-то час ночи отец укутал меня одеялом и закрыл за собой дверь в свою спальню. Я прошел в ванную, побрился отцовской бритвой и почистил зубы щеткой, к которой он не прикасался, считая моей с последней ночи, проведенной мной в этом доме. Затем я расправил одежду, пригладил волосы и вышел на улицу. Мне нужно было вернуться к автомобилю и забрать вещи из багажника.

Количество машин, припаркованных на улицах, заметно поубавил понедельничный исход взрослых на работу и детей в школу. На углу я купил кофе и рогалик и все съел и выпил, не пройдя и квартала. Спешить мне было некуда. Утреннее солнце светило ярко, но не грело. Погода стояла безветренная. Дождя тоже не было. Только бодрящая свежесть и яркий свет, наполнявшие тело энергией и прояснявшие мысли. Я старался не думать об Эстер Майн. Я не выполнил того, что обещал, и укоры совести мешали мне насладиться комфортным самоощущением в знакомой обстановке. Я был расстроен… И вдруг осознал, что ноги повели меня по привычному когда-то пути. Как будто с возвращением в родной район вернулся мой прежний уклад. Я стоял перед входом в гимнастический зал Энцо. Его красная дверь и вывеска нуждались в покраске: карикатурные перчатки едва просматривались на выцветшем дереве. Чужак, незнакомый с этим районом, прошел бы мимо, не удостоив все это даже мимолетного взгляда. По сторонам от красной двери располагались мясная лавка и ломбард. За минувшие годы их хозяева сменились, но владельцем гимнастического зала – насколько мне было известно – по-прежнему оставался Энцо. «Интересно, он до сих пор колотит по грушам и тренирует хулиганов из Бронкса?» – подумалось мне. Я провел в его спортзале не меньше времени, чем любой другой мальчишка в районе. Но желанием туда ходить не горел никогда. Отец заставил.

Мне хорошо запомнилось, как он уговаривал меня на лестнице: «Я не могу наносить тебе удары, сынок. Не могу! Когда ты родился, я дал себе слово, что никогда тебя не ударю. И я никогда этого не сделаю. Но ты должен осознать, что руками можно не только играть на пианино. Я отведу тебя к Энцо. Он научит тебя, как еще применять руки». В тот первый день Энцо был воодушевлен. Он подумал, будто я решил пойти по отцовским стопам. Стать бойцом. Я делал все, что он мне говорил, и помалкивал. Но когда через неделю после первого занятия он вывел меня на ринг для спарринга, я наотрез отказался биться. «А ты упрямый. Ты это знаешь? Я трачу на тебя свое время впустую. Убирайся с глаз моих!» – не выдержал Энцо. Я растерялся, а придя домой, расплакался. И вместе с тем испытал облегчение, решив, что с боксом покончено навсегда. Но отец, должно быть, заплатил Энцо за урок: не прошло и недели, как я снова оказался в гимнастическом зале. Отец опять привел меня туда, сунул в руку Энцо пачку денег и заявил: «Он не обязан становиться бойцом, Энцо. Но он должен научиться драться». И Энцо во второй раз вывел меня на ринг. «Это игра, – сказал он мне и четверым мальчишкам. – Твоя задача – не подпустить их к себе. Ты крупнее любого из них. Сильнее и проворнее. Не подпускай их к себе».

Ребята окружили меня. Их лица светились любопытством. Я узнал это выражение: точно такие же эмоции я испытывал, наблюдая за тем, как моя учительница в пятом классе, мисс Морган, медленно проходит по рядам между партами, пока мы пишем контрольную; ее бедра покачивались под розовой юбкой, а вокруг разносился аромат роз.

«Ты такой же крепкий, как твой старик?» – выкрикнул кто-то из мальчишек. Моя крепкость всегда была под вопросом. Внутри меня все разом похолодело. Но это был не тот холод, который возникает при смущении или неловкости. 11 не тот, что ощущается, когда внутри пустота. Этот холод был спровоцирован страхом. Я понял, что мне надо делать, но не хотел этого. «Ты будешь драться с нами, Бенни?» Я не собирался с ними драться. Не собирался наносить ни одного удара.

Первым на меня двинулся, стремительно ворвавшись в символический круг и широко размахивая руками, самый маленький паренек. Я приготовился, прижал локти и прикрыл лицо, как учил меня Энцо, но не стал увертываться и отражать удар, как делал обычно, тренируясь с большой грушей. Я позволил мальчишке нанести свой удар. Стоило ему налететь на меня, как остальные ребята тоже бросились ко мне. Но я устоял. Удержался, даже когда самый рослый паренек ударил меня по коленной чашечке. Я не двигался с места и сносил их атаки, сосредоточившись на том, чтобы защитить свои руки, сердце и голову. На меня обрушился град ударов – и сильных, и неуверенных. И на какое-то мгновение ринг заполнила жестокая музыкальная какофония наших вскриков. Моих – от боли, противников – от усилий. «Он слабак! – сплюнул один из мальчишек. – Это даже не смешно». – «Он не слабак. Он крепкий как камень», – пробормотал другой. «Он здоровый бессловесный тюфяк. Вот кто он такой. Аж противно!»

Энцо вывел всех мальчишек с ринга и протянул мне носовой платок. Он был грязный, но я взял его и вытер кровь, струившуюся из носа, и только порадовался, что не запятнаю его еще сильнее. «Если ты не будешь отвечать ударом на удар, ребята не дадут тебе это забыть. Они никогда не пустят тебя в свой круг», – сказал Энцо. «А я и не желаю быть частью их сраной компании!» Энцо залепил мне подзатыльник: «Следи за языком, парень!» Кровь из носа теперь оказалась у меня во рту, и я сплюнул ее в ведро у ног тренера. «Я уверен, ты смог бы одолеть большинство из этих ребят. По крайней мере, если бы ответил им тем же. Так почему ты этого не сделал?» – «Если бы я стал отбиваться и атаковать сам, а я это умею, они бы решили, что я похож на отца. Вы тоже считаете, что я на него похож». – «А что плохого в том, чтобы походить на отца?» – спросил Энцо. «Я не хочу делать то, что делает он». – «По-твоему, пусть лучше люди считают тебя слабаком?» – «Меня не волнует, что обо мне думают люди. Рано или поздно они вообще перестанут обо мне думать», – сказал я. И такова была моя цель. Я хотел, чтобы меня вообще не замечали. Хотел оставаться невидимым в гадком мире своего отца.

Я толкнул дверь в гимнастический зал Энцо, и она со скрипом распахнулась.

– Гляди ж ты, – пробормотал я, наблюдая, как она за мной закрывается.

Если я еще колебался, то только в этот момент. Мой автомобиль стоял на парковке около церкви, сразу за углом. И мне нужно было еще кое-что сделать. Я не понимал, зачем пришел сюда. Возможно, это разговор на кухне накануне вечером вызвал у меня нежданный приступ тоски по прошлому. Как бы там ни было, но я оказался здесь.

«Ты такой же крепкий, как твой старик?» – на миг мне почудилось, что эти слова эхом разнеслись по помещению. Я вступил во мрак и начал подниматься по лестнице, пытаясь уловить звуки ударов по груше, ее тягучие стоны, свист скакалок и запах пота и сигарет. Волна ностальгии снова захлестнула меня, и, остановившись на верхней ступеньке, я окинул глазами пространство. Два приподнятых ринга, груши по периметру, ведро для мытья полов, брошенное посередине зала. Зал был пуст, но все еще использовался. Это очевидно.

– Энцо? – позвал я, не желая его напугать. Потом прошел несколько шагов, вглядываясь в углы, и снова выкрикнул его имя.

Со стен на меня глядели разные лица. Дерзкие и бесцветные. Старые духи в темной комнате. Я нашел среди них портрет отца: с поднятыми руками и настолько высоко задранными трусами, что казалось, будто его тело состоит из одних ног и грудной клетки. К слову сказать, у Энцо висел и портрет Бо Джонсона. Я пробежал глазами по длинной веренице фотографий, пока не отыскал его. Эстер Майн унаследовала от отца глаза, подбородок и рот.

– Сукин ты сын, – прошептал я.

– Ты все еще балуешь свои ручки, Бенни Ломенто? – проскрипел Энцо, наклонившись и занося правую руку так, словно готовился к мощному выпаду.

Я инстинктивно подобрался, встал в стойку, но Энцо смягчил удар и просто похлопал меня по шее. Я боялся его напугать, а вышло наоборот: это он незаметно подкрался ко мне и застиг врасплох.

– Да. Я все еще балую свои руки. А вы все еще учите мальчишек махать кулаками? – ответил я.

– Каждый чертов день, – хохотнул Энцо.

– Это хорошо. Это хорошо. Только я рад, что уже не меня.

– Я хорошо над тобой поработал. Сделал тебя сильным. – Рука Энцо соскользнула с моей шеи и сжала плечо.

– Да. И вы, и отец. Вы сделали меня сильным. – Я погладил его руку, и Энцо разжал тиски.

– Как там Джек? Давненько я его не видел. А прежде он нет-нет да и приходил сюда помочь мне. Он все еще работает на Сэла? Я слышал, он какое-то время жил на Кубе.

– Отец в порядке. – Я никогда не касался в разговоре Сэла; это было жесткое, безусловное правило. – Все мы стареем.

– Да уж, – пробурчал Энцо, соглашаясь, и несколько секунд мы простояли молча, скользя глазами по фотографиям на стене.

Фотографиям, навечно запечатлевшим молодыми людей, которые – как и мой отец – давным-давно распрощались с юностью. Некоторых из них уже и в живых-то не было.

Энцо указал на Бо Джонсона:

– Ты знаешь, кто это?

– Да.

– Чертовски классный боксер. Он и твоего отца сделал.

– Да. Знаю.

– Прямо-таки знаешь? – хихикнул Энцо. – Но почему-то я не удивлен. Большинство отцов не признаются сыновьям в том, что их когда-то хорошенько отделали. Но Джек не такой. Ему нечего доказывать.

– Его победил лучший.

– Верно. Это верно, – вздохнул Энцо. – Тут один парень приходил. Спрашивал, известно ли мне, где он.

– Кто? Отец?

– Ну да, твой отец. И Бо Джонсон тоже.

– Вы не сказали?

– Гость представился репортером.

– В этом районе? Что вы ему ответили?

– Я ответил, что не видел Джонсона больше двадцати лет.

– А почему он им интересовался?

– Сказал, что пишет статью. Для газеты. О старом боксерском сообществе. Меня это удивило. Похоже, он знал, что Ламент и Джонсон были друзьями. Не думал, что кто-то еще помнит Бо. А теперь вот заявился ты, и мы опять о нем говорим, – поднял руки Энцо. – Жизнь – она такая. Ты не вспоминаешь о чем-то или о ком-то годами, и вдруг раз – они везде, куда ни посмотришь.

– Я не вспоминал об этой фотографии, пока не остановился перед ней, – сказал я.

– Печальная история… Талантливее этого парня во всем мире не было. И все пошло прахом.

– Что вы имеете в виду?

– А ты не знаешь эту часть истории? – спросил Энцо.

Я уклончиво пожал плечами. Мне захотелось услышать его версию тех событий.

– Бо влюбился в женщину из семейства Александер. Себе на беду, – покачал головой Энцо. – Все беды от женщин…

Я промолчал, и Энцо продолжил – почти как адвокат, который приводит свои аргументы в десятый раз.

– Парень сошел с дистанции. А мог стать лучшим боксером за всю историю. Я думал, твой отец был лучшим, пока не увидел в бою Джонсона. Он был совсем другого уровня. Большой, сильный, быстрый, сосредоточенный. Голодный. В нем горел огонь. – Голос Энцо вдруг потускнел.

– Так что с ним случилось? – спросил я.

Теперь плечами пожал Энцо:

– Кто знает…

– Кто-нибудь всегда знает, – тихо пробормотал я.

«Заруби себе на носу: дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей».

Энцо только покосился на меня, его брови нахмурились, нижняя губа оттопырилась.

– Никогда не влюбляйся не в ту женщину, Бенни, – помахал он пальцем передо мной. – Это лучший совет, который я могу тебе дать. Я не в состоянии сделать тебя настолько сильным, чтобы ты с этим справился. Но кого из известных бойцов ни возьми – каждого либо сделала, либо сломала женщина. Запомни это.

– Похоже, хорошо, что я не боец, – сказал я.

– У всех у нас свои битвы, Бенни Ломенто, – парировал Энцо.

Бо Джонсон наблюдал за мной сверху, и я отвернулся. Почему-то мне стало не по себе.

– А потренироваться не хочешь? У меня есть ребятки, с которыми ты мог бы размяться, – предложил Энцо.

Но мне захотелось уйти. И что меня побудило снова подняться по этим ступенькам? Мне нравился Энцо, но этот зал и этот ринг я ненавидел. Они напоминали мне о том, кем я был и кем быть не желал.

– Рад был нашей встрече, Энцо! – Приобняв на прощание старика, я поспешно устремился к лестнице.

– Помни, что я сказал тебе, Бенни! – крикнул мне вслед Энцо. – Не ведись, как старина Бо. Выбирай подходящую девчонку.

* * *

Я пришел в «Шимми» вечером в понедельник. Сцена была темной. Бар работал, за несколькими столиками сидели клиенты, но по залу разливалась музыка только из проигрывателя-автомата. Я сказал Эстер Майн, что приду, и не пришел. А мне так не хотелось выглядеть в чужих глазах человеком, говорящим одно, а делающим другое.

– Ральф здесь? – спросил я мужчину за барной стойкой.

– Не-а. По понедельникам у него выходной.

– А группа? «Майнфилд»? Когда они снова играют?

– Теперь только в четверг.

Во взгляде бармена я различил отчаянную попытку меня узнать и отошел, не сказав больше ни слова. Атмосфера в «Шимми» показалась мне такой же удручающей, как в спортзале Энцо.

Во вторник мы с отцом, сидя рядом на диване, смотрели результаты голосования. Прогнозы менялись от участка к участку, но, судя по опросам накануне, Кеннеди опережал соперника с небольшим отрывом по числу голосов избирателей. CBS объявила об уверенной победе Никсона – шансы на то, что он одержит победу, были якобы сто к одному. Меня это не волновало, но отец напрягся. В девять мы пошли в «Ла Виту», там проходила тематическая вечеринка, посвященная выборам. Стены и стулья были задрапированы флагами, а пританцовывавшие девушки в котелках Дядюшки Сэма угощали гостей пирожками, усыпанными звездами. Отец дежурил, а я под конец вечеринки – уже на рассвете, когда результаты предвыборной гонки все еще не были объявлены, а музыканты, развлекавшие гостей, вконец выдохлись, – заменил их пианиста. Зал опустел после того, как Калифорния проголосовала за Кеннеди, обеспечив ему большинство в Коллегии выборщиков. Тони-толстяк повез Сэла домой, а мы с отцом, прежде чем направиться домой, позавтракали в «Чарли». Отец сидел с посеревшим лицом, его руки дрожали всякий раз, когда он поднимал чашку. Я воздержался от комментариев, но решил поговорить с Сэлом. Меня отец не стал бы слушать. Да и Сэла, скорее всего, тоже. Но выглядел он действительно плохо.

– Ну что, Кеннеди победил, – сказал я.

– Да. Он молод. Внешне привлекателен. Говорит правильные вещи. Считай, президентство у него в кармане. Сэл предсказывал, что он выиграет выборы. Но Чикаго этому не обрадуется.

Под Чикаго отец подразумевал вовсе не город, и я это понял. Судя по всему, сам город усадил Кеннеди в кресло победителя. Но отец имел в виду чикагских воротил. Они были за Никсона. Тогда как нью-йоркские дельцы желали победы Кеннеди, полагая, что он будет отстаивать их интересы на Кубе. Отец с Сэлом проводили на Кубе не меньше времени, чем в Нью-Йорке. Сэл открыл в Гаване еще один клуб – «Дуэ Вите»⁷. Зимой 57-го я провел там целый месяц, участвуя в различных шоу, где звучали мои песни. И хотя мое имя не сходило с первых страниц газет, этот визит в Гавану стал для меня последним. Я наотрез отказался туда ездить, и отец не стал со мной спорить. А Сэл стал. Он сказал, что я мог бы стать на Кубе таким же знаменитым, как Синатра. Синатра в пятидесятые частенько наведывался в Гавану. Она его привлекала как место, куда люди ездили заниматься тем, что дома им с рук бы не сошло. В Гаване не было правил. А когда нет правил, нет и порядка. И соответственно, условий для процветания. Ни для кого. Даже для плохих парней. И заканчивают они тем, что попросту убивают друг друга. Анастазия в Гаване строил из себя самого крутого, пока его не замочили. Сенатор Кеннеди, кстати, тоже там бывал. Все члены делегации конгрессменов делали вид, будто работают, а сами лишь искали способы, как бы воспользоваться случаем и вкусить кубинских наслаждений. Но сейчас Кеннеди вряд ли бы поехал на солнечный остров. Куба готова была полыхнуть.

– Ты туда вернешься? – спросил отец, словно прочитав мои мысли.

Гавана была еще одной темой, которую мы с ним не обсуждали.

– Куда? – нахмурился я.

– Послушать еще раз Эстер, – не оторвал глаз от тарелки отец.

Он ел так, как ест совершенно здоровый человек. Уплетал яичницу, словно пропустил несколько приемов пищи. Аппетит отца слегка меня успокоил, и я стал более разговорчивым, чем был, тревожась о его здоровье.

– Я обещал ей прийти. Собираюсь написать для нее… то есть для ее бенда песню. Может быть, даже две или три. И посмотрю, удастся ли мне протолкнуть ее на WMCA или WABC.

– Тебе следует поучаствовать в ток-шоу Барри Грея, он интервьюирует разных людей, – посоветовал отец. – Я мог бы замолвить за тебя словечко.

Барри Грей вел ночную программу по будням, с полуночи до трех утра, на радиостанции WMCA в Нью-Йорке. Он обладал характером, не боялся разнообразия и частенько экспериментировал, стараясь внести в свое шоу свежую струю. Это делало его уникальным на фоне других ведущих, готовых лебезить и заискивать перед известными ничтожествами и с напыщенным видом болтать ни о чем. Грей словил свой звездный шанс на WOR, радиостанции мощностью в 50 тысяч ватт, вещавшей на весь Средний Запад, от Бостона до Флориды. А затем добился успеха, занимаясь для радио WMCA внестудийным вещанием на Нью-Йорк. Грей делал программы в самых престижных местах с самыми модными звездами, зачитывая в прямом эфире выдержки из еженедельника Variety и сдабривая сплетни с его страниц анекдотичными случаями из собственной жизни. Он вживую интервьюировал самых разных людей. Его гостем мог оказаться кто угодно – певец, политик, артист и даже гангстер. И ему не надо было никого приглашать и тем более уговаривать. Все сами к нему приходили. До поры до времени… На одном из ток-шоу Грей позволил своей гостье – негритянской танцовщице, певице и актрисе Жозефине Бейкер – выразить недовольство влиятельным обозревателем светской хроники Уолтером Уинчеллом. И в одну ночь Барри Грей стал изгоем. Звезды, прежде добивавшиеся хотя бы минуты у его микрофона, не захотели навлекать на себя гнев светского репортера и портить свою карьеру. Но каким-то образом кораблю Грея удалось пережить бурю под названием «Уинчелл». Хотя трепала она его не один год. Более того, Грей заслужил репутацию борца и вообще справедливого парня. И, как ни удивительно, WMCA не рассталась с ним. Даже невзирая на то, что концепция радиостанции изменилась и сводилась теперь к транслированию музыки с рассвета до полуночи. Да, весь день люди слушали одну музыку, но с полуночи до трех утра в эфире царствовал Барри Грей. И хотя он прекратил интервьюировать людей вне студии, формату ток-шоу он остался верен. Возможно, именно то, что Грей и сам побывал в шкуре изгоя, сделало его защитником всех неудачников и отверженных. Естественно, часть аудитории Грей потерял. Но количество слушателей, ставших его фанатами только потому, что они считали его своим, возросло вдесятеро. Время от времени Барри Грей обедал в «Ла Вите». И я уверен, что отец не раз похвалялся перед ним своим сыном-музыкантом. Потому лишь, что Грей ему нравился. Мне он тоже нравился, но мне нужна была ротация в музыкальных программах. А в ток-шоу Грея песни не звучали.

– Нет, не делай этого, – сказал я отцу.

– А я не для тебя хочу это сделать. Я сделаю это ради Эстер, – быстро проговорил отец.

Он понимал, что я чувствовал. Самая большая ссора у нас вышла, когда я узнал, что моя стипендия в Манхэттенской школе музыки вовсе не была стипендией. Отец тогда сидел в тюрьме. Он провел за решеткой целый год по обвинению в вымогательстве. Хотя и не был виновен. Я в этом убежден. Отец никогда не одалживал денег и не занимался подставным бизнесом. И в организации Сэла он не был боссом. Отец был ее хранителем и ни разу не получал на руки чистого чека. Сэл платил ему наличными. А вот налоги отец оплачивал небрежно и со своим незаявленным доходом оказался легкой мишенью. Но он не стал никого сдавать, чтобы снять с себя обвинение в вымогательстве.

На выпускной я навестил отца в тюрьме. Он был очень горд мной, сокрушался, что пропустил такое мероприятие, и ждал подробнейшего рассказа. Но я себя чувствовал на тюремном свидании крайне неловко. А еще я злился на то, что вместо отца на церемонии в актовом зале хлопали в ладоши бабушка Нонна, тетя Тереза и дядя Сэл. «Я не хотел его там видеть». – «Дядя Сэл тобой очень гордится». – «Это по его вине ты здесь». – «Дядя Сэл – семья. Ты это знаешь». – «Он семья, кровь, но ты печешься о нем. А он о тебе нет. Почему так, па? В семье должны быть все на равных». – «Он печется обо мне, заботясь о тебе, – парировал отец. – Кто, как ты думаешь, оплатил твою учебу в этой модной школе? Твою комнату, питание, книги, вещи? Кто, как ты думаешь, выплачивает ипотеку за мою квартиру, пока я здесь? Это все Сэл!» – «Что?» Отец моргнул, его плечи поникли. «Я сам получил стипендию!» – вскричал я в ужасе. «Бенни…» – «Я не получил стипендию?» – прошептал я. «Да… ты ее получил. Но Сэл – крупный жертвователь. И он сделал так, чтобы школьный совет понял, чего он желает взамен». Меня чуть не стошнило. «Ох, Бенни, – вздохнул отец. – Таким людям, как мы, стипендию не дают. И неважно, насколько ты талантлив, сынок. Мы из той касты людей, которым приходится платить за возможность оказаться в таких учреждениях, как твоя школа». Я закрыл лицо руками. «Мне не следовало тебе это говорить. Просто я не хотел, чтобы ты думал о дяде Сэле плохо. Я не хочу, чтобы ты плохо о нем отзывался». – «Как ты мог так поступить со мной?» – спросил я; слова жалобным шепотом просочились сквозь мои пальцы.

Я любил школу. Пахал как папа Карло. И преуспел во всех отношениях. У меня появились хорошие связи. Я играл кое с кем из лучших музыкантов в мире. Сочинял. Гастролировал. Я даже научился дирижировать и руководил оркестром на последнем курсе. И вот все оказалось разрушено. Испорчено. Я не понимал, чего достиг сам, а что было мне куплено.

«Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, папа. Я хочу пробиться в жизни сам. Хочу сам все заслужить». – «Он всего лишь помог тебе поступить. Но учился ты сам. И сам заслужил свой диплом. А я заслужил каждую монету в этом пожертвовании Сэла». Мысль о том, что это отец заслужил плату за мое обучение, показалась мне еще хуже. Перед глазами всплыла окровавленная рука Джино – жуткий призрак из детства. Я работал в «Ла Вите» с 10 лет; не знаю, почему мне никогда не приходило на ум, что это лишь благодаря моей фамилии. Возможно, потому что я не делал больше, чем делали другие. В 10 лет я мыл посуду, в 12 убирал со столов, а с 15 играл на пианино, когда музыканты отлучались на перерыв. Я был рослым для своего возраста, и люди думали, что я старше. А те, кто был осведомлен лучше, лишнего не болтали. Вдобавок я не имел проблем с законом и не подсел на наркоту. Уж отец и Сэл об этом позаботились. Ребенком я видел больше женских сисек и ягодиц, чем следовало, но только со стороны. И уж точно не участвовал ни в каких оргиях. По крайней мере, в клубе.

Я бросил работать в «Ла Вите» в тот день, когда отец вышел на свободу. Прихватив с собой «подпорченный» диплом и задействовав все накопившиеся к тому моменту связи, я играл для всех и везде. Жил на чемоданах, строчил и распевал песни и стучался во все двери. Но звездой стать не хотел. Возможно, это и помогло мне завоевать людские сердца. Я не мечтал ни о Голливуде, ни о Бродвее. Мне не нравились ни собственный голос, ни отражение в зеркале. Мои мечты были куда скромнее и не отличались разнообразием. Я хотел музыки, а не хаоса в своей жизни. Я был счастлив на банкетке для фортепиано и не испытывал потребности стоять у микрофона. В индустрии кичливых самозванцев и когда-то блиставших, но растерявших былую славу артистов, наркоманов и нарциссов я выделялся талантом и надежностью. Точнее, безотказностью. И я никогда не козырял именем Сэла. Последние восемь лет я был просто Бенни Ламентом. А не сыном своего отца. И не племянником Сэла Витале. И я сделал себе имя исключительно на том, что умел и мог делать. Те, кто знал о связях моей семьи, помалкивали. Если эти связи и давали мне какие-то преимущества, то я о них не просил, и люди не ставили мне их в укор. Правда, кто-то растрепал об этом Берри Горди из «Мотаун Рекордз», но это был не я.

– Почему ты так печешься об Эстер Майн, па?

– Я уже тебе объяснил.

– Нет. На самом деле объяснения от тебя я так и не услышал.

– Бо Джонсон был мне другом, – произнес отец.

Он отодвинул от себя тарелку, как будто больше не мог съесть ни кусочка. Вот и весь его аппетит.

– Я повидался вчера с Энцо. Проходил мимо его спортзала, решил зайти и застал его там. У него на стене до сих пор висит твоя фотография. И фотография Бо Джонсона. Признаюсь, сходство с ним Эстер очевидно.

– А вот эти фото, я думаю, ты не видел. – Отец вытащил из внутреннего кармана пальто два снимка и положил их на стол между нами.

На одном из них были запечатлены отец и Бо Джонсон. Они стояли, приобняв друг друга за плечи и изображая кулачный бой свободными руками. На другой фотографии Джонсон был снят вместе с женщиной – настолько же изящной и белокожей, насколько темным и мощным был Бо. Она стояла рядом с ним – очень модная и элегантная: черное вечернее платье, перчатки, блестящие локоны и ослепительно сверкающие серьги.

– Черт, – прошептал я.

– Эстер – вылитая мать. Люди этого сразу не замечают, потому что Мод была белой, а Эстер нет. Но, раскрой они глаза пошире, они бы увидели сходство.

– Никогда не влюбляйся не в ту женщину, – пробормотал я.

– Что? – нахмурился отец.

– Ничего. Просто так Энцо сказал, – буркнул я; при взгляде на Бо Джонсона и Мод мне сделалось грустно. – Она действительно покончила с собой?

– Я не знаю. По слухам, да. Но она хранила множество людских секретов.

– А ее тайна кому-нибудь известна?

– Какая тайна?

– Кто-нибудь знает об Эстер?

– Я никому не говорил. Только тебе рассказал. Но, думаю, кое-кому об Эстер известно, – пожал плечами отец. – Только никто ничего не говорит. По крайней мере, мне.

– Семья не пыталась повесить смерть Мод на него? – указал я на Бо Джонсона.

– Они намекали, будто он виновен в том, что она умерла. Но не прямо. И никаких обвинений против него выдвинуто не было. Бо оказался прав насчет ребенка. Эстер была для Александеров обузой. Полагаю, они допускали, что ее забрал Бо, знали, что она его дочь. Или просто порадовались, что и Бо, и их внучка исчезли.

– Кто-то должен был знать правду о ребенке!

– Ее замяли. Люди, конечно, всякое болтали, но это были только домыслы. И в итоге все решили, что Мод Александер покончила с собой, а Бо Джонсон сбежал. И жизнь продолжила идти своим чередом. По ходу… никто в действительности не стремился докопаться до истины в этой истории.

– Даже Бо Джонсон?

– Бо был до смерти напуган. И бессилен что-либо предпринять.

– А Эстер знает, кто она? Я имею в виду… она называет ребят из своего бенда братьями.

– Я не в курсе, Бенни. Возможно… Ее вырастила Глория Майн. Она заменила Эстер мать… Да и что бы это ей дало? Бо больше нет. Ее матери тоже. Все в прошлом.

– Энцо сказал, никто не знает, что случилось с Бо. Как ты думаешь, Сэл знает?

Отец вскинул глаза и посмотрел прямо на меня. Потом провел рукой по губам, как будто хотел удержать слова в глотке, и покачал головой:

– Нет. Я не знаю. Не знаю. Но это не дает мне покоя. Это всегда… меня беспокоило.

– Зачем ты носишь их с собой? – постучал я по столу пальцем возле двух фотографий.

– Я достал их вчера утром, когда ты уехал. Возьми их. – Отец подвинул снимки ко мне. – Я подумал, может, ты передашь их ей…

– Я? Ты подумал, что я мог бы передать их Эстер? – переспросил я в изумлении.

– Ну да, – кивнул отец.

– Папа! – рассмеялся я, не веря собственным ушам. – Ты хочешь, чтобы я передал эти снимки Эстер? И что я ей скажу? «Привет! Мне безумно жаль твоих родителей. Жизнь – дерьмо. Но вот тебе песня»?

– Нет, – покачал головой отец, – конечно же, нет. Просто… пусть они хранятся у тебя. Может, когда-нибудь ты отдашь их ей. Когда узнаешь ее получше.

– Но я не собираюсь с ней сближаться. Я собираюсь пойти в «Шимми» в четверг и познакомиться с ребятами из ее группы. Намереваюсь написать для них песню и попытаюсь протолкнуть их в эфир. В качестве одолжения тебе, па… и из уважения к Бо Джонсону. И только! Потом я умываю руки.

Отцу мой ответ не понравился. Он снова потер губы.

– Ты говоришь точь-в-точь как я. Именно это я сказал Бо.

– Ты ждешь, чтобы я облегчил твою боль из-за чувства вины? Все только ради этого?

– Какие громкие слова! – огрызнулся отец. – Нет. Речь не о моем чувстве вины. Просто мне хочется, чтобы кто-то был в курсе. Мне полегчает, если я буду знать, что кому-то еще известна эта история. Его история. Ее история. Только и всего. И ты не делаешь мне одолжения, задира! Эта девчонка умеет петь. И ты будешь счастлив, если с ней сработаешься.

– Я знаю массу людей, которые умеют петь. – Я не солгал, но в то же время покривил душой. Эстер была особенной, и отец это понимал.

– Петь-то они умеют, но не так, как она. Эстер непременно добьется успеха. Она станет звездой. Вот увидишь. И ты будешь благодарен своему старику за то, что он свел тебя с ней, – помахал пальцем у моего лица отец. – Ее имя и голос будут у всех на устах. Помяни мои слова.

– Хорошо, хорошо. – Я поднял руки вверх в знак того, что сдаюсь.

– Иногда лучший способ спрятаться – оказаться в свете прожекторов. Когда тебя знает весь мир, от тебя труднее избавиться, – пробормотал себе под нос отец, поднеся к губам чашку кофе.

– Что? Господи, папа! Да кому нужно от нее избавляться? – вскричал я чуть громче, чем следовало.

Отец дернулся, и кофе пролился на стол, чудом не задев фотографии. Но никто, похоже, ничего не заметил. Столики вокруг нас были по-прежнему пусты, хотя все табуреты за барной стойкой были заняты жаворонками или такими же любителями загулять до рассвета, как мы.

– Никто. Черт возьми, Бенни! Замолчи! Никто. Забудь об этом. – Отец поставил чашку и прикрыл кофейную лужицу салфеткой. – Пойдем отсюда.

Сунув фотографии в нагрудный карман, я бросил на столик несколько купюр. Отец резко встал и направился к выходу. Я последовал за ним, на ходу застегивая пальто и нахлобучивая шляпу. Нам обоим нужно было отоспаться.

– Значит… в четверг? Ты пойдешь туда в четверг? – спросил отец, жамкая губами сигару.

– В четверг, – вздохнул я.

– А можно мне пойти с тобой?

– Конечно, па. Пойдем туда вместе.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Для тех, кто только что присоединился к нам: вы слушаете ток-шоу Барри Грея на радио WMCA в Нью-Йорке. Сегодня ночью я беседую с Бенни Ламентом – композитором-песенником, продюсером и эстрадным артистом. Он сидит за пианино, готовый нам сыграть. А мы готовы ему внимать все три часа.

– Что бы вы хотели услышать, мистер Грей? – спрашивает Бенни.

– Вот так вопрос! Предложите мне несколько песен на выбор. А сколько вообще песен вы написали, Бенни?

– Сотни. Но большинство из них никогда не звучало в радиоэфире.

– Но многие все же звучали. Сколько хитов у вас в арсенале?

– Я не веду учет. Если я не буду обращать внимания на то, сколько воды выпил из колодца, то и беспокоиться о том, что он пересохнет, мне не придется.

– Почему бы вам не сыграть что-нибудь из своего раннего творчества?

– Хорошо. Вот, например. Знаете, кто пел эту песню? – Бенни наигрывает несколько тактов и поет первую строку. Голос у него характерный, гортанный, как звук баржи, сигналящей о своем прибытии:

 
Ни в чем теперь не вижу смысла
Я, любя.
Любя… Любя…
Хоть не хочу, люблю тебя…
 

– Сестры Макгуайр! – восклицает Барри Грей. – Я люблю эту песню.

– Совершенно верно. – Бенни сразу переходит к другой мелодии, напевая: —Я пытался вырвать тебя из сердца. И теперь истекаю кровью.

– О! Это пел Иззи Маккуин! – узнает хит Барри Грей. – Не знал, что эту песню написали вы, а я готовился к передаче.

– В исполнении Иззи, под его трубу, она звучит лучше, но да, это моя песня. Ваши слушатели наверняка помнят и вот эту. – Бенни продолжает наигрывать фрагменты своих хитов, напевая по строчке из каждого, и Барри отгадывает их названия и исполнителей.

– Все эти хиты появились до группы «Майнфилд», – констатирует Барри Грей. – Давайте побеседуем о тех, что появились после.

– Ладно.

– Песня «Мне не нужен ни один парень» в исполнении группы «Майнфилд» возглавила «Топ-40» в декабре

1960 года. Менее чем через два месяца после вашей встречи. Мы первыми пустили ее в эфир, здесь, на WMCA. Кто-то считал ее расовой музыкой⁸. По мне, так это – хит. Расскажите подробнее об этой песне. Как она появилась на свет? Мне думается, все наши слушатели жаждут узнать ее историю.

– Хорошо…

Глава 5
Мне не нужен ни один парень

В 19 лет я познакомился с девушкой, которую мог бы полюбить. Ее отец, Марио Бонди, был деловым партнером Сэла. У него тоже имелись интересы на Кубе, но я ни разу не видел его с какой-нибудь другой женщиной. Он всегда приходил в клуб с женой, заставив меня уверовать в то, что он на голову выше остальных парней, крутившихся в «Ла Вите». Марио импортировал кубинские сигары. Хорошие – такие, которые нравились отцу и Сэлу. Про другие его дела мне ничего известно не было, но у Марио имелись дома на Кубе и в Майами. И еще один неподалеку от дома Сэла в Лонг-Айленд-Сити.

Сэл по случаю Дня независимости устроил барбекю. В числе гостей были и Бонди. Мы с Маргарет поладили сразу. В то лето я виделся с ней еще на нескольких семейных торжествах. На выходные в честь Дня труда я пригласил ее потанцевать на Манхэттен-Бич. Сэл разрешил мне взять один из его автомобилей, а отец Маргарет отпустил ее со мной, хотя я сомневаюсь, что нравился ему. Думаю, он побоялся обидеть моего дядю. Впрочем, мать Маргарет улыбалась мне так, словно ее дочь подцепила Синатру.

Я нежно обнимал Маргарет, пока мы танцевали, и держал ее руку весь вечер, но домой привез рано, уже сознавая, что больше никогда с ней не увижусь. Я проводил девушку до двери. Она помедлила, прежде чем войти в дом, но в ответ на ее очаровательную застенчивую улыбку я лишь пожелал спокойной ночи и, не оглядываясь, пошел обратно к машине Сэла. Я отказался от нее. Сознательно, мучительно. Я обошелся с ней жестоко, хотя изначально и не хотел этого. Я знал, что нравился Маргарет. И она меня привлекала. Но она стала бы ждать от меня определенных вещей и поступков. Того, чего обычно желают от своих поклонников девушки. Чтобы я был любящим, ласковым, заботливым. Водил ее в кино и рестораны, покупал и дарил цветы. Я, конечно, мог все это делать. И даже получал бы от этого удовольствие. Я был бы счастлив, гуляя с ней под руку и лежа рядом, даже если мне пришлось бы ждать этого целую вечность… Но все это продлилось бы очень недолго.

Маргарет могла стать моей девушкой. Но я не хотел обзаводиться второй половинкой. Девушка должна была стать женой. Жена – матерью. А мать и ребенок – это уже семья. Мой отец стал бы дедом. И был бы этому рад. Дядя Сэл пришел бы на нашу свадьбу, потрепал меня по щеке, поцеловал Маргарет и дал бы нам некоторое количество денег – принял бы нас в семью. А я знал, к чему все это приведет. Знал, что значит эта самая семья, и не желал становиться ее частью. И потому дал задний ход.

В ту ночь, попрощавшись с Маргарет, я заглянул к Агнес Тол на Марион-авеню. Она работала в гардеробе в «Ла Вите» и была гораздо старше меня. Ее бедра были не такими стройными, как у Маргарет, кожа – не такой гладкой, а грудь уже обвисла. Но она не ждала от меня ничего, кроме пары добрых слов и нескольких поцелуев. Я посвятил Агнес песню, сидя в исподнем на ее кровати с губной гармошкой в руках и напевая по строчке между тактами:

 
Я ночь провел у Агнес Тол,
Стонал от страсти и тоски,
А утром выставлен был вон —
Едва успел надеть носки!
 

Агнес посмеялась над моим куплетом и предложила спеть его хором. Что мы и сделали. А когда закончили, она заставила меня уйти, как я и предсказал в своей песенке. И это было именно то, чего я хотел. Я никогда не любил Агнес Тол, и она не ждала от меня любви. По возрасту она годилась мне в матери, и никто из нас не стремился к отношениям. Но той ночью, как и многие ночи позднее, я, целуя Агнес Тол, думал о Маргарет Бонди и ее застенчивой и полной надежд улыбке.

* * *

Визит с отцом в «Шимми» в тот четверг напомнил мне по ощущениям проводы до двери Маргарет Бонди с полным осознанием того, что я к ней никогда не вернусь. Я рисковал разочаровать Эстер и наверняка отца. И как много лет назад он спросил меня о Маргарет, так и в этот раз он не преминул бы спросить об Эстер. Я в этом не сомневался.

Эстер пела на сцене с той же силой и горечью, как на прошлом выступлении. И мои нервы затрепетали от тембра ее голоса. Мне не хотелось, чтобы отец увидел, как я смотрю на нее, и я упорно отводил глаза в сторону, но мои уши были насторожены, как у собаки.

За барной стойкой снова дежурил Ральф, и мы примостились на два свободных табурета. Отец заказал бутылку колы. Я последовал его примеру.

– Колы? – непроизвольно округлились глаза Ральфа.

Мой отец был самым странным гангстером в мире!

– Я не пью при моем мальчике, – пояснил он бармену.

Мне было почти 30, но для отца я все еще оставался мальчиком. И ни он, ни я не пили вместе. Кусок пиццы? Да! Сэндвич? Конечно. Но не пиво. Это было одно из его правил. На глазах у моего отца спился его отец, и он ни разу за всю жизнь не предложил мне алкоголя. Я, естественно, выпивал. Но не в присутствии отца. Он мог пропустить рюмку-другую, слушая радио, смотря телевизор или читая газету. Когда отец ездил по делам с Сэлом, он не пил вообще. Он тогда работал – улаживал проблемы. А на пьяную голову делать это было сложнее.

А еще мой отец никогда не кричал. Ему не требовалось повышать голос. Не тратя слов попусту, он обычно получал то, что хотел. В определенном смысле отец был философом. Чрезвычайно рациональным и бесстрастно невозмутимым. И он всегда выполнял свои обещания. Я вырос, зная: если папа сказал, что позаботится о чем-то, он обязательно сделает обещанное. Даже если способы проявления его заботы были мне не по душе.

– Не ставь людей перед большим выбором. Достаточно двух вариантов. Или так, или так. Упрости им выбор и не спорь, что бы они ни выбрали. Просто объясни им, что произойдет в одном случае и в другом. И сделай, чтобы так все и вышло. Слухом земля полнится. Люди будут знать, что ты не блефуешь и не притворяешься. И подчинятся. В большинстве случаев для них сущее облегчение знать, что делать.

Иногда отец и вовсе не оставлял людям выбора. Не оставил он его и Ральфу.

– Расскажи нам о вашем бенде, – потребовал он, когда бармен открыл и подал ему колу.

– Хорошо… гм, а что вы хотите знать? – запнувшись, уточнил Ральф.

– Ты рассказал Эстер о моем мальчике. Теперь я хочу, чтобы ты рассказал нам об этих ребятах, – подколол Ральфа отец, дав ему понять, что не одобряет, что его сын стал объектом обсуждения. – Кто они? Что собой представляют? Как их зовут?

– Мы взяли Ли Отиса и Элвина. Они все братья. По-моему, старший из них Мани, и именно его расположения вам надо добиться. Остальные трое называют его за глаза придирой, – сказал Ральф.

– Мани? Это его имя? – перебил бармена отец.

– Да чтоб я знал! Но они все его так зовут. Мани Майн. Гитарист. Я посоветовал ему играть поспокойнее. А то он рвет струны с таким ожесточением, словно подумывает, кого бы грохнуть. Элвин играет на бас-гитаре. Он легкий и дружелюбный парень. А Ли Отис у них барабанщик. Он самый молодой. И самый молчаливый. Умный… наверное. Умный или просто заторможенный. Иногда это трудно понять. Он знает кучу фактов и всяких статистических данных, но разговор поддержать не умеет.

– А она? – спросил отец, указав горлышком бутылки на Эстер.

– Кто? Королева Эстер? – Губы Ральфа растянулись в омерзительной улыбке.

– Почему ты ее так называешь? – поинтересовался отец.

– Потому что она слишком заносчивая, даже высокомерная, – фыркнул Ральф. – Может, она маленькая ростом, но уж слишком деловая. Резкая. Хитрая. Подозрительная. Лучше ей не перечить. Не переходите ей дорогу и не позволяйте этому красивому личику одурачить вас.

– Ну-ну, – буркнул отец.

По выражению его лица я понял: он испытывает к Ральфу неприязнь.

– Кстати, я лишь подтвердил ей, кто вы, – указал на меня Ральф. – Не я сообщил ей. Эстер сама вас заметила. Говорю вам: она ничего не упускает из виду.

Мне пришлось взглянуть на Эстер. Она смотрела на меня. Когда наши глаза встретились, ее плечи напряглись, а подбородок вздернулся. А потом она отвернулась и все время, пока пела, упорно меня игнорировала. Я больше ничего не запланировал на вечер, так что мог пообщаться с ребятами из бенда по окончании выступления. Но Эстер была не единственной, кто подметил наш интерес. Когда она исполняла последнюю песню, к нам бочком подкрался Эд Шимли – владелец клуба, поприветствовавший моего отца по имени. Отец похвалил его за музыкальную программу, а я попросил проводить меня за кулисы.

– Погодите! Погодите! Вы не можете так просто заявиться сюда и украсть мою певицу. Мы с этими ребятами заключили контракт, – обиженно фыркнул Шимли.

– Вот как? А что прописано в договоре? – спокойно осведомился я.

– Я ангажировал их на два года. Двухчасовые выступления каждый четверг, пятницу и субботу.

– Я не собираюсь ни во что встревать. Я пишу песни. И хочу, чтобы одну из них спела Эстер. Вы против? – спросил я. – Если так, то зря. Ребята сделают хит, он привлечет сюда публику. Вы только выиграете.

Эд Шимли перевел взгляд с отца на меня. Похоже, он был уверен, что его попытаются надуть, но не понимал как. Вместе с тем его уже начало разъедать любопытство.

– Перерывы между выходами на сцену они проводят в подсобке, – проворчал Шимли. – Можете потолковать с ними там. Но, надеюсь, Сэл возместит мне все издержки, если вы их у меня переманите.

– При чем здесь Сэл? – Голос отца стал настолько холодным, что у меня на руках зашевелились волосы.

И не только у меня. Эд потер рукой затылок.

– Вы же работаете на него, мистер Ломенто, – сказал он отцу. – Я подумал: ваш интерес – его интерес.

– Сэл здесь совершенно ни при чем, – постарался заверить я Эда; отец рядом со мной даже не шелохнулся. – Я пишу песни. Эстер – классная певица. Вот и все.

– Ну, тогда ладно… И все-таки у меня с ними контракт, – повторил мрачно Эд. – Имейте это в виду.

Мы с отцом дождались конца выступления и, когда ребята сошли со сцены и скрылись за примыкавшей к ней дверью, последовали за ними. Отец остановился у двери и решил переждать там. Да и мне, если честно, так было проще. Троих парней мое появление явно удивило. Но Эстер при виде меня скрестила руки и выставила вперед ногу. Радостью ее лицо не озарилось. Я не пришел в «Шимми» в воскресный вечер, как обещал. И она, похоже, не собиралась меня прощать.

– Нас никто не известил, что вы снова сюда явитесь, мистер, – вымолвила Эстер.

Худосочный гитарист Мани обошел сестру и встал впереди, неприкрыто демонстрируя, что готов к схватке. Для чего – мне было невдомек. Я превосходил Мани в весе фунтов на пятьдесят. Губы Элвина расплылись в улыбке, а Ли Отис потянул за галстук-бабочку вокруг шеи. Его рубашка от энергичной игры сделалась мокрой. Паренек бросил палочки и опустился на стул. В углу подсобки я заметил старое пианино, а перед ним шаткую скамейку. Как кстати! Мне осталось только уповать на то, чтобы инструмент оказался не слишком сильно расстроен.

– Бенни Ламент, – протянул я руку Мани. – Я обещал Эстер зайти к вам.

До моих ушей донесся ее раздраженный вздох, но я не отвел взгляда от Мани. Парень пожал мне руку, и я понял: он уже знает, кто я такой.

– Вы сказали мне, что придете в воскресенье. А сегодня, если не ошибаюсь, четверг. Приглашение уже не в силе, – заявила Эстер.

Вперед шагнул Элвин и, все еще улыбаясь, тоже пожал мою руку.

– Так вы Бенни Ламент? Пианист? Человек, игравший с Иззи Маккуином, Майлзом Дэвисом и Джоном Колтрейном? – спросил он. – Я слышал о вас.

Эстер, может быть, и злилась на меня, но ребята говорили обо мне.

– Да. И еще с некоторыми.

– А почему вы хотите сыграть с нами? – наглым тоном поинтересовался Мани.

– Я? Нет, не хочу, – помотал я в ответ головой.

– Но вы же к нам зачем-то явились. Разве не за этим? – фыркнул Мани. – И потом… я видел в прошлую субботу, как вы оживились, когда Эстер запела «Ничего не происходит».

– Это точно, ничего не происходит, – пропел Элвин.

– Старо, Эл! Эта шутка уже стара, – вздохнул Ли Отис; опорожнив залпом стакан с водой, он вытер лоб.

Элвин расхохотался – раскатистым смехом, поднявшимся из самого нутра.

– Ну вот, опять смеется, он всегда смеется, – не удивился Ли Отис.

Паренек провел рукой по лицу и покачал головой. Изнуренно. На вид ему было лет 16. И у меня сложилось впечатление, что свою работу он не любит.

– Я действительно оживился, – признал я. – Эстер была очень хороша. Мне понравилось ее пение.

– О! Вам оно понравилось? – переспросил Мани.

– Почему вы сердитесь, мистер Майн? – спросил я спокойно.

Ральф оказался прав. Мани мнил себя в группе главным.

– Потому что он вас ждал, – сказал Элвин, не переставая улыбаться. – Мани любит деньги. И нам необходима помощь. Нам нужен человек со связями. Возможно, вы немного бледнее, чем нам бы хотелось, но вы точно годитесь на эту роль.

– А что вы скажете, мисс Майн? Вам нужен парень, умеющий дергать за нужные ниточки? – Едва вымолвив эти слова, я осознал, как они прозвучали. Я не думал вкладывать в них двойной смысл. Мне просто хотелось узнать ее мнение. Мне казалось, что у ребят все отлично получается с арсеналом из гитары, бас-гитары и ударных.

– Мне не нужен ни один парень, – ответила Эстер таким ледяным тоном, что у меня заныли зубы.

Не будь я слишком возбужден, я бы замолчал. Но меня уже понесло:

– О! Вот вам и готовая строчка из песни. Почему бы вам ее не пропеть? Может получиться весьма недурно, – наиграл я несколько аккордов.

Пианино звучало неплохо. Мне попадались инструменты в гораздо более плачевном состоянии.

– Пропеть что? – спросила Эстер.

Но последовала за мной к пианино. Мани и Элвин тоже подошли.

– Вы сказали, что вам не нужен парень. Думаю, из этой строчки мы могли бы сделать песню. Расскажите мне, в чем еще вы не нуждаетесь, Эстер? – спросил я, уже слыша припев. Мне требовался куплет.

– В том, чтобы вы разговаривали со мной свысока, уж это точно. – Эстер скрестила руки и выпятила подбородок.

– Я смотрю на вас снизу вверх, Бейби Рут. Как же я могу разговаривать с вами свысока? – проворчал я.

Эстер показалась мне одной из тех женщин, которые заставляют вас потрудиться за вознаграждение в виде улыбки. А мне не хватало на это терпения. Да мне и не нужно было, чтобы Эстер улыбалась. Я всего лишь хотел услышать ее пение.

– Прекратите называть меня Бейби Рут!

– Бейби Рут, это смешно! – хмыкнул Элвин и, подхватив свою бас-гитару, извлек из нее несколько звуков: «уаа, уаа, уаа».

Я проигнорировал парня. Настроения дурачиться у меня не было. Я на полном серьезе писал для Эстер песню.

– Как вам это? – спросил я и пропел несколько строк. Вышло сыровато, и я несколько раз запнулся, подбирая ритм.

 
Мне не нужна еще одна юбка.
Я не нуждаюсь ни в модной шляпке,
Ни в новой блузе, ни в лишней шубке —
Все это есть у меня в достатке.
 

Я приподнял брови, призывая Эстер Майн продолжить:

– Что дальше?

Она нахмурилась, и я пропел те же строки еще раз, только медленнее, побуждая Эстер добавить новые.

– Я не нуждаюсь в твоих разрешеньях, знаю сама, что можно, что нет, – проговорила она нараспев.

– Так! Так! – подбодрил ее я.

– Прибереги же нравоученья…

Я ухмыльнулся. Это было слишком просто.

– К ним у меня иммунитет!

Элвин уже пытался дополнить мою мелодию бас-гитарой, а Мани перебирал струны на своей. Он подобрал аккорды, да и слова теперь начали приходить на ум быстрее, и я продолжил петь:

 
Мне не нужен отец и еще один брат.
Мне не нужно кольцо и не нужен сват.
Не спешу я на брачное ложе,
Так что парень не нужен мне тоже…
 

– Давай, Эс! Ты же уже слышишь ее, – забарабанил себя по бедрам Ли Отис.

Он все еще сутулился на своем стуле, но тусклая пелена усталости, застившая глаза паренька, уже рассеялась, и палочки взлетели в воздух.

– Все поют «Ей не нужен», – проинструктировал я ребят, и они повиновались.

– Мне не нужен ни один парень, – снова вступила Эстер, уже в полный голос. – Да-да, не нужен!

– Да, ей парень не нужен, – добавил я, повторив тему.

– Не нужен! – подхватила Эстер. – Парень, ты это понимаешь?

Я кивнул. Выходило хорошо.

– А теперь тема меняется, – сказал я и перешел к бриджу, который уже выстроил в своей голове. Я не мог спеть так, как Эстер, но она должна была уловить мою идею.

– Ты мне не нужен. Но я тебя жду. Только поманишь, к тебе я приду. – Моя левая рука, изменив ритм, забегала по клавишам в два раза быстрее, а Элвин понизил строй своей бас-гитары. – Я не нуждалась раньше в тебе. Или лгала это время себе?

– О, черт, да! – вскричал Элвин.

А Эстер уже вошла в тему, готовая пропеть следующий куплет:

 
Я вам не просто девчонка на вечер,
Лучше меня потрудитесь узнать.
Зря умоляете, мистер, о встрече —
Я не намерена вас целовать!
 

Эстер запнулась, подыскивая новую строчку, и я вступил, пропев ту, что она уже предложила:

– Я не нуждаюсь в твоих разрешеньях, я знаю сам, что мне можно, что нет. – Тут я не смог сдержать самодовольной ухмылки, изменившей интонацию моего голоса; мне нравилось поддразнивать Эстер. – Так что отбрось пустые сомненья, мы будем парой – вот мой ответ!

Эстер Майн рассмеялась, но я продолжил:

 
Я не нужен тебе, но ты меня ждешь.
По первому зову ко мне ты придешь.
Сердце и разум снова в борьбе —
Сдайся, признайся хотя бы себе!
 

– Ты мне не нужен, – пропела, посмеиваясь, Эстер.

– Нет, нужен! – возразил я.

– Мне не нужен парень, – пропела она.

– Ей не нужен, – хором взревели братья.

– Не нужен, – эхом откликнулась Эстер. – Парень, ты это понимаешь?

– Здесь рифф! – воскликнул Мани, и я позволил ему его исполнить, последовав за гитарой.

– Ударная концовка, – вскричал я, выстукивая ритм ногой. – Мне не нужен отец и еще один брат…

– Мне не нужно кольцо и не нужен сват, – добавила Эстер.

– Не спешу я на брачное ложе, – пропел я, энергично притопывая.

– Так что парень не нужен мне тоже, – закончила Эстер.

Отец за дверью захлопал в ладоши, и мы все дружно рассмеялись. У нас получилась чертовски классная песня, и Эстер Майн могла исполнить ее потрясающе.

– Невероятно, Бенни Ламент! Это было невероятно, – хлопнул меня по спине Элвин. – А какова Эс! Черт побери, девочка! Ты так здорово рифмовала слова и строки. Я и не подозревал в тебе такой талант.

– Это все он! – указала на меня Эстер; ее лицо сияло торжеством. – Это он меня так разозлил! – докончила она, и мы все снова засмеялись.

– Мне нужен листок бумаги, пока я не позабыл все эти слова, – сказал я, доставая из кармана ручку.

Эстер все еще улыбалась, и это была самая прекрасная улыбка, которую я когда-либо видел.

– Проклятие, – прошептал я.

Похоже, я влип…

* * *

Я провел с ребятами больше трех часов и оставил им еще две песни. Отец покинул свой пост у двери и оккупировал кресло в углу. Между делом он сунул несколько купюр ночным охранникам, и те оставили нас в подсобке одних. Ли Отис растянулся на полу и заснул. На следующее утро ему предстояло идти в школу, которую он, со слов Эстер, никогда не пропускал.

– Ему нравится учиться, но нам нужен барабанщик. А нанять кого-то другого не по средствам. Да и Ли играет хорошо.

– К вопросу о деньгах… – встрял Мани Майн. – Чем мы вам обязаны, мистер Бенни Ламент, за такую… привилегию? – Он выговорил каждое слово так, будто ждал, что я его разочарую.

– Я обещал Эстер, что напишу для вас песню. И я это сделал. О деньгах речи не шло.

– Но вы подарили нам целых три песни! – воскликнул Элвин.

Я наиграл им «Берегись» – песню, которую написал воскресным вечером и из-за которой не пришел в «Шимми». И когда Эстер ее запела, на моем лбу проступил холодный пот. Мы начали ее совсем низко, а к бриджу Эстер уже голосила во всю мощь, а я полустоял, не в силах усидеть на месте. Отец тоже стоял, прижимая руки к сердцу так, словно «Янкис» выиграли Мировую серию.

Мы также поработали над песней в стиле Бадди Холли под названием «Крошка». От нее не замирало сердце, как от «Берегись», и она не звучала столь дерзко, как «Мне не нужен ни один парень», но эти недостатки вполне компенсировались продолжительной басовой партией, ритмом рокабилли и красивым бриджем. И Эстер исполнила ее блестяще. Она все песни исполнила блестяще.

– Я попросила мистера Ламента стать моим… нашим менеджером, – призналась она, обводя глазами братьев.

– Да что ты говоришь? И когда ты собиралась узнать мое мнение по этому поводу? – спросил Мани.

– Я спрашиваю твое мнение сейчас. У меня не было уверенности, что он… придет сюда снова. – Эстер бросила на меня взгляд, в котором явственно читалось: вы не прощены еще до конца.

– Я руководитель группы «Майнфилд», – ткнул себя пальцем в худосочную грудь Мани.

Элвин вздохнул, а Ли Отис даже не шелохнулся.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Потому что мне не хочется быть вашим менеджером.

– Почему? – поспешил присесть Элвин, после того как Мани на него замахнулся.

– Я композитор-песенник. Продюсер. У меня нет охоты нянчиться с детьми.

– Думаете, вы слишком хороши для нас? Думаете, мы в вас нуждаемся? – прошипел Мани.

Я ответил ему равнодушным взглядом.

– Заткнись, Мани. Ты же знаешь, что это не так, – рассмеялся Элвин. – Парень, который так играет, может называть меня дитем, когда ему вздумается.

– У меня нет ни малейшего желания заставлять людей делать то, что им не хочется, – обратился я к Мани. – Вы хотите руководить этой группой? Отлично! Я с вами спорить не стану. Повторяю: я не заинтересован быть вашим менеджером.

– А что с этими песнями? – очертил Мани круг пальцем в воздухе, намекая на плоды нашей совместной работы за последние несколько часов.

– Придется провести энное количество времени в студии грамзаписи. Мы запишем их. Сделаем семплер трех песен. Я обеспечу им ротацию в эфире. Все, чего я хочу, – упоминание моего имени как автора и небольшую долю вашего гонорара за все три песни. Будет у них успех – и я преуспею. Нет – так нет.

– Значит, денег за сочинение этих песен вы с нас не возьмете? – уточнил Мани.

– Нет.

– Но становиться нашим руководителем вы не желаете? – спросил Элвин.

– Нет.

– А почем нынче студийное время? – спросил Мани; в его голосе звучало недоверие.

– Видите ли… у нас нет лишних денег, – не смолчал Элвин.

Эстер не проронила ни слова.

– Бенни… я позвоню Джерри, – подал голос из угла подсобки отец.

– Джерри? – переспросил Мани.

– Джерри Векслеру. Из «Атлантик Рекордз»⁹. Он все устроит, – сказал отец.

– «Атлантик»? – присвистнул Элвин. – Черт, Мани, «Атлантик»?

– И во сколько нам все это встанет? Сколько Джерри Векслер из «Атлантика» возьмет с Мани Майна из Гарлема? – За воинственностью Мани послышалась надежда, и мне захотелось, чтобы отец не подавал ее ребятам, а, наоборот, снизил градус их ожиданий.

Именно это пытался сделать я. Именно так поступал обычно сам отец. Но не в этот раз.

– Забудьте о деньгах, – пожал он плечами. – Просто сделайте запись. Возможно, вам удастся даже заключить контракт с этим лейблом. Ваши песни… и Эстер… вы, ребята, молодцы! На самом деле молодцы!

– Папа… – предостерегающе начал я.

– Папа? – повторил Элвин. – Это ваш отец, Ламент? – Протянув руку в приветствии, он поспешил к отцу. – Я думал, что вы просто следите за тем, чтобы мы не обворовали этот бар, пока Шимли отдыхает дома.

Все взгляды устремились на моего отца, пожимавшего руку Элвину.

– Приятно с вами познакомиться, мистер Ламент! – с чувством воскликнул Элвин.

Мани только нахмурился, Эстер уставилась на отца, а Ли Отис сел и зевнул.

– Ломенто, – поправил отец. – Но вы можете называть меня Джеком, – добавил он, стиснув руку парня в крепком пожатии.

– Нам нужно идти. Мы все работаем, а Ли Отис учится. Автобусы не ждут, – вмешалась Эстер; ее спина снова стала прямой, словно шомпол, – как в самом начале вечера: я же опять ей отказал.

– Бенни может вас отвезти, ему делать нечего. Зато сэкономит ваше время, – предложил отец. – Мы приехали на разных машинах. Так что желаю вам спокойной ночи… или, точнее, доброго утра. Я получил огромное удовольствие, слушая вас. И я обязательно позвоню Векслеру. А о деньгах не беспокойтесь.

– Папа! – снова попытался вразумить я его. Он вообще думал, что делает?

Отец бросил на меня хмурый взгляд.

– Я делаю это не для тебя, Бенито, – пробормотал он.

– Мы все едем в разных направлениях, – тихо проговорила Эстер.

– Но Эстер! Если он отвезет нас домой, – с надеждой возразил ей Ли Отис, – мы с тобой сможем позавтракать и даже вздремнуть.

– Погодите минутку. Я хочу знать, каков план, – не успокаивался Мани. – Вы собираетесь организовать нам запись, Ламент? А что дальше? Я ничего не подписываю просто так, к вашему сведению.

– Ну… давайте сначала посмотрим, что я смогу для вас сделать. А потом продолжим разговор.

– Я не доверяю вам, Ламент. Вы пообещали Эстер, что придете сюда в прошлое воскресенье, а сами не явились, – буркнул Мани.

– Мани, он ничего нам не должен, – одернул его Элвин. – Дай человеку время все обдумать. Вы ведь вернетесь к нам, Бенни?

– Я посмотрю, что смогу для вас сделать, – повторил я.

Мне уже хотелось поскорее уйти. Тот подъем, что я пережил благодаря созданной нами музыке, быстро схлынул, и в моей груди засвербел застарелый страх. Я не хотел, чтобы ребята от меня зависели. Я был готов сделать несколько звонков и не сомневался, что отец свяжется с Джерри Векслером.

Дальше – «Атлантик». Но на этом все. Я выхожу из игры.

Элвин и Мани двинулись в одну сторону. Элвин поблагодарил меня, а Мани пригрозил достать из-под земли в случае повторного исчезновения. Ли Отис решительно увязался за мной, и Эстер неохотно последовала за ним. Я понял: мне придется отвезти их домой. Спасибо, пап.

В столь ранний час дороги оставались еще пустыми. До рассвета было далеко. Отец скользнул в линкольн Сэла и тронулся с места, не сказав ни слова и даже не махнув на прощание рукой. Я открыл дверцу переднего пассажирского сиденья для Эстер, а Ли Отис проскользнул на заднее и мгновенно уснул. Тонкая рубашка не могла спасти его от холода, но парнишка был вконец измотан. Эстер, должно быть, тоже устала, но туфли на каблуках (на этот раз розовые) не сменила. И пока я их вез, освежила на губах помаду и поправила прическу.

Она говорила мне, куда ехать: тут повернуть, потом налево, теперь прямо. Но к разговору, даже легкому, расположения не выказывала. И я включил радио. Ночной диджей WMCA поставил предвыборную песню Синатры в поддержку Кеннеди: «Возможно, вы слышите ее в последний раз, ребята! По крайней мере, еще на четыре года». Я выключил радио. Еще четыре года пролетят – не успеешь оглянуться. А радиоэфир месяцами был напичкан политикой. Я от нее устал.

Когда Эстер указала мне на горчично-желтое здание на 138-й улице и сказала остановиться, я так и сделал. Здание было частью квартала под названием Страйверс-Роу. Пятьдесят лет назад, если вы жили в этом квартале, вы преуспевали. Теперь он был таким же обветшалым, как и весь старый Гарлем, и нуждался в реконструкции и обновлении. Отец как-то возил меня сюда. Сам он родился в многоквартирном доме в Восточном Гарлеме – доме, который был снесен в период подъема тридцатых годов, но Страйверс-Роу пережил всю округу. Возможно, потому что строился в расчете на долгую перспективу. А может быть, потому что изначально предназначался для богатых. Отцу нравился этот квартал – его архитектура, история и его аллеи, проложенные между строениями. (В Манхэттене, где застройка не позволяла оставлять свободные зоны, подобное считалось роскошью.) Когда-то в этих проулках размещались конюшни и частные лавочки. Там до сих пор сохранилось несколько старых указателей, предостерегающих жильцов от выгула лошадей. Но со временем все аллеи и проулки запрудили автомобили и мусорные баки.

Народ уже начал пробуждаться. Несколько человек обернулись понаблюдать, как я остановился у обочины перед домом Эстер, а какой-то джентльмен преклонных лет на крыльце даже перестал читать газету и воззрился на нас выжидающе.

– Здравствуйте, мистер Гловер, – поприветствовала его Эстер в окошко, и он нахмурился, а потом укоризненно постучал пальцем по своим часам, как будто ее время вышло.

Эстер кивнула и помахала ему рукой, но не пошевелилась, чтобы выйти из машины.

– И почему людям всегда есть до тебя дело? – вздохнула она.

– Потому что они полагают, будто вы и есть их дело. Мои соседи такие же.

– Н-да. Ладно. Только я – не их дело. И ничье. И Мани не наш менеджер. Просто он считает себя таковым, потому что самый старший из нас и привык нами командовать. Никто из нас не подписывал никаких контрактов. Ни с ним, ни с Эдом Шимли. Хотя я уверена, что он сказал вам обратное. Шимли не стал бы заключать с нами контракт. Он платит нам за каждое выступление, и, как правило, вовремя. На меня ему там никто не жаловался. И недовольства нашей группой тоже никто не высказывал. Но мы с ребятами прекрасно понимаем: Шимли может избавиться от нас в любой день и час, стоит ему только захотеть. Мани умеет играть на гитаре. Это у него хорошо получается. Но он не знает, как себя – и нас – продавать. Это я договорилась о наших концертах в «Шимми». Не бог весть что, но хоть что-то.

– И как же вам удалось договориться? Вы вышли на сцену и отказались с нее уходить? – поддразнил я немного Эстер.

– Что-то вроде того, – ответила девушка, и я заметил на ее губах намек на улыбку. – За меня просить никто не будет. Ни Мани, ни мистер Шимли, ни тем более старый мистер Гловер. Никто! Нам нужен менеджер… Если вы не хотите им быть, значит, им стану я. Я сама все буду делать. И раз мы собираемся записать ваши песни, вы должны изложить свои условия и пожелания в письменной форме. Если они покажутся мне приемлемыми, я озвучу их братьям. Но обсуждать все дела вы будете только со мной. Вы согласны?

– Да, – кивнул я. – Согласен.

– Тогда я буду ждать от вас вестей. – Эстер открыла дверцу автомобиля и ступила на тротуар. – Вставай, Ли Отис! Мы дома, малыш.

Ли Отис заохал, вылез из машины и, спотыкаясь, поковылял к крыльцу, на котором все еще сидел мистер Гловер, наблюдавший за нами из-за раскрытой газеты.

– У вас есть телефон? – спросил я Эстер, перегнувшись над сиденьем и провожая ее взглядом.

Мой вопрос заставил Эстер замедлить шаг. Она нахмурилась, и я поспешно добавил:

– Я не собираюсь приходить в «Шимми» каждый раз, когда у меня возникнет необходимость с вами переговорить.

– Я позвоню вам сама.

– Нет. Так не пойдет. Мне нужен ваш телефон.

Эстер тяжело вздохнула и порылась в сумочке. Я испортил ее выход, а мистер Гловер подмечал все, что она делала. Эстер нацарапала что-то на конфетной обертке, а я вручил ей взамен свою визитку, на которой дописал отцовский адрес. С секунду Эстер ее изучала, а затем сунула в сумочку.

– Не подведите меня, Бенни Ламент, – сказала она. Точь-в-точь как в первую встречу. И, больше ни разу не обернувшись, зашла в дом вслед за Ли Отисом.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Не могу вас не спросить вот о чем. В 1960 году вы были молодым, красивым парнем. Невероятно талантливым. Вы сочиняли песни. У вас были связи. Но вы не писали песен для себя, – говорит Барри Грей.

– Насчет того, что я был красивым, можно поспорить. А в остальном да. Я не пел свои песни, – отвечает Бенни Ламент.

– С вашим голосом и вашей игрой на фортепиано вы были бы итальянским Рэем Чарльзом. И могли бы сделать свое имя очень громким.

– Я никогда не гордился своим именем.

– Вы его даже изменили.

– Да, немного.

– Ваше настоящее имя – Бенито Ломенто. Ваш дядя – Сальваторе Витале. Наши слушатели, должно быть, помнят его по телетрансляции слушаний Кефовера в Сенате по вопросам организованной преступности. До них ФБР не желало признавать проблему с мафией в нашей стране.

– Они не захотели ее признать и после слушаний. Это была хорошая телепостановка. Не более того. Политики – мастаки рассуждать, но большинство из них только и делают, что болтают. Дальше разговоров дела не идут. Если только кто-нибудь не встанет у них на пути.

– Слушания проходили в четырнадцати разных городах Соединенных Штатов, включая восьмидневные слушания здесь, в Нью-Йорке. И их посмотрело столько же людей, сколько собрала Мировая серия 1950 года. Наряду со многими другими, свидетелем на них выступал и ваш дядя.

– Мой дядя, наряду со многими другими, сослался на пятую поправку. И поступил правильно.

– Но это привлекло к нему нежелательное внимание.

– Нежелательное? – смеется Бенни Ламент. – Да это привлекло в его клуб массу новых клиентов! После завершения тех слушаний у нас все места оказались забронированы на годы вперед.

– Сальваторе Витале – владелец «Ла Виты», популярного ночного клуба в Манхэттене, – поясняет слушателям Барри Грей.

– Да, это так. Помимо всего прочего.

– И вы играли в «Ла Вите», когда были еще мальчиком…

– В «Ла Вите» я стартовал. Именно там начался мой путь к успеху. И именно этим я обязан своему дяде. Но он отстаивает свои интересы, и они не всегда совпадают с моими.

Глава 6
На своем месте

Высадив ЭСТЕР И Ли Отиса, я поехал к дому Сэла на Лонг-Айленде. Утро только занималось, а я уже был на взводе из-за музыки и нараставших опасений. Застать Сэла в «Ла Вите» было трудно. И об этом бы стало известно отцу. Кто-нибудь бы обязательно прокомментировал мое возвращение в клуб или упомянул, что я зависал там с Сэлом. И отец, как пить дать, спросил бы меня об этом. По той же причине мне не хотелось звонить дяде. Я не желал вести по телефону разговор, который мог ненароком подслушать отец.

Поэтому в шесть утра в пятницу я свернул на подъездную аллею к дому Сэла, зная, что именно в этот час гарантированно не застану его с телохранителем. Это было лучшее время для личной беседы. Распорядок дня дяди был мне известен, ведь я знал расписание отца. И он практически не изменился с годами.

Когда я был маленьким, отец работал почти каждый день, с девяти вечера до девяти утра. А на тот случай, если мне требовалась чья-то помощь, этажом ниже жила миссис Костьера. Отец давал ей немного денег за то, чтобы она кормила меня завтраком и отправляла в школу. Но когда я возвращался с учебы, отец уже был дома. Всегда. Мы вместе ужинали, он проверял, сделал ли я домашнее задание, занимался ли боксом по вторникам и четвергам, и уходил из дома, только убедившись, что я улегся в кровать и заснул. А выходные я проводил в «Ла Вите», если не считать двухчасовой мессы по воскресным утрам. Повзрослев, я переехал, но для отца за прошедшие годы мало что изменилось. Он по-прежнему проводил время, присматривая за мной или охраняя Сэла.

Но сейчас он не должен был его охранять. После визита в «Шимми» он должен был поехать домой. По четвергам и воскресеньям отец не работал. Возили и охраняли Сэла в его отсутствие два Тони – Тони-толстяк и Тони-жердяй. Тони-толстяк на самом деле толстым не был. Он был просто крупным, но рядом с Тони-жердяем любой казался здоровяком. Отец привел обоих в организацию Сэла, когда те были еще юнцами, лет 18–19 от роду. Он тренировал их у Энцо еще до моего появления. И, по мнению отца, из Тони-толстяка мог получиться достойный соперник. Однажды я услышал, как он говорил Сэлу: «Он большой и быстрый и не чувствует удара. Но он не хочет становиться профессиональным боксером. А если человек не хочет, то ничего из него не выйдет, даже при отличных природных данных». Я запомнил эти слова. Но только потому, что подумал тогда, будто отец говорил обо мне. Я тоже не желал быть боксером. А вот Тони-жердяй жаждал, но был сложен не для бокса – весь угловатый, с набрякшими веками и пусть и выносливый, но напрочь лишенный природных задатков и мяса на костях. Правда, худоба придавала ему пугающий вид. Его глаза были маленькими и темными, лицо – как у скелета, обтянутого кожей. И еще он был очень немногословен. Оба Тони стали командой в определенном смысле. Возможно, свою роль сыграли их совместные тренировки на ринге Энцо. Или то, что они отлично сработались. А возможно, просто судьба или прихоть их босса. Но эти парни стали отличными сотоварищами, и, наверное, навсегда.

Сэл если и был в клубе накануне ночью, то теперь тоже должен был находиться дома. Но, в отличие от отца, я вряд ли застал бы его в постели. Сэл предпочитал послеобеденный сон, если вообще спал. Летом он завтракал у бассейна, а зимой – на своей застекленной террасе. После завтрака дядя играл в гольф, совершал пробежки или проводил встречи в своем кабинете в «Ла Вите». Но сейчас он должен был быть дома.

У парадной двери лежала дядина газета, и я подобрал ее, прежде чем постучаться. Тереза, скорее всего, спала, но Сэл бодрствовал. Я был в этом уверен. Я постучал в дверь еще раз, уже чуть громче, и замер в ожидании. Мне открыла девушка – и знакомая, и незнакомая одновременно. Ее черное платье прикрывал белый фартук, а темные волосы – кружевной белый чепчик. Даже в таком нелепом головном уборе она была слишком сексуальна, чтобы походить на простую горничную. И я невольно задался вопросом: уж не Тереза ли настояла на такой дурацкой униформе? Если да, то это не сработало. Девушка выглядела так, словно в любую минуту могла отправиться прямиком в непристойное кабаре. И вдруг я узнал ее. Это была танцовщица из «Дуэ Вите» в Гаване. В последний раз, когда я ее видел, она лежала обнаженной в моей постели. По-видимому, Сэл решил привезти ее с Кубы в свой дом. Бедная тетя Тереза!

– Привет, Карла, – сказал я.

– Привет, Бенни, – улыбнулась она так, будто я сделал ей огромный комплимент, вспомнив ее имя.

Бедная Карла… Я не ответил ей улыбкой. Это было слишком рано для Карлы. Я пожалел о своем опрометчивом поступке уже в тот момент, когда его сделал, и надеялся, что никогда не увижу девушку вновь.

– Мне нужно поговорить с мистером Витале, – сказал я как можно мягче.

– Как давно мы не виделись, Бенни. Ты выглядишь отлично!

– Впусти моего племянника, Карла! – раздался за ее спиной голос Сэла.

Она подпрыгнула так, словно нас застали за чем-то предосудительным. И тут же отпрянула в сторону. Я переступил порог и вошел в дом. С засунутыми в карманы руками Сэл стоял у основания большой лестницы, как будто ждал моего приезда. Он выглядел отдохнувшим и спокойным; седеющие волосы были безупречно зачесаны со лба назад – ни единой выбившейся прядки. Сэл предпочитал черные рубашки, черные брюки-слаксы со стрелками острыми, как спинка его носа, и массивные золотые часы. В присутствии Сальваторе Витале все мужчины казались скромно, а то и плохо одетыми. Даже если на них были лучшие вещи. И даже в пятницу в шесть утра. А на мне был все тот же костюм, который я надел накануне. Но я знал достаточно, чтобы поправить прическу, разгладить складки на пиджаке и заправить как следует рубашку, прежде чем подойти к дому. Я выглядел вполне презентабельно, и все же дядя Сэл отметил:

– Ты выглядишь уставшим, Бенито. Отдай шляпу Карле.

Шляпу я снял, но, когда Карла протянула к ней руку, покачал головой. Я не испытывал желания снова пересечься с ней перед уходом. Я дождался, когда Карла удалилась на кухню (стрельнув на меня глазами несколько раз), и лишь после этого обратился к дяде.

– Я тревожусь за отца, – сказал я.

– Что у тебя за манеры, племянничек? – Слова Сэла, как и тон его голоса, прозвучали мягко, но я услышал в них порицание. – Ты даже меня не поприветствовал.

Я подошел к дяде, вручил ему подобранную утреннюю газету и поцеловал в щеки. Сначала в одну, потом в другую. Они пахли так же, как и всегда. Чистотой и парфюмом. Этот запах не менялся со времен моего детства, и от него мои ладони становились потными. Как-то раз, когда я выступал, Сэл остановился от меня слишком близко, и мои руки соскользнули с клавиш. Я решил эту проблему на свой лад: стал дышать ртом в его присутствии.

– Я тревожусь за отца, – повторил я, отступив назад. – Он плохо выглядит. Руки дрожат. Цвет лица неважный. И он заметно похудел с нашей последней встречи.

Сэл вздохнул – тихо, почти еле слышно. Точно так же, как вздыхал, когда я ребенком что-то лепетал, а он находил меня надоедливым и предсказуемым. А затем направился в свой кабинет, ожидая, что я последую за ним.

– Пойдем, пропустим по рюмочке. Я уже позавтракал, но, если ты голоден, я позвоню Карле.

– Нет, спасибо, не стоит.

– Ах-ах-ах… Джек, стало быть, научил тебя, – бросил через плечо Сэл.

Мне не хотелось заходить в его кабинет, но пришлось. Сэл его переделал. Комната все еще походила на старый английский паб с тусклым светом и деревянной обшивкой. Но рабочий стол был другой. И кресла тоже. Стены, лишившиеся отделки дубовыми панелями, были окрашены в насыщенный зеленый цвет, а деревянный пол покрыт шикарным плюшевым золотистым ковром. «Лучше приглушает звук», – предположил я. Окровавленный коврик исчез. Но исчез он давно. Тяжелые красные гардины заменили шторы в тон ковра. «А за ними мог бы спрятаться одиннадцатилетний мальчик?» – подумалось мне.

Сэл раздвинул занавески, позволив серому ноябрьскому утру разлиться по столу. Мягкие упругие сиденья около окна были перетянуты темной кожей, и шторы больше их не закрывали. Когда-то я стоял на одном из этих сидений, справа от стола Сэла, и мои пятки и ладони упирались в стекло – как будто я стоял на выступе, обнимая лицо утеса. Тогда гардины меня полностью скрывали. Это было лучшее место в доме для того, чтобы спрятаться.

Сэл налил себе рюмку бренди, предложил мне и, когда я снова отказался, сел в свое большое кресло, положив ногу на ногу. Кресло сочеталось с перетянутыми приоконными сиденьями и, судя по всему, стоило вдвое больше отцовского ипотечного взноса за последний месяц.

– Присядь, Бенито, – велел Сэл.

Я повиновался, все еще держа шляпу в руке. Мой взгляд скользнул по фотографиям, висевшим в простенке между высокими окнами. Среди них тоже появились новые, но некоторые снимки остались на своем месте. В частности, фотография моей матери. В отцовском доме висела точно такая же. С кем только Сэл не фотографировался! Целую стену украшали лучшие люди Нью-Йорка: бизнесмены, шоумены, спортсмены, политики. Мэр Ла Гуардиа и мэр Вагнер, Фрэнк Синатра, Дин Мартин,

Мэрилин Монро. На одной из фотографий Сэл был запечатлен в обществе Кеннеди, а на другой – вместе с Никсоном. Эти снимки появились в его кабинете недавно. Сэл не занимал в политике чью-либо сторону. Он играл на два лагеря, умело используя их разногласия. И здесь была она… Мод Александер… с легкой улыбкой на губах и рукой на бедре. «Интересно, эта фотография всегда висела в кабинете Сэла? – промелькнуло у меня в голове. – Может быть, я просто не обращал на нее внимания, потому что не знал, кто такая Мод?» Она не касалась Сэла, а он вместо того, чтобы глядеть в камеру, смотрел на нее, сложив руки на груди и подпирая одной из них подбородок. Эта поза дяди Сэла была мне отлично знакома. Она придавала ему вид человека, пребывающего в глубокой задумчивости. Этакий художественный критик или знаток вин. И именно в такой позе он стоял перед тем, как пырнул человека ножом. Зарезал насмерть. В этом самом кабинете. На моих глазах.

Мы играли в прятки. И вообще-то не должны были находиться в доме. Но спрятаться за его стенами было негде. Все наши укромные местечки давно перестали быть потайными. А тетя Тереза запретила нам прятаться под столами: когда мы в последний раз играли в прятки, кто-то из детей опрокинул чашу с пуншем. Я считал себя самым умным, прячась в этом большом эркере в кабинете дяди Сэла. Пока не вспотел под тяжелыми гардинами. На улице уже темнело – близилась пора фейерверков. На дворе стоял июль, и в доме было очень жарко. А если бы кто-нибудь из ребят пробежал снаружи дома мимо окна, то обязательно бы меня увидел. Я развернулся и прижался лицом к оконному стеклу. Оно было холоднее моей кожи и показалось ледяным. Окно открывало мне вид на боковой двор. Я попробовал отрепетировать гримасу, которую, по моему разумению, следовало изобразить на лице, заметь меня ребята. Они бы засмеялись, забежали в дом и отыскали меня. В стекле отражались не только мои ужимки, но и дядин кабинет. Точнее, та его часть, что попадала в узкую щель между левой и правой кромками частично раздвинутых штор. Я бы увидел входящих ребят. Но вместо них в кабинет вошли дядя Сэл, мой отец, оба Тони и парень, мне незнакомый. Они закрыли за собой дверь, и я оказался в ловушке за шторой. Мне оставалось только наблюдать за их темными отражениями в стекле.

– Давненько мы не виделись, племянник. Ты разглядываешь мои стены так, словно никогда не видел их раньше, – произнес Сэл.

– Комната изменилась. – Я отвел взгляд от снимков из прошлого и встретился с дядей глазами.

– Да. И ты тоже изменился. Прежнего мальчика больше нет. Что случилось?

– Вы на вид совсем не изменились, – проигнорировал я вопрос, на который не мог ответить; я перестал быть мальчиком давным-давно. – А вот мой отец да. Он выглядит больным.

– Ему бы не хотелось, чтобы ты говорил мне такие вещи, – пробормотал Сэл. – У Джека есть гордость. Гордость – хорошее качество в мужчине. И в женщине тоже. Она не позволяет нам давать своим чувствам волю.

– Или губит нас, – резко возразил я.

Мне захотелось уйти. Стены этой чертовой комнаты наступали на меня, смыкались все плотнее, грозя задушить.

– Ты думаешь, что отец умирает?

– Ему следует сходить к врачу, дядя.

– А тебе следует бывать здесь почаще. Ты – вся его жизнь. Он скучает по тебе.

– У отца своя работа… У меня своя.

– Проложить себе дорогу в этом мире – это хорошо. Сделать себе имя. – Сэл выдержал паузу, хлебнув бренди из рюмки. – Но тебе же не нравится твое имя, разве не так, Бенито? Ты называешь себя Бенни Ламент.

Я промолчал. Возражать было бессмысленно. Мой отец был Ломенто, а я – Ламент. И я бы солгал, сказав, что предпочитаю отцовскую фамилию.

– Знаешь, все утверждают, будто ты похож на отца. Но я вижу в тебе сходство со своей сестрой. В твоих жилах течет кровь Витале, племянник. И тебе следовало бы этим гордиться, – заявил Сэл.

– Я горжусь своей матерью, очень горжусь. – Эти слова прозвучали с большим вызовом, нежели я хотел в них вложить, и глаза Сэла слегка сузились.

– Ты ведешь себя хорошо. Тихо. Никаких скандалов. Никаких проблем и неприятностей. Но однажды и тебе, племянничек, потребуется помощь семьи. Наступит день, и тебе понадобится моя помощь.

– Я нуждаюсь в ней сейчас. Мне нужно, чтобы вы сказали кое-что отцу.

– Если я скажу ему это, он оскорбится. Подумает, что подвел меня, разочаровал чем-то. Ты желаешь, чтобы я причинил ему боль? – спросил Сэл.

– Я хочу, чтобы он сходил к врачу.

– Тогда сам и убеди его это сделать, – сложил руки Сэл, вонзив в меня твердый взгляд. – Мне не хочется, чтобы он подумал, будто я утратил веру в него.

– Вы тоже это заметили, – подчеркнул я.

– Да… он выглядит неважно, – признал Сэл. И мое сердце заколотилось, а к горлу подступил ком. Одно дело – говорить правду самому себе. И совсем другое – слышать ее от Сэла.

Наш разговор прервал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в кабинет вошла Карла. Она принесла поднос с кофе и круассанами. Разлив кофе по чашкам, Карла поставила их перед нами на блюдца, а потом очаровательно зевнула и, прикрыв рот рукой, улыбнулась мне, будто пытаясь передать некое послание.

– Я устала, Сэл. Если больше не нужна, то пойду в свою комнату, – произнесла девушка с сильным акцентом, но ее английский заметно улучшился со времени нашей встречи в Гаване.

Сэл отмахнулся от нее, и Карла, покачивая бедрами, устремилась к выходу. Но, сделав несколько шагов, обернулась, чтобы посмотреть, провожаем ли мы ее взглядами. Мы провожали, и, торжествующе улыбнувшись, Карла притворила за собой дверь.

– Я тоже прободрствовал всю ночь, но в сне не нуждаюсь, – сказал Сэл. – Карла не может держаться со мной наравне. Никто не может.

– А где тетя Тереза? – поинтересовался я.

– Она с Франческой. Франческа недавно родила… Дочку… – Сэл отпил кофе и поморщился. Приготовление кофе явно не входило в таланты Карлы.

У Сэла не было сыновей. Только две дочери-двойняшки – Франческа и Барбара. Они были младше меня на девять лет, и я мало их знал. Но они мне нравились, что было странно, учитывая, что ни к тете, ни к дяде я большой симпатии не питал. В детстве Франческа и Барбара походили на маленьких утят, переваливающейся походкой семенивших за матерью, которая была настолько же округлой и светловолосой, насколько резко очерченным и темноволосым был Сэл. У тети Терезы были волосы Мэрилин Монро и ничего от ее стиля. Она всегда следила за собой – маникюр, макияж. И всегда выглядела кричаще и неестественно – как зебра, задрапированная в ярко-розовый бархат, или бабуин, замотанный в кружева. В 12 лет я написал песенку о тете Терезе, живущей в зоопарке. Она вышла смешной, но гадкой. И после того, как я спел эту песенку отцу, он не разрешал мне играть на пианино целый месяц. А мне так и не удалось с годами выкинуть ее из головы. Слова жестокие, но… точные.

Увы, тетя Тереза не была ни доброй, ни храброй, ни интересной. И меня она не любила. Как и моего отца. А лишь притворялась. По-моему, она просто ревновала мужа за его привязанность к отцу. А еще, я думаю, она боялась, что Сэл оставит все мне – всю свою большую, пропитанную кровью империю. 11 ее дочери, законные наследницы его нечестно нажитого состояния, окажутся зависимыми от нее… или, хуже того, от своих мужей. Тереза все терпела ради них. Она была дочерью Карлоса Рейны, главаря мафии из Чикаго. Отец как-то обмолвился при мне, что ее всю жизнь держали в золотой клетке и выпустили на волю только раз – для того чтобы пересадить в другую. Для Сальваторе Витале эта партия была хорошей, а вот для Терезы Рейны – нет. Сэл упрочил свои связи и влияние. И расширил семью. А Тереза стала женой человека под стать своему отцу. Женой мужчины, которого она лично совершенно не интересовала.

«Будь к ней подобрее, Бенито, – однажды сказал мне отец. – Она несчастная женщина. Одинокая. Твоя мать всегда ее жалела. Тереза десять лет пыталась родить этих девочек. Они спасли ее жизнь. Как ты и твоя мать спасли мою». Сэл был очень внимателен ко многим вещам. Он был внимателен к людям в своем окружении. К людям, которых нанимал, которым доверял. К словам, которые произносил, и к сделкам, которые заключал. Но он не проявлял должного внимания к Терезе, о чем наглядно свидетельствовало присутствие в доме Карлы.

– Карла – ваша новая… горничная? – полюбопытствовал я.

– Карла хочет стать звездой, но ей для этого нужно хорошенько подучиться. Терренс даст ей несколько уроков пения. Ты бы тоже мог с ней поработать. Может, написать для нее песню. Я знаю, ты ей нравишься. – Буравя меня темными глазами, Сэл передал мне чашку кофе.

– У Карлы нет голоса, чтобы петь, – сказал я, приняв из его рук горячий напиток.

– Как и у тебя, – заметил Сэл, – и тем не менее люди до сих пор желают слушать твои песни.

– Да, но только они их желают слушать не в моем исполнении, – возразил я.

– Карле не обязательно становиться лучшей певицей. Все равно в клубе никто толком не слушает исполнителей. Достаточно того, что она поет в тон и может украсить собой любое платье. Она отлично справится.

– Не сомневаюсь…

Уж Сэл об этом позаботится, я был уверен. А вот в то, что его заботы хватит надолго, верилось с трудом.

– Похоже, мы оба взяли под свое крыло маленьких прелестных птичек, – добавил Сэл.

Слава богу, я еще не поднес к губам чашку… А то бы пролил кофе. С притворным спокойствием я всыпал в чашку пакетик сахара и размешал его.

– Терренс сказал, что ты ходил в «Шимми» послушать Эстер Майн. Вместе с отцом, – пробормотал Сэл.

И я опять испытал страх за отца. Но страх совсем другого свойства. Я молча выдержал дядин взгляд. Я не знал, как реагировать и что говорить, и в итоге не сказал ничего.

– Вчера вечером вы тоже там были. Похоже, племянничек, тебя в ней что-то зацепило.

Я не стал спрашивать дядю, откуда ему известно, где мы с отцом провели прошлый вечер. Такой вопрос подразумевал, что мы хотели это утаить.

– Эстер Майн хорошо поет, – произнес я ровным голосом на одной ноте с Сэлом.

– Она очень хорошо поет. Я слышал ее как-то раз, когда играл в карты в «Шимми». Какая же это дыра… Но за покером можно многое узнать от людей.