Kitobni o'qish: «Лето придёт во сне. Оазис»

Лето придёт во сне. Оазис

Елизавета Сагирова

Лето придёт во сне. Оазис

Елизавета Сагирова

© Елизавета Сагирова, 2020

Дон-Жуан

На заре морозной

Под шестой березой

За углом у церкви

Ждите, Дон-Жуан!

Но, увы, клянусь вам

Женихом и жизнью,

Что в моей отчизне

Негде целовать!

Нет у нас фонтанов,

И замерз колодец,

А у богородиц —

Строгие глаза.

И чтобы не слышать

Пустяков – красоткам,

Есть у нас презвонкий

Колокольный звон.

Так вот и жила бы,

Да боюсь – состарюсь,

Да и вам, красавец,

Край мой не к лицу.

Ах, в дохе медвежьей

И узнать вас трудно,

Если бы не губы

Ваши, Дон-Жуан!

Марина Цветаева

Пролог

Я парю в янтарном медовом мареве. Моё сознание стремится раствориться в нём, как уже растворилось тело, и я хочу этого, но что-то мешает. Может быть, отголоски недавней боли там, где раньше было моё лицо. А может, голоса, навязчиво лезущие в уши, мешающие оторваться от реальности, уплыть вдаль по молочной реке в кисельных берегах.

– Зачем тебе это нужно? – Первый голос мне не нравится, мужской, грубый, со скандальными нотками, он царапает остатки моего сознания, как кора деревьев недавно обдирала ладони. – Куда ты смотрела, это же деньги на ветер!

– Не истери. – Второй голос приятнее, он женский и звонкий, как колокольчик. Пожалуй, ухватившись за него, я бы могла помочь себе уплыть быстрее, но и в нём есть нечто настораживающее, к чему не хочется прикасаться. – Я знаю, что делаю.

– Что знаешь?! Сколько ты денег отдала вот за это?! Да мы больше на лечение потратим! И вряд ли вылечим, ты видела её лицо?! Она уже никогда не будет красивой!

– Не истери, говорю! Ватсон сказал, что лазерная шлифовка всё исправит.

– Ничего она не исправит, это же рваные, а не резаные раны! Да и не только лицо, она вся – в лоскуты! Ещё не факт, что выживет.

– Выживет, раны неопасные. Сейчас кровь перельём, и очухается.

Кровь… Теперь к воспоминанию о боли добавилось воспоминание о страхе. Медовое марево поменяло цвет, стало багровым, сгустилось, уже не несло меня, а сжимало со всех сторон.

– Очухается, а потом ещё сколько её лечить?

– Сколько надо, столько и будем лечить! – Колокольчиковый голос тоже изменился, в нём зазвучала сталь. – С каких пор ты оспариваешь мои решения?

– Не оспариваю! Поздно уже оспаривать – она здесь! Просто не понимаю, в первый раз вижу, чтобы ты так глупо тратила деньги.

Колокольчик снова зазвенел, почти весело:

– У меня чуйка на прибыль, Карл, помнишь? И она подсказала, что эта потрёпанная куколка нам ещё очень пригодится.

– Это уже не куколка. – Мужской голос, наоборот, стал ещё более мрачным. – И ею не станет, хоть зашлифуйся. Вот со второй ты не ошиблась, хоть и придётся ждать, пока подрастёт. Сколько им обеим?

– Двенадцать. И ждать необязательно, не мне тебе рассказывать.

– Ну со второй-то, возможно, а вот эта ободранная, ещё неизвестно, когда вообще на ноги встанет.

– Не нагнетай. Раны хоть и глубокие, но кости целы, сухожилия не порваны. Девчонки – как кошки живучие, по себе знаю.

– А эти твои… поставщики… совсем оборзели – такие деньги драть за явный брак?

Багровое марево стало тяжёлым, давило со всех сторон, норовило залиться в нос и рот, вернуло мне боль, ноющую – в руках и ногах, резкую и дёргающую – в лице. Оказывается, тело никуда не делось, оно оставалось со мной и теперь напоминало о себе, плакало, жаловалось. Только чем я могла ему помочь?

– Кажется, пошевелилась. Надо сказать Ватсону, чтобы дозу увеличил.

– Ему виднее, что нужно делать. – Колокольчиковый голос отдалился, звучал глухо. – Пойдём, не будем мешать.

Раздались удаляющиеся шаги, что-то стукнуло, и наступила тишина. Я надеялась, что уж теперь-то ничто не помешает мне уплыть по молочным рекам, оторваться от плачущего тела, дать отдохнуть и ему, и себе. Но из багрового марева внезапно сунулась ко мне оскаленная чёрная морда с горящими глазами и длинными белыми клыками в клочьях пены. Сунулась, рявкнула и бросилась в лицо. А вместе с ней бросились воспоминания, принялись рвать душу, как недавно звериные клыки рвали тело.

Я попыталась закричать, закрыться руками, но густое марево не давало пошевелиться и не выпускало крики, заталкивало их обратно в рот, душило!

Неожиданно сквозь него протянулась прохладная рука, легла на лоб, и голос, не похожий на те, что звучали до этого, сказал:

– Тихо, тихо… ох и сильная ты, девка! Ведь в чём душа держится, места живого нет, а наркоз не берёт. Ничего, сейчас добавим…

Комар укусил в руку. Это был хороший комар, потому что от его укуса стало легче, багровое марево отступило, смягчилось, снова налилось янтарным светом. Я всхлипнула от облегчения, тело перестало плакать и отправилось, наконец, по своим делам. А я – по своим, по молочным рекам, меж кисельных берегов…

Глава 1

Поезд

Звёзды падали совсем недолго. Гораздо дольше горела церковь. Каждый раз, оглядываясь назад, мы видели оранжевое зарево, сияющее на полнеба. Правда, оглядываться много нам не пришлось. После краткого отдыха на вершине холма, подъём на который дался с таким трудом, мы снова бежали по дороге, сколько могли бежать. Потом перешли на быстрый шаг, а вскоре впереди засветились фары машины, и пришлось торопливо шмыгнуть в лес, после чего возвращаться на дорогу уже не было смысла. Мы шли по лесу наугад, пока ночь не начала сереть, а силы не покинули нас окончательно. Тогда опустились на землю, прислонившись к могучей сосне и прижавшись друг к другу.

Усталость, как моральная, так и физическая, была так велика, что даже разговаривать не хотелось. Не хотелось ничего обсуждать или строить дальнейшие планы, тишина казалась благословением. Я попыталась сообразить, как далеко нам удалось уйти от приюта, но в голове сплошные леса, дороги и ночные тени замкнулись в заколдованный круг. Клевавшая носом Яринка всё тяжелее наваливалась на меня, и становилось ясно, что в ближайшие часы двигаться дальше не получится.

Мы расстелили на земле одно пальто, укрылись вторым и положили под головы наши сумки, которые благодаря упиханным в них Яринкиным нарядам оказались мягкими и тугими, как подушки. Так и уснули, согреваясь друг о друга, вздрагивая от всего недавно пережитого…

…Растревожил меня солнечный луч, упавший на лицо. Я пыталась отворачиваться от него, прятаться под одеяло, но одеяло стало странно неудобным и никак не натягивалось на голову. Вдобавок к этому неожиданно кто-то сильно дёрнул его на себя. Я приоткрыла глаза и сразу проснулась – резко, рывком. Не было никакого одеяла, было пальто, которое я чуть не стянула с Яринки и в которое она вцепилась, не просыпаясь.

Какое-то время продолжала лежать, разглядывая окружающий нас утренний лес и восстанавливая в памяти вчерашние события. Солнце ещё не успело подняться высоко, из чего я сделала вывод, что проспали мы недолго. Было довольно свежо и очень влажно от выпавшей росы, сильно пахло хвоей. Пели птицы, и, кроме их щебета, сколько я не прислушивалась, ничего не услышала.

Странно это было – проснуться не на верхнем ярусе нашей с Яринкой кровати, не в тёплой постели под укрытием стен и крыши, а вот так – на земле, в одежде и обуви. Словно я всё ещё спала и видела сон, который был бы даже приятным, если бы не ноющие мышцы, искусанное комарами лицо и замёрзшие ноги.

– Вторник, – зачем-то сказала я вслух и ужаснулась, поняв, что при самом удачном раскладе просыпаться нам вот так, голодными и холодными, ещё три утра подряд. Если, конечно, нас не поймают раньше.

Последняя мысль заставила меня сесть. Неважно, который сейчас час, но наша пропажа в приюте уже обнаружена, а значит, и погоня в пути.

– Ярина. – Я потрясла подругу за плечо, а когда она, застонав, попыталась оттолкнуть мою руку, затрясла сильнее. – Ярин, надо идти!

Яринка долго моргала, оглядывалась с потерянным видом и безудержно зевала. А первое, о чем спросила, было:

– А воды нет?

Вода. Вчера мы переживали из-за того, что придётся четыре дня голодать, но ни разу не подумали о воде. И вот сейчас, после сумасшедшей ночи, изматывающего бега, и короткого, но очень крепкого сна, есть не хотелось совершенно, зато очень хотелось пить. Я остро осознала это после Яринкиных слов.

Мы побродили между деревьев, пытаясь слизывать росу с травы и листьев, но это лишь раздразнило жажду.

– Пойдём, – наконец решила я. – Пойдём вперёд и, может быть, наткнёмся на какой-нибудь ручей.

Яринка мрачно кивнула. Мы обе помнили, что, судя по карте местности, которую изучили вчера, поблизости не было водоёмов. Но вот ручьи… ручьи, возможно, были.

Накинув пальто и подобрав сумки, мы побрели через лес. К счастью, таёжные навыки я не растеряла и, ориентируясь по солнцу, придерживалась курса, уводящего нас всё дальше от приюта. Но очень скоро деревья впереди расступились, и мы увидели бетонный забор с возвышающимися за ним строениями и трубами, от которых шёл низкий и ровный гул.

– Что это? – спросила я Яринку хриплым шёпотом – от жажды рот и горло словно кто-то выстлал наждачной бумагой.

– Какой-то завод, наверно, – так же хрипло ответила Яринка. – Нечего нам тут делать.

С этим я согласилась, и мы пытались обогнуть возникшее на пути препятствие, пока не вышли на дорогу. Дорога оказалась не такой широкой, как та, по которой мы двигались ночью, но прямой как стрела. Она упиралась в высокие ворота, возле которых (это мы увидели даже из леса) прохаживались мужчины в пятнистой камуфляжной форме. И их вид заставил нас повернуть назад, как красные флажки заставляют загнанных волков поворачивать навстречу пулям. Не то чтобы мужчины в форме напомнили мне Белёсого, но интуиция ясно подсказала – через дорогу нам не надо.

Мы снова двинулись вдоль бесконечного забора, но уже в другом направлении. Время перевалило за полдень, жара заставила нас снять пальто и нести их в руках, затрудняя и без того не слишком быстрое передвижение. А пить хотелось всё сильнее.

Забор в итоге не кончился, но повернул вправо, дав нам возможность встать на прежний курс. И мы шли, пока низкое гудение не стихло позади, а высокие полосатые трубы не скрылись за верхушками сосен. Только тогда устроили привал. Честное слово, если бы у нас было чем перекусить, а главное, что попить, привал показался бы намного лучше, почти как праздничный пикник в честь обретённой свободы. А так мы просто посидели на краю солнечной поляны, слушая птиц и давая отдых гудящим ногам. Но даже отдохнуть толком не получилось, жажда погнала нас дальше, на поиски воды. И образ прозрачного звонкого ручья уже давно уступил место мечтам хоть о какой-нибудь луже. Сейчас мы бы и росу стали собирать в ладони по капелькам, чем пренебрегли утром. Но роса давно высохла.

Чувствовала ли я все эти часы радость от долгожданной свободы? Да, чувствовала, но она пряталась за усталостью, за жаждой и за страхом быть пойманными. Пока мы не справились даже с половиной поставленных задач. Нужно было как-то протянуть ещё четыре дня, а в ночь на пятый вернуться туда, откуда всё началось, – почти к самому приюту, к нашему лесу, на перекрёсток дорог, где будет ожидать обещанная нам машина. И вот когда я сяду в эту машину, когда переложу заботу о себе и подруге на плечи людей Дэна, других, тогда и порадуюсь от души.

Яринка тоже не выглядела счастливой. Да, она с интересом озиралась вокруг, шагала легко и не жаловалась, но с её лба не исчезала тревожная складочка, а пальцы нервно подрагивали.

Ближе к вечеру мы снова натолкнулись на забор, на этот раз деревянный, покосившийся, с недостающими в нём досками. Из-за него виднелись такие же деревянные крыши и верхушки лиственных деревьев.

– А это что? – снова спросила я у Яринки, не узнавая своего голоса – он растрескался от сухости, как трескается земля, долго не видевшая дождя.

На этот раз она ответила не сразу, щурилась, прикрывая рукой глаза от солнца, жевала губы.

– Кажется, сады.

– Какие ещё сады? – не поняла я.

– Ну, вроде вашей деревни, – попробовала объяснить подруга. – Только люди здесь не живут, а приезжают летом, растят овощи, зелень, отдыхают.

– А здесь охрана есть?

– Сторожа должны быть.

Словно подтверждая эти слова, за забором залаяла собака, причём таким низким и густым голосом, которого я раньше не слышала. Наши маслятовские лайки были звонкоголосые, как бубенчики, а этот лай больше походил на порыкивание медведя.

Яринка изменилась в лице и попятилась.

– Ты чего?

– Я это… – Подруга нервно оглянулась вокруг. – Собак боюсь. Меня кусали.

Я слегка пожала плечами. Меня тоже кусали пару раз, ещё меня царапали, лягали, бодали и клевали – когда тесно общаешься с живностью, конфликтов не избежать. Но как можно бояться домашних животных, я всё равно не понимала.

– Да брось, она ж наверняка там привязана, – попробовала я успокоить подругу, но она затрясла головой.

– Может, привязана, а может, и нет. Давай уйдём, пока нас не увидели?

Но я не могла уйти. Перед глазами маячила всплывшая из памяти картина – большая жестяная бочка, которую мы ставили в огороде для сбора дождевой воды на полив грядок. И не только мы, так делали все деревенские – не таскать же каждый раз вёдра из колодца! Может быть, и здесь поступают так же?

– Ярин… тут должна быть вода.

– Ага, а ещё нас тут могут увидеть! – зашипела подруга, пытаясь за рукав оттащить меня назад, в чащу. – О нас уже по-любому по телику передавали, мы в розыске! Увидят, позвонят в полицию, и всё.

– Да подожди ты. Видишь, дыра в заборе? Постой тут, а я только загляну – и обратно. Если найду бочку с водой или колодец, мы сможем ночью пробраться туда и попить.

Мысль о том, что придётся ждать темноты, когда вода – вот она, рядом, повергла меня в отчаяние, но отступать я не собиралась. В любом случае найти воду здесь было куда вероятнее, чем в лесу.

Мягко вывернувшись от пытающейся удержать меня Яринки, я, пригнувшись, потрусила к забору.

Одной отсутствующей в нём доски вполне хватило, чтобы протиснуться на территорию садов. Оказавшись по ту сторону, я торопливо присела. Прислушалась. Собака больше не лаяла, но до меня доносились детские голоса и стук молотка по дереву. Люди здесь, несомненно, были, оставалось лишь выяснить, насколько близко. Хорошо хоть дом, рядом с которым я оказалась, выглядел нежилым: некопаные грядки, заросшие травой дорожки между ними, тусклые, давно не мытые окна…

Не выпрямляясь, почти на четвереньках, я пробралась до одной из теплиц, заглянула внутрь сквозь пожелтевшую от старости полиэтиленовую плёнку и ещё больше успокоилась, увидев потрескавшуюся землю с торчащими из неё засохшими прошлогодними огуречными стеблями. Да, в этом году хозяева здесь или не бывали, или по какой-то причине не занимались огородом.

Обогнув теплицу, я выглянула с другой стороны и замерла. Бочка! Жестяная бочка, почти как та, что была у нас в Маслятах, только не крашеная, стояла у угла дома под водостоком.

Забыв про осторожность, я метнулась вперёд, поскуливая от нетерпения, ухватилась пальцами за край бочки, доходивший мне до груди, перегнулась через него… и почти окунулась лицом в воду. В прекрасную, душистую, отражающую небо и солнце воду!

К своему стыду, я совсем забыла про Яринку, ведь, наверное, не стоило начинать пировать без неё. В оправдание могу лишь сказать, что заняло это у меня не больше минуты. Обняв бочку, как некогда потерянного, но вновь обретённого друга, я пила огромными глотками, давясь и захлёбываясь, отчаянно фыркая от попадающей в нос воды, но и не думая отстраниться. А когда, наконец, отвалилась в сторону, живот мой, казалось, не уступал объёмами самой бочке.

Только сейчас я додумалась вновь пригнуться и медленно поползла обратно, чувствуя удивительную наполненность и гармонию с миром. Как же мало, оказывается, нужно для счастья…

Увидев меня, со съехавшими в кучу осоловевшими глазами и глупой улыбкой на губах, Яринка сразу всё поняла.

– Вода?! Где?

Я махнула рукой себе за спину, и подруга тут же кинулась туда, забыв про свой страх перед собаками.

Когда мы обе, напившиеся до одурения, ополоснувшие лица и руки, вернулись за забор, в лес и растянулись на траве, я сказала:

– Думала, помру. Никогда в жизни так не хотелось пить.

– Я тоже, – тяжко отдуваясь, ответила Яринка. – Теперь понимаю папашку, когда он говорил, что у него сушняк и что он сейчас сдохнет.

– «Сушняк»? – не поняла я.

– Ну похмелье. Когда люди пьют, им утром плохо делается.

Это я знала. У нас в Маслятах баба Тася делала брагу, которую взрослые пили по праздникам. Но случалось это редко, и на следующее утро никто не подыхал, хоть и любили подшучивать друг над другом на эту тему.

– Подожди, – внезапно вспомнила я, – а разве в городе можно так пить? Разве продают?

Яринка фыркнула:

– Знать надо, где продают. Батя знал. Если бы и я знала, как всё дальше будет, то сдала бы его с этим в полицию.

Мы замолчали. Солнце уже клонилось к западу, но грело ощутимо, в лесу не шевелился ни один листок. Похоже, лето в этом году пришло раньше обычного.

Незаметно для себя я задремала, убаюканная теплом и тишиной. Яринка, видимо, тоже, потому что прозвучавший внезапно грохот застал врасплох нас обеих. Резко сев, я затрясла головой, начала оглядываться, не понимая, куда пропал солнечный свет и почему деревья вокруг гнутся и стонут.

– Гроза! – первой сообразила Яринка. – Сейчас ливанёт!

Я запоздало посетовала на себя за несообразительность. Следовало ожидать, ведь парило целый день и ветра не было. Вот ведь закон подлости! Первая майская гроза, и, разумеется, именно тогда, когда мы остались без крыши над головой!

– Дайка! – Яринка вскочила на ноги и бестолково заметалась между деревьями. – Надо куда-то спрятаться! Если промокнем – ночью дуба дадим!

Так точно, дадим. В сыром после ливня лесу одежда будет сохнуть целую вечность!

– Теплицы! Давай в теплицу!

Подхватив с земли пальто и сумки и чуть приободрившись, мы снова побежали к забору. Но, как выяснилось, приободряться было рано. Когда мы забрались под прикрытие натянутой на металлический каркас тепличной плёнки, я поняла, что убежище это никудышное. Конечно, от дождя оно укрыло бы нас отлично, но не от взгляда того, кому бы вдруг вздумалось посмотреть в нашу сторону.

– Не годится! – Я начала выпихивать Яринку наружу (она упиралась!). – Теплица вся прозрачная, нас видно!

– Куда тогда?!

Отчаявшись вытолкать подругу под надвигающийся дождь, я вылезла сама и кинулась к дому, прижалась к стене. Но козырёк крыши, нависающий надо мной, оказался слишком узок и не мог послужить укрытием. А гроза была уже близко, молнии вспарывали тучи над лесом, крепкий ровный ветер гнул к земле кусты и травы, от леса шёл ровный могучий гул. Тогда я скользнула за угол, огибая дом, и там нашла то, что искала.

Небольшая деревянная веранда за сплошными перилами. Чуть не взвизгнув от такой удачи, я повернулась, чтобы привести сюда Яринку, но та уже оказалась рядом и по ступенькам на веранду взбежала раньше меня. А там мы уселись на пол, невидимые с улицы, защищённые от дождя и от ветра, снова почти счастливые.

И сразу с неба рухнула водяная стена.

Яринка что-то весело прокричала, но я не услышала её за шумом дождя и раскатами грома. Мы отползли в угол веранды, куда не долетали брызги, и легли, постелив пальто на дощатый пол. Бессонная ночь давала о себе знать, ливневая пелена отгораживала нас от остального мира, создавая иллюзию безопасности, и мы почти сразу уснули, невзирая на вспышки молний и грохот.

Сколько шёл дождь? Я не знаю. Когда открыла глаза, было темно и тихо, лишь звенели где-то капли. Яринка мирно сопела, уткнувшись мне в плечо. Судя по затёкшему, одеревеневшему телу, я очень долго пролежала в одной позе. Да и сна не было ни в одном глазу, и ноги перестали гудеть, что явно говорило в пользу того, что на сей раз мне удалось выспаться. Это и обрадовало, и напугало. Обрадовало потому, что я знала, как важен сон, особенно в такие трудные времена, какие наступили сейчас у нас. А напугало тем, что теперь, когда жажда и усталость отступили, дал знать о себе голод. Быстро прикинув в уме, я поняла, что у нас не было ни крошки во рту уже больше суток. Но удручало не это. Если даже сейчас так ужасно хочется есть, что же будет с нами к исходу четвёртого дня? Мы вообще сумеем идти? Сможем явиться на место встречи с другими?

Осторожно выбравшись из-под пальто и укрыв им Яринку, я сходила до бочки с водой, где снова от души напилась. Пить не хотелось, но я ещё слишком хорошо помнила недавние муки жажды. А ещё надеялась, что сумею хоть чуть-чуть обмануть этим голод. Не вышло, только в животе начало громко бурчать, словно бедный мой организм ругался на такое издевательство.

Вздохнув, я снова забралась под пальто и, прижавшись к Яринке, стала глядеть в ночное небо. Оно уже не было звёздным, как прошлой ночью, теперь его закрывали низкие влажные тучи, и оставалось лишь надеяться, что дожди не зарядят на несколько дней. Не можем ведь мы ещё почти трое суток отсиживаться на этой веранде!

Если бы я тогда знала, что отгремевшая недавно гроза спасла нас с Яринкой, то, наверно, сейчас не смотрела бы на тучи так сердито и уныло.

Церковь удалось потушить лишь под утро, но толку от этого получилось мало – изнутри она выгорела полностью, остался лишь кирпичный каркас с чёрными, обуглившимися колоколами… Когда пожарные машины уехали и полиция занялась выяснением причины возгорания, охрана подняла записи с камер. И им не понадобилось много времени для того, чтобы отыскать на этих записях кадры, запечатлевшие две девичьи фигурки, сначала тайком пробирающиеся к церкви, а потом убегающие от неё. Агафья к тому времени тоже обнаружила наше отсутствие, вот всё и сошлось. Специально обученные собаки напали на наш след ближе к полудню и уверенно повели за собой преследователей. Думаю, что они были уже недалеко, когда разразилась гроза, и упавший с неба плотный ливень смыл наши следы, остановив погоню.

Но всё это я узнала намного позже, а сейчас зябко ёжилась на дощатом полу чужой веранды, глядя, как над деревьями встаёт серый рассвет, а от земли поднимается туман. В этом тумане застучал колёсами, протяжно прокричал поезд. На этот раз звук был гораздо ближе и яснее, чем слышался из приюта. Отвечая ему, неподалёку снова по-медвежьи забухала собака, и Яринка завозилась рядом, жалобно застонала во сне. Я постаралась прижаться к ней плотнее, дать почувствовать поддержку, но чёртова псина не унималась и, в конце концов, разбудила мою подругу.

– А еды нет? – совсем как в прошлое утро про воду спросила Яринка, перестав протирать глаза и потерянно оглядываться.

– Знаешь же, что нет, – устало ответила я.

– А если… на огородах поискать? В других теплицах?

Я об этом уже думала, но… было только начало мая, и, скорее всего, многие владельцы здешних огородов, по примеру хозяина нашей гостеприимной веранды, пока ничего ещё не сажали и уж тем более не вырастили. Ещё я успела подумать о том, чтобы попытаться забраться в один из домиков и поискать в нём какие-нибудь съедобные запасы, но сразу отмела эту идею. Во-первых, велик шанс попасться, во-вторых, вряд ли кто-то стал бы оставлять здесь скоропортящиеся продукты, а значит, мы не найдём ничего, кроме круп или овощей, которые нам всё равно негде приготовить.

Мысли подруги, как выяснилось, текли в том же направлении, потому что она сказала:

– Раньше бомжи забирались в дачные домики и даже жили там, пока хозяев нет.

– Кто забирался?

– Бомжи. Ну так называли бездомных людей, батя рассказывал. А потом, когда стали сажать в тюрьму за тунеядство, их всех переловили. Так что, наверно, можно залезть к кому-нибудь, найти поесть…

Её прервал вновь раздавшийся собачий лай. И на этот раз лай был не ленивым, тем, каким собаки развлекают себя в минуты безделья, а яростным, заполошным. Забренчала цепь, а потом, перекрывая эти звуки, прозвучал длинный требовательный автомобильный сигнал.

Мы рывком сели.

– Кто-то приехал, – шепнула Яринка, но я подняла руку, призывая её к молчанию.

Раздался сердитый мужской оклик, и собака замолчала. До нас донеслись обрывки разговора. Кем бы ни были прибывшие, они не торопились проезжать в сад, а о чём-то деловито и строго расспрашивали сторожа. Спасибо туману, любезно донёсшему эту информацию до наших ушей. Я почувствовала, как волоски по всему телу встают дыбом – непередаваемое ощущение, пришедшее к нам, надо думать, от далёких, ещё мохнатых предков. И кто-то из этих предков сейчас протянул через тысячелетия мохнатую свою лапу и ею ощутимо пихнул меня в бок.

– Уходим! – Я вскочила, сдёрнула пальто с Яринки.

– Ты чего? – возмутилась было она, но я яростно зашипела:

– Тихо ты! Туман далеко звуки разносит. Это за нами, ищут. Надо бежать.

– Да с чего ты взяла? – Тем не менее подруга встала, потянула на себя сумку. – Дачники приехали, вот и всё.

– Может быть. А может, и нет. – Не рассказывать же ей про вставшие дыбом волоски и мохнатого предка. – Всё равно надо уходить, нельзя долго на одном месте. Ещё попьём и пойдём.

Мы напились впрок, несмотря на то что воды сейчас, после ливня, вокруг хватало, могло даже быть и поменьше. Обувь промокла сразу, едва только мы выбрались за забор и вступили в лес, а позже благодаря туману и падающим с листьев каплям отсырела и остальная одежда. Чтобы не замёрзнуть, мы чередовали быстрый шаг с бегом, уходя всё дальше от приютивших нас на ночь садов. Дождя больше не было, и на том спасибо, но вот туман очень затруднял передвижение. В нём я быстро потеряла любые ориентиры и вела подругу наугад. Впрочем, сейчас это было уже неважно, мы не преследовали цели прийти в некую конечную точку, нам просто нужно было двигаться. Мы и двигались, стараясь не замечать голода, грызущего нас изнутри, и рождённой им слабости в ногах. Несколько раз пересекали тропки, однажды вышли к линии электропередач на широкой просеке, но в основном вокруг была лишь сырая чаща.

Когда, по моим прикидкам, наступило позднее утро, туман наконец рассеялся. Но тучи не разошлись, было по-прежнему пасмурно и прохладно. Усталость давала о себе знать, но садиться на мокрую траву совсем не хотелось, поэтому мы продолжали кое-как плестись вперёд.

– К вечеру вернёмся в сады? – уныло спросила Яринка. – Надо искать еду, я ещё два дня так не выдержу.

– Вернёмся, – успокоила я, не став уточнять, что думаю по поводу шансов раздобыть там хоть что-то съестное.

– И как только раньше жили эти… как их… бомжи? – Голос подруги звучал изнеможённо, она делала паузы между словами, словно даже собраться с мыслями ей теперь стоило усилий. – И ведь они даже зимой выживали, что же нам так плохо?

Никогда не надо жаловаться. Никогда. А в особенности говорить, что тебе плохо. Потому что Бог, судьба, вселенная, назови как хочешь, не упустит возможности доказать, что может быть ещё хуже. Намного, намного хуже.

Не успела Яринка договорить роковую фразу, как далеко в лесу за нашими спинами зазвучал собачий лай. И был это не простой лай, а охотничий, азартный! С таким лаем наши маслятовские лайки гнали добычу по тайге.

Яринка замерла с повисшей в воздухе ногой, её ресницы задрожали, рот жалобно округлился.

– Собаки…

– Если бы только собаки. – Я дёрнула подругу за руку, выводя из ступора. – Это могут нас искать! Бежим…

Просить дважды не пришлось, Яринка рванула вперёд с такой резвостью, что временно оставила позади даже меня. Я спешила за ней, изо всех сил стараясь подавить прущую из подсознания панику, густой тёмный страх загнанного в угол зверька, лишающий воли и разума. Нельзя полагаться на одни инстинкты, сейчас, как никогда, нужно думать головой! Хотя о чём тут думать? Спрятаться посреди леса, если нас действительно преследуют собаки, не удастся, а значит, остаётся одно – бежать вперёд, пока хватит сил.

И мы бежали.

Ветки трещали под ногами, в обуви хлюпало, а одежда была заляпана летящей из-под ног грязью. А ещё очень мешала слабость – последствие голода и усталости, и уже через каких-то минут десять я поняла, что долго нам уходить от погони не удастся. Яринка, теперь слегка отстающая от меня, дышала хрипло и надсадно, иногда судорожно кашляла, а один раз упала, зацепившись ногой за что-то скрытое в траве. Я помогла ей встать и уже не отпускала руку подруги. Но нам всё равно скоро пришлось перейти на шаг, чтобы иметь возможность восстановить дыхание.

Погони больше не было слышно, однако это ни о чём не говорило. Вовсе не обязательно собакам лаять без перерыва, чаще они идут по следу молча. Конечно, есть надежда, что мокрый лес не будет хранить следы долго, или, что это вообще не погоня, а те же дачники, выгуливающие в лесу своих питомцев… Только смутное ощущение, похожее на пристальный взгляд в затылок, ясно говорило мне, что такие надежды напрасны.

Лес пошёл под уклон, и я обрадованно потащила Яринку в низину. Если там ручей или болотце, то у нас есть шанс сбить погоню со следа, пусть даже ради этого придётся окончательно вымокнуть. Но впереди среди деревьев наметился просвет, и пришлось замедлить шаги, а потом и вовсе остановиться.

Мы опять вышли к людям.

– Что это? – спросила я Яринку, которая тяжело дышала, привалившись к ближайшему сосновому стволу.

Сама я, как ни приглядывалась, не могла понять, что вижу там, где обрывается линия деревьев. Вроде бы снова забор? Только на этот раз не бетонный и не деревянный, а… железный? И запах… не то гарь, не то дым. Ещё один завод?

Яринка проследила в направлении моего взгляда и устало выдохнула:

– Железка…

Мне это совершенно ничего не объяснило, и, решив, что раз идти назад всё равно нельзя, и выбора у нас нет, я осторожно двинулась дальше. Но лишь приблизившись почти вплотную к странному «забору» и разглядев под ним ряды больших металлических колёс, я поняла, что вижу. Поезд. Товарный поезд на блестящих рельсах тянулся перед нами в обе стороны без конца и края.

Так вот откуда доносились стук колёс и гудки тепловозов, которые были слышны по ночам в приюте…

Мы вышли из леса и приблизились к составу. Яринка опустилась на колени, заглянула под железное брюхо ближайшего вагона. Не поднимаясь на ноги, сказала:

– С той стороны дома. Похоже, это какая-то станция.

Я почувствовала бесконечную усталость. Выходит, и вперёд нам тоже нельзя. Кто угодно, увидев двух мокрых, заляпанных грязью девочек в одинаковой одежде, с самодельными рюкзаками и растрёпанными косами, заподозрит неладное. А учитывая то, что, скорее всего, наши фотографии уже висят на каждом столбе и мелькают в теленовостях, то отправиться к людям – всё равно что назад, в руки преследователей.

Стоило подумать о погоне, как она дала о себе знать – в лесу снова залаяла собака. Яринка дёрнулась всем телом.

– Мы не успеем обойти поезд, придётся лезть под ним!

– Куда лезть? – уныло спросила я. – На той стороне люди.

– Лучше люди, чем собаки. – Яринка так и не встала на ноги и явно примеривалась, как проскочить под вагоном подальше от устрашающих пар могучих колёс.

– Я не полезу под поездом! – торопливо предупредила я. – Вдруг он поедет?

– Ага, столько стоял и не ехал, а тут так обязательно поедет, – закатила глаза Яринка.

Вот всегда подозревала, что у подруги, как выражались у нас в Маслятах, «поганый» язык. Что недавно в лесу она накаркала погоню своей жалобой, что сейчас! Не успела я ничего ответить на это её воистину несчастливое высказывание, как поезд вздрогнул всем своим бесконечным железным туловищем. От начала состава к его хвосту прокатился рокот, и я отпрыгнула назад, а Яринка, уже подобравшаяся почти к самым колёсам, клубком откатилась в сторону.

– Ай, мама! – Она торопливо вскочила, зачем-то тряся ладонями. – Вот зараза!

Товарняк поехал. Очень медленно его чудовищная тяжесть двинулась по рельсам, заставляя вздрагивать землю под нашими ногами. Я невольно залюбовалась этой картиной, испытывая трепет и восхищение. Никогда до сего момента мне не доводилось видеть поезда вживую, да ещё так близко. Дисплей планшета и даже большой экран телевизора в приютской гостиной, оказывается, не передавали и десятой доли стальной мощи этого ожившего чудовища. Невозможно было поверить, что гигантская грохочущая змея сделана руками человека…

– Пригнись! – Яринка дёрнула меня за руку.

– Что? – Заворожённая зрелищем медленно набирающего скорость товарняка, я не сразу сообразила, что напугало мою подругу. А когда увидела – торопливо присела на корточки. До этого мимо ползли высокие глухие вагоны-контейнеры, но сейчас к нам приближались открытые платформы с невысокими бортиками, которые уже не могли бы скрыть нас от взглядов с другой стороны.

Теперь мои глаза оказались на уровне всё быстрее и быстрее катящихся по рельсам колёс, за которыми можно было видеть фонарные столбы, ещё дальше – улочку с деревянными домами, и… бредущих по этой улочке двоих мужчин в форме железнодорожников. Были они ещё далеко, но с каждым шагом неумолимо приближались.

Вот и закончилась наша беготня. Сейчас поезд пройдёт мимо, и мы окажемся в клещах, как на ладони между надвигающейся из леса погоней и двумя скучающими служивыми, которые точно не замедлят к этой погоне присоединиться.

Яринка тоже увидела новую опасность. Она шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы, загнанно оглянулась через плечо на деревья, из-за которых вот-вот должны были появиться преследователи, снова дёрнула меня за руку:

– Делай как я!

И, резко сорвавшись с места, кинулась к движущемуся составу.

Раскрыв рот, я смотрела, как она подбежала вплотную к одной из платформ, несколько метров трусила рядом, а когда поравнялась с короткой металлической лесенкой, ухватилась за неё руками и запрыгнула на нижнюю ступеньку. Призывно оглянулась на меня. Только тогда я поняла, что уже бегу следом, бегу движимая одним желанием – не позволять увеличиться расстоянию между собой и подругой.

Яринка перегнулась через низкий бортик платформы и кувыркнулась вниз, но тут же приподнялась, снова замахала мне рукой. Я догнала уже довольно резво движущуюся над землёй лесенку, ухватилась за неё, чуть не потеряв при этом равновесие. Неуклюже побежала рядом, обмирая от близости грохочущего чудовища.

– Прыгай! – крикнула Яринка. – Быстрее!

Я сама понимала, что надо быстрее, ноги уже еле успевали за ускоряющейся платформой, но не могла побороть боязнь. Казалось, стоит только оторваться от земли, и я упаду под огромные вращающиеся колёса, хищный блеск которых видела у себя под боком.

– Прыгай! – снова закричала Яринка. – Насыпь!

Я не сразу поняла, что она имеет в виду, но проследила за взглядом подруги и от страха чуть не отпустила лесенку. Впереди начинался подъём, земля уходила вниз, и её заменяла крутая насыпь из щебня. Бежать по ней я бы точно не смогла.

– Да прыгай же!

Зажмурившись от страха и судорожно вдохнув, я толкнула себя вверх и вбок, прижавшись грудью к мокрому и холодному металлу лестницы, на миг повисла на руках, заболтала ногами. И встала коленом на нижнюю ступеньку. Опасливо глянула вниз, торопливо подтягивая вторую ногу. Подо мной уже проносилась щебёнка…

– Залазь! – Яринкины пальцы вцепились в мой рукав, и я торопливо поползла по лесенке. К счастью, она была очень короткая, и скоро я, совсем как недавно подруга, кувыркнулась через борт на дно платформы. Ошалело начала приподниматься на четвереньки, но Яринка навалилась сверху, прижала всем весом.

– Не высовывайся, могут увидеть!

И то верно. Поезд набирал ход, уносил нас прочь от погони, но если кто-то успел заметить нашу «посадку», хотя бы те железнодорожники на станции, то пиши пропало. С этой платформы мы никуда не денемся, скорость уже такая, что прыгать опасно.

Несколько минут мы лежали без движения, приходя в себя. Наконец, я приподняла голову и попыталась выглянуть за бортик. Деревянные домики и дорога между ними давно остались позади, теперь мимо с обеих сторон летел только лес. Я смотрела на него и чувствовала, как постепенно испуг сменяется осторожной радостью. Оторвались?

Словно отвечая на мой незаданный вопрос, Яринка весело прокричала рядом:

– Они нас не заметили! Я видела, когда мы уезжали, они смотрели в другую сторону! А те, с собаками, из леса так и не вышли!

– Ты молодец! – прокричала я в ответ – несущийся товарняк гремел так, что разговаривать тише не имело смысла. – С поездом быстро сообразила!

Яринка сияла. И надо сказать, имела на это полное право. Вот так красиво уйти из клещей, из, казалось бы, безвыходной ситуации, дано не каждому. Повинуясь радостному порыву, мы обнялись и, продолжая держать руки на плечах друг друга, восторженно смотрели на мчащиеся назад деревья. Ветер ревел вокруг, трепал наши волосы и одежду, холодил разгорячённую кожу. Вибрация чудовищной тяжести состава передавалась в моё тело через дно платформы, и, на какой-то миг почувствовав себя одним целым с мчащимся вперёд железным зверем, я чуть не завизжала от восторга. Наверно, и завизжала бы, всё равно визг не был слышен за грохотом колёс, но где-то глубоко внутри, за восторгом и ликованием, царапался беспокойный червячок. А прислушавшись к нему, я уже по-другому посмотрела на несущийся мимо бесконечный лес.

И спросила у Яринки:

– А как мы теперь назад?

Глава 2

На свободе

– А как мы теперь назад? – тревожно спросила я у Яринки, но она поглядела на меня совершенно безмятежно.

– Да так же. Дождёмся, когда поезд остановится, и спрыгнем. А потом по рельсам обратно, времени у нас полно.

И я успокоилась. Действительно, впереди ещё почти трое суток, по крайней мере будет чем их занять, вместо того чтобы бесцельно ходить кругами по лесу.

Мы устроились у борта платформы, положив на него руки, и любовались проносящимися мимо пейзажами. Когда попадались переезд или жилые дома, приходилось пригибаться, но это случалось нечасто. Вдобавок ко всем радостям тучи, обложившие небо со вчерашней грозы, начали быстро рассеиваться, показалось солнце, и под его лучами и встречным ветром наша сырая одежда стала стремительно сохнуть.

Так прошёл час. За ним другой. А поезд и не думал останавливаться. Я всё чаще косилась на Яринку и видела, как постепенно безмятежность на её лице уступает место сомнениям, а на лбу всё яснее обозначается знакомая тревожная складочка.

Когда солнце на уже совершенно безоблачном небе минуло зенит и заскользило к западу, я придвинулась к подруге и прокричала сквозь грохот колёс:

– Ярин, когда он остановится?

Она замешкалась с ответом, что само по себе было очень дурным признаком, а потом призналась, избегая моего взгляда:

– Я раньше только на электричках ездила! Они останавливались очень часто! А этот… не знаю…

Я помолчала, пытаясь осознать серьёзность этого заявления. Вот же Яринка… электрички у неё! Но обвинять подругу не было ни желания, ни смысла, всё равно она молодец, что придумала запрыгнуть на этот поезд, ведь тогда иного выхода у нас всё равно не было.

В течение дальнейших нескольких часов мы не разговаривали. Не потому, что трудно было каждый раз перекрикивать грохот мчащегося в неизвестность состава, а просто – о чём теперь говорить? Поезд не останавливался, он, равнодушно стуча колёсами, увозил нас всё дальше от приюта, от нашего леса, от встречи с другими. Я не знала его скорости и никак не могла её измерить, но уже понимала, что позади осталось такое расстояние, которое не пройти пешком и за две недели, не то что за три дня. Сначала я тешила себя мыслью, что мы сможем так же запрыгнуть на другой поезд, идущий в обратном направлении, и вернуться. Но чем дальше мы ехали, тем больше я видела стрелок и поворотов, рельсы то разветвлялись, убегая в разные стороны, то снова собирались в одно полотно. И не было никаких гарантий, что, даже если нам удастся попасть на другой состав, он не увезёт нас в совершенно чужом направлении.

Глаза уже устали от мельтешения деревьев и столбов, солнце пекло нестерпимо, и мы легли у переднего края платформы, который хоть как-то мог защитить нас от встречного ветра. Прикрыли головы полами пальто, создавая искусственную тень. От бесконечной тряски и грохота я впала в некое потустороннее состояние и не ощущала времени. Может быть, даже задремала. Не помню, знаю лишь, что в себя меня привёл сбой в равномерном стуке колёс. Теперь он стал реже. Мы явно замедлялись.

Настороженно высунув голову из-под пальто, я зажмурилась от яркого света и не сразу разглядела, что Яринка уже не лежит рядом, а сидит в неудобной позе, напряжённо вытянув шею. Я последовала её примеру, но тут же испуганно пригнулась. Мы ехали сквозь какой-то город, мимо проплывали высотные дома и оживлённые улицы. Снова пришлось распластаться на полу, чтобы не быть кем-то случайно замеченными. Теперь наш поезд двигался медленнее, несколько раз сипло вскрикнул, навстречу проезжали другие составы, как товарные, так и пассажирские. Из их окон нас наверняка было видно как на ладони, и оставалось только надеяться, что у пассажиров хватает своих забот, чтобы уделить внимание двум ненормальным сумасбродкам, катающимся на открытой платформе товарняка.

Яринка придвинулась ко мне, обрадованно прокричала:

– Вот теперь он точно остановится!

Но я не разделяла её энтузиазма. Ну остановится, и что? Куда мы денемся посреди незнакомого города? Да нас опознает первый же полицейский, а может, и просто любой прохожий, у которого дома есть телевизор. Я и сама не раз видела в приюте, как прерывали трансляцию кино или передачи, чтобы показать фотографии пропавших людей.

Но поезд не остановился. Двигаясь то медленнее, то быстрее, он миновал город, оказавшийся не таким уж большим, и, набирая скорость, устремился дальше по своему неизвестному нам маршруту. Ещё какое-то время я сидела у бортика, непонятно, на что надеясь, потом вновь улеглась на дно платформы, где уже лежала Яринка.

Вот было бы здорово, начала я мечтать, двигайся наш товарняк на восток, в сторону Сибири! Мы бы доехали до тайги и отправились на поиски деревни вроде Маслят. И обязательно нашли бы её, и нас бы приняли там как родных, едва узнав, кто мы такие и через что прошли. А потом кто-нибудь из местных жителей пригляделся бы ко мне повнимательнее и спросил: «А твою маму случайно не Аля зовут?» И я бы закричала: «Да, да, Аля, Алина!» И все бы радостно засмеялись, потому что всё так замечательно складывается, ведь Аля и Марк, сбежавшие из тюрьмы, тоже пришли сюда и скоро вернутся с охоты…

Из мечтаний, которые уже почти перешли в тяжёлый сон, меня выдернул гудок тепловоза впереди. И я свернулась комочком, пытаясь спрятаться сама в себя от чёрной безнадёжности. Наш поезд ехал не на восток, а на юг. Всё время строго на юг. И я впервые пожалела о том, что умею безошибочно определять по солнцу стороны света. Лучше бы погода осталась пасмурной, тогда у меня, по крайней мере, была бы какая-то надежда…

Пейзаж вокруг изменился. Больше не было корабельных сосен, не было и елей. Сначала лес стал лиственным, а потом вообще исчез, уступив место полям вперемешку с небольшими рощицами. Однажды мы пронеслись над широкой рекой, и у меня даже мелькнула шальная мысль прыгнуть в воду, но мимо в смертельной близости пролетали чугунные пролёты моста…

Вид синей водной глади вновь разбудил в нас жажду, и я с тоской вспомнила оставшуюся далеко позади бочку, наполненную сладкой дождевой водой. Где она сейчас, эта бочка? Где гостеприимная веранда пустующего дачного домика? Необъятные просторы уносились назад, и не было им ни конца, ни края…

Один раз поезд всё-таки остановился, но вокруг оказалась шумная станция со снующими туда-сюда людьми, а деловитые дядьки в оранжевых жилетах шли вдоль состава, громко стуча по колёсам и перекрикиваясь друг с другом. Да и остановка оказалась совсем недолгой – уже скоро впереди снова загудел тепловоз, состав содрогнулся, и наше невольное путешествие продолжилось.

Закат солнца мы встретили с радостью. Он обещал скорую прохладу, а вместе с ней, возможно, хоть частичное избавление от мук жажды, которая на этот момент уже заглушила голод. Но вышло совсем не так. Да, жара спала, но на смену ей вместе с сумерками пришёл холод. Резкий встречный ветер не давал никакой возможности согреться. Прижавшись друг к другу у переднего бортика, мы, как могли, завернулись в пальто, но это не помогало – холод шёл в том числе и снизу, от железного дна платформы.

Эта ночь тянулась бесконечно. Поезд мчался сквозь тьму, и назад убегали близкие и далёкие фонари, встречные составы, тёмные груды деревьев. А ещё окна. Чьи-то уютно светящиеся окна, за которыми счастливые люди нежились в своих тёплых постелях. Той ночью я впервые почувствовала ненависть к тем, чья судьба сложилась удачнее моей. Чем они лучше меня, эти холёные горожане, которые не знали и никогда не узнают, как это – быть оторванной от родителей, от всего того, что ты знала и любила? Какое право они имеют наслаждаться домашним уютом, когда я замерзаю здесь, под резким ветром, когда губы мои потрескались от жажды, а живот свело от голода? В чём моя вина и в чём их заслуга?

Яринка не разговаривала со мной. Она лежала, подтянув колени к животу, и даже сквозь тряску товарняка я ощущала бьющую её крупную дрожь. Но помочь подруге ничем не могла, лишь теснее прижималась к ней, пытаясь хоть чуть-чуть поделиться своим теплом, которого, впрочем, и сама уже не ощущала. Во всей этой ситуации радовало, пожалуй, только одно – перед лицом физических страданий померкла безвыходность нашего положения. Я больше не думала о том, что не попаду на встречу с другими, о том, что больше не увижу Дэна, о том, что, даже если мы, в конце концов, покинем чёртов поезд, идти нам будет совершенно некуда. Всё, к чему теперь свёлся смысл моего существования – это желание согреться, попить и поесть. Три великие цели, затмившие всё остальное. И оно, это остальное, сейчас казалось ничего не значащей ерундой, недостойной внимания.

Рассвет, забрезживший на востоке спустя вечность, не принёс облегчения, но принёс надежду. Мы увидели, что небо чистое, а значит – скоро будет солнце. Солнце, от чьих лучей вчера мы не знали, куда деваться, и приветствовать которое сейчас были готовы с фанатизмом древних язычников.

В разгорающемся свете нового дня я посмотрела на Яринку, которая поднялась с пола и теперь сидела, обхватив себя за плечи, неотрывно глядя на зарумянившийся горизонт. Посмотрела и испугалась. Никогда не думала, что человек за какие-то пару дней может так повзрослеть. С её лица исчезла детская округлость, скулы болезненно заострились, губы потрескались, а на шее проступили синие венки. Но разительнее всего изменились глаза. Запавшие, обведённые тёмными кругами, они приобрели совершенно не свойственное моей подруге выражение смиренной обречённости.

Я даже пожалела, что у нас с собой нет зеркала – хотелось посмотреть, не произошли ли и со мной подобные перемены? Во всяком случае, то, что я похудела, было уже понятно по обвисшему, ставшему свободным в талии платью. Да и волосы, падающие на глаза спутанными сосульками, оставляли желать лучшего. Ох, видела бы нас сейчас Агафья…

Агафьи здесь не было. Не было ничего, хоть чем-то напоминающего прежнюю жизнь. Было грохочущее чудовище, уносившее нас на своей бесконечной железной спине в неведомые дали, были пролетающие мимо чужие места, уже ничем не похожие на окружающие приют уютные сосновые леса. Казалось, даже небо стало другим, более глубоким, и уже не ласково-голубым, а ярко-синим даже на рассвете.

– Дайка, надо прыгать! – хрипло прокричала-просипела Яринка и закашлялась.

Я непонимающе уставилась на неё.

Подруга мотнула головой в сторону восходящего солнца.

– Сегодня будет жарко! Очень жарко! Я пить хочу!

Я тоже хотела пить. Голод давно забылся, перестал существовать, холод тоже почти отступил, но жажда никуда не делась, она была тут, с нами, горячей сухой рукой сжимала горло. И уходить не собиралась. «Плоть слаба», – говорил батюшка Афанасий на службах, но только теперь я поняла горький смысл этих слов. Если бы можно было сейчас отмотать время на три дня назад и отказаться от всей это авантюры, отказаться от Дэна, от встречи с другими, от шанса на новую жизнь в обмен на стакан обычной воды, я бы это сделала. Я бы выпила этот стакан и осталась жить, как жила, выбросила бы из головы всё, кроме желания ежедневно получать необходимый для жизни минимум. Воду. Еду. Тепло. И будь что будет…

Перегнувшись через борт, я посмотрела вниз, на несущуюся под нами землю. Потом на Яринку. И покачала головой. Прыжок с поезда сейчас означал если не смерть, то тяжёлые травмы точно. А в нашем положении даже растянутая лодыжка – конец всему. Не сможем идти, не сможем найти воду. Яринка поняла, застонала и легла ничком на трясущееся дно платформы.

Так мы встретили новый день.

Солнце быстро карабкалось вверх, держа курс на зенит. Оно согрело нас, больше не было необходимости сжиматься в комочек, и мы смогли вытянуться во весь рост. Любоваться проносящимися мимо пейзажами уже не было ни сил, ни желания. Но, время от времени поднимая голову, чтобы осмотреться, я замечала, как изменились эти пейзажи. Исчезли редкие рощицы деревьев, а по обеим сторонам путей тянулись бескрайние поля, то беспорядочно заросшие сорной травой, то тщательно вскопанные и казавшиеся чёрными от вывернутой наизнанку земли. Иногда попадались мелкие речушки и болотца: от них я торопливо отводила глаза, чтобы лишний раз не дразнить и без того свирепствующую жажду. Но это мало помогало. Ближе к полудню, когда наше пребывание на платформе сравнялось одним суткам, я впервые подумала, что здесь мы можем умереть. Ведь если без еды человек способен протянуть месяц и дольше, то жажда куда более сурова. Три дня, четыре? Добавить сюда невыносимый солнцепёк днём и ветреный холод ночью – вот и готовы очень благоприятные факторы для неизбежной гибели. Но намного раньше мы ослабеем настолько, что уже не сможем покинуть злополучный поезд, даже если он остановится.

А значит, пора что-то делать.

Перекатившись поближе к Яринке, я прокричала, чтобы она готовилась прыгать. Подруга посмотрела на меня непонимающими мутными глазами.

– Прыгать?

– Да! Я сейчас сяду у края и буду смотреть, где лучше! Как только скажу, сначала выбрасывай сумку, а потом прыгай сама!

Яринка подумала, безразлично кивнула и снова уронила голову на руки.

И, устроившись у бортика, я стала ждать.

Судьба улыбнулась нам после обеда, когда солнце висело в зените и муки жажды стали настолько чудовищны, что я уже готова была покинуть поезд на полном ходу, как только увижу впереди очередную реку или озерцо. Да что там озерцо, хоть лужу! И пусть при этом мы переломаем кости, но даже с переломами обязательно доползём до этой лужи. Напьёмся вволю, а там можно будем и помирать.

Но прыгать на скорости не пришлось. Впереди вдруг снова затрубил тепловоз, а затем сила инерции швырнула меня вперёд, на дно платформы. Под ней завизжали колёса, по составу от носа к хвосту снова прошёл грохот, и поезд начал тормозить, сотрясаясь всем своим многотонным телом.

При падении я ударилась о бортик плечом и щекой, да так, что из глаз полетели искры, но даже не почувствовала боли. Сразу снова села, цепляясь пальцами за неровности в полу. Поезд тормозил – с трудом, со скрежетом, в борьбе с самим собой – но тормозил, и куда быстрее, чем это было раньше! Я обернулась к Яринке, крикнула хрипло:

– Прыгаем! Сейчас!

Но она уже и сама подобралась, схватила в охапку вещи. Преодолевая силу инерции, по-прежнему тащившую нас к переднему бортику, мы изловчились и вышвырнули вон свои сумки и пальто. И, если сумки упали на соседнее полотно между рельсами, то пальто, отчаянно замахав рукавами, унеслись по воздуху куда-то назад, скрылись из виду. Поезд продолжал снижать скорость, и я ухватила за плечо Яринку, уже готовую перевалиться через бортик.

– Подожди! Он остановится!

– А если нет?! – Она пыталась вырваться, мне пришлось вцепиться в паникующую подругу двумя руками и удерживать, пока состав снова не завизжал колёсами и не остановился, дёрнувшись так резко, что мы опять оказались лежащими на боку. Но нам даже не пришлось подниматься на ноги для того, чтобы покинуть опостылевшую платформу – оказалось достаточно просто дотянуться до бортика, ухватиться за него, подтянуться на руках, перекинуть одну ногу…

Следующее, что я увидела, – могучие, пышущие жаром, словно разгорячённые кони, колёса прямо у себя перед лицом. Правый локоть, на который я упала, мучительно ныл, в ушах всё ещё стояли шум и скрежет.

Что-то придавило мне ногу. Неловко перекатившись на спину и скосив глаза, я увидела упавшую рядом Яринку. Она зачем-то подтянула колени к груди и замерла, зажмурившись. Ушиблась? Я завозилась, пытаясь сесть и перебраться поближе к подруге, но тут прямо над головой опять громыхнуло, колесо, находившееся в каких-то двадцати сантиметрах от моей головы, пришло в движение. Поезд, непонятно по какой причине так резко затормозивший посреди бескрайних полей, двинулся дальше. Без нас.

Я принялась судорожно отползать, испуганно таращась на всё быстрее катящиеся мимо стальные пары колёс. Но сил хватило лишь отодвинуться до соседнего рельса и прижаться нему спиной. Вагоны неслись над нами, вздрагивала земля, горячий ветер бил в лицо… А потом очень внезапно всё кончилось. В глаза ударило солнце, которое больше не загораживало бесконечное тело поезда, и его грохот стал быстро откатываться прочь, уступая место тишине, нарушаемой лишь пением птиц и стрёкотом кузнечиков.

Мы пролежали без движения и без звука несколько невыразимо прекрасных минут. За прошедшие сутки я так привыкла к тряске и шуму, что нынешнее состояние покоя и тишины показалось чем-то нереальным. Словно мы вдруг попали в иное измерение.

Яринка оклемалась первой. Завозилась у меня в ногах, что-то неразборчиво бормотнула.

– Мм?.. – вопросительно простонала я, не открывая глаз.

– Надо убираться с рельсов. – Подруга подёргала меня за ступню. – А то другой поезд пойдёт и размажет нас…

Мы поднялись, охая и потирая ушибленные при падении места. Пройдясь чуть назад, нашли свои сумки, а вот пальто в пределах видимости не наблюдалось.

– Может, чёрт с ними? – нетерпеливо предложила Яринка. – Жарко.

Я вспомнила бесконечную ночь с её пронизывающим ветром и поёжилась.

– А если опять дождь? Или похолодает? Их, наверно, отнесло в сторону, давай поищем.

Вдоль рельсового полотна тянулись заросли низких кустов, за которыми простирались вспаханные поля, и нашим пальто, по сути, некуда было больше деться, кроме как застрять в этих кустах.

Медленно, через силу, мы поплелись мимо них, всматриваясь в заросли. Ноги были подобны переваренным макаронинам, подгибались при каждом шаге и норовили разъехаться в стороны под тяжестью тела. Сначала я подумала, что виной тому долгие часы сидения на тряской платформе, но слабость не проходила, и пришлось списать её на голод и жажду.

Одно пальто мы нашли быстро, оно покачивалось на упругих ветках кустов неподалёку от места нашей аварийной высадки. А вот второго видно не было.

– Может, оно зацепилось за один из вагонов и уехало? – уныло предположила Яринка после нескольких минут бесплотных поисков.

Я уже хотела попросить её смотреть получше, но замолчала на полуслове и насторожилась. До ушей долетел звук, ставший мне ненавистным за последние сутки. Приближающийся стук колёс.

– Прячемся!

Прятаться здесь, кроме тех же кустов, было больше негде, и мы вломились в них, как два снаряда, столько неприязни у нас теперь вызывал не только вид, но и шум поездов. И, как выяснилось, вломились очень удачно, потому что здесь, под низкой насыпью, обнаружилась неглубокая канавка, наполовину заполненная мутной водой.

Знаю, очень неразумно пить воду, набежавшую из-под колёс снующих туда-сюда составов, но об этом можно задуматься, сидя дома с водопроводом под боком. А мы сейчас, едва увидев влажный блеск среди травы, кинулись туда и, упав на четвереньки, опустили лица в спасительную канавку. И пили, захлёбываясь, под грохот проносящегося мимо пассажирского поезда, не думая о том, как выглядит эта картина из его окон.

Вместе с водой, поступающей в наши измученные и истощённые тела, возвращались краски мира. И когда я подняла от канавки мокрое лицо, то словно заново увидела и синеву неба, и свет солнца, и бескрайние просторы полей. Последнее меня поразило больше всего. Никогда раньше мне не доводилось наблюдать столько открытого пространства сразу. В Маслятах вокруг всегда были деревья, сплошная тайга, карабкающаяся вверх-вниз по убегающим вдаль сопкам. В приюте здания и лес вокруг них тоже никогда не давали увидеть горизонт. А здесь небо нависало надо мной во всей своей пугающей бездонности, исполинским синим куполом.

Отвалившись от канавки, я распласталась на спине, заворожённо глядя в эту синеву и ни о чём не думая. Рядом с шелестящим вздохом легла и затихла Яринка. Так мы и лежали, не двигаясь, чувствуя, как долгожданная влага разбегается вместе с кровью по всему телу, питая его и восстанавливая. Мимо проносились поезда, солнце двигалось по небу, травы качались вокруг, и снова я была счастлива. Примитивным, почти животным счастьем, просто от факта своего существования.

А потом мы шли вдоль путей, под прикрытием кустов. Шли без цели и направления, почти не разговаривая. Вода придала нам сил, слабость в ногах не прошла, но больше не было боязни упасть на ровном месте. Да и торопиться не приходилось, поэтому брели мы кое-как, при желании присаживаясь на землю и отдыхая. И одновременно с наступлением красивейшего заката, раскинувшегося на полнеба, выбрели к домам.

– Отсюда я не уйду, пока чего-нибудь не поем! – решительно заявила Яринка, глядя на утопающие в зелени огороды за деревянными изгородями.

Я лишь кивнула. Теперь, когда жажда была утолена, главным вопросом на повестке дня стал голод. И вопрос этот требовал незамедлительного решения.

– Мы ехали на юг, – принялась я размышлять вслух. – Сутки без остановок на юг. Сейчас мы должны быть там, где всё начинает расти раньше. Тут уже должна быть еда в огородах.

Яринка с сомнением кивнула:

– Да, но это не сады, это какой-то посёлок. Люди здесь живут постоянно. Нас могут поймать.

Я лишь дёрнула плечом. Как будто есть из чего выбирать! Глупо загибаться от голода в двух шагах от еды, рискнуть всё равно придётся. Вот только…

– Дождёмся темноты, – решила я. – Пусть все лягут спать, тогда и пошарим по огородам.

Ожидание нас не утомило, потому что мы сами уснули сразу же, как только нашли укромное местечко в тени сиротливой группы деревьев, в стороне от железной дороги. Прошлой ночью, проведённой на тряской платформе под пронизывающим ветром, спать почти не пришлось, так что теперь, в тепле и тишине, сон сморил нас мгновенно…

…Когда гораздо позже я открыла глаза в ночной темноте, то какое-то время не могла вспомнить последних событий. В голове была абсолютная пустота, в теле – слабость. И слабость уже не пугающая, не вызывающая протеста, а почти уютная, убаюкивающая, такая, какую не хочется прогонять. Но внутреннее знание, голос-без-слов, ставший громче и отчётливее за последние дни, подсказал мне, что такой слабости нельзя поддаваться и что дарованный ею покой обманчив. Поэтому я с трудом села, чувствуя сильное головокружение и цепляясь пальцами за траву, словно боясь, что земля выскользнет из-под меня. Огляделась.

Ночь вокруг стояла чудесная! Ветки каких-то больших и раскидистых деревьев, у корней которых мы устроились, едва слышно шептались под тёплым ветерком. Только сейчас я поняла, что мы спали не укрываясь (второе пальто так и не нашлось), но ничуть не замёрзли. Юг… В траве стрекотали сверчки, со стороны посёлка светили уютные огоньки. А подняв голову, я увидела звёзды и тихонько охнула.

Небо, отличавшееся от привычного мне даже днём, ночью выглядело совсем фантастично. Бездонное, бархатно-чёрное, раскинувшееся во все стороны до далёких горизонтов, оно было так густо усеяно звёздами, что казалось колючим от их острых лучей. Зрелище настолько неожиданное и чарующее, что я принялась трясти за плечо спящую Яринку, боясь, что она не увидит этой красоты.

Подруга села с заметным трудом и повела вокруг непонимающим взглядом. Я дала ей несколько секунд, чтобы вспомнить недавние события, и указала пальцем вверх.

– Смотри!

Яринка посмотрела, но особых восторгов не выразила. Пожала плечами:

– Тут, наверное, больших городов поблизости нет, вот и видно звёзды так хорошо. Свет не мешает.

Я подумала о том, что и в Маслятах не было поблизости больших городов и никакого света, однако звёзд таких тоже не было. Но… где Маслята и где мы сейчас? Наверняка же на разных широтах и небо выглядит по-разному.

Яринка была настроена куда более прагматично.

– Ну что, пойдём искать еду?

– Пойдём. – Я поднялась на ноги, постояла, закрыв глаза, пережидая приступ головокружения.

И мы побрели к светящимся в стороне окнам посёлка.

При ближайшем рассмотрении он оказался вовсе не таким тихим и маленьким, каким выглядел издали. Несмотря на то что домики были в основном одноэтажными, чувствовалось, что люди здесь не бедствуют. Ухоженные газоны и цветущие клумбы, кованые ворота и чистые машины на подъездных дорожках говорили о благосостоянии и хозяйственности местных жителей. И эта хозяйственность вкупе с некоторой беспечностью спасли нас. В первом же огороде, в который мы проникли сквозь металлическую ограду, между прутьями которой сумели легко протиснуть свои похудевшие тела, обнаружилось настоящее пиршество! Незапертая теплица, полная крупных наливных помидоров.

Есть мы начали прямо там, не было сил заставить себя потерпеть ещё немного. Вгрызались зубами в сочные, брызжущие соком плоды, давились, урчали, как сердитые котята, боящиеся, что у них отнимут лакомый кусок. Не знаю, сколько помидоров я сумела запихнуть в себя, но в итоге живот раздулся до такой степени, что вызывал серьёзные опасения: а сможем ли мы уйти обратно тем же путём, каким пришли?

Смогли, хоть и с трудом. И унесли с собой столько помидоров, сколько оставалось в разорённой нами теплице. Кроме этого, прихватили несколько пучков зелёного лука с грядки. А вернувшись под гостеприимные деревья, снова уснули, на этот раз не тревожным, болезненным сном, больше похожим на обморок, а по-настоящему, как спали в своих приютских постелях после сытного ужина.

Возле этого посёлка, название которого так и осталось мне неизвестным, мы провели пять дней и четыре ночи, наполненных сытостью и ничегонеделанием. Воду брали из небольшого ручейка, найденного к востоку от железной дороги, а еды в изобилии хватало в огородах, куда мы наведывались еженощно. Правда, еда эта была всего лишь помидорами и огурцами вприкуску с зеленью, но после дней голода нам и они казались невероятно вкусными и сытными.

По ночам мы добывали пропитание и устраивали радостный пир, утром и днём отсыпались, а вечером, на закате, гуляли по полям, уже без прежней неприязни глядя на проносящиеся мимо поезда, кое-как ополаскивались в ручейке, там же пытались стирать одежду. Теперь я уже не жалела о том, что поезд увёз нас на юг, а не куда-нибудь ещё. Холодно больше не было. В посёлке мы раздобыли большую картонную коробку, которую разогнули и постелили под деревьями, соорудив лежбище. Укрывались одним оставшимся у нас пальто. Я даже подумывала соорудить шалаш, но боялась, что его кто-нибудь заметит и заинтересуется.

О будущем мы по молчаливому согласию не говорили. Какой смысл говорить о том, чего нет? И я, и Яринка прекрасно понимали, что рано или поздно будем пойманы и возвращены в коррекционный приют (наш или какой-нибудь другой, уже неважно) до четырнадцати лет, после чего отправимся в колонию. Умышленный поджог церкви – это вам не тот поступок, который можно списать на детское озорство. Да и детьми мы уже не были. О сроке в колонии, который мы получим, думать тоже не хотелось. Какая разница, если даже после освобождения наша жизнь будет мало отличаться от жизни заключенного? Яринка припомнила, что судимые женщины направляются не просто на промышленное производство, а на вредные работы, на строго охраняемые объекты, куда добровольно не пойдёт ни один законопослушный гражданин.

Так что мы не строили никаких планов и ничего не желали, просто наслаждались бытием. Эти поля, эти закаты, эти звёзды принадлежали нам, пока мы были здесь. Нам принадлежали жаркие солнечные дни и бархатные травяные ночи, шум проезжающих поездов и уютный свет посёлковых окон. Мы ели и пили вдоволь, мы спали, сколько хотели, нам никто не мог что-то запретить, нас никто не мог в чём-то ограничить. Мы были богаты и свободны, а разве это не та жизнь, о которой только можно мечтать?

Я даже подумывала о том, что, когда нам надоест это место, можно попробовать снова попасть на поезд (на этот раз, разумеется, взяв с собой еду и воду) и уехать в другие края, умчаться за горизонт к иным просторам.

Из общего безмятежного состояния выбилась только ночь с пятницы на субботу. Та самая ночь, в течение которой где-то далеко к северу отсюда ждала нас на перекрёстке машина с поднятыми «дворниками». Ждала и не могла дождаться. И когда над горизонтом забрезжил рассвет и в кронах деревьев запели первые птицы, я тихонько заплакала, отвернувшись от спящей рядом Яринки. Заплакала, потому что ясно увидела внутренним взором, как машина эта заводится, разворачивается и уезжает в сером свете занимающегося утра. Уезжает в туман, стелющийся над дорогой, растворяется в нём, чтобы никогда не вернуться.

Но даже над этим я не думала долго. Возможно, проявила циничность, не став жалеть о том, чего всё равно не исправить. А может, дала о себе знать защитная реакция психики, но уже через несколько минут после непрошеных слёз я крепко спала. А днём как ни в чём не бывало нежилась на берегу ручья, полоща в нём босые ступни и лениво болтая с Яринкой о всяких пустяках.

Постепенно мы осмеливались уходить всё дальше и дальше от своего временного пристанища, углублялись в бескрайние поля, где не было ничего, кроме трав и ветра, где вдали от людей свобода ощущалась особенно безгранично. Наши лица покрылись загаром, волосы, которые мы больше не заплетали в косы, выгорели на солнце, тела окрепли. Не знаю, как у меня, но у Яринки изменился даже взгляд. Теперь она смотрела на окружающий мир не настороженно, как в приюте, а безмятежно и слегка отрешённо, словно мыслями всегда была где-то в другом месте. Мы часто и много смеялись, а время от времени начинали хором орать песни, среди которых были и весьма неприличные частушки, какие Яринка слышала в городской школе. А благодаря свежему воздуху и постоянному движению наш сон на картонке под кронами деревьев стал таким крепким, каким никогда не был в тёплых и мягких постелях приюта.

И, несмотря на всю безысходность нашего положения, эти южные дни полной свободы запомнились мне как одно из самых счастливых и последних воспоминаний детства.

Всё кончилось на пятую ночь. Уже привычно мы пробрались в тёмный уснувший посёлок и, пригнувшись, двинулись по улице вдоль заборов, высматривая дом, на участке которого можно будет чем-нибудь поживиться. Выбор пал на расписной коттедж с мансардой, построенный в удивительном стиле – с закруглёнными углами, резными ставнями, покатой крышей и декоративными башенками, на которых светились уютные жёлтые фонари, он напоминал сказочный пряничный домик.

Мы невольно залюбовались этим чудом, глядя между прутьев такой же узорчатой и украшенной завитками ограды.

– Это ж сколько денег надо было вбухать в такую красоту? – мечтательно спросила Яринка, и от напоминания о деньгах мои мысли вернулись к насущным проблемам.

– Ну если тут водятся деньги, огород тоже должен быть хорошим. Лезем?

Подруга решительно кивнула, и мы перелезли через ограду, что было очень легко сделать благодаря её изгибам и украшениям. На четвереньках пробрались между грядок к большой теплице, такой же вычурной и разукрашенной, как и всё остальное здесь. Приоткрыли дверцу, скользнули внутрь, во влажное тепло и запах земли.

– Ух ты! – восхитилась Яринка, потянув к себе ближайший помидор размером с небольшую дыню. – Смотри, какие! Наверно, это какой-то особый сорт…

Разделить её восторг я не успела. Неожиданно вокруг вспыхнул яркий свет, и пришлось зажмуриться. Одновременно с этим снаружи хлопнула дверь и сердитый мужской голос крикнул:

– Кто здесь?!

Я приоткрыла глаза и увидела, что под потолком теплицы горит лампа, освещая её изнутри как аквариум.

– Бежим! – пискнула Яринка, бросаясь к выходу, в спасительную темноту.

Я поспешила за ней. Из-за неожиданного яркого света перед глазами плавали пятна, я плохо видела, куда бегу, и через несколько шагов растянулась посреди морковной ботвы.

– Стоять! – заревело от дома, а Яринка подхватила меня под локоть и потащила за собой прямо по грядкам.

Судя по раздавшимся сзади нечленораздельным воплям, хозяина огорода это взбесило донельзя. Вопли быстро приближались, и я, нащупав перед собой прутья ограды, принялась карабкаться по ним с резвостью взлетающей на дерево белки.

Мы успели. Спрыгнув на улицу, я не удержала равновесия и опрокинулась на спину так, что прямо над собой увидела взбешённое, толстощёкое мужское лицо, исказившееся от ярости. К счастью, от него нас уже отделяли металлические прутья ограды, и всё, что мог преследователь, – ругаться страшными словами. Я даже успела удивиться тому, как он чересчур бурно реагирует на угрозу обеднеть на несколько помидоров.

Яринка снова помогла мне встать, и мы кинулись вдоль по улице, стараясь как можно быстрее оставить позади излишне впечатлительного владельца теплицы.

– Во псих! – выдохнула Яринка на бегу, когда мы почти оставили позади спящий посёлок. – А ещё в таком красивом доме живёт…

Я же удручённо подумала, что теперь придётся уходить в другое место. Опасно оставаться там, где мы столь шумно засветились. Да и на местные огороды путь нам теперь заказан.

А вопли и ругань за нашими спинами всё не смолкали, и, оглянувшись, я увидела, как распахивается калитка ограды, через которую мы только что так лихо перелетели, и на улицу выскакивает наш грузный преследователь в компании ещё одного мужчины, помельче. А с ними…

Яринка издала сдавленный крик ужаса и рванулась вперёд так, что разом оставила меня позади. И я её понимала, потому что помнила признание подруги, которое она сделала несколько дней назад, перед забором коллективных садов. «Я боюсь собак».

Наши преследователи держали на поводках двух псов. В темноте и на расстоянии было трудно разглядеть, какие именно это собаки, но по раздавшемуся нам вслед лаю – густому, низкому, взрёвывающему – стало ясно: огромные…

Глава 3

Оазис

Я не думала о том, где можно скрыться от погони. Яринка, вся во власти панического ужаса, тем более. Но мы обе, лишь выскочив из посёлка, кинулись к нашим деревьям, под которыми проводили последние ночи и которые стали нашим пусть временным, но домом. А куда ещё бежать в поисках спасения, как не домой?

И сначала мне даже показалось, что спастись получится. Мы оставили позади шумно топочущих мужчин с хрипящими на поводках псами и выбежали в открытое поле. Но здесь высокая трава затрудняла передвижение, скорость пришлось сбавить. Однако и теперь мы бы наверняка смогли убежать, затеряться в темноте южной ночи, если бы преследователи, поняв, что теряют нас из виду, не отпустили собак.

Первой это увидела оглянувшаяся на бегу Яринка. Увидела и снова закричала, жалобно и пронзительно, как попавший в капкан зверёк, так, что я догадалась о том, что произошло ещё до того, как оглянулась сама. Вслед за нами быстро стлались по земле два сгустка черноты, ещё более тёмные, чем окружающая ночь. Псы перестали лаять, и от этого их неумолимое приближение выглядело ещё более зловещим. Оставленные ими далеко позади мужики азартно свистели.

Деревья были уже близко, надвигались шелестящей листьями громадой, и я, не отрывая от них взгляда, отрывисто бросила подруге:

– Сразу лезь наверх!

Не знаю, слышала она меня или действовала по своему безошибочному наитию, продиктованному инстинктом самосохранения, но стоило нам вбежать под сень крон, как подруга подпрыгнула и ухватилась за нижнюю ветку ближайшего дерева. Заскребла носками ботинок по стволу. Я повисла рядом с ней, подтянулась, вскарабкалась до первой развилки, прыгнула на следующую, глянула вниз…

После я не раз укоряла себя за то, что поддалась страху и полезла на дерево первой, не подсадив сначала подругу. Знала ведь, что деревья – не её стихия!

Яринка всё ещё была внизу, она снова и снова отчаянно пыталась подтянуться, закинуть ногу на одну из веток, но ей не хватало сноровки. А собаки приближались. Я прыгнула вниз. Не такая уж это была и высота, но я слишком торопилась, не успела сгруппироваться и упала неловко, боком. В правой лодыжке толкнулась острая боль, отозвалась в ступне, поднялась до бедра. В другое время я бы не спешила подниматься после столь неудачного приземления, но сейчас счёт шёл даже не на секунды, а на доли их. Я уже слышала хриплое дыхание собак и шелест травы, сминаемой тяжёлыми лапами.

Кое-как поднявшись на ноги, шагнула к продолжающей болтаться на нижнем суку Яринке и, обхватив руками её колени, изо всех сил толкнула вверх. Подруга, наконец, сумев перехватиться одной рукой за ветку повыше, подтянулась, легла животом на развилку, принялась судорожно карабкаться дальше. Облегчённо вздохнув, я уже приготовилась последовать за ней, но вдруг поняла, что не смогу этого сделать, потому что стою, перенеся вес на здоровую ногу, а второй, пострадавшей при падении, совершенно не чувствую… Я ещё успела прижаться к дереву, обнять его, словно в поисках защиты, и зажмурить глаза, когда прямо у меня за спиной раздались топот, рычание, и на плечи обрушилась душно пахнущая псиной тяжесть.

Первая собака только сбила меня с ног в прыжке, швырнув в траву у подножия дерева, на котором отчаянно заголосила Яринка. Я даже успела перекатиться на спину, выставив перед собой руки в попытке защититься, когда прямо мне в лицо бросилась оскаленная пасть, обдав вонью, брызгами слюны и горячим дыханием. А потом во всём мире не осталось ничего, кроме боли.

Когда мне было лет пять и наши охотники приносили из тайги убитых животных, я плакала. Зайцы, изюбри, кабаны, лоси, все они были такими красивыми при жизни и такими несчастными после смерти. Их открытые глаза, казалось, всегда смотрели прямо на меня с удивлённым упрёком, словно спрашивая – за что их убили? Мама брала меня за руку и уводила в дом, где объясняла, что эти звери умерли так быстро, что даже не успели ничего понять. Наши охотники бьют без промаха. А папа однажды принёс от кого-то из соседей растрёпанную книгу и зачитал мне вслух абзац о том, что животное, попавшее в лапы хищнику, пребывает в состоянии глубокого шока и благодаря этому не чувствует ни боли, ни страха. Смерть от пули намного быстрее, поэтому убитые таким образом звери тем более не страдают. Нельзя сказать, чтобы это очень меня успокоило, но плакать я перестала. И до этой минуты действительно верила, что природа милосердно дарует обречённым забвение перед неизбежной гибелью.

Но это оказалось неправдой. Я чувствовала всё: клыки, вспарывающие мою кожу, и тяжесть собачьих тел, – слышала их хриплое дыхание и звук своей рвущейся одежды, видела то тёмную примятую траву перед глазами, то бездонное звёздное небо, так поразившее меня в первую ночь здесь. А когда боль и ужас перешли все разумные пределы, меня приняла милосердная тьма, но даже сквозь неё продолжали долетать рычание собак и крики Яринки, зовущей на помощь.

Потом рычание стало тише, отодвинулось в сторону, Яринка тоже примолкла. И я уже была готова с облегчением соскользнуть в небытие, но тут сквозь закрытые веки в глаза ударил яркий луч света, вырывая меня из спасительной темноты.

– Я же говорил – девки! – раздался откуда-то сверху возбуждённый мужской голос. – А ты: бичи, бичи!

– Откуда взялись, мать их, девки?! – зло ответил ему голос подальше.

– А хер их знает. Сейчас спросим. Эй ты, на дереве! Ну-ка спустись! Петрух, ты привязал собак? Спускайся, слышишь!

– Пошёл ты на … – взвился в ночи истеричный голос Яринки, было слышно, как она перевела дух и снова заголосила: – Помогите! Помогите, убивают!

– Да кто вас убивает, дура?! – тоже заорал мужик. – Вы какого лешего на моём огороде делали?!

Я, до сих пор лежавшая без движения, снова начала ощущать своё тело. Оно было сплошной пульсирующей болью, но мне удалось приоткрыть глаза и чуть повернуть голову вбок, в сторону звучащих чужих голосов.

Один из мужчин, худой, как палка, стоял прямо надо мной, сжимая в руке яркий фонарь. Второй, тот, что гнался за нами по огороду, – чуть в стороне, возле привязанных к дереву собак. На собаках я задержала взгляд и даже почувствовала что-то вроде любопытства. Мне, выросшей в таёжной деревушке, до сих пор была знакома лишь одна порода славного собачьего племени – сибирская лайка. Это благородные, очень умные и смелые животные, весьма симпатичные внешне. Пушистые, остроухие, с хвостами-калачами и живыми раскосыми глазами на узких волчьих мордах.

А тех зверей, которых я сейчас видела перед собой, даже назвать собаками не поворачивался язык. Чёрные как ночь, гладкие и блестящие, словно вместо шерсти у них была змеиная кожа. С выступающими под этой кожей буграми мышц, с приплюснутыми к лобастым головам ушами и такими массивными широкими челюстями, что оставалось только удивляться, как они просто не перекусили меня пополам.

Увидев, что я открыла глаза, худой присел на корточки и удручённо покачал головой:

– Петрух, звони-ка в «скорую», тут твои кобели такое натворили…

Раздались приближающиеся шаги, и я во второй раз за ночь увидела над собой мясистое лицо хозяина огорода. Только теперь оно было не злым, а напуганным.

– Да погоди… какую «скорую»? Меня же сразу… Надо как-то это… договориться.

– – С кем договориться? – хмыкнул худой. – С детьми? А где их родителей искать – хрен знает. Пока ищем и договариваемся, эта вот кровью истечёт, тогда ещё веселее будет.

– Погоди… я знаю. Ща Макару позвоню, я его столько раз выручал, пусть он теперь тоже…

Раздалось негромкое попискивание кнопок мобильника.

– Макар? Макар, брат, помогай! Ты на смене? Слушай, беда! Мои собаки девку порвали мелкую… да не знаю какую! В огород они залезли, ну я сдуру псов и выпустил, думал, бичи опять пришли, в прошлый раз у меня гуся упёрли… Что? Нет, за посёлком. Друган, подъезжай, тут ждать нельзя…

Он говорил что-то ещё, но я уже не слышала, снова соскальзывая в темноту.

Следующим, что привело меня в себя, были чьи-то бесцеремонные, вызывающие боль прикосновения. В первый миг, решив, что это снова собаки, я дёрнулась, попыталась закричать и услышала чей-то удовлетворённый смешок:

– Живая!

С трудом приоткрыв веки, увидела вокруг себя несколько мужских фигур, затянутых в чёрную форму, а неподалёку – машину с синими маячками, яркий свет фар которой заливал всё вокруг. Грузный хозяин огорода суетился рядом, заискивающе заглядывая в глаза одному из прибывавших полицейских.

– Что скажешь, Макар? Можешь помочь?

Служака фыркнул:

– Ты натравил собак на детей! Чем я могу тебе помочь?

– Но ведь… ведь можно же связаться с их родителями, договориться… Я заплачу, сколько надо, ты знаешь, дружище! И тебе…

– Да погоди ты, «заплачу», – передразнил дружище Макар. – Сначала надо узнать, что это за птицы вообще. Может, их родители мне больше заплатят за то, чтобы я тебя твоим же псинам скормил, а?

Судя по раздавшемуся вокруг гоготу, это была шутка, но хозяину огорода она смешной не показалась.

– Макар… но ты же… я же тебе всегда… мы же…

– Да не суетись… Эй, на дереве! Слезай уже, к маме-папе поедем!

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть Яринку, но тело снова перестало мне подчиняться. Оно стало совсем слабым, моё бедное тело, и уже не чувствовало ничего, кроме онемения и подступающего холода. К счастью, я ещё могла слышать. И, судя по тому, что дрожащий Яринкин голос раздался совсем рядом, поняла, что с дерева она всё-таки слезла.

– Помогите ей, пожалуйста, отвезите в больницу!

В ответ буркнули что-то неразборчивое, а ко мне снова прикоснулись чьи-то руки. И на этот раз не оставили в покое, подняли с земли, понесли, положили на что-то мягкое.

– Суки, хоть подстелите что-нибудь! – взвыл чей-то голос. – Сейчас всё сиденье мне кровью уделаете!

– Я оплачу химчистку! – снова залебезил где-то неподалёку хозяин собак, а Макар велел:

– Так, рыжая, ты тоже лезь назад! А остальным придётся пешком до участка топать.

– Я всех довезу… – снова зашелестел хозяин псов, а я почувствовала прикосновение к щеке прохладной ладони и услышала над собой тихий Яринкин плач:

– Дайка… Даечка, прости меня, я испугалась…

От того, что теперь она рядом, мне стало спокойно, окружающее пространство качнулось, поплыло, и я наконец-то сумела ускользнуть в темноту, где больше не было ни голосов, ни безжалостного света.

Молочные реки не вынесли меня на кисельные берега. После того как я невольно услышала сквозь багровое марево разговор двух незнакомых голосов – недовольного мужского и колокольчикового женского, прошло, как мне показалось, совсем чуть-чуть времени, и я не успела забыть ни слова из этого разговора, хоть и не пыталась понять его смысл. И думала именно об этих двух голосах в тот момент, когда сознание, на этот раз ничем не замутнённое, наконец-то вернулось ко мне.

Это оказалось похоже на обычное пробуждение. И, как обычно, мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто я и где. С вопросом «кто» заминок не возникло, а вот «где» внезапно стало серьёзной проблемой.

Во-первых, я обнаружила себя в постели. В чистой, белой, мягкой постели, понимаете? И это по сравнению с последними ночами, проведёнными на картонке под открытым небом, показалось чем-то нереальным. Оказывается, очень просто отвыкнуть от того, что раньше являлось само собой разумеющимся.

Во-вторых, это был не приют и даже не какой-нибудь приёмник-распределитель, в которые, как я слышала, попадают все беспризорные дети. Вряд ли такие заведения могут позволить себе роскошь селить каждого человека в отдельной, пусть и маленькой, комнате. А я была одна здесь, на единственной и довольно большой кровати. Кроме неё, в комнате обнаружились окно, занавешенное полупрозрачной шторой, из-за которой доносилось пение птиц, тумбочка, стол и два стула возле него. А ещё меня очень заинтересовала большая, вогнутая ярко-красная кнопка на стене, прямо над моей головой. Она так и притягивала взгляд. Тем более что, кроме неё, смотреть больше было особо не на что. Несколько минут я лениво размышляла о предназначении красной кнопки (почему-то это заинтересовало меня куда больше всего остального), потом с трудом подняла ослабевшую руку и нажала её.

В первые секунды ничего не произошло, и я уже собралась вдавить кнопку второй раз, когда открылась дверь и в комнату впорхнула девушка в наброшенном на плечи белом халате. Она была юна, возможно, всего лишь на три-четыре года старше меня, и потрясающе красива. Тоненькая, как берёзка, с большими голубыми глазами в обрамлении чёрных и очень длинных ресниц, с широкими бровями, такими симметричными, что они казались нарисованными, и с распущенными совершенно белоснежными волосами.

– Ты проснулась? – обрадованно спросила девушка, подходя к моей постели. – Как себя чувствуешь?

Я не отвечала и даже не поняла вопроса, до такой степени меня поразила её внешность – девушка буквально ослепляла.

– Я сейчас позову доктора, – поспешила сообщить прекрасная гостья. – Подожди минутку.

И она исчезла за дверью, будто её и не было. А может, и правда не было? Ведь таких на самом деле не существует. У людей не может быть белых волос: даже полностью седые, они выглядят скорее серыми. А ещё у блондинов ресницы всегда светлые, возможно, золотистые, но никак не чёрные. И таких симметричных бровей, как и ярко-алых губ, не бывает тоже.

Я тревожно нахмурилась, вспомнив истории об ангелах, наделённых неземной красотой. Что, если я умерла, и эта девушка на самом деле ангел? Но ведь, если ангелы существуют, выходит, что существует и всё остальное, о чём нам рассказывали нам на уроках слова божьего? А тогда получается, что скоро мне крепко влетит и за сожжённую церковь, и за богохульные высказывания, коими я так грешила в последнее время.

Дверь снова приоткрылась, а я испуганно сжалась под одеялом, почти готовая увидеть входящего Создателя, собирающегося спросить с меня за все прегрешения. Но порог переступил молодой мужчина с аккуратной бородкой, в очках и в таком же белом халате, как у девушки-ангела. В общем, выглядевший совсем не так, как, наверное, должен выглядеть Бог.

Но окончательно я уверилась в том, что ещё не прибыла на Страшный суд, когда мужчина заговорил очень знакомым мне голосом. Тем самым, который я услышала, перед тем как уплыть по молочным рекам меж кисельных берегов, тот, который сказал: «Ох и сильная ты, девка…»

– Ну, наконец-то! – Сейчас голос был весёлым. – А я уже беспокоиться начал. Как отдохнула?

Обрадованная тем, что разборки с небесными силами откладываются на неопределённый срок, я собралась вежливо ответить, что отдохнула хорошо, но, едва приоткрыв рот, почувствовала, как что-то, прижатое к правой стороне лица, мешает говорить. Подняла руку, хотела потрогать щёку, но наткнулась подушечками пальцев на что-то твёрдое и шершавое.

– Тихо-тихо! – Мужчина шагнул ко мне, торопливо взял за кисть. – Повязку трогать не надо, всему своё время.

Повязку? Только теперь я осознала, что у меня и шея, и частично голова, плотно перемотаны бинтами. А ещё… после осторожных движений руками и ногами под одеялом удалось обнаружить тугие повязки почти по всему телу. Я подняла вопросительный взгляд на мужчину, и он озабоченно спросил:

– Ты что же – ничего не помнишь? Тебя покусали собаки.

Собаки! Как наяву, я увидела широкие чёрные морды в хлопьях пены, прижатые к голове уши, поблёскивающие в темноте глаза…

Ниточка воспоминаний была ухвачена, и я потянула за неё, разматывая весь клубок. Собаки… погоня… безымянный посёлок… бескрайние поля… поезд… лес… дорога… приют… пожар… Яринка!

Я дёрнулась, попробовала сесть, и по всему телу раскатилась тупая боль. Мужчина надавил мне на плечи, вернул в лежачее положение.

– Куда?! Рано тебе ещё вставать!

– Яринка! – Я, наконец, сумела заговорить, но даже это причиняло боль. – Где Яринка?!

– Яринка? – Мужчина нахмурился. – А, девочка, которая была с тобой? Рыженькая?

– Да! – Я всхлипнула.

– Да здесь она, успокойся. Вас привезли вместе.

Я обмякла. Самого страшного не случилось, мы с Яринкой не потеряли друг друга. Остальное – вторично. Поэтому я даже не сразу задалась вопросом: а куда нас привезли? Где я? Вместо этого сказала зачем-то:

– Тут хорошо…

Кажется, мужчина удивился. Его почти по-женски аккуратные брови приподнялись над дужками очков.

– Хорошо? Хм… согласен. Надеюсь только, что ты и в дальнейшем не изменишь своего мнения.

В дверь заглянула девушка, та самая, ангел. Мужчина обернулся к ней:

– Машута, приготовь-ка всё для перевязки. И скажи Ирэн, что девочка пришла в себя.

Ангел Машута кивнула и исчезла. А я выдала очередную глупость:

– Она такая красивая…

Мужчина неожиданно рассмеялся и осторожно потрепал меня по волосам.

– Красивая, конечно. И ты такая будешь.

Перевязка далась мне тяжело. И даже не потому, что было больно и очень стыдно от того, что, кроме бинтов, под одеялом на мне больше ничего не оказалось. Но мужчина разматывал пеленающие меня бинты один за другим, и я снова и снова видела то, что оказывалось под ними, – синюшную кожу и рваные раны с грубыми стежками неровных швов. Он (а это, несомненно, был доктор) делал всё ловко и привычно, с непроницаемым лицом. Красавица Машута помогала ему в этом, и я ловила на себе её жалеющие взгляды.

Последним было обработано моё лицо. Когда доктор осторожно снял с меня что-то вроде половинки маскарадной маски, закрывающей почти всю его правую часть, Машута тихонько охнула и прижала ладонь ко рту.

– Ничего страшного нет. – Доктор строго глянул на неё. – Просто ещё не спал отёк и гематома.

Девушка торопливо закивала, но в её глазах плескался такой откровенный ужас, что я тоже испугалась. Но спрашивать ни о чём не стала, не видела смысла. Разве вопросы помогут, если всё действительно плохо? И потом, куда больше меня сейчас заботила Яринка. Где она? Почему мы не вместе?

Стоило перевязке завершиться, я торопливо спросила:

– Когда мне можно встать?

– Встать? – Доктор задумчиво взялся за подбородок. – Именно встать можешь хоть сейчас, но предупреждаю – будет больно, хоть и обезболивающее ещё действует. Тем не менее стоит попробовать, ведь тебе нужно ходить в туалет.

Я обрадованно приподнялась, но тут же опустилась обратно на подушку, натянув одеяло до подбородка. Совсем забыла, что под ним я совершенно голая. Доктор понял, хмыкнул и, бросив Машуте:

– Помоги ей, – вышел за дверь.

Мы с девушкой-ангелом остались вдвоём, и после нескольких секунд стеснённого молчания, я попросила:

– Слушай… Маша? А тут нет какой-нибудь одежды для меня?

– Мне ничего не говорили об этом. – Девушка явно тоже чувствовала себя неловко, но выход нашла быстро. – Я могу принести медицинский халат!

Я благодарно закивала. Да хоть что, лишь бы не это беззащитное чувство обнажённости.

Однако осуществить задуманное мы не успели, дверь снова открылась, и в палату вошла женщина.

В первый момент я подумала, что это девушка, может быть, лишь немного постарше Машуты, но наткнулась глазами на холодный проницательный взгляд и поняла, что вижу перед собой взрослого, даже чуть пожилого человека. Это было ещё более удивительно, чем неестественная красота Машуты. Гибкая девичья фигурка, гладкая, без единой морщинки кожа, блестящие, не тронутые сединой волосы и эти глаза – циничные, многое повидавшие, усталые глаза Агафьи на красивом юном лице.

Да что это за место такое?

Несколько секунд женщина разглядывала меня со спокойным любопытством. Потом чуть улыбнулась, и улыбка тоже выдала её возраст – сухая, дежурная, без тени тепла.

Машута, повинуясь едва заметному жесту ухоженной руки, бесшумно скользнула за дверь, а удивительная незнакомка присела на один из стульев, изящно закинув ногу на ногу, и деловито кивнула мне:

– Ну что, давай знакомиться? Дайника, верно?

Меня не удивило то, что ко мне обратились моим настоящим полным именем, но я вздрогнула от звука её голоса. Колокольчик. Тот самый нежный звонкий тембр, что я слышала сквозь душное багровое марево, и который говорил странные вещи.

– Меня зовут Ирина Алексеевна, – продолжала женщина, – но для всех здесь я – Ирэн. Именно так, просто Ирэн.

Я снова почувствовала, что теряю связь с реальностью. Ирина – Ирэн? Разве это не запрещённое искажение православного имени? Куда я попала, чёрт возьми?!

– У тебя, наверное, очень много вопросов, – угадала ход моих мыслей Ирина Алексеевна. – Ты получишь ответы на все, но постепенно. Пока ты ещё слишком ослаблена, дезориентирована и кое-что можешь неправильно понять. Но одно скажу сразу – здесь ты в безопасности. Тебе будет оказана квалифицированная медицинская помощь, будут предоставлены жильё, еда и одежда.

Если она думала, что такие слова меня успокоят, то зря. Все знают, где бывает бесплатный сыр, и в бескорыстную доброту я уже не верила. Сразу вспомнилось, как в лесу возле приюта Белёсый предлагал мне свою дружбу и что под этим подразумевалось.

Видимо, моё молчание удивило Ирэн, она приподняла тонкие брови, похожие на два изящных мазка художественной кисти.

– Ты даже ничего не спросишь?

– Спрошу. – Я постаралась, чтобы голос звучал спокойно и не выдал моих подозрений. – Когда я смогу увидеть мою подругу?

– Ярину? – Ирэн расплылась в улыбке. – О, она милейшее дитя! Совсем недавно мы с ней имели довольно долгую беседу, и могу сказать, что, если ты наделена хотя бы долей её благоразумия, у нас с вами всё сложится самым наилучшим образом! Думаю, что сейчас ты можешь пообедать и принять лекарства, и после этого я позволю ей тебя навестить. Хорошо?

Есть мне совершенно не хотелось, что было даже странно после стольких дней, проведённых на ворованных помидорах и зелени, но я торопливо кивнула. Что угодно, если потом увижу Яринку!

– Вот и отлично. – Ирэн поднялась, огладила руками подол длинной прямой юбки. – А после и мы с тобой пообщаемся подольше. Скажу Маше, чтобы подала обед.

Обед здесь оказался хорош. Куда лучше, чем в приюте. Машута прикатила на сервировочном столике тарелку исходящего ароматным паром золотистого бульона, аппетитного вида котлетки с коричневой корочкой и горку фруктов в небольшой корзине. Но осилить из всего этого великолепия я смогла лишь бульон, и то потому, что мне хотелось пить, а не есть. Запила водой несколько поданных мне таблеток и выжидательно уставилась на Машуту. Та, неправильно истолковала мой взгляд, спохватилась:

– Одежда? Я принесла! – откуда-то выхватила белый халатик и заботливо расправила на моей постели. – Будем вставать?

Её участие было искренним, улыбка настоящей, и именно ей я рискнула задать вопрос, который не оставлял меня с того момента, как я открыла глаза в этом странном месте.

– Где я?

Машута смешалась, потупилась.

– Я… я думаю, что об этом тебе лучше поговорить с Ирэн.

– Это ведь не приют? И не больница?

– Нет, – нехотя признала она.

– Тогда что? Просто скажи, что это за место?

– Оазис. – Машута снова заулыбалась. – Ты в Оазисе, а это куда лучше, чем в приюте, уж поверь мне – я сама приютская.

Это признание ещё больше расположило меня к Машуте. Я оживлённо подалась вперёд.

– Ты сирота? А сюда как попала? А что это – Оазис? Зачем мы здесь? Кто такая Ирэн?

Поток моих вопросов прервал звук шагов за дверями, и мы снова увидели на пороге доктора. Он улыбался:

– К нашей больной посетители! Пойдём, Машута, не будем мешать.

За его спиной нетерпеливо переминалась с ноги на ногу Яринка.

Подруга сразу бросилась ко мне, хотела обнять, но испугалась многочисленных бинтов и только неловко затопталась у постели, жалобно ойкая. А я смотрела на неё во все глаза, да так, что даже не заметила, как доктор и Машута оставили нас наедине.

Яринка была без косы, с распущенными волосами, и, пусть за последние дни нашей свободы я к этому как-то уже привыкла, но видеть её простоволосой в помещении всё равно было странно. Да и не это главное. Больше всего меня поразила одежда подруги. На ней оказалась ярко-жёлтая куцая маечка с блёстками, и то, что я поначалу приняла за трусики, и что при ближайшем рассмотрении оказалось обрезанными по самую попу голубыми джинсами.

Шорты! Шорты, вот как это называется! Летом в Маслятах взрослые иногда надевали что-то похожее, работая в огородах или на покосе. Но такое случалось редко – Сибирь не баловала своих жителей жаркими днями, а таёжные паразиты – комар и мошка – не дремали. Сама я шорт никогда не носила: было бы глупо, постоянно лазая в травяных зарослях, оставлять ноги беззащитными перед крапивой и осокой.

И вот здесь, сейчас, в этом загадочном месте, которое Машута назвала почему-то Оазисом, Яринка одета в то, что невозможно было вообразить! И, надо сказать, такой наряд украсил мою подругу, как не украсило бы, наверное, ни одно самое красивое платье. Она казалась лёгкой, как пёрышко, и свежей, как ещё не высохший мазок краски. От её яркости (рыжий, жёлтый, голубой!) зарябило в глазах, ведь я привыкла видеть Яринку облачённой в коричневые, тёмно-синие и серые тона – цвета приюта. Кто бы мог подумать, что одежда может настолько изменить человека!

– Яринка, ты… ты такая…

Но закончить мысль мне не удалось, потому что подруга всё-таки изловчилась приобнять меня, не затрагивая бинтов, и разревелась. Я жутко перепугалась, подумав, что эти слёзы вызваны чем-то, чего я ещё не знаю. Что на самом деле мы попали в какое-то ужасное место, где нас не ждёт ничего хорошего, и Яринка плачет из-за этого! И чуть сама не заревела от облегчения, когда выяснилось, что она всего лишь продолжает винить себя в моих увечьях.

– Прости, Дайка, я испугалась! Я собак боюсь очень, я не смогла слезть с дерева, чтобы тебе помочь, меня как парализовало! Я знала, что должна тебя спасать, а пошевелиться не могла…

– Ещё чего не хватало! – возмутилась я, мигом вообразив себе эту картину. – Тогда мы обе сейчас тут лежали бы, как две мумии!

Яринка неожиданно перестала всхлипывать и несмело хихикнула:

– Даечка, не сердись, но ты и правда немного… похожа на мумию… все эти бинты…

Мы уставились друг на друга и вдруг расхохотались, чуть не стукнувшись лбами. Расхохотались так, что у меня заболела правая половина лица под повязкой, а в дверь заглянула встревоженная Машута.

Не знаю, был ли вызван приступ этого безудержного веселья какими-нибудь хитрыми вывертами психики, но, когда мы отсмеялись и более-менее успокоились, я почувствовала себя намного лучше – напряжение, владевшее мною с момента пробуждения, исчезло. Да и какого фига? Руки-ноги мои на месте, хоть и изрядно обглоданные, Яринка рядом, вода-еда есть, чего ещё желать в ближайшее время?

Я расслабленно откинулась на подушку, а продолжавшая улыбаться, как солнышко, подруга присела на край моей постели. Я уже хотела приступить к расспросам, но заметила, что она жадно косится на обеденный столик, где уже остыли не съеденные мною котлетки.

– Ешь, если хочешь, я не буду.

Яринка виновато посмотрела на меня, но дважды себя просить не заставила.

– Я такая обжора стала, – пожаловалась она, пристроив тарелку на голые колени. – Всё, что дают, съедаю до крошки и ложку облизываю. Никак не могу забыть, как нам есть было нечего. А на помидоры и огурцы теперь даже смотреть не могу.

Мы невесело посмеялись. Слова подруги меня не удивили, я была готова к тому, что после выздоровления и у меня появится зверский аппетит. Пока же его не было совсем. Поэтому я терпеливо подождала, пока Яринка доест котлеты и фрукты, и лишь после этого спросила:

– Где мы?

– В Оазисе, – сыто отдуваясь, ответила подруга и привалилась к спинке кровати.

Я почувствовала раздражение. Сговорились они, что ли? Неужели непонятно, что это дурацкое слово мне ничего не объясняет?

– Да ну? Прямо в Оазисе? А где пальмы? Где пустыня?

Яринка хихикнула и махнула рукой в сторону окна:

– Там. Серьёзно. Там есть и пальмы, и пустыня.

Моё терпение лопнуло, и я, оторвавшись от подушки, сердито потребовала:

– Помоги мне встать и одеться!

Яринка послушно вскочила. Общими усилиями мы натянули рукава халата на мои перебинтованные руки и застегнули его. Перестав быть голой, я почувствовала ещё большую уверенность в своих силах и, держась за Яринкину руку, поднялась на ноги. Да, больно. К счастью, сами ступни не пострадали, а бёдра и голени, хоть и были покусаны, но позволяли мне держаться вертикально. Первый шаг дался тоже вполне сносно, и, приободрившись, я заковыляла к окну.

Подруга не соврала. Я сразу увидела пальмы. Настоящие пальмы, о существовании на свете которых раньше знала лишь из кино и книг. Высокие, раскидистые, толстые внизу и заостряющиеся к верхушке. Честное слово, если бы я узрела резвящихся на них обезьян и попугаев, и то не могла бы удивиться сильнее!

– Ну как? – спросила Яринка, наслаждаясь произведённым эффектом.

– А где пустыня? – глупо спросила я.

– Ну, вот же. Под пальмами – песок.

Песок был не только под пальмами, а, казалось, везде. Разумеется, сам песок – это ещё не пустыня, но и его раньше я могла наблюдать лишь в приютской песочнице на малышовой игровой площадке. И там он был тёмный, крупный и некрасивый. Здесь же всё оказалось словно покрыто рассыпчатым золотом, сияющим на солнце. А ещё я увидела павлина. Настоящего павлина, который важно шествовал между пальмами, волоча по песку сложенный, но всё равно роскошный хвост. На миг мне опять показалось, что я или ещё сплю, или всё-таки умерла вместе с Яринкой, и теперь мы обе находимся в пресловутом Эдеме. Даже ноги внезапно ослабли, и пришлось навалиться на подоконник.

– Ты в порядке? – Яринка торопливо подхватила меня под локоть.

– Да где мы?! – взмолилась я. – Расскажешь ты, наконец?!

Подруга стала серьёзной и кивнула:

– Расскажу. Только давай вернёмся на кровать. Успеешь ещё насмотреться. Это всё от тебя теперь никуда не денется.

Последняя фраза мне совсем не понравилась. Точнее, не понравился голос, которым Яринка её произнесла. Было в нём опустошённое смирение, так не свойственное бунтарской натуре моей подруги.

Я снова улеглась в постель и с удовольствием заметила, что отодвинутая нами штора позволяет мне видеть пальмы даже отсюда. Оазис…

Яринка пристроилась у меня в ногах и сразу заговорила, опережая вопросы:

– Ты помнишь, как нас забрали в полицейскую машину? Думаю, что помнишь, у тебя тогда глаза ещё были открыты. Это потом ты отключилась намертво. Так вот, нас привезли в участок, и я рассказала, кто мы. Я тогда лишь об одном думала, чтобы тебя скорее отвезли в больницу. Только они не отвезли… Точнее, там пришёл один, кто-то из ихних же, и кое-как тебя перевязал. А остальные спорить начали, что с нами дальше делать. Этот Петруха, которого были собаки, деньги обещал, просил сделать так, чтобы никто ничего не узнал. Они прямо при мне торговались, сколько будет стоить то, чтобы концы в воду… Полицаи вообще, как узнали, что мы из коррекционного приюта, да ещё сбежавшие, да церковь подожгли… она, кстати, совсем сгорела, по телику показывали! Так вот, как узнали, сразу успокоились и со мной уже не разговаривали даже, смотрели, как на пустое место.

Яринка замолчала, погрузившись в воспоминания, и рассеянно теребя прядь волос.

– Думаешь, они могли нас… могли бы… – Я не договорила, не хотелось вслух произносить это слово, хоть и было всё уже позади.

– Да! – жёстко ответила Яринка. – Жирный этот, хозяин собак, так и сказал: «Никто не знает, что они здесь были, их ищут в Московской области. Поищут и перестанут, а я хорошо заплачу». И тот, Макар который, поотнекивался и согласился. И жирный ушёл. А я там на скамейке сидела, держала на коленях твою голову, и всё думала – как они нас убьют? Хорошо, если застрелят, это хоть быстро.

Неожиданно стало холодно, я натянула одеяло до подбородка. А мне, оказывается, ещё повезло, я лежала без сознания и знать не знала, что нас приговорили, чтобы помочь толстому огороднику избежать наказания. Бедная Яринка…

– Страшно было?

– Да нет. – Подруга пожала плечами. – Как будто сон, даже интересно. А когда жирный ушёл, этот Макар не стал нас стрелять или ещё чего, а подмигнул мне и сказал: «Умный телок двух маток сосёт». Я тогда не поняла, к чему это он, потом уже… И вышел. Меня, кажется, никто даже не охранял, я могла, наверно, в окно вылезти, но даже в голову не пришло без тебя. Сидела, сидела… А потом приехали Ирэн и Карл.

– Ирэн знаю! – оживилась я, радуясь, что самая мрачная часть Яринкиного рассказа подошла к концу. – А Карл – кто?

– Тоже узнаешь. Помощник её, заместитель, а Ирэн тут главная. Так вот, зашли они, молча на нас посмотрели, снова вышли. Вернулись уже с Макаром. А он радостный такой, суетится и мне говорит: «Вот ведь как всё хорошо сложилось, и подружку твою вылечат, и жить будете в сытости-довольстве». Я ничего не поняла, но пошла за ними, раз обещали тебя вылечить. Сели в машину, тебя на руках… Я такие машины раньше только в кино видела – огромная, как танк, все стёкла тёмные. Поехали. Я потом и спрашиваю: куда? Ну, Ирэн мне всё возьми и выложи, и говорит: «Скажи сразу, у нас с тобой будут проблемы?» И я ответила, что если они тебя спасут, то никаких проблем не будет.

Я затрясла головой:

– Да подожди, какие проблемы? Что она тебе выложила?

Яринка кротко вздохнула и посмотрела мне в глаза.

– Дайка, полицаи нас продали в бордель. Ну, в публичный дом.

Глава 4

На крыше

Сначала это показалось мне даже забавным. Бордель, публичный дом… Слова из какой-то другой реальности. Конечно, я знала, что они обозначают, в основном благодаря книгам Дэна, тем самым «мыльным операм», где такие вещи несколько раз упоминались. Но ведь описаны в этих книгах были совсем другие времена, и помыслить о том, что подобные вещи имеют место сейчас, было так же дико, как поверить в динозавров или мамонтов. Я даже подумала, что Яринка шутит, не очень удачно и совсем неуместно, но посмотрела в потухшие глаза подруги и отмела эту мысль.

– Но ведь… ведь… – Я поняла, что если сейчас не заставлю себя замолчать, то начну причитать, как старая бабка, и прикусила губу. Вроде в таких случаях полезно считать до десяти? Один, два, три…

– Мне Ирэн велела тебе рассказать, – не стала дожидаться моей реакции Яринка. – Сказала, что будет лучше, если это сделаю я, а не она. Она уже потом с тобой поговорит, подробно.

Бросив счёт, я потерянно пробормотала:

– Публичный дом… бред какой-то. Это что, как в «Унесённых ветром», куда ходил муж Скарлетт?

– Ага! – почему-то обрадовалась Яринка. – Точно. Только тут типа круче. Смотри, при Ирэн не скажи про публичный дом и тем более про бордель, её это бесит. Здесь – элитный загородный клуб «Оазис».

– А разница-то в чём?

Яринка запрокинула голову, надменно посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц и процедила, очень удачно подражая голосу-колокольчику:

– Разница, милая моя, в том, что тебя здесь ещё не подложили первому заплатившему, предварительно опоив или обколов чем-нибудь, что делает строптивых девочек послушными.

– Это она тебе так сказала? – ужаснулась я.

– И не только. Я же говорю – она сразу мне всё выложила, как есть. Понятно же было, что я не стану скандалить или убегать, пока ты… в таком состоянии. Тем более что потом я и сама пообещала.

– Ты пообещала не убегать?

– И не убегать, и вообще делать всё, что скажут. Она очень умная, Ирэн. Ведь Карл хотел купить только меня, он всю дорогу ругался, что они разорятся на твоём лечении и это никогда не окупится. А Ирэн только посмеивалась. Она сразу поняла, что нами двумя будет легче управлять.

– Ладно. – Я решила пока особо не задумываться над всем этим, а сразу перейти к главному: – Но мы ведь всё равно убежим, когда я поправлюсь? Ты же не думаешь, что твоё обещание… что оно по-настоящему?

– Не думаю, – глухо отозвалась Яринка. – Но мы не убежим. Отсюда нельзя убежать, Дайка.

– Ерунда, – не очень уверенно отозвалась я. – Мы же не в тюрьме, можно что-то придумать.

– Это вряд ли. Потом, когда выйдешь на улицу, сама поймёшь. Но дело даже не в том, как тут охраняют.

Яринка отвернулась к окну, устало прищурилась на солнечные блики, и мне вдруг снова бросилось в глаза то, как повзрослела моя подруга за последнюю неделю. Её скулы больше не были такими болезненно заострёнными, как в дни наших скитаний, щёки уже начали обретать прежнюю округлость, кожа порозовела, но взгляд не изменился, в нём таилась та же обречённость, которую я впервые заметила ранним утром, встреченным нами на платформе несущегося в неизвестность товарняка.

– Если дело не в охране, то в чём? – спросила я, отчаянно боясь ответа, но не в силах молчать.

– В том, что нам некуда больше бежать, – ровно ответила подруга. – Всё уже. Прибежали.

– Но ведь так нельзя! – Я всё же сорвалась на причитания. – Это же незаконно, я знаю! Нас не имеют права удерживать против воли, мы должны как-то дать о себе знать, позвонить… позвонить в полицию!

Яринка перевела на меня насмешливый взгляд, и я осеклась. Ах да, это же именно полиция определила нас сюда. Но…

– Не все же такие! Ярин, мы найдём честных полицейских! Настоящих! Наверняка они есть. Главное – добраться до них, а там уже…

– А там уже эти честные полицейские определят нас сначала в очередной коррекционный приют, а потом – в колонию за поджог церкви, – перебила Яринка.

От волнения я принялась комкать край одеяла.

– Ну и пусть! До колонии ещё два года, а приют… оттуда можно снова убежать! И отсюда! Главное – отсюда, не хочу я быть этой… той…

Яринка вдруг придвинулась ко мне, осторожно накрыла ладонью мою перебинтованную руку:

– Дайка, давай сейчас не будем? Подождём, когда ты выздоровеешь, и тогда уже что-нибудь придумаем. Пока всё равно убежать не получится, так зачем мозги ломать?

И я уцепилась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Тем более что голова уже трещала от обилия новостей, от нереальности происходящего. Да и правильно это было, что ни говори. Подождать, осмотреться, усыпить бдительность Ирэн и остальных, а уж тогда…

Я с заговорщическим видом кивнула Яринке, и та заметно расслабилась.

– Дайка, ты, главное, не вздумай Ирэн истерики закатывать. Она считает, что сделала тебе одолжение. Спасла, теперь лечит. Не зли её.

– Не буду. – Настроение моё поднялось, теперь я чувствовала себя не пленницей, а разведчиком в стане врага. – А когда она будет со мной говорить?

Яринка двинула плечом.

– Кто знает. Она главная тут, когда захочет, тогда и придёт.

Ирэн пришла на следующее утро. Доктор, которого все здесь звали Ватсоном и который на такое обращение охотно откликался, разрешил Яринке побыть со мной до вечера и даже помочь ему с очередной перевязкой. Увидев то, что скрывалось под бинтами у меня на лице, Яринка, совсем как Машута недавно, в ужасе прижала ладонь ко рту, чего я постаралась не заметить.

До ужина мы сидели у меня в палате, то на кровати, негромко разговаривая, то на подоконнике, глядя на пальмы и песок, меняющий цвет в зависимости от того, как всё ниже и ниже клонилось солнце. Кроме пальм и песка были за окном ещё и симпатичные двух- и трёхэтажные домики, стоящие почти впритык друг к другу, и дорожки между ними, и причудливые плетёные скамейки, и кованые фонари. По дорожкам время от времени проходили люди, все очень легко одетые и загорелые.

О планах на будущее мы с Яринкой, как и условились, больше не говорили. Вместо этого вспоминали наш побег из приюта и такое неожиданно далёкое путешествие. Сейчас даже пережитый страх, голод, холод и жажда вспоминались почти с удовольствием, ведь мы со всем этим справились. Только вот от собак не смогли убежать…

А ещё очень жалко было вещей. Наши сумки до сих пор, наверное, лежали там, где мы в последний раз их оставили – под раскидистыми деревьями, в бескрайних полях. В них остались планшеты, сшитые Яринкой наряды, моя нотная тетрадь, а главное – рогатки: Пчёлка, Рога дьявола, Бланка. Единственное, что осталось мне на память от Дэна…

Про Дэна и про нашу так обидно сорвавшуюся встречу с другими я всё ещё старалась не думать. Впереди у меня будет много времени для этого, а сейчас хотелось как можно больше узнать о месте, в котором я так неожиданно оказалась. Но на мои вопросы об Оазисе и его обитателях Яринка отвечала неохотно, говорила, что я сама всё увижу, когда доктор разрешит мне выходить. Сказала лишь, что её поселили в комнате с двумя взрослыми девушками, и Ирэн обещала, что и я переселюсь туда же, лишь только пойду на поправку.

Когда на здешнем глубоком южном небе раскинулся непередаваемый в своей красоте закат, Машута прикатила на сервировочном столике обильный ужин, но почти весь его съела подруга, я же вполне насытилась двумя грушами. И, конечно, выпила очередную горстку таблеток, среди которых, судя по почти сразу возникшей сонливости, было и снотворное.

Яринка ушла, поцеловав меня в свободную от повязки щёку, а я, свернувшись под одеялом, почти сразу уснула. Но перед тем как окончательно погрузиться в забытье, успела услышать долетающие в окно звуки грохочущей неподалёку странной, какой-то слишком ритмичной музыки.

Разбудила меня Машута, подавшая завтрак. На этот раз я почувствовала слабый аппетит и с удовольствием умяла сладкую кашу с кусочками фруктов, запив всё это фруктовым же соком. Скоро появился и доктор Ватсон, осмотрел и обработал мои раны, удовлетворённо покивал и сказал, что если заживление и дальше пойдёт так же хорошо, то здесь я не задержусь.

Едва эти двое исчезли за дверью, как я, кое-как набросив халат, заковыляла к окну. Зрелище, открывшееся за ним, уже не было таким чудесным, как вчера. Ровный золотистый песок оказался затоптан, тут и там валялся мусор, большую часть которого составляли бутылки и пластиковые стаканчики. Девушка, одетая в такие же яркие, как у Яринки, майку и шорты, лениво собирала всё это в большой чёрный пакет. Небо было чистым, и день обещал стать таким же жарким, как вчерашний. Может, попросить у Ватсона разрешения с помощью Яринки выйти на улицу? Очень уж хотелось почувствовать песок под ногами и потрогать стволы настоящих пальм. А ещё понять, что за странный запах время от времени ветер заносит в окно? Словно где-то неподалёку стоит огромная бочка ароматных солёных огурцов.

Но доктора я не дождалась, раньше него пришла Ирэн. Выглядела она по-прежнему безупречно, лишь светлые волосы на этот раз были собраны в аккуратный пучок, а вместо длинной юбки ноги облегали бежевые брюки на широком ремне.

Я так изумилась, увидев женщину в брюках, что забыла поздороваться, лишь хлопала ресницами. Ирэн поняла, снисходительно улыбнулась:

– Привыкай, малышка. Здесь у нас нет дурацких запретов относительно одежды.

– И мне тоже… можно будет надеть джинсы? – озвучила я давнее своё желание, которым мучилась со времён своего появления в приюте.

– Разумеется, – легко согласилась Ирэн, взяла за спинку один из стульев и, пододвинув ближе к моей кровати, весело спросила:

– Ну что, Дайника, поговорим?

Я осторожно кивнула, глядя, как она изящно устраивается на стуле, закинув ногу на ногу. На её ступнях красовались диковинного вида не то туфли, не то сандалии. С открытым носком, ремешками, оплетающими лодыжки, и таким тонким высоким каблуком, что я снова вытаращила глаза.

– Шпильки ты тоже сможешь носить, – поспешила сообщить мне Ирэн своим колокольчиковым голосом, но я испуганно затрясла головой. Нет уж, спасибо, совершенно не представляю, как можно удерживать равновесие, а тем более ходить в такой обуви.

– Чувствуешь себя уже лучше? – Ирэн тепло посмотрела на меня. – Ватсон сказал, что у тебя на редкость сильный организм.

– Лучше, спасибо. – Я помнила слова Яринки и решила быть крайне вежливой. – Спасибо, что лечите меня.

Тонкие брови насмешливо взметнулись вверх.

– Всегда пожалуйста! Но это ведь не единственное, о чём ты хотела поговорить, правда? Ярина рассказала тебе о том, где вы оказались?

– Да, рассказала.

– И это не привело тебя в восторг?

– Не привело.

– И ты не хочешь потребовать немедленно вас отпустить, иначе вы позвоните в полицию или убежите?

На этот раз я помолчала, придумывая ответ. На самом деле подобные мысли у меня возникали, хоть я и понимала всю глупость такого поступка. Но Ирэн смотрела с ожиданием, и я не нашла ничего лучше, как сказать правду:

– Хочу конечно. Но вы ведь всё равно нас не отпустите?

Хозяйка позволила себе тихонько рассмеяться, колокольчик в её голосе зазвенел отчётливее.

– Разумеется не отпущу, но вовсе не потому, что желаю мучить вас здесь ради собственного обогащения. Видишь ли, Дайника, мы с тобой обе заложницы обстоятельств. И я не злодейка, которая всё это придумала.

Я слегка пожала плечами. Да, на злодейку Ирэн совсем не походила. Более того, я вдруг почувствовала, что симпатизирую этой моложавой красивой женщине с мягкой улыбкой и ласкающим слух голосом. Она располагала к себе моментально, хотелось улыбаться в ответ на её улыбку и незамедлительно отвечать на все вопросы. А ещё я, хоть и смутно, но помнила разговор, подслушанный сквозь багровое марево, и понимала, что сейчас жива и относительно здорова только благодаря ей.

– Поэтому, – Ирэн обхватила колено руками, и я увидела, что у неё удивительно длинные заострённые ногти, украшенные блестящими камешками. – Прежде, чем ты заявишь мне, что скорее умрёшь, чем… хм… подчинишься местным порядкам, я поспешу сообщить, что никто не собирается применять насилие по отношению к тебе или к твоей подруге. Здесь у всех есть право выбора.

Я недоверчиво молчала, и Ирэн, не дождавшись ответа, продолжила:

– У нас солидное заведение, мы дорожим своей репутацией и никогда не опустимся до того, что ты, наверное, уже успела себе вообразить. Скажу проще – никто здесь не будет тебя насиловать.

– А если… – Я покашляла, прочищая горло, вот уж не думала, что придётся обсуждать такую тему. – А если я не захочу… делать… то, что здесь делают?

Ирэн закатила глаза:

– Дайника, ты уже не в своём приюте, здесь у нас можно и нужно называть вещи своими именами! Поэтому не надо ходить вокруг да около, договорились? На вопрос отвечу. Если ты твёрдо откажешься работать с нашими гостями, то есть спать с теми мужчинами, которые будут готовы за это платить, то мы не станем заставлять тебя. Нам просто придётся расстаться.

– Вы меня отпустите? – Это я спросила с изрядной долей сарказма, уже понимая, что такому не бывать.

– Разумеется нет, – невозмутимо ответила Ирэн. – Не забывай, что твоё появление здесь обошлось нам в порядочную сумму. Прибавь сюда затраты на лечение, кормление, одежду – и получишь внушительную статью расходов. Так что мы будем вынуждены перепродать тебя в другое заведение, чтобы хоть частично возместить себе убытки. Поэтому будет лучше, если ответ ты дашь сейчас, зачем я, собственно, и пришла. Давай-ка решать сразу: или мы сотрудничаем для взаимного блага, или я ищу покупателя… Хоть и сомневаюсь, что в твоём нынешнем состоянии ты кого-то заинтересуешь.

Я подавленно молчала. Да, конечно, до меня уже давно дошло, что наш бренный мир то ещё местечко и здесь далеко не всем живётся хорошо, но продажа и покупка людей, о которой так обыденно говорит эта красивая и располагающая к себе женщина, – уже слишком! Так нельзя!

Ирэн смотрела на меня, и постепенно взгляд её смягчался.

– Девочка, – наконец сказала она. – Я понимаю, что тебе нелегко принять всё, как есть, но ты постарайся. Просто так получилось, и уже ничего не изменить.

Я и сама понимала, что распускать сейчас нюни – не лучший вариант, но вдруг сделалось очень обидно за себя. Совсем как той ночью, на платформе мчащегося сквозь темноту товарняка, когда я, замерзая, смотрела на пролетающие мимо уютные окна и думала: почему кому-то всё, а кому-то ничего?

– Мне можно подумать? – только и спросила я, наконец.

– Нет, – по-прежнему мягко, но непреклонно ответила Ирэн. – Я жду твоего ответа здесь и сейчас. Это важно.

– А если, – мне всё-таки хотелось потянуть время, – если мы откажемся, куда нас продадут?

– Мы? – удивилась Ирэн. – Я думала, речь идёт только о тебе. Ярина согласилась остаться почти сразу, ещё по дороге в Оазис.

Я слегка ощетинилась:

– Она согласилась только потому, что боялась за меня!

– Так и есть. – Ирэн не выглядела смущённой. – И это было очень благоразумно. Да и какая разница, по какой причине было принято решение? Ярина согласилась, и она остаётся.

– Если я откажусь, она откажется тоже. – Против воли в моём голосе зазвучало злорадство (осталось у меня ещё что-то, над чем никто не властен!) – Мы везде – только вместе.

Но Ирэн не смутилась, в её глазах даже мелькнуло мимолётное торжество.

– В таком случае, – почти промурлыкала она, – тебе тоже стоит остаться в Оазисе, ведь если вы обе откажетесь сотрудничать с нами, то отправитесь отсюда в разные места.

Я сжала зубы. Ах, вот как? И это у них называется правом выбора?!

Ирэн подняла перед собой ладонь.

– Нет-нет, я не стану вам мстить и разлучать специально, не настолько я мелочна. Просто ты и Ярина… вы сейчас находитесь в разных ценовых категориях. Она очень красива, а скоро станет ещё красивее, это трудно не увидеть. А ты, к сожалению, поправишься ещё не скоро, и даже когда поправишься, – взгляд Ирэн упал на перебинтованную сторону моего лица, – в общем, приобретут вас, скорее всего, в заведения разного уровня.

Ну ладно. С волками жить – по-волчьи выть. Я спрятала руки под одеяло, сложила пальцы замочком и сказала, глядя Ирэн в переносицу:

– Хорошо. Я остаюсь здесь, с Яринкой.

Хозяйка улыбнулась:

– Отлично. Я, конечно, прекрасно понимаю, что ты сказала это не искренне. Но пока достаточно и такой формальной договорённости между нами. Ещё вопросы есть?

Вопросов у меня был миллион, но задать я их собиралась не Ирэн. Кроме одного.

– Я уже могу ходить. Можно Яринка поможет мне выйти на улицу? Я поправлюсь быстрее, если не стану сидеть взаперти.

– О, это сколько угодно! – Ирэн загадочно улыбнулась. – Думаю, чем раньше ты ознакомишься с окружающим, тем будет лучше.

Она поднялась, небрежным движением поправила брюки.

– Когда осмотришься и обвыкнешься, мы с тобой ещё вернёмся к сегодняшнему разговору. А пока отдыхай, гуляй, поправляйся. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли что-нибудь из одежды.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я, мысль о скорой прогулке моментально подняла настроение. Пальмы! Песок! Павлины!

Ирэн ушла, а я, слишком возбуждённая для того, чтобы оставаться в кровати, дохромала до окна и забралась на подоконник с ногами, совсем как в приюте, хоть сейчас это и стоило мне немалых усилий.

До земли было недалеко, палата, в которой меня разместили, находилась на втором этаже, и, высунув голову наружу, я не видела ничего дальше других таких же невысоких зданий вокруг. Они стояли очень тесно, разделённые лишь узкими дорожками, посыпанными всё тем же вездесущим песком. Выглядело это уютно и по-домашнему, но столь близко расположенные друг к другу дома ограничивали обзор, и, как я ни оглядывалась, ничего нового заметить не смогла. Только верхушки пальм, тут и там возвышающиеся над покатыми крышами. И тогда, не сумев ничем удовлетворить своё любопытство, осталась сидеть на подоконнике, ожидая Яринку и с удовольствием подставляя лицо утреннему солнцу.

Подруга появилась быстро. Весёлая, такая же яркая, как вчера, она держала охапку разноцветной одежды и радостно сообщила, едва переступив порог:

– Вот! Ирэн разрешила выбрать тебе вещи на первое время. Я взяла, что получше.

Она вывалила свою ношу на постель, и там словно распустился букет диковинных цветов, настолько яркими были краски. Я сама не заметила, как оказалась рядом с кроватью, даже не почувствовав уже привычной боли, возникающей при любых движениях.

– Ух ты! – Первым, на что упал мой взгляд и что я стремительно выхватила из общей кучи, были, конечно же, джинсы. Чудесно синие, с блестящей молнией и клёпками, с замечательными карманами спереди и сзади, с петельками для ремня. Вот только…

– Ой, Ярин, они порваны!

– Да нет же, глупая, – снисходительно успокоила подруга, – это так носят. Видишь швы? Они специально сделаны как рваные, чтобы коленки торчали. Я видела, девчонки здесь в таких ходят, очень классно.

Лично я не находила тут ничего классного. Джинсы тем и хороши, что это очень прочные брюки, годящиеся для любого экстрима, будь то бросок через крапивные заросли или лазание по деревьям. Это я и сказала Яринке, недоумённо разглядывая искусственные дыры.

– Ну какая тебе здесь крапива? – с лёгким стоном спросила она. – А деревья? На пальму, что ли, полезешь?

Я невольно глянула в окно на покачивающиеся под лёгким ветерком верхушки пальм. Представила себя на одной из них и, хихикнув, согласилась с подругой. И то верно – джинсы здесь если и пригодятся, то совсем для других целей. И всё равно они были чудесные!

Но дальше меня ждало разочарование. Натянуть джинсы на мои многострадальные, во многих местах перебинтованные ноги мы так и не смогли, даже совместными усилиями. Добились только того, что, привлечённый моим хныканьем и повизгиваниями, в дверь заглянул доктор Ватсон и устроил нам разнос. После чего я, под угрозой немедленного изымания джинсов, пообещала ему до снятия повязок носить только свободную одежду. Из свободной одежды выбор оказался невелик, но в итоге мы с Яринкой всё же остались довольны, нарядив меня в ярко-красные лёгкие шорты на резинке и салатово-зелёную маечку.

В непривычном, слишком открытом наряде я чувствовала себя незащищенной, но в то же время лёгкой и свободной, как подхваченная ветром пушинка. Даже бинты перестали стеснять. Вдоволь насладившись своим новым образом, я привычно вскинула руки к волосам – заплести косу, но натолкнулась на смеющийся Яринкин взгляд и вспомнила – этого делать больше не надо.

– Ну-ка! – И подруга ладонями взбила мои пряди, устроив у меня на голове, как она выразилась, художественный беспорядок. На мой взгляд, художественного в этом было мало, скорее походило на то, как будто я забыла причесаться после сна, но возражать не хотелось. Пусть. Даже это намного лучше, чем надоевшая унылая коса.

На ноги я надела также принесённые Яринкой белые босоножки с плоской подошвой, которые оказались чуть великоваты, но от этого смотрелись не менее нарядно. И мы, наконец, смогли покинуть надоевшую мне палату.

Яринка медленно шла рядом, а я держалась рукой за её локоть. Почти сразу за дверями обнаружилась лестница на первый этаж, по которой мы и сошли вниз, к дверям. Я, конечно, понимала, что всё, что видела до этого за окном, не было ни миражом, ни иллюзией, но всё равно задохнулась от восхищения, ступив на золотой песок, под сень пальм.

Было жарко. И солнце, несмотря на утренний час, пекло ощутимо. А в воздухе ещё сильнее ощущался свежий аромат, отдалённо напоминающий запах солёных огурцов… С трудом нагнувшись, я зачерпнула в ладонь песок и тут же выронила от неожиданности – он оказался очень горячим.

– Вечером классно ходить босиком, – поделилась Яринка. – Когда песок ещё тёплый. Ноги закопаешь в него – мм…

– Наверное, как на море, – задумчиво сказала я, вспоминая мамины рассказы. Ей довелось побывать там, прежде чем она познакомилась с папой и сбежала в тайгу.

Яринка загадочно улыбнулась и подставила мне локоть.

– Пойдём. Покажу тебе главное. Ты по лестнице вверх идти сможешь?

Мы зашагали по узким проходам между домиков. Архитектура здесь оказалась очень симпатичной, я не знала, как именно это называется, но всё окружающее напоминало картины из фильмов про Средневековье. Крутые черепичные крыши, кованые перила и ограды, причудливой формы фонари, каменные лестницы… Петляя по песчаным дорожкам, мы неуклонно поднимались вверх, но каждый раз, когда я оглядывалась назад, чтобы посмотреть на пройденный путь, взгляд натыкался лишь на стену очередного дома. В конце концов я среди них совершенно запуталась и, не будь со мной Яринки, ни за что не нашла бы дорогу назад.

Время от времени мы садились отдохнуть на плетёные скамейки – всё-таки я была ещё слаба и от ходьбы все мои раны под повязками разболелись.

– Чёртовы собаки! – простонала я, присаживаясь в очередной раз. – Когда теперь всё это заживёт?

– Я всегда знала, что от собак ничего хорошего ждать не стоит, – буркнула Яринка.

Я вспомнила нашу Зуйку, белую сибирскую лайку, мою постоянную спутницу и участницу всех игр, и вздохнула:

– Это ты зря. Они хорошие. Если хозяева хорошие. А если как тот… на огороде… сама видишь, что получается. Это кем же надо быть, чтобы вырастить таких ужасных псин?

– Это была какая-то жуткая порода. – Яринке явно не хотелось вспоминать весь кошмар, она нервно заёрзала на скамейке. – Таких специально для охраны разводят.

Перед моими глазами снова появились оскаленные чёрные морды, гладкие, словно без шкуры тела, и я невольно передёрнула плечами. Не хватало ещё самой теперь начать бояться собак!

– Пошли дальше. Долго ещё?

– Нет. – Яринка обрадованно вскочила. – Только опять подниматься надо. Сможешь?

Я смогла. По вездесущим лестницам мы в итоге забрались к белому зданию, самому высокому, которое я здесь видела. Четыре этажа, величественные балконы, увитые зелёными растениями, широкое крыльцо с колоннами. Перед блестящими стеклянными дверями я нерешительно затопталась.

– Ярин, а ты уверена, что нам сюда можно?

– Ну конечно. – Подруга нетерпеливо потащила меня вперёд. – Днём везде можно.

Мы оказались в прохладном вестибюле, и я сразу встретилась взглядом с охранником. В том, что это охранник, у меня не возникло никаких сомнений, хоть форма здешних секьюрити отличалась от принятой в приюте, но глаза оказались такими же – обманчиво ленивыми, холодными и цепкими.

Этот широкоплечий и высокий мужчина, одетый во всё серое, не сделал ни одного движения при нашем появлении, но мы остановились как вкопанные от одного его вида.

– Куда?

– Наверх, – бесстрашно ответила Яринка.

– Новенькие? – В глазах охранника затеплилось любопытство, перешедшее в откровенное недоумение при взгляде на меня. – Ну, идите, идите…

Проскользнув мимо него, мы оказались перед очередной лестницей, и я уже обречённо вздохнула, приготовившись к долгому подъёму, но Яринка потянула меня в сторону. И прямо перед нами в стене вдруг с мелодичным звоном распахнулась не замеченная мною до этого дверь. Я сразу поняла, что это такое, хоть до этого и видела такие штуки только в кино. Лифт!

Внутри оказались сплошной свет и зеркала. В первую секунду это привело меня в восторг, но потом я увидела своё отражение и испуганно уставилась на бледное перебинтованное нечто. Права была вчера Яринка, сказав, что я похожа на мумию. Похожа даже не множеством бинтов, а худобой и серым цветом кожи. А лицо… мамочка…

Я сделала осторожный шажок ближе к зеркалу, даже не заметив, как дверь закрылась и лифт очень плавно двинулся вверх. Правая щека, половина подбородка, верхняя часть шеи – под повязкой, волосы над ухом выбриты широкой полосой, из-под марлевого края бинтов виднеется багровая припухлость.

Яринка примолкла, настороженно наблюдая за мной. Потом мягко коснулась плеча:

– Дайка… Ирэн сказала, что это только кажется так страшно. Потом можно сделать какую-то операцию, и всё будет как раньше.

Лифт остановился, услужливо распахнув двери. Я продолжала как зачарованная смотреть в собственные глаза, ставшие вдруг такими большими и тёмными на бледном лице, на фоне белоснежных бинтов, и подруга осторожно потянула меня за руку. Я машинально двинулась за ней, даже не глядя, куда мы идём и что меня окружает. Перед внутренним взором продолжала стоять блестящая поверхность зеркала, отражающая совершенно чужую, незнакомую, ужасно некрасивую и явно очень больную девочку…

…А в себя я пришла уже от резкого порыва ветра, швырнувшего мне в лицо мои же волосы.

Несколько секунд понадобилось на то, чтобы осознать увиденное. Мы были на крыше, куда попали через узкий коридор, ведущий от лифта. Очевидно, крыша эта использовалась в качестве постоянного места отдыха и общения для местных обитателей. Повсюду стояли столики и шезлонги, разноцветные зонты от солнца и яркие качели. Посреди всего этого голубел бассейн, бьющий в небо высоким фонтаном, шумно обрушивающим свои струи в прозрачную воду. Под струями плескались несколько человек, ещё несколько загорали тут и там, лениво переговариваясь между собой. На нас с Яринкой никто не обратил внимания.

Но всё это я разглядела уже потом. А первое, что бросилось в глаза и что занимало большую часть обзора, – безбрежная синяя гладь, уходящая вдаль насколько хватало глаз, и там, вдали, в облачной дымке, неуловимо сливающаяся с горизонтом.

– Яринка… – У меня пересохло во рту, я напрочь забыла всё, что занимало мой разум до этого, даже новое своё жуткое отражение в зеркале. – Яринка, это… это же…

– Море! – ответила подруга с такой гордостью, словно являлась создательницей всего окружающего. – Это море.

Поскольку я застыла на месте, она снова взяла меня за руку и подвела к краю крыши, к металлическому бортику, украшенному искусственными цветами. Отсюда были видны здания, ступенями спускающиеся к песчаному берегу, растущие повсюду пальмы и петляющие между ними тут и там лестничные пролёты, по которым мы недавно поднимались. Я машинально попробовала отыскать среди одинаковых крыш ту, под которой провела последние дни, но с высоты они все выглядели одинаковыми. В лицо дул ровный влажный ветер, в нём снова улавливался запах солёных огурцов. Так вот, значит, чем это так пахнет. Морем.

– Так это мы… на побережье? – вспомнила я слово, употребляемое мамой.

– Не совсем, – осторожно поправила Яринка. – Пойдём-ка.

Продолжая держать мою руку, она повела меня вдоль края крыши. И отовсюду открывающаяся картина была одинаковой. Домики и пальмы внизу, песчаный берег за ними, а за берегом до горизонта – бескрайнее море.

В конце концов, от этой синей бескрайности у меня закружилась голова, и я опустилась на ближайший шезлонг, прикрыла глаза.

– Поняла теперь, – хмуро спросила в наступившей темноте Яринка, – почему отсюда нельзя убежать?

– Это… остров? – Слово далось мне с трудом, я никогда не могла представить, что буду употреблять его применительно к чему-то реальному, физическому, имеющему отношение непосредственно ко мне. Острова всегда были где-то там, в кино и книгах, за железным занавесом в далёких чужих странах…

– Да. Искусственный остров в Чёрном море, – ровно отозвалась Яринка. – Оазис, весь как есть.

– Как мы сюда попали?

– Мы же всё время на юг ехали, помнишь? На товарняке. Вот и приехали. Не прямо к морю, конечно, но недалеко. А потом нас сюда привезли Ирэн и Карл, когда купили. Сначала на машине, потом на катере.

Я приоткрыла один глаз, убедилась, что море никуда не делось, и потрясла головой:

– Как это – искусственный остров?

Яринка присела рядом со мной.

– Ну, тут мель была, вот и сделали потом на ней остров, я не знаю как. Ирэн сказала, что искусственный и построено тут всё специально под этот Оазис. Чтобы люди приезжали отдыхать.

Я ничего не понимала. Как можно построить целый остров? Как я могу не помнить, что плыла по морю? Может ли всё это быть правдой? Но, терзаемая всеми этими непростыми вопросами, задать я смогла только один:

– Зачем?

А Яринка не была бы моей лучшей подругой, если бы не умела понять меня с полуслова.

– Я это тоже сразу у Ирэн спросила, как сюда попала. И ты спроси у неё, она лучше объяснит. Так-то она толковая тётка, я имею в виду, что честная. Не темнит. И рассказывает интересно.

Я была далека от того, чтобы восхищаться Ирэн, но допрашивать Яринку больше не стала. Всему своё время, информации и так слишком много для одного дня. Неожиданно мне захотелось убежать, спрятаться и от этой необъятной морской синевы, и от безжалостного, карабкающегося в зенит солнца. Сейчас, отсюда, моя маленькая палата в тени пальм вдруг показалась спасительным убежищем.

– Пойдём обратно?

Кажется, Яринка огорчилась, что наша прогулка так быстро закончилась, но возражать не стала. Мы вернулись в лифт, где я закрыла глаза, чтобы не видеть своего отражения. Вышли на улицу. Извилистыми дорожками и лесенками вернулись в уже знакомый песчаный дворик. Ни пальмы, ни песок меня уже не радовали, тем более что в голову закралось подозрение, что всё это тоже искусственное. Ненастоящими казались даже ленивые павлины, попадающиеся на нашем пути.

В палате я сразу легла на кровать. Раны под повязками болели, голова кружилась, перед глазами поочерёдно вставала то синяя морская даль, то моё собственное обезображенное лицо. Слишком многое случилось за последние дни, и сейчас мне больше всего хотелось снова уснуть, уплыть по молочным рекам в спасительное неведение.

Яринка села рядом, глядя на меня с несчастным видом. Она наверняка ждала другой реакции, но я не нашла в себе силы даже для успокаивающей улыбки.

– Может, доктора позвать?

– Не надо. – Я полежала, дожидаясь, когда бьющееся сердце немного успокоится. – Слушай, а на катере… мы долго ехали… плыли?

– Не очень. – Голос подруги зазвучал виновато. – Но скорость была большая. Самим отсюда до берега точно не доплыть, если ты об этом.

Я понимала, что не доплыть. Сверху, с крыши, ни в одном направлении не было видно земли, только вода, только море. А если бы и было видно, то ничего бы это не изменило – плаваю я плохо. Мелкая речушка возле Маслят, в которой мы плескались летом, не смогла научить меня такому искусству.

Зашла Машута, покачала головой, заметила, что с прогулками мы поторопились и что в ближайшие дни мне лучше оставаться в палате. Я была с ней полностью согласна. Стены палаты давали иллюзию защищённости от того нового и невероятного, во что вдруг превратилась моя жизнь.

А Яринка, до этого тревожно хмурившаяся, вдруг просияла:

– Дайка, я знаю, что тебе нужно! Скоро приду!

Она разноцветным флажком метнулась за дверь. А вернулась, еле волоча ноги, с трудом удерживая на весу огромную стопку книг.

Глава 5

Русалкина яма

При виде протискивающейся в дверь книжной кучи на тонких Яринкиных ножках я взволнованно приподнялась. С самым торжествующим видом подруга обрушила всю кипу на мою постель – я едва успела подтянуть ноги.

– Вот! – Яринкины веснушки сияли. – Здесь есть целая библиотека. И книг оттуда брать можно сколько угодно!

Я подозрительно покосилась на разноцветные корешки, ожидая увидеть привычные с приюта «Евангелие» и «Хрестоматии», но ничего похожего не обнаружила. Напротив, иллюстрации на обложках пестрели совершенно не библейскими сюжетами. Мускулистые парни с оружием, какое-то клыкастое чудище, выныривающее из пенных волн, космический корабль на орбите ярко-красной планеты, полуголая красотка в объятиях такого же не обременённого лишней одеждой длинноволосого мужчины. И названия: «Тёмная страсть», «Последний выстрел», «Озеро голосов», «Световой рубеж» – явно не говорили ни о чём духовном или назидательном.

– Это всё можно читать? – уточнила я, по-прежнему не притрагиваясь к книгам.

– Ну! Говорю же – сколько влезет. Прикинь, там даже библиотекарши нет! Просто заходишь и берёшь, что нравится.

Я потянула к себе за корешок толстую чёрную книгу с изображением могильных крестов на обложке. «При полной луне». Открыла последнюю страницу и почти сразу увидела то, что искала. Год издания – 2017. Времена безбожья!

– Это всё запрещённые книги?

Яринка беспечно пожала плечами:

– Не знаю. Не все, наверно, но и запрещённые по-любому есть. Классно, да? Читай, сколько хочешь, и прятаться не надо!

Постепенно я начала осознавать открывающиеся перспективы. А ведь и правда, классно! Не надо скрываться от бдительных глаз Агафьи и учителей, не надо следить, чтобы соседки по дортуару не обратили внимания на то, что ты подозрительно долго сидишь, уткнувшись в планшет. Да и самих планшетов не надо, бери книгу, открывай и читай!

Я потянула к себе следующий томик. Потом ещё один. Вместе со стопкой таких разных книг во мне росла уверенность, что, пожалуй, чтение без границ – это как раз то, что поможет мне временно примириться с неприглядной действительностью.

Яринка наблюдала за мной и светлела лицом.

– А ты ничего не возьмёшь? – спохватилась я, перестав подтаскивать к себе книги.

– Я уже взяла, – отмахнулась она. – А надо будет – снова схожу. Ты читай пока, а те, которые прочитаешь, отдавай мне, я их обратно относить буду.

Машута, не спешившая уходить и прислушивающаяся к нашему разговору, мечтательно вздохнула:

– Я, после того как попала сюда, тоже читать кинулась. И кино смотрела без перерыва, и в игры играла… как очумелая. Теперь уже привыкла.

– Кино? Игры? – заинтересовалась Яринка.

– Ну да, тут можно телик смотреть, диски или играть на приставке, они много у кого есть. Всё можно, если работе не мешает.

– А ты давно здесь? – спросила я, вспомнив, что Машута тоже приютская.

– Да я, как вы, была, когда меня привезли, – охотно отозвалась она. – Три года уже.

– И как сюда попала?

На этот раз девушка помедлила с ответом, оглянулась на дверь. Но желание поделиться пересилило осторожность, и она негромко заговорила:

– В тринадцать лет у меня аппендицит случился. А я долго в медпункт не шла, сначала ждала, пока живот сам пройдёт, потом воспитательницу ночью будить боялась. В общем, утром меня на «скорой» в городскую больницу увезли и еле успели прооперировать. А от наркоза я отошла уже тут.

Мы с Яринкой недоумённо переглянулись.

– Это как?

Машута снова замялась, понизила голо:.

– Ну, в той больнице были какие-то люди, которые… в общем, с Оазисом связаны. Они подделали всё так, будто я умерла от перитонита. Сиротами ведь обычно никто особо не интересуется, а родных у меня нет совсем, никто ничего не проверял. Умерла и умерла. А меня на самом деле – сюда.

Яринка сообразила быстрее, чем я:

– Так тебя тоже продали? Прямо из больницы?

Машута обрадованно кивнула:

– Ага! И очень вовремя, потому что прооперировали меня плохо, и я потом ещё тут долго болела. В обычной больнице не выжила бы, а здесь и уход лучше, и лекарства дорогие есть. – Она снова оглянулась на дверь. – Из-за границы лекарства. В других местах их не достать.

Я продолжала потрясённо молчать, переваривая услышанное, но Яринка, кажется совсем не удивлённая, с искренним интересом спросила:

– Так ты, получается, почти как Дайка – проснулась уже тут? И как привыкла?

Машута улыбнулась:

– Да, я потому сразу и вызвалась за Дайкой ухаживать, что себя вспомнила. Сначала, конечно, в шоке была, ничего не понимала. Но со мной сидела девушка, Ася, и она мне всё объясняла, успокаивала, пообещала, что к себе в соседки заберёт, когда поправлюсь. А потом и Ирэн пришла, долго со мной говорила. Так что… в общем, привыкла.

Я, наконец, сумела открыть рот и выдавила:

– Но ведь… здесь же… разве ты не хотела убежать?

Машута стала серьёзной:

– Сначала только об этом и думала. Даже ревела по ночам. Но после разговора с Ирэн успокоилась. А теперь понимаю, как мне повезло.

– Повезло?!

– Конечно. Останься я в своём приюте, что бы в жизни увидела? А здесь у меня всё есть, здесь я… – Она вдруг резко замолчала, словно спохватившись. – Впрочем, сами поймёте скоро. Ещё смеяться над собой будете.

Я ничего смешного вокруг не видела, и что-то мне подсказывало, что дальше его будет ещё меньше, но Яринка лишь улыбнулась в ответ на слова Машуты. Она вообще сегодня выглядела подозрительно довольной, в глазах её не было и тени вчерашней безнадёжности. Не будь я так эмоционально опустошена, обязательно бы спросила подругу о том, что это значит, но теперь мне больше всего хотелось остаться одной. Точнее, с книгами. Скрыться в вымышленных мирах от мира реального, вдруг начавшего утрачивать эту реальность.

Желание моё исполнилось, Машута ушла почти сразу после нашего разговора, Яринка чуть позже, пообещав вернуться к обеду. Но погрузиться в чтение мне не удалось, потому что, стоило лишь оказаться в тишине и одиночестве, как я сразу уснула. И проспала до вечера, пока меня не разбудил доктор, явившийся для очередной перевязки. После чего Машута привезла мне ужин с двойным десертом, оставшимся с обеда, который я проспала. На мой вопрос: «Где Ярина?» – пожала плечами.

Без аппетита поковырявшись в тарелках, я, взяв пару самых на первый взгляд интересных книг, перебралась на подоконник – читать в лучах заходящего солнца.

Книги действительно оказались интересными, но читалось мне не очень. Я то и дело отвлекалась для того, чтобы прислушаться: не донесутся ли из коридора Яринкины шаги? Поминутно выглядывала в окно, не возвращается ли она откуда-нибудь? Но подруга не шла. Не пришла она и тогда, когда яркий закат над черепичными крышами угас и на мир опустилась темнота. В этой темноте зажглись разноцветные фонари: зелёные, жёлтые, красные, голубые, фиолетовые, – они вспыхивали на пальмах, на крышах, на окнах, на лестницах, и мне не нужно было видеть весь остров, чтобы представить, как он становится похож на новогоднюю ёлку. Я бы восхитилась такой картиной и надолго осталась у окна, не тревожь меня сейчас мысли о Яринке. Но мысли тревожили, поэтому я вернулась в постель, где и свернулась клубочком, тоскливо гадая, что же помешало ей прийти?

Заглянула Машута пожелать мне спокойной ночи. Удивилась тому, что я сижу в темноте. Я тоже удивилась, узнав, что здесь можно не спать всю ночь и никто тебе слова против не скажет.

– Совсем как я три года назад, – засмеялась Маша. – Всё ждала, когда воспитательница заорёт: «Через пять минут чтобы все спали!». Не бойся, включай свет и читай хоть до утра, никто не будет ругаться.

Не стану врать, что это меня не порадовало. Я тут же воспользовалась Машутиным советом, включила бра над кроватью, свила уютное гнездо из одеяла и обложилась книгами. Но не успела приступить к чтению, как за окном зазвучали весёлые голоса, нестройно поющие хором. Заинтересовавшись, я снова захромала к подоконнику.

По дорожке неторопливо брели две обнимающиеся пары, прихлёбывающие что-то на ходу прямо из пузатых бутылок. Но самым примечательным в них было не это, а почти полное отсутствие одежды. На мужчинах наблюдались лишь свободные шорты, а на девушках и того меньше – узенькие полоски материи на бёдрах, которые язык не поворачивался назвать трусиками. Голые груди покачивались в такт неспешной ходьбе, кожа блестела в свете фонарей.

Я вытаращила глаза и машинально присела, чтобы не быть замеченной. Ошеломлённо помотала головой, снова осторожно выглянула. Нет, не показалось. Люди за окном были не только почти обнажённые, но ещё почему-то мокрые – яркий блеск их кожи объяснялся именно этим.

Какого чёрта здесь происходит?

Компания остановилась напротив моего окна, они о чём-то негромко поговорили, затем одна пара удалилась, а вторая устроилась на скамейке под ярко-голубым фонарём, сделавшим их похожими на инопланетян. Девушка села на колени мужчине, а он, опрокинув в песок недопитую бутылку, принялся целовать её грудь.

Я снова отшатнулась от подоконника, подумала, что если эти двое поднимут головы, то прекрасно увидят меня на фоне ярко освещённого окна. И вернулась в постель. Взяла книгу, уставилась на страницу невидящим взглядом, невольно прислушиваясь к происходящему за окном. Неподалёку зазвучала музыка, донёсся смех…

В который раз обнаружив, что бездумно перечитываю один и тот же абзац, я снова подскочила к окну, игнорируя проснувшуюся под повязками боль, и сердито захлопнула его, успев заметить, что целующаяся парочка на скамье переместилась в горизонтальное положение. На звук захлопнувшегося окна они не обратили никакого внимания, продолжая елозить ладонями по телам друг друга. Я невольно задержала взгляд на переплетении обнажённых рук и ног, разозлилась на себя и задёрнула шторы.

Увы, почитать в ту ночь мне так и не удалось, хоть я и честно пыталась. Но впервые за последние годы окружающая действительность показалась мне увлекательнее книжной, оторваться от неё было невозможно. Мокрая парочка со скамейки через какое-то время исчезла, но на её место приходили другие, и я, не в силах побороть любопытства, при каждом звуке шагов выглядывала в окно. Потому что народ здесь, как оказалось, обитал разнообразный и интереснейший!

До наступления утра мимо моего окна ходили и почти голые люди, и женщины в вечерних платьях, и мужчины в смокингах, и непонятно кто в масках и костюмах животных. Некоторые из них еле волочили ноги, шатались и выкрикивали непристойности, другие, наоборот, держались подчёркнуто церемонно, а чьё-то поведение вообще не поддавалось никакому описанию. Видела я девочку, на вид чуть постарше себя, проехавшую верхом на спине ползущего на четвереньках пожилого мужчины. Видела двух юношей, идущих в обнимку, с ладонями, покоящимися на ягодицах друг друга. Видела мужчину в средневековом костюме, ведущего на собачьем поводке обнажённую девушку. Всё это походило на странный полусон, полубред. Сказочное освещение вокруг, грохочущая неподалёку неистовая музыка, не похожая ни на что слышанное мною ранее, приносимый ветром солёный запах моря вперемешку с ароматами духов. Я бы ничуть не удивилась, проснувшись внезапно в дортуаре, под привычный звон будильника, извещающий о начале нового обычного дня. Я была бы рада там проснуться…

Но вместо этого задремала на рассвете, когда уже не было слышно ни музыки, ни голосов, а разноцветные фонари за окном погасли…

Разбудили меня негромкие голоса Машуты и Яринки. Толком ещё не проснувшись, я тем не менее испытала огромное облегчение от того, что подруга, наконец, появилась.

– Она читала всю ночь, – доверительно сообщила Машута (ага, читала, конечно!).

– Ну тогда пусть ещё поспит, я позже зайду. – Яринкин тон стал печальным. – Какая-то она совсем больная. Не поправляется…

– Да другая на её месте вообще бы не вставала! – шёпотом возмутилась Машута. – Ты видела, что у неё под бинтами?

– Да я не о том. – Было слышно, как Яринка вздохнула. – Ей ничего не интересно. Книги, море… вроде сначала обрадуется, а потом опять грустная.

– Так и я первые дни так же, – успокоила её Машута. – Это просто болезнь и шок. Дай ей время…

Мне стало неудобно, получалось, будто подслушиваю, и я завозилась под одеялом, давая девчонкам понять, что уже не сплю. Они сразу примолкли, потом Машута торопливо сказала:

– Я пойду. Покормишь её сама, ладно?

Раздались удаляющиеся шаги, щёлкнула, закрываясь, дверь. Я открыла глаза. Веки после бессонной ночи казались тяжёлыми, никак не хотели подниматься. Телом владела слабость, раны под повязками надоедливо ныли.

– Дайка, – ладонь Яринки коснулась моего лба, голос звучал заискивающе, – Дайка, не спишь?

– Ты где была? – Я не собиралась с ней церемониться, слишком хорошо помнила вчерашнюю тревогу. – Почему не зашла вечером?

Яринка потупилась:

– Я хотела! Но тут по вечерам уже нельзя выходить тем, кто не работает. Вот меня дежурная и не выпустила.

– Почему нельзя? Какая дежурная? – Я осторожно села в постели, щурясь от заглядывающего в окно яркого солнца.

Яринка, обрадованная тем, что можно сменить тему, торопливо заговорила:

– Тут девушки живут в домиках, по четыре человека в комнате, как у нас в дортуарах. И на каждый домик есть дежурная, из стареньких, она следит за порядком. Вот и не выпустила, потому что после восьми начинают гулять гости и девочки идут на работу. А тем, кто ещё не работает, выходить нельзя и видеться с гостями нельзя.

Из всего сказанного я мало что поняла, кроме того, что Яринка очень неубедительно оправдывается.

– А до восьми почему не пришла?!

– Я приходила в обед, ты спала! А потом… Ой, Дайка, мы были на пляже, я купалась в море! В первый раз! Слушай, это так классно, и я хотела, чтобы сегодня…

– Кто это – мы? С кем ты купалась?

– С девушками из нашего номера… ну, в приюте были дортуары, а здесь говорят – номера. С Асей и Викой, ты потом с ними познакомишься, они классные.

С неосознанной ревностью я подумала, что в голосе Яринки слишком много восторга и слишком мало раскаяния по поводу того, что, пока она весь вчерашний день развлекалась с какими-то Асями и Виками, я лежала тут, больная и одинокая.

– Слушай, ты спроси у доктора: когда тебе можно переехать в номер? – продолжала возбуждённо тараторить подруга, не замечая моего насупленного взгляда. – Ты же сможешь приходить к нему на перевязки, зачем всё время тут быть? Я тебе уже постельное бельё принесла и одежду в шкафчик сложила. Там так уютно, и можно на стену над своей кроватью вешать всё, что захочешь, а не только иконы…

Взгляд Яринки стал мечтательным, про меня она словно забыла. Возмущённая этим, я уже собралась озвучить свои вчерашние переживания по поводу её отсутствия, но вспомнила о другом.

– Ой… Яринка, слушай, это очень странное место! Тут…

Пока я торопливым шепотом пыталась живописать ночные события, подруга хмурила брови, образовав на лбу знакомую складочку, и покусывала нижнюю губу. Но после сказала только:

– Теперь понятно, почему меня ночью никуда не отпустили.

Я подождала несколько секунд, ожидая более живой реакции, потом возмутилась:

– И всё? Да ты понимаешь, что здесь творится?!

– Я-то понимаю, – досадливо отозвалась Яринка. – А вот ты, кажется, ещё не поняла, куда мы попали. Нет, надо тебя забирать к нам в номер, а то сидишь здесь, как в клетке. Давай я сама сегодня с доктором поговорю?

Я потерянно смотрела на неё, и у меня создавалось стойкое впечатление, что мы говорим о разных вещах, а то и на разных языках. Яринкин взгляд снова стал беззаботным и чуть мечтательным, складочка разгладилась, на губах заиграла улыбка.

– У тебя когда перевязка? Хочешь, я тебя потом на пляж отведу, где мы вчера были? Купаться тебе нельзя, но ты хоть на море вблизи посмотришь! Ну пойдём, хватит валяться! Знаешь, как это здорово – море?

И я сдалась. Больше не пыталась разговаривать о прошедшей ночи, рассказывать о том, что видела, упрекать Яринку в легкомыслии. Покорно съела завтрак, дождалась доктора, получила его разрешение на прогулку вместе со строгим наказом не лезть в воду, вытерпела очередную перевязку. Заметила, как торопливо подруга отвела взгляд от моего лица, когда оно показалось из-под бинтов, но не стала просить зеркало. Потом дала себя одеть, в том числе и в дурацкую широкополую шляпку с лентами, которую притащила Яринка.

– На пляже очень солнечно, – пояснила она, завязывая ленты под моим подбородком. – А мы будем гулять долго, да? Я хочу показать тебе всю набережную, обойдём остров вокруг.

Я не была уверена, что такая прогулка мне по силам, но возражать не стала, мной снова овладела апатия. Я пыталась разозлиться на себя, встряхнуться, ведь Яринка права – сейчас я впервые в жизни окажусь у моря! Услышу шум прибоя, окуну руки в волны, возможно, увижу чаек или диковинных рыб… но вместо того чтобы радоваться, чувствую себя так, будто впереди очередная воскресная служба в приютской церкви!

Кстати…

– Какой сегодня день? – спросила я, когда мы выходили на лестницу.

Яринка подставила мне локоть и охотно ответила:

– Сегодня понедельник.

Значит, вчера было воскресенье. Но я за весь день ни разу не слышала колокольного звона. Да и с крыши, на которую меня привела Яринка, не увидела куполов…

– А где здесь церковь?

– Церковь? – Яринка хихикнула. – Что, тоже сжечь хочешь? Вошла во вкус?

Я повысила голос:

– Здесь есть церковь?!

Яринка покосилась удивлённо и чуть обиженно.

– Чего ты рычишь? Нет, нету здесь никакой церкви, кому она нужна?

– Как это кому? – Мы спустились с лестницы, и я заранее прищурилась, готовясь выйти под жаркое южное солнце. – А где тут люди молятся?

– Дайка, ну ты вот как скажешь… – В голосе Яринки зазвучали непривычные нотки превосходства. – Сама-то подумай, кто тут молиться будет? Гости не молиться сюда приплывают.

– А не гости? – Я шагнула за порог и вынуждена была признать полезность нелепой шляпки: широкие поля бросали тень на лицо, жмуриться не пришлось.

– А не гости работают, им не до молитв. – Яринка решительно повела меня в сторону противоположную той, откуда мы вернулись вчера. – Да и вообще, здесь все такие… грешные, что молиться никому уже смысла нет.

Я вспомнила людей, за которыми наблюдала ночью из окна: их облик, поведение, пьяный смех, – и мысленно согласилась с подругой.

Мы снова принялись петлять между домиками и пальмами, но на этот раз не поднимались, а спускались по коротким лестничным маршам, часто попадающимся на пути.

– Здесь, внизу, – объясняла на ходу Яринка, – живут работники Оазиса, те, кто тут постоянно. А выше уже начинаются отели для гостей, там же рестораны, казино, стрип-клубы…

– Кази… стрип… что это?

– Потом узнаешь, нас это пока не касается. Но внизу всё равно прикольнее, там море. В нашем номере из окна его видно. И слышно, как волны шумят, так засыпать приятно! Если только гости не орут, как вчера. Хотя по ночам немногие купаются.

Я вспомнила полуголые парочки, дефилирующие мимо моего окна ночью, и меня осенило:

– Так это с пляжа голые ходят? Поэтому все были мокрые?

– Ну. Напьются и лезут в море… А вот и оно!

Я вздрогнула и подняла глаза. Мы вышли на открытую площадку перед последней лестницей. Нижняя ступенька утопала в песке, уже не таком приторно-золотистом, как тот, каким засыпали дорожки наверху. Это был настоящий морской песок – крупный, грязно-жёлтого цвета, с вкраплениями сухих водорослей и осколков ракушек. И от этого ещё более замечательный. Налетевший с морского простора порыв ветра чуть не сорвал шляпку с моей головы, и её удержали лишь заботливо завязанные Яринкой ленты.

Сам пляж оказался довольно узким, заставленным шезлонгами и зонтиками, но людей здесь на удивление почти не было.

– Вика и Ася говорят, что купаться лучше всего утром, – пояснила Яринка, – пока гости отсыпаются. После обеда тут будет толпа. Пошли к воде. Я окунусь разок, ладно? А потом обойдём остров.

Шагать по пляжу оказалось трудно, ноги проваливались в горячий песок, который сразу набился в босоножки, но это было даже приятно. Яринка на ходу принялась раздеваться, под майкой и шортами у неё оказался купальник, состоящий из множества серебристых шнурков. Тонкая и гибкая Яринка походила в нём на юркую рыбку. Бросив вещи на пустой шезлонг, она издала высокий радостный вопль и, вскинув руки, побежала в пену прибоя. Я с тревогой наблюдала, как тёмно-зелёная волна накрыла её с головой, но Яринка тут же вынырнула рыжим поплавком, что-то весело крикнула.

Я медленно приблизилась к воде, помедлила, прежде чем ступить на мокрый песок нарядными босоножками, но потом решила, что жалеть здешние вещи не стоит – разве меня саму не купили, как вещь? С громким шорохом набежала очередная волна, лизнула мои ноги. От её ласковой прохлады я негромко охнула, но сразу сделала ещё один шаг вперёд, опустилась на корточки, протянула ладони навстречу следующей волне…

Когда Яринка выбралась на берег, то застала меня мокрой и схватилась за голову:

– Дайка! Ну, доктор сказал же: бинты не мочить! Ну вот зачем…

Я и не думала мочить бинты, они сами намокли, когда я, зачёрпывая горстями морскую воду, смачивала ею открытые участки кожи. Но как было удержаться? Солнце стояло уже высоко, а вода оказалась такой приятной, так чудесно пахла – солёными огурцами и водорослями, так освежала, что сонная апатия, владевшая мною со вчерашнего дня, исчезла, растворилась в её мокром блеске. И я встретила Яринкино ворчание широкой счастливой улыбкой, от которой подруга замолчала на полуслове, недоверчиво глядя на моё сияющее лицо.

– Ну, ладно, – наконец неуверенно сказала она, – пока гуляем, ты и высохнешь. Только больше не лезь к воде, потерпи уж.

Мы присели на шезлонг, подставив лица порывистому морскому бризу.

Море…

Разумеется, я видела его по телевизору, читала о нём в книгах, много раз представляла себе, но всё это не шло ни в какое сравнение с ощущением солёной влаги на коже, с мерным шумом прибоя и жалобными криками чаек, с неповторимым, таким морским запахом, который я теперь не спутаю ни с чем другим.

– Сегодня волны большие, – поделилась Яринка, – вчера меньше были. Девчонки говорят, что прикольнее всего в шторм. Купаться, конечно, нельзя, но краси-и-иво! Ты отдохнула? Пойдём?

Мы встали и побрели вдоль линии прибоя. Я оглянулась назад, туда, где дальше по берегу виднелись выступающие в море длинные не то мостики, не то косы, и спросила:

– А почему не в ту сторону?

– Туда нельзя, – быстро сказала Яринка. – Там причал.

Только сейчас я заметила несколько качающихся на волнах катеров. А может, это были яхты или лодки, или как там ещё называется то, что плавает по морям? В общем, корабли. А корабли – это средство передвижения, и значит…

Яринка не дала мне додумать мысль до конца, сообщив бесстрастным тоном:

– Забудь. Убежать не получится. Охрана обыскивает каждое судно, а причал закрыт. Поэтому мы в ту сторону и не идём.

Я подавила вздох. Разумеется, здорово было представить, как мы, тайком пробравшись на катер-яхту-лодку, уносимся на свободу по пенным гребням волн! Но я уже понимала, что Оазис – это не наш приют, и, для того чтобы убежать отсюда, понадобится нечто большее, чем умение лазить по деревьям.

Яринка потянула меня дальше, и я, отвернувшись от белых корабликов, последовала за ней по горячему песку.

Остров оказался совсем небольшим. Мы обошли вокруг него за три часа, при этом останавливаясь и отдыхая на скамейках и шезлонгах. Погода заметно испортилась, на небе появились рваные облака, время от времени скрывавшие солнце, ветер усилился, и волны накатывали на берег уже не с ласковым, а с угрожающим ворчанием. Большую часть пройденного нами берега занимал пляж, его окаймляли одноэтажные и двухэтажные домики; жильё девочек, таких же пленниц Оазиса, как и мы. А вот выше, на так называемых «террасах», селились те, кто приплывал сюда воспользоваться местными услугами. Именно там росли пальмы и бродили павлины для ублажения взглядов дорогих гостей, там же располагалась и медицинская клиника, в которую меня спешно доставили в нашу первую ночь здесь. А над всем этим, на самой высокой точке искусственного острова, громоздился Айсберг. Белоснежный четырёхэтажный дом, на крышу которого привела меня вчера Яринка. Его было видно отовсюду, и снизу он действительно походил на айсберг, блестящий стеклянными гранями под южным солнцем.

– Это отель для самых богатых, – пояснила Яринка, когда мы валялись на шезлонге, глядя вверх – на отражающие синее небо окна Айсберга. – Лучшие номера, лучший ресторан, смотровая площадка с бассейном. Ну ты видела. Ася и Вика работают там.

Асю и Вику Яринка упоминала постоянно. Ася и Вика то, Вика и Ася сё, Вика и Ася сказали… Совершенно не интересуясь этими девицами, я уже знала, что им по двадцать с хвостиком, здесь они больше пяти лет, на хорошем счету у Ирэн, что они уже отработали свой долг перед Оазисом и теперь зашибают кучу денег. И нам очень повезло, что нас распределили в один номер с ними, ведь если мы будем брать пример со своих соседок, то станем такими же крутыми. Мне уже казалось, что я готова возненавидеть и Асю, и Вику, если Яринка не перестанет без конца повторять эти имена, и лишь нежелание обидеть подругу удерживало меня от едких замечаний в их адрес.

И сейчас я торопливо, чтобы Яринка не успела развить тему, сказала:

– Я отдохнула. Пойдём дальше?

Подруга приподнялась на локтях, посмотрела вдоль берега.

– А некуда больше идти.

Я проследила за её взглядом. Неподалёку от нас пляж обрывался. Песок там уступал место гальке, а потом и крупным камням. Ещё дальше виднелись целые глыбы, нагромождения глыб, разбиваясь о которые волны вставали дыбом. И там не было уже ни шезлонгов, ни зонтиков, не было даже домов, лишь тянулся унылый бетонный забор, за которым виднелись металлические крыши, так отличающиеся от остальных крыш острова – уютных и черепичных, с мансардными окошками и башенками, к виду которых я уже успела привыкнуть.

– Что там?

– Доки вроде, катера стоят, ещё электростанция, и эти… где воду очищают. А дальше уже причал, поэтому нам придётся возвращаться тем же путём, каким пришли, там охрана не пропустит.

– Нет, я про те камни.

– А-а-а… – Яринка помялась. – Там тоже нечего делать. Когда строили остров, то не стали в этом месте набережную или пляж устраивать, там сразу глубина начинается.

– Так мы же в воду не полезем. – Мне хотелось посмотреть вблизи на то, как волны разбиваются о каменные валуны. – Давай подойдём?

– Не стоит. – Яринка старательно избегала моего взгляда. – Это нехорошее место.

– Почему нехорошее? – удивилась я. Мне, наоборот, вид скалистой береговой кромки с яростным прибоем нравился куда больше прилизанных пляжей.

– Потому что это Русалкина яма, – нехотя пояснила Яринка. – Туда не ходят.

Разумеется, такой ответ лишь разжёг моё любопытство. Тем более я видела, что подруге не хочется говорить на эту тему, что очень интриговало.

– Мы же хотели обойти вокруг острова? Вот и пошли! Не уйду, пока не посмотрю всё, и эту… Русалкину яму тоже. Почему это место так называют?

– Ну хорошо! – разозлилась Яринка. – Яма – это потому, что дна нет. Ступишь с камней в воду, и всё. А Русалкина – потому что здесь девушки топились. А потом в лунные ночи видели их среди волн.

От неожиданности я не сразу нашлась, что ответить. Недоверчиво хмыкнула:

– Чушь. И ты в это веришь?

– Сама ты чушь! – огрызнулась подруга. – Вика сама их видела, а Ася слышала русалочий смех.

Я скрипнула зубами:

– Да? Ну вот пусть Ася и Вика тогда и боятся. А я посмотрю.

Решительно поднявшись, я зашагала прочь настолько быстро, насколько позволяли туго перебинтованные ноги. Яринка догнала меня через несколько шагов.

– Дайка, ну не надо туда! Я не боюсь русалок, но там ходить очень неудобно, камни же!

– Ничего, потихоньку, мы никуда не торопимся, – процедила я, глядя, как под ногами слой песка постепенно сходит на нет, уступая место крупной гальке.

Яринка больше не пыталась меня остановить, послушно шла рядом. А идти действительно оказалось тяжело. Плоские подошвы босоножек скользили по мокрым камням, круглые голыши так и норовили подвернуться под ногой в самый неудобный момент. Приходилось двигаться очень медленно, расставив в стороны руки для равновесия. Поэтому я подняла взгляд от земли, только когда шум прибоя стал оглушительным, а Яринка предупреждающе взяла меня за руку.

Зрелище не разочаровало. Тёмные угрожающие каменные глыбы блестели мокрыми боками, волны, ударяясь о них, рассыпались в воздухе мириадами крошечных искр, в которых на миг повисали и тут же исчезали радуги. Ветер швырял на гальку клочья пены.

– Вот если с этих валунов, – Яринка наклонилась к моему уху, перекрикивая шум прибоя, – прыгнуть в воду, то там уже нет дна! А если не утонешь сразу, то волны разобьют тебя о камни!

Здесь, в угрожающей близости от беснующейся воды, в такое легко верилось. Непонятно было другое.

– Почему тут девушки топились?

Яринка пожала плечами, но я видела, что ей что-то известно. Только разговаривать здесь было слишком неудобно, и я решила отложить этот вопрос на потом. Сейчас казалось куда интереснее рассмотреть Русалкину яму вблизи. Я сделала несколько шагов вперед, и лицо стало влажным от висевшей в воздухе водяной пыли.

– Хватит, пойдём отсюда! – крикнула сзади Яринка, и я с удивлением услышала в её голосе неподдельный страх.

Но ведь не может быть, чтобы моя дерзкая подруга всерьёз опасалась местных баек о русалках! Тем более что вокруг ясный день, а не лунная ночь. Хотя под водой, наверное, всегда темно… Под такой сверкающей и шумной водой, там, в глубине, куда уже не попадает солнечный свет, куда не доносится шум волн, где на илистом дне неподвижные глаза утопленников никогда не закрываются…

Я вдруг поняла, что стою, обхватив себя за плечи, и, как заворожённая, смотрю в пену прибоя, словно пытаясь проникнуть взглядом под неё, в загадочную глубину Русалкиной ямы.

Холодная рука взяла меня за локоть, и я чуть не вскрикнула.

– Пойдём! – Яринка тянула меня назад слишком сильно, чтобы это можно было списать на шутку. Мои ступни заскользили по мокрым камням, под повязками толкнулась боль. – Пора возвращаться!

Я послушалась. Подруга выглядела по-настоящему рассерженной, и мне не хотелось ссориться. А ещё не хотелось здесь оставаться. Первое впечатление от этого места оказалось обманчивым, и Русалкина яма больше не выглядела красивой. Тем более что солнце скрылось за очередным облаком, и угрюмые валуны, перестав блестеть, стали почти чёрными, а море поменяло зелёный цвет на угрожающе-свинцовый.

Неуклюже ковыляя по скользким камням, мы торопливо вернулись на пляж, к его легкомысленным разноцветным зонтикам, и только тогда остановились, одновременно повернувшись лицом к оставшейся позади Русалкиной яме. Я покосилась на Яринку – её грудь тяжело вздымалась, рот жалобно приоткрылся.

– Ну ты чего? – Я устало опустилась на ближайший шезлонг. – Не бывает же никаких русалок.

Подруга оглянулась на меня, шмыгнула носом.

– Русалок, может быть, и не бывает, но… Дайка, неужели ты не почувствовала?

Мне не нужно было спрашивать, что она имеет в виду. Потому что я действительно почувствовала. И узнала это чувство. Нам, «дикарям», тем, кто привык жить вдали от цивилизации, посреди территорий, на которых человек уже не являлся хозяином, было хорошо известно о существовании в мире пока неизведанных, но грозных сил, с которыми приходилось считаться. В тайге имелись места, куда не заходили даже самые отчаянные охотники. Не из-за живущих там хищников или непроходимых топей, а именно из-за того, о чём сейчас говорила Яринка. В этих местах было нехорошо. К счастью, все они находились в нескольких днях ходьбы от Маслят, но о них всегда помнили. А мы, дети, иногда любили, сбившись в кружок в чьём-нибудь дворе и обмирая от вязкой жути, пересказывать друг другу страшные истории, якобы когда-то там случавшиеся.

И сейчас похожей жутью, только гораздо более близкой, веяло от мрачных каменных глыб, возвышавшихся над Русалкиной ямой.

Так что я отлично поняла, что имела в виду Яринка, и не стала этого скрывать:

– Почувствовала. А там, правда… по ночам кого-то видят?

– Ася и Вика говорят, что да. – Яринка присела рядом со мной, обхватив руками голые колени. – Но чаще слышат. Это сейчас волны и прибой, а когда ветра нет, тут тихо. И по ночам слышно, как будто девушки смеются. А ещё…

Яринка замялась, и я досадливо пихнула её локтем в бок:

– Да рассказывай уже!

– Ну, одну девушку мучил её клиент, а он был постоянный гость, она не могла ему отказать. И однажды не выдержала, сбежала от него ночью и бросилась в Русалкину яму. Её даже не нашли, глубоко там, течения всякие. И вот как-то этот гость снова приехал в Оазис, пошёл купаться ночью… и его тоже не нашли. Все говорили, что это его та девушка забрала. Отомстила.

– А он что, в Русалкиной яме купался?

– Не знаю. Нет, наверно. Но дело в том, что плавал он хорошо, волн в ту ночь не было, и никто не слышал криков, когда он начал тонуть. Просто зашёл в воду – и исчез.

– Туда ему и дорога, – мрачно отозвалась я, пытаясь догадаться, что подразумевала подруга под словом «мучил»? И часто ли здесь такое бывает?

– А другие девушки? Они почему утопились?

Яринка снова попробовала играть в молчанку, но я больше не собиралась этого терпеть:

– Я ведь и у Машуты спросить могу! Или у доктора!

Подруга виновато покосилась на меня и, вздохнув, призналась:

– Мне Ирэн велела тебя не волновать пока, ты же ещё слабая. Она сама потом расскажет…

– В задницу Ирэн! – рявкнула я так, что под повязкой заболела правая сторона лица. – Рассказывай всё, что знаешь, иначе я сейчас точно волноваться начну!

– Да не о чём особо рассказывать. – Яринка развела руками. – Ты и так всё знаешь, просто напоминать лишний раз не хочется. Эти девушки покончили с собой, потому что не хотели… работать… обслуживать гостей…

– Мне Ирэн сказала, что здесь никого и не заставляют.

– Не заставляют, – согласилась Яринка. – Просто перепродают в те места, где заставят. И если здесь ещё можно утопиться, то там даже такой возможности не будет.

Мы помолчали. Ветер усилился, и теперь тёмные волны Русалкиной ямы набрасывались на камни с таким шумом, что заглушали крики чаек, мечущихся над этими камнями.

– И много было таких девушек? – спросила я, глядя на беснующийся прибой и думая о том, до какой степени отчаяния нужно дойти, чтобы не побояться прыгнуть в его тёмные воды.

Яринка пожала плечами:

– Не знаю. Правда, не знаю. Об этом здесь говорить не любят. Дайка, пошли обратно? Есть охота.

Мы поднялись на ноги, но, прежде чем повернуться спиной к Русалкиной яме, я подумала, что, если надеть удобную, не скользкую обувь, то в следующий раз подойти туда будет легче. Даже если идти придётся в темноте… в мягкой южной темноте, где только полная луна висит над водой, простирая через море бесконечную зыбкую дорожку света.

Глава 6

Контракт

На следующее утро, после очередной перевязки, доктор по прозвищу Ватсон разрешил мне покинуть клинику.

– Раз в день будешь заходить ко мне на осмотр и за лекарствами. Не бегать, не прыгать, бинты не мочить и не разматывать, швы не трогать, больше спать и есть. И никаких многочасовых гуляний!

Последние слова были обращены не ко мне, а к Яринке, которая нетерпеливо переминалась рядом. Она с готовностью закивала в ответ, ничуть не смутившись, словно забыла, какой разнос устроил нам доктор вчера, когда мы вернулись с прогулки вокруг острова и я, с проступающими сквозь повязки кровавыми пятнами, без сил рухнула на кровать. А к вечеру затемпературила, затряслась в ознобе. Машута приносила мне горячее какао и укоризненно говорила, что мы не должны были гулять так долго на солнцепёке. Я с виноватым видом кивала, а сама ждала, когда она уйдёт, чтобы, как в прошлую ночь, засесть на подоконнике, поглазеть на местную публику. Но не то организм мой и впрямь слишком утомился от ходьбы и впечатлений, не то среди выданных доктором таблеток оказалось снотворное, но я уснула на закате и проспала до утра, до прихода Яринки.

Никаких вещей, кроме стопки книг, у меня не было, поэтому сборы не заняли много времени. Машута обняла меня, пообещала в ближайшие дни заскочить в гости, я в последний раз обвела взглядом палату и вслед за нагруженной книгами Яринкой вышла за дверь.

Маршрут, которым мы двинулись, был тот же – вниз по лесенкам, к пляжу. Но на этот раз, не дойдя совсем чуть-чуть до открытой площадки, с которой я впервые увидела море вблизи, Яринка свернула на узкую дорожку между домами, которая и привела нас к неприметной двери под жестяным козырьком.

– Видишь? – подруга ткнула пальцем в табличку «27», висевшую над невысоким, в две ступеньки, крыльцом. – Запомни. А то тут всё одинаковое.

В этом она не соврала. Жильё для работников Оазиса не отличалось разнообразием, и находились мы сейчас среди однотипных двухэтажных домиков бежевого цвета. Но домики были очень симпатичные, с закруглёнными окнами, крутыми черепичными крышами и узкими цветочными палисадниками, так что жаловаться не приходилось.

– Вы тут что, не закрываетесь? – спросила я, глядя, как Яринка, неуклюже придерживая одной рукой стопку книг, другой потянула дверь за ручку.

– Не-а, – отозвалась подруга, помогая себе локтями. – От кого тут закрываться? Ворам неоткуда прийти, остров же. Да и камеры кругом.

Вслед за ней я несмело перешагнула порог и увидела маленький зеркальный холл, расходящиеся от него в разные стороны двери, а поодаль – узкую винтовую лестницу. К ней и направилась Яринка, объясняя на ходу:

– Дома, в которых живут девушки, все одинаковые. Внизу столовая, кухня, гостиная, две ванные комнаты, наверху – три спальни на четыре места. Итого двенадцать человек на дом. Иногда бывает тесно, когда все обедают или по утрам очередь в душ, но зато не скучно.

Лестница, по которой мы неспешно поднимались, напомнила мне другую похожую лестницу, в церкви коррекционного приюта, в дальних далях отсюда. Такая же узкая, такая же крутая… но не в пример более короткая.

Второй этаж встретил нас ярким солнечным светом, и я прищурилась, глядя на высокое, от пола до потолка, окно без всяких штор. Только окно и три двери на небольшой площадке. Яринка направилась к одной из них, распахнула и громко провозгласила:

– Добро пожаловать!

Я «пожаловала», опасливо озираясь. Совсем не хотелось сейчас знакомиться ни с Асей, ни с Викой, ни с кем-нибудь ещё. Честно говоря, я уже устала, даже после такой короткой прогулки, и теперь желала только покоя. Но в комнате никого не оказалось. А сама комната, неожиданно очень светлая и просторная, понравилась мне с первого взгляда.

Здесь не было и тени той аскетичности, которую я привыкла видеть в приютских дортуарах. Никаких казарменных двухъярусных кроватей, никаких стерильных белых стен и потолков, никаких икон в «красном» углу. Вместо этого: зелёные с жёлтыми кленовыми листьями обои, такой же яркий потолок, даже рамы и подоконники двух закруглённых сверху окон казались зеленоватыми в обрамлении изумрудных штор с кисточками. Ближе к окнам стояли кровати, по две у каждой стены, односпальные, но довольно широкие, с деревянными спинками и разноцветными покрывалами. Возле кроватей – вместительные тумбочки, на тумбочках – маленькие светильники под тканевыми абажурами. И цветастые плакаты на стенах. И большой зеркальный шкаф у входа. И журнальный столик посреди комнаты в окружении мягких пуфиков. И пушистый, празднично зелёный, под цвет обоев, ковёр на блестящем гладком полу.

Видимо, моё лицо отразило неприкрытый восторг, потому что Яринка довольно сказала:

– Неплохо, да? Показать это нашим девчонкам из приюта – обзавидовались бы!

Ага, только если бы не знали, что происходит за стенами этой уютной комнаты…

– Я заняла тебе место у окна. – И Яринка со вздохом облегчения выронила книги на сиреневое покрывало кровати, действительно стоящей под одним из двух окон.

– Спасибо. – Я подошла к своему новому спальному месту, провела рукой по тугой подушке.

– Бельё чистое, сама вчера застелила. – Яринка приоткрыла верхний ящик тумбочки. – Книги можешь кидать сюда. А одежду вешай в шкаф, твоя дверца вторая от двери.

Медленно и аккуратно, одну за другой, я переложила книги в тумбочку, оставив лишь ту, которую сейчас читала. Провела пальцем по оранжевому абажуру светильника. Щёлкнула кнопкой и полюбовалась уютным приглушенным сиянием.

Яринка открыла окно, и из него сразу донёсся успокаивающий шум прибоя. Я хотела подойти к подруге, вместе посмотреть на море со второго этажа, но вместо этого осторожно прилегла на постель. Мягкую и в то же время упругую, такую удобную, что, казалось, даже мои раны под надоевшими повязками перестали ныть. Тёплый, пахнущий йодом и солью ветерок залетал в комнату, шевелил шторы и ласкал мою кожу. Я блаженно зажмурилась…

– Бедняжка, я думала, она меньше пострадала. – Девичий голос приблизился из пустоты. – Ужас, сколько бинтов…

– Ирэн говорит, что всё поправимо, – отозвался другой. – Она не взялась бы за то, что нерентабельно.

– Дайка ещё всех удивит. – Третий голос принадлежал, несомненно, Яринке. – Она и не такое видала.

Последнее заявление меня рассмешило, я хихикнула и открыла глаза, но в первые секунды не могла вспомнить, где нахожусь. Зелёный полусвет, ровный шум волн неподалёку…

– Ну ты и спишь! – на мою новую замечательную кровать плюхнулась Яринка. – Я, главное, на минутку в окно выглянула, поворачиваюсь, а ты уже без задних ног! Мы тут на цыпочках ходили.

Я скосила глаза. На соседней кровати сидели две девушки, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Яркие губы, чёрные загнутые ресницы, идеальная кожа, бронзовый загар. Одна длинноволосая и русая (но волосы не мышиного цвета, как у меня, а благородно-тёмного колера, с дымчатым отливом), другая светловолосая, подстриженная очень коротко, по-мальчишески. Обе – голубоглазые и белозубые.

Увидев, что я смотрю на них, девушки широко улыбнулись.

– Знакомься, – спохватилась Яринка и кивнула на длинноволосую. – Это Вика. А это – Ася. Я тебе про них много рассказывала.

С этим не поспоришь. Очень много. Но сейчас я не испытала прежней досады и ревности, девушки действительно выглядели очень милыми, в их глазах читалась неподдельная забота.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ася.

Странно, я всегда думала, что не существует такой женщины, которой шла бы мужская стрижка, но Ася была очень хороша со своим небрежным, пшеничного цвета ёжиком.

– Перекусить не хочешь? – Вика кивнула на мою тумбочку, и только сейчас я заметила там поднос с горкой фруктов. – Вообще-то у нас не принято есть в комнатах, но тем, кто на больничном, – можно.

– Спасибо. – Я осторожно села в кровати, глядя на своих соседок.

Всё-таки удивительно, какие здесь все красивые! Что Ася и Вика, что Машута, что Ирэн, которая, будучи далеко не молодой, выглядела великолепно. Да и Яринка за последние дни заметно похорошела. Не знаю, оказалась ли тому причиной новая нарядная одежда или покрывший её кожу золотистый загар, но перемены были налицо.

Одна я тут как пугало, ожившая мумия…

На миг я остро пожалела, что не осталась сидеть в своей палате, там, где меня никто не видит. Понятия не имею, о чём можно говорить с этими яркими взрослыми девушками, как вообще вести себя в таком доме?

Но всё оказалось просто. Вика вдруг поднялась на ноги, тряхнула тёмными блестящими волосами и легко сказала:

– Ладно, девчонки, я в СПА, потом на пляж. Приходите тоже.

– А я сразу на пляж! – вскочила и Ася. – Займу шезлонги на всех.

Когда они, ступая по-кошачьи грациозно, скрылись за дверью, я повернулась к Яринке:

– Что такое «СПА»? Мы там были?

Яринка тихонько засмеялась и замотала головой:

– Нет, но обязательно будем. Это всякие процедуры для красоты. Массаж, баня, обёртывания, фитнес-зал… Ой, там столько всего! И ходить можно, когда хочешь.

– Ты ходила?

– Нет, нас пока не пустят, мы же ещё… Ну, неизвестно ничего пока насчёт нас.

Я удивилась. По единственному разговору, произошедшему между мной и Ирэн, казалось, что всё уже решено без нашего участия, хоть она и заручилась моим формальным согласием.

– А когда будет известно?

Яринка стала серьёзной:

– Когда Ирэн подпишет с нами контракт. Если захочет подписать.

После Яринкиных слов и до того, как Ирэн, наконец, пожелала нас видеть, прошло почти две недели. И за эти недели я узнала очень многое.

Узнала, что неестественная красота местных девушек объясняется очень просто. Косметика. Да-да, та самая косметика, про которую в приюте говорили учителя и воспитатели, рассказывая о временах безбожья, когда женщины пали так низко, что рисовали себе ненастоящие лица и ими в корыстных целях завлекали мужчин. Здесь косметика была у всех, и более того – ни одна девушка не выходила из своего номера, предварительно не воспользовавшись ею. Я видела, как красятся Ася и Вика, брала в руки и рассматривала разноцветные коробочки и флакончики, запоминала их незнакомые названия: тушь, подводка, тени, консилер, праймер… И понимала теперь, почему здесь у всех такие чёрные длинные ресницы, такая идеальная кожа, такие яркие губы.

Поняла я и секрет белых волос Машуты, так поразивших меня в первый день. Вообще, я и раньше слышала о том, что волосы можно красить и что некоторые женщины тайком делают это. Удивило другое – какие разные и зачастую неестественные цвета выбирали местные девушки! И Машута с её шевелюрой цвета седины оказалась в этом далеко не самой дерзкой. Встречала я здесь девиц как с розовыми, голубыми и красными волосами, так и с двухцветными прядями, и даже с совершенно пёстрыми, когда на одной голове была собрана, казалось, вся палитра радуги.

Причёски также баловали разнообразием. За годы в приюте я привыкла видеть только косы: две у девочек, одну у девушек и тоже одну, но скрученную в пучок на затылке, – у воспитательниц и учительниц. Здесь же разбегались глаза. Ультракороткие стрижки, строгие каре, россыпи тонко заплетённых косичек, высокие сложные укладки, тугие кудри и царственные локоны – всё это поражало моё и без того перегруженное впечатлениями воображение.

Разумеется, Яринка уже вовсю экспериментировала со своими волосами, каждый божий день меняя по несколько причёсок. Она бы, наверное, и покрасилась, если бы раздобыла краску, но такой возможности у нас, к счастью, ещё не было, и моя подруга оставалась солнечно-рыжей, что, на мой взгляд, и было лучшим решением. Косметику Яринка тоже не обделила вниманием и пару раз попробовала сделать макияж с помощью Вики, которая взялась учить её этому. Но на улице жарило южное солнце, море манило, и тщательно наложенные тушь, тени и румяна очень скоро оказывались размазанными по Яринкиной физиономии. Яринка смеялась и отправлялась смывать их морской водой, с разбегу ныряя в пену прибоя…

Не буду врать, что мне не хотелось поэкспериментировать со своей внешностью. Я бы с удовольствием попробовала и накраситься, и перемерить кучу одежды, оказавшейся в нашем распоряжении, но мешали бинты. А ещё я очень стеснялась полосы выбритых волос над правым ухом, и всё время носила ту самую шляпку с лентами, которую Яринка раздобыла для меня перед нашей первой прогулкой к морю.

Вообще, мой плачевный вид на фоне нарядных и ослепительно-красивых соседок порядком меня угнетал. Особенно после того, как доктор, наконец, снял повязку с моего лица, и я спросила разрешения посмотреть на себя. Он не стал возражать и кивнул в сторону санузла, где в висевшем над раковиной зеркале я и смогла, наконец, увидеть то, что в своё время так напугало и Машуту, и Яринку… Честно говоря, мне хватило одного недолгого взгляда, чтобы отбить всякую охоту в ближайшее время приближаться к любым отражающим поверхностям.

Щека, висок, правая сторона подбородка и частично шея были сплошной припухшей раной неприятного багрового цвета.

Я отшатнулась и подняла перед собой руки, словно пытаясь защититься от этого зрелища. Рядом неслышно возник доктор, положил ладонь мне на плечо.

– Всё не так страшно, как выглядит. – Его голос звучал очень ровно, профессионально и поэтому не вызывал ни малейшего доверия. – Повреждены только мягкие ткани, лицевой нерв не задет. После заживления, конечно, останутся рубцы, но их можно будет сгладить лазерной шлифовкой.

Я уныло кивнула и отвернулась от зеркала. Ладно, было бы, о чём переживать… Я не Яринка, сногсшибательная красота мне и раньше не грозила, так что шрамом больше, шрамом меньше…

…Почти каждый день мы бывали на пляже. Благо, пляж – вот он, только выйди за дверь и обогни здание. Приходили туда после обеда, когда работавшие в ночь Вика и Ася просыпались и, потягиваясь, выплывали из душа. Они совсем не походили на измученных, несчастных, вынужденных торговать своим телом женщин, таких, какими я представляла их раньше. Всегда улыбчивые, разговорчивые, готовые ответить на любой вопрос, девушки очень располагали к себе. Теперь я понимала Яринку, поддавшуюся их чарам с первых дней пребывания в Оазисе. И пусть меня до сих пор иногда раздражала её манера всюду следовать за Асей и Викой, восторженно заглядывая им в рот, но я иногда ловила себя на том, что сама поступаю очень похоже.

Вот и на пляж мы начинали собираться сразу, как только туда отправлялись наши старшие подруги. Вика и Ася ложились на шезлонги, а мы устраивались рядом, всегда готовые подать им крем для загара или стаканчик с соком. Меня утомляло яркое солнце, я пододвигала к себе один из зонтиков, укрываясь в его тени. А вот Яринка жарилась вовсю и уже через неделю приобрела ровный светло-коричневый загар, очень красиво оттеняющий её зелёные глаза и рыжие волосы.

Разумеется, мы не просто лежали на шезлонгах, перекусывая фруктами. Девочки часто купались, мне же оставалось только подходить к кромке прибоя, чтобы окунуть руки в гребешки волн, и, пусть бинтов на мне уже не было, мочить свежие рубцы солёной водой не рекомендовалось. Зато я научилась строить замки из песка и окружать их рвами, которые сами заполнялись водой.

А когда приближался вечер и Ася с Викой покидали пляж, удаляясь по своим взрослым делам, мы с Яринкой шли бродить по острову. Просто ходили, присаживались на скамейки, трогали стволы пальм, гладили важных павлинов, смотрели на людей. Люди на нас почти не обращали внимания, лишь иногда мужчины пытались завязать игривые беседы, но мы, как научили нас соседки, коротко отвечали: «Извините, мы не работаем» – и быстро уходили.

Так вот бродя без цели, однажды мы приблизились к Русалкиной яме. День выдался погожий, на море стоял штиль, и я не увидела буйного прибоя у камней, как это было в прошлый раз. Без вздымающихся волн и создаваемого ими угрожающего рокота Русалкина яма выглядела почти безобидно. Лишь вода, из-за прячущейся под ней глубины, была куда темнее, чем на пляжах, и напоминала о том, какое это печальное место. Мы не стали подходить близко.

По некоему молчаливому уговору, ни я, ни Яринка не расспрашивали о Русалкиной яме у соседок. Хотя меня мучил вопрос, были ли найдены и погребены тела погибших девушек, или этим просто никто не озаботился? Почему-то становилось очень обидно за них, хоть я и считала все обязательные похоронные церемонии чепухой, ведь мёртвым уже всё равно, как с ними обойдутся, верно? Но думать о том, что эти несчастные до сих пор там, в холодной глубине, где только ил и темнота, было невыносимо.

По вечерам, когда Ася, Вика и остальные девушки нашего домика, наведя полный марафет и нарядившись, отправлялись на работу, о характере которой я каждый раз старалась не думать, мы с Яринкой оставались вдвоём. В эти часы уединения нам нравилось хозяйничать на первом этаже, готовить себе ужин в кухне, сидеть на диване перед большим плоским экраном (не чета убогим телеящикам из гостиной приюта!), подолгу нежиться в ванне.

Как и сказала Яринка, выходить после восьми вечера нам запрещалось. Алла, темноволосая девушка весьма внушительных форм, старшая в доме, не закрывала нас, уходя, но взяла обещание – оставаться внутри до утра. Мы охотно пообещали. Не знаю, как Яринке, а мне совсем не хотелось встречаться нос к носу с полуголой пьяной публикой, которой хватало на улицах Оазиса после заката. Какой-то интерес, конечно, остался, и пару вечеров я провела у окна, наблюдая за пляжным весельем гостей острова, но вскоре это надоело – ничего нового они не делали.

А вот что никогда не надоедало, так это отсутствие контроля за нашим досугом! Здесь никто не интересовался, чем ты занимаешься, что читаешь, во сколько ложишься спать и когда встаёшь. Сначала я по сложившейся в приюте привычке после десяти вечера начинала расстилать постель, но после того как Яринка посмеялась надо мной и утащила вниз показывать игровую приставку – забросила это дело. Видеоигры стали для меня откровением, в приюте таких вещей не одобряли, и теперь я прилипала к джойстику, стоило только за него взяться. Часто мы до полуночи зависали в разного рода стрелялках и бродилках, а когда, наконец, укладывались, то ещё подолгу читали в постелях, пока глаза не начинали закрываться сами собой.

По утрам нас никто не будил, Ася и Вика, возвращаясь с работы, тут же ложились спать, так что просыпалась я чаще всего от жары, по вине бьющего в окно солнца. И начинался новый день, полный моря, горячего песка и блаженного ничегонеделания. Я бы назвала такую жизнь счастливой, если бы не постоянное ожидание решающего разговора с Ирэн и того, что должно было за ним последовать.

А случилось это, как всегда и бывает в таких случаях, неожиданно. Мы ещё нежились в постелях, толком не проснувшиеся, когда в дверь постучали. Нравы местных девушек и близко не напоминали те, что нам прививали в приюте. Наши соседки могли болтаться по дому полуголыми, громко хохотать, заглушая телевизор, и переругиваться между собой ужасными словами, но некоторые правила соблюдались свято. Например, не входить без стука в чужой номер. Даже если ты здесь старшая.

Яринка опередила меня и торопливо впустила Аллу, пока стук не разбудил недавно уснувших Асю и Вику.

– Ярина, Дайника, одевайтесь и спускайтесь в холл, – строгим шепотом велела она. – Я отведу вас к Ирэн, пора.

Моё сердце провалилось в пятки, сна как ни бывало. Яринка тоже выглядела испуганной. Но распоряжение старшей мы выполнили без промедления и через несколько минут уже шагали следом за ней по утренним, непривычно безлюдным дорожкам Оазиса. А шагать пришлось до самого Айсберга, сверкающего высокими окнами в лучах восходящего солнца. До сих пор я не задумывалась, где заседает Ирэн, но сейчас не удивилась. Помпезный Айсберг как нельзя лучше подходил для этой женщины.

Охранник в холле был уже другой, но и он с интересом уставился на нас. Точнее – с интересом на Яринку, а на меня, ковыляющую в арьергарде, – с брезгливым недоумением. Да, дядя, убогие и покалеченные тут сегодня тоже присутствуют, такие дела…

Ирэн расположилась на последнем этаже, куда бесшумный зеркальный лифт поднял нас за несколько секунд, в течение которых я ни разу не подняла взгляд от пола, чтобы не увидеть своего отражения.

Алла прошла в конец коридора, ступая очень мягко и почти неслышно, что выглядело удивительно при её габаритах, и постучала в дверь тёмного дерева с нависшим над нею глазком видеокамеры.

– Войдите, – донёсся изнутри голос-колокольчик, и мы оказались в святая святых – рабочем кабинете управляющей элитного загородного клуба «Оазис».

Алла как-то сразу исчезла, я даже не услышала звука закрывающейся двери. А Ирэн, как всегда безупречно выглядящая, восседающая за массивным столом в кожаном кресле с высокой спинкой и мягкими подлокотниками, поманила нас наманикюренным пальцем и им же указала на небольшой диванчик у журнального столика. Я в это время засмотрелась на огромное окно, которое полностью заменяло одну из стен, открывая изумительный вид на остров и бескрайнюю синеву моря. Яринка дёрнула меня за руку, увлекла за собой к указанному нам диванчику.

– Здравствуйте, девочки, – прозвенела Ирэн, глядя на нас с самым благожелательным видом. – Рада, что вы обе выглядите куда лучше, чем раньше. Ярина, загар тебе очень идёт. Дайника, ты уже уверенно держишься на ногах. Тебе лучше?

– Да, спасибо, сударыня. – Я склонила голову в полупоклоне, как учили в приюте. – Доктор очень заботится обо мне.

– Не сомневаюсь. – Ирэн откинулась на спинку кресла. – Здесь работают только лучшие специалисты своего дела. Ну а как общее впечатление? Нравится остров?

– Да, очень! – искренне воскликнула Яринка. – Здесь так необычно, и девочки очень милые, и… всё есть.

– Что же здесь есть? – Ирэн с интересом склонила голову набок.

Яринка слегка смутилась:

– Ну… еда. И одежда. И комната у нас такая хорошая, и дом…

– В вашем приюте всего этого не было?

– Что вы! – Подруга позволила себе улыбнуться. – Я даже не знала, что можно так жить.

Мне совершенно не понравились её бурные восторги, и, словно почувствовав это, Ирэн перевела взгляд на меня:

– А тебе, Дайника, нравится здесь?

– Да, – признала я спустя небольшую паузу, потому что отчасти это было правдой. – Тут очень… красиво.

– Спасибо и на этом, – скромно отозвалась Ирэн. – Но могу сказать, что всё, к чему вы имели доступ до сих пор, лишь малая часть тех удовольствий, а главное – возможностей, которые может дать вам Оазис, если сегодня мы подпишем контракт.

Мы с Яринкой переглянулись, но Ирэн опередила наши вопросы:

– Контракт – это письменный договор о сотрудничестве, который мы с вами заключаем на взаимовыгодных условиях. От вас требуется лишь поставить свои подписи. Не буду скрывать, что никакой юридической силы такой документ не имеет, поскольку деятельность, которую вам предлагает Оазис, – незаконна, как вы, наверное, сами понимаете. Но можете спросить у любой из работающих здесь девушек, охранников, поваров, горничных и даже уборщиков: были ли хоть раз нарушены условия такого контракта? И вам все ответят: ни разу. Наша задача – избегать хаоса на своей территории и беспорядка в делах, а лучший залог порядка – взаимная честность. Поэтому у вас нет причин беспокоиться. Что касается отдельных пунктов договора, то здесь я к вашим услугам, отвечу на любой вопрос. Контракты на столике, возьмите.

Я скосила глаза на замысловатый журнальный стол, больше похожий на стеклянную амёбу, и только сейчас заметила два бумажных листа. Яринка опередила меня, потянулась, взяла их, один протянула мне, в другой уткнулась глазами с самым внимательным видом. Я последовала её примеру и попыталась осмыслить то, что было напечатано на листе с двух сторон мелким шрифтом. Безрезультатно. Мысли скакали в голове, как мартовские зайцы по таёжной поляне, и сосредоточиться никак не получалось. Тем более меня ужасно стесняло присутствие Ирэн, внимательно следившей за нами. Как продвигались дела у Яринки, не знаю, но, видимо, тоже не очень, потому что Ирэн, так и не дождавшись от нас никакой реакции, принялась за объяснения:

– В контрактах говорится, что вы обязуетесь работать в Оазисе, предоставляя нашим гостям услуги разного характера, в зависимости от их предпочтений, пока не выплатите заведению сумму, потраченную на ваше приобретение, содержание и обучение. Сумма указана прописью, видите? Пугаться не надо, наши девушки возвращали и больше за пару-тройку лет хорошей работы. И это с учётом того, что мало в чём себе отказывали. Сейчас объясню, как происходят выплаты и какие усилия вы можете приложить, чтобы рассчитаться быстрее.

Я подняла руку. Подняла, как делала это в приюте, на уроках – поставила локоть одной руки на кисть другой и выпрямила ладошку. Этот школьный жест выглядел настолько нелепо здесь, в шикарно обставленном кабинете, под прищуренным взглядом неестественно молодо выглядящей женщины, что я смутилась и спрятала ладони между коленей.

– Что ты хотела сказать, Дайника? – почти весело спросила Ирэн.

– Я… мне… – Честно говоря, я сама толком не знала, как задать вопрос, беспокоящий меня больше всего. – Я про услуги гостям… Скажите, а можно выплатить долг как-то по-другому? Ведь здесь наверняка много всякой работы…

Ирэн добродушно усмехнулась:

– Ах, вон ты о чём! Не стесняйся, это первое, о чём спрашивают все новенькие девочки. И давайте сразу договоримся называть вещи своими именами. Не надо фальшивого ханжества, которое вам навязывали в прошлой жизни, это выглядит смешно и глупо. Я правильно понимаю, что не хочешь заниматься сексом с мужчинами, которые приезжают сюда отдохнуть?

Я покраснела, но постаралась ответить твёрдо:

– Не хочу.

– А ты, Ярина?

– Тоже не хочу! – не замедлила отозваться подруга. – Если есть другая работа, то…

– Другой работы полно, – перебила Ирэн. – И вы будете ею заниматься, если хотите выплатить долг побыстрее. Но от основной деятельности вас никто не освободит, вас купили только за этим, и здесь не нужно питать иллюзий. Оазис – не благотворительная организация для заблудших овечек.

– А если мы откажемся? – В голосе Яринки зазвучали прежние непримиримые нотки.

– Об этом мы уже говорили, – пожала плечами Ирэн. – Вам придётся покинуть этот остров, и дальнейшая ваша судьба перестанет меня интересовать. Но вроде во время прошлого нашего общения я получила согласие от вас обеих.

Мы с Яринкой переглянулись и опустили глаза.

– Понимаю, – в голосе Ирэн зазвучали снисходительные нотки, – вы были растеряны, попали в зависимое положение, вот и решили применить небольшую военную хитрость – вроде как согласиться, чтобы потянуть время? Наверное, уже десятки планов побега в уме прокрутили?

Моя голова совсем нырнула в плечи, и Ирэн смягчила тон:

– Я вас не виню. Это нормальная реакция, и так делают почти все попадающие сюда девушки. Для этого и нужно подписание контракта, и нужно оно скорее вам, чем мне. Этакий символический жест окончательного принятия решения.

– Мы должны ответить прямо сейчас? – глухо уточнила Яринка.

– О да. – Ирэн томно потянулась в кресле, побарабанила по столешнице длинными ногтями в блёстках страз. – Отсюда вы выйдете либо уже полноценными сотрудницами Оазиса, либо никем. И, скорее всего, уже завтра отправитесь на новое место. Девственниц раскупают быстро.

Мы подавленно молчали. Краем глаза я видела за огромным окном буйство южных красок и золотой свет солнца, но всё это уже не казалось настоящим и совсем не радовало.

Ирэн негромко рассмеялась, глядя на нас:

– Девочки мои, не надо таких лиц! Как я уже говорила, здесь вас никто не будет насиловать. Поверьте, когда придёт ваша очередь приступить к работе, всё произойдёт по согласию и с удовольствием. Да и произойдет ещё не скоро.

Яринка быстро подняла голову, переспросила с надеждой:

– Не скоро?

– Разумеется. – Ирэн поднялась из-за стола и лениво прошла к окну. – Я ведь уже говорила, что у нас солидное заведение, не какой-нибудь дешёвый бордель, куда приходят те, кому без разницы, кого драть, лишь бы дырка была.

Я вздрогнула. Не от грубости последней фразы (подобные выражения уже не раз слышала от своих соседок), но меня удивило то, как изменился колокольчиковый голос Ирэн. На этот раз в нём звучали сталь и холодное презрение.

– Этого вы можете ожидать как раз там, куда отправитесь в случае отказа. К вашему несчастью или счастью – это уже от вас зависит, «Оазис» – единственное заведение такого уровня на Руси. И только здесь вы можете рассчитывать на то, что вам не придётся обслуживать клиентов до тех пор, пока у вас не началась первая менструация.

Она провела кончиками ногтей по блестящему стеклу окна и повернулась к нам. Я не видела её лица, лишь тёмный силуэт на фоне фантастически красивого пейзажа, но по смягчившемуся голосу поняла, что Ирэн снова улыбается.

– Кроме того, – звон колокольчика тоже вернулся в её голос, – вам нужно ещё многому научиться, и на это потребуется время. Так что раньше, чем через год, на первого клиента можете не рассчитывать.

Я почувствовала, как лицо непроизвольно расслабляется. Год – это долго. За год может измениться очень и очень многое, судя по тому, сколько всего изменилось в нашей жизни менее чем за месяц.

Яринка рядом еле слышно выдохнула.

– На самом деле, радоваться тут особо нечему, – нейтрально сообщила Ирэн. – За этот год ваш долг ощутимо возрастёт, но других вариантов нет.

Она вернулась к столу и изящно облокотилась о спинку кресла.

– Ярина, Дайника, вы что-нибудь слышали про японских гейш?

Мы дружно качнули головами. Слово было абсолютно не знакомым, более того, я даже не имела представления, где может находиться Япония, хоть и слышала краем уха про такую далёкую страну.

– Немудрено. – Ирэн чуть усмехнулась. – Это не та тема, которую будут преподавать девочкам в нынешних школах. Так вот – гейшами в Японии называли прекрасных женщин, которые обслуживали высокопоставленных мужчин. Но они не были проститутками, как считают некоторые ханжи. Гейша умела поддержать любую беседу, хранить секреты, проводить чайные церемонии, играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать, говорить на разных языках… С гейшей мужчина отдыхал не только телом, но и душой, к их ногам бросались целые состояния. А всё потому, что они обладали истинным искусством – умели быть женщинами.

Ирэн выдержала паузу, всматриваясь в наши лица, и продолжила доверительным тоном:

– Именно уровня гейш, а то и выше, мы здесь добиваемся от наших девушек. И прежде, чем нам не стыдно будет представить вас гостям, вы должны из тёмных дурочек превратиться в юных барышень. Образованных, грациозных, искусных. Прекрасно владеющих как языком, так и телом. Не побоюсь сказать, что только здесь вы получите такое образование, о каком даже мечтать не могли в своей пуританской богадельне. Когда-нибудь вы поймёте, как вам повезло, а сейчас…

Ирэн обошла стол, приблизилась к нам и села в кресло напротив. Пахнуло ароматом её духов – сладкий цветочный запах, напомнивший мне бескрайние поля, в которых мы провели несколько самых свободных дней своей жизни. Сегодня на Ирэн было золотистое платье чуть выше коленей, такое тесное, что обтягивало её, как вторая кожа, и я невольно отметила, что не только лицо, но и фигура управляющей безупречна.

– А сейчас я готова выслушать ваши жалобы и протесты. Давайте, расскажите мне, чем же вам не нравится предлагаемая работа?

А поскольку ни я, ни Яринка на это никак не отреагировали, Ирэн возвела глаза к потолку.

– Девчоночки, отмираем! Я жду причин, по которым вас так пугает перспектива секса за деньги?

Мы переглянулись. Вопрос поставил в тупик, странно было озвучивать столь очевидные вещи. Но Ирэн начала нетерпеливо постукивать по полу носком туфли, и мы заговорили одновременно:

– Это стыдно…

– Это противно…

– Это грех!

Последнее выпалила Яринка и, словно сама удивившись, торопливо сжала губы, растерянно моргая.

– Что? Грех? – Ирэн запрокинула голову и искренне, заразно расхохоталась – будто зазвенел целый сонм колокольчиков. – И это мне говорят девочки, которые очень красиво ушли из приюта, оставив позади пылающую церковь? А до этого дополняли изображения Иисуса неприличными деталями? Читали запрещённую литературу?

Я бросила на Яринку сердитый взгляд – зачем она всё это разболтала? И когда?! Подруга виновато потупилась.

– Грех! – продолжала веселиться Ирэн. – Маленькие мои, вы хоть понимаете, что означает это слово, или как попугайчики повторяете то, чему вас научили?

– Понимаем, – торопливо отозвалась Яринка, явно стараясь отвлечь моё внимание от излишней осведомлённости управляющей о нашей приютской жизни.

– Ни чер-та вы не по-ни-ма-е-те! – по слогам произнесла Ирэн и предвкушающе улыбнулась. – Но я объясню. Я люблю объяснять такие вещи. Грех, девоньки мои, это то, что неугодно церкви. Не Богу, нет, а именно церкви! Даже касательно использования женского тела как средства получения выгоды, ну-ка, вспоминаем Библию? Разве пророк Авраам не продал свою жену Сару фараону и не получал за это материальные блага? Разве не была Мария Магдалина блудницей, и разве не сам Иисус оправдал её? Почему же церковь объявила тяжким грехом то, что существовало всегда и, подозреваю, будет существовать, пока на свете есть мужчины и женщины?

И тут Яринка меня удивила. Она посмотрела в глаза Ирэн и уверенно ответила:

– Потому что церкви не нравится, когда женщины владеют ресурсом.

Глава 7

Точка

Я открыла рот. Ирэн вздёрнула брови.

– Яриночка! Ты меня радуешь. Не буду спрашивать, откуда такие выводы, но ты абсолютно права. Секс, как и женское тело, – это ресурс, и ресурс всегда востребованный. И находится он в руках женщин. Что же может сделать та или иная власть, чтобы распоряжаться этим ресурсом в обход женского желания? А то, что делалось на протяжении всей истории. Ограничить женщину в правах.

Ирэн поднялась и начала неторопливо прохаживаться по кабинету, изящно переставляя стройные ноги в золотистых, под цвет платья, туфлях. Мы следили за ней как заворожённые.

– Именно отсюда берут начало все связанные с сексом предрассудки. Женщина должна хранить девственность до свадьбы. Женщина не должна изменять мужу. Женщина не должна первой проявлять интерес к мужчине. Тех женщин, которые пытались в обход этих предрассудков и навязанной псевдоморали распоряжаться ресурсом по своему усмотрению, общество карало. В разные времена и в разных государствах по-разному. В лучшем случае взаимным молчаливым осуждением, в худшем – забиванием камнями или сожжением заживо. Даже в так называемые времена безбожья, когда, как принято считать, царил абсолютный разврат, общество осуждало тех женщин, что позволяли себе иметь много любовников или отказывались создавать семьи, предпочитая этому свободный образ жизни. Но не будем особо углубляться в историю. Скажу лишь, что сейчас, в других странах, особенно западных, такого уже нет. Там людям удалось достичь полной свободы от предрассудков, связанных с отношениями полов. Удалось бы это и здесь, по крайней мере, всё шло к тому, не случись Третья мировая война, а потом и Христианская революция. Но… —

Ирэн приблизилась к нам, доверительно понизила голос:

– Но лично мне кажется, что Христианскую революцию и устроили главным образом для того, чтобы снова загнать женщин в рамки кухни и церкви. Наши мужчины не вынесли равноправия и, после того как совместно с западными странами уничтожили исламскую угрозу с их шариатом, взяли да и сами создали нечто подобное! Только под крестом, а не под полумесяцем. —

Она тихонько рассмеялась.

– Собственно, и железный занавес был опущен с той же целью, что бы там ни говорили политики. Можете считать, что у меня паранойя, но я слишком долго и близко общалась с самыми разными мужчинами и с уверенностью могу сказать одно: секс и женщины – это единственный двигатель прогресса, единственный пинок, которым можно заставить мужчину вершить великие дела. —

С этими словами Ирэн вернулась в кресло и подытожила:

– Ладно, с грехами разобрались, или вы продолжаете верить, будто строгого дядьку на небе жутко злят человеческие совокупления?

Мы промолчали, и она удовлетворённо кивнула:

– Тогда спешу сообщить вам хорошую новость. Тем женщинам, которые будут настолько умны, чтобы отринуть навязанную им скромность и стыдливость, секс подарит множество чрезвычайно приятных моментов. Религия тратила столетия на то, чтобы внушить нам, что наши тела грязны и ничтожны, но на самом деле физическое тело – это лучшее, что есть в нашей жизни. Душой и её высокими стремлениями можно сполна насладиться на том свете, если уж очень хочется, но здесь и сейчас лучше наслаждаться своим телом.

Ирэн откинулась на спинку кресла, сладко потянулась, распрямив и приподняв над полом длинные напряжённые ноги. Сладко, как сытая кошка, зажмурилась.

– Очень жаль тех женщин, что прожили жизнь, так и не узнав безграничного удовольствия, которое могли бы испытать, будь они умнее. Но винить их за это я не берусь, не всем же повезло так, как вам.

Тут я не удержалась и переспросила с бесконечным ехидством:

– Повезло, сударыня?

– Именно, – ничуть не смутилась Ирэн. – И я по-прежнему готова выслушать ваши аргументы против.

– Но ведь мы этого не хотим! – Я глянула на Яринку в поисках поддержки, но подруга смотрела в сторону. – Мы не выбирали… это всё!

Ирэн презрительно фыркнула:

– Не выбирали? А что вы выбирали? И был ли у вас выбор? Что вас ожидало лучше Оазиса? Пожизненная работа на какой-нибудь фабрике? Общежитие до конца дней? Или свадьба со старым пердуном, пахать на которого пришлось бы не меньше? Или, может, монастырь?

Нет, хотелось мне закричать, нет, не это! Мы выбрали свободу и таких же свободных друзей, мы выбрали борьбу, и не наша вина, что проклятая случайность привела нас на этот трижды неладный остров!

Вслух я не произнесла ни слова, только прикусила губу, но Ирэн понимающе покивала:

– Ах да, вы же хотели сбежать к этим чокнутым террористам, задумавшим свергнуть власть церкви. Вот уж глупее кого трудно представить. Подполье недоделанное…

Я гневно вскинула глаза. Кем бы ни была эта надушенная фифа, но сейчас я выскажу всё, что о ней думаю, потому что говорить плохо про Дэна, про его родителей, про Михаила Юрьевича и всех остальных, кто был готов помочь нам и принять нас, не позволю!

Но Ирэн опередила меня, обезоруживающим жестом подняв перед собой ладони.

– Не надо, – сказала она, мягко улыбаясь. – Не надо нам ссориться и ругаться. Мне не стоило так говорить, я догадываюсь, что для вас много значили эти люди. Но поверьте, пройдёт совсем немного времени, и вы будете радоваться, что попали сюда, а не к ним. Там бы вам не было хорошей жизни. И точно не было бы жизни долгой. Дайника, тебя ведь именно об этом предупреждал тот мальчик… Денис, правда?

Я уставилась на Яринку. Немыслимо, но, похоже, она успела растрепать Ирэн все подробности нашего приютского бытия!

Яринка съёжилась под моим взглядом. А управляющая продолжила успокаивающим голосом:

– Поверьте моему опыту, девочки. Ваше прибытие сюда – наилучшее из всего возможного развития событий. Да, это не было вашим выбором, но у женщин вообще выбора очень мало. Такова реальность, и с ней нужно смириться. Вам есть, что ещё возразить?

– Да, – быстро ответила Яринка, словно ждала вопроса. – Любовь. Я имею в виду, что все такие вещи… разве не должны происходить по любви, а не за деньги?

– Я знала, что вы это спросите, – с удовольствием отозвалась Ирэн. – И мне есть что ответить.

Она поднялась с кресла и снова начала прохаживаться по кабинету, от стола к дверям и обратно. И опять мы неотрывно следили за ней.

– Что такое любовь? Очередной конструкт патриархата, не более. Ещё один способ контролировать женскую сексуальность и свободу распоряжаться своим телом. Раньше была даже такая поговорка: «Любовь придумали мужчины, чтобы не платить за секс». Да, на самом деле существует некая эмоция, которую можно охарактеризовать этим словом. Но её возникновение учёные объяснили ещё в середине прошлого века. И объясняется она очень прозаично. Выброс в кровь группы гормонов. Химия. Причём выработка этих гормонов имеет свойство со временем сходить на нет. И что остаётся? В лучшем случае привычка, в худшем – отвращение.

Ирэн остановилась, поглядела в окно, куда-то за горизонт.

– Не скрою, это очень приятное чувство – любовь. Но и оно объясняется просто. Все эти гормоны суть – лёгкий наркотик, и, пока он гуляет по крови, человек чувствует себя счастливым. Этакая возможность ширнуться бесплатно и без вреда для здоровья. Я даже скажу, что этой возможностью можно и нужно пользоваться при случае. Но никогда не стоит забывать о её природе. Никакой романтики. Никакого родства душ. Ничего предначертанного свыше. Просто химия. И принимать важные жизненные решения под воздействием этой химии очень недальновидно. Всё равно как обещать что-то, будучи вусмерть пьяным.

Она улыбнулась и вернулась в кресло, скинула туфли, по-простецки поджала под себя одну ногу.

– Но и здесь вы ничего не теряете. Влюбиться в кого-то тут, в Оазисе, у вас куда больше шансов, чем где бы то ни было. Именно к нам приезжают лучшие мужчины страны. Богатые, влиятельные, умные, породистые. Не какие-нибудь неудачники с того же производства и даже не старые пердуны, выискивающие себе бесправных рабынь из сироток в приютах. Могу с уверенностью сказать, что в тех кругах, где вам пришлось бы общаться, вы рисковали за всю жизнь не увидеть ни одного мужчину с большой буквы.

– Что толку нам влюбляться в кого-то здесь? – хмуро буркнула Яринка. – Он же приедет и уедет, и больше мы его не увидим.

– Не скажи. – Ирэн качнула головой, капельки-серёжки заиграли над плечами. – Почти все наши гости – постоянные клиенты и приезжают довольно часто. Кроме того… не буду врать, что на то есть большая вероятность, но нескольких наших девочек они забрали с собой. Выкупили, сделали им документы и женились.

Я тихонько фыркнула. Слабо верилось в такое развитие событий.

– Не верите мне, расспросите девушек, – не смутилась Ирэн. – Конечно, выйти замуж – это как выиграть в лотерею, но зато шанс найти себе постоянника очень даже реален.

– Кого найти?

– Постоянного клиента. Того, кому вы понравитесь настолько, что он захочет, чтобы вы принадлежали только ему. И оплатит это. Жить вы продолжите здесь, но работать с другими гостями уже не будете. Идеальный вариант. Вам есть, что ещё сказать?

– Всё равно за деньги – это стыдно! – заявила я, не столько для Ирэн, сколько для Яринки, которая последние минуты выглядела угрожающе задумчивой.

– А без денег не стыдно? – Управляющая снова рассмеялась. – Вот видите, как глубоко сидят в нас патриархальные установки? Мужчинам так хочется, чтобы их обслуживали бесплатно, как в сексуальном, так и в бытовом плане, что они создали целую культуру, превозносящую скромную, услужливую, любящую и ничего не требующую взамен женщину. Тех же, кто осмеливается требовать, клеймят проститутками, содержанками или просто шлюхами. А женщины в своём большинстве и рады это поддерживать, ведь так хочется выглядеть хорошей на фоне других, не правда ли? Так вот, девочки мои, учитесь ценить то, что дано вам природой. Ваше тело и вашу сексуальность. С чего вы взяли, что всё это должно достаться бесплатно какому-то мужику, который палец о палец не ударил? Будьте умнее, в конце концов, учитесь уважать себя!

Я слегка потрясла головой. Ирэн говорила вроде бы вполне связно и аргументированно, но всё внутри меня сопротивлялось её словам.

– И потом, – продолжала управляющая, – давайте рассмотрим вариант с замужеством. Допустим, вы из приюта вышли замуж, как о том мечтают все сиротки. Думаете, это не акт купли-продажи? Разве муж не будет оплачивать вашу еду, одежду, крышу над головой? Разве вы не продаёте свои тела в обмен на статус замужней женщины? Чем такие отношения отличаются от отношений наших девушек с их постоянниками? Я отвечу, чем. Наши девочки целыми днями купаются в море, гуляют, и принимают спа-процедуры. В то время, как законные жёны лишь готовят, прибираются, стирают, работают в огородах и бегают по магазинам, желая угодить муженьку. Так чья роль завиднее? —

Ирэн замолчала, вопросительно приподняв брови, и, не дождавшись от нас ответа, заключила:

– В самом понятии «проституция» нет ничего предосудительного. Это суть природы женщины, самки. Самка всегда отдаётся тому самцу, который может лучше её защитить и прокормить. Выкиньте из головы всё, что думали раньше по этому поводу. Здесь нечего стыдиться. Пусть стыдятся те дуры, которые позволили церкви и патриархату запудрить себе головы и навязать невыгодную модель поведения. Ещё вопросы?

Мы переглянулись. Думаю, я смогла бы много чего сказать по поводу услышанного, но не сейчас. В голове царила сплошная путаница, а ещё я чувствовала сильную усталость, такую, словно не беседовала, сидя на мягком диване, а снова обошла пешком вокруг острова.

– Но ведь это, наверно, – Яринка жалобно сморщила переносицу, – наверно, противно. Я имею в виду, если с чужими разными мужчинами…

– А кто обещал, что будет легко? – жёстко ответила Ирэн. – Это работа, девоньки. Вы думаете, другие профессии не бывают тяжёлыми или неприятными? Думаете, хирургу нравится копаться в чужих внутренностях? Или сантехнику приятно чинить канализацию? Может, полицейскому или военному хочется рисковать жизнью? А если бы вы попали на производство? Считаете, там получали бы удовольствие от тяжёлой и монотонной физической работы?

Яринка поникла, шмыгнула носом, и Ирэн заговорила мягче:

– Не так уж это ужасно, как вы сейчас себе воображаете от отсутствия опыта. Ещё раз повторюсь – нас посещают только мужчины, не обременённые в средствах, которые могут себе позволить спорт, здоровое питание и профессиональный косметический уход. Здесь вам не придётся обслуживать больных толстяков с гниющими зубами. Опять же у вас, как у девственниц, велик шанс найти себе постоянника и иметь дело только с одним мужчиной. Так что выше нос! Вам есть к чему стремиться. Хотите сказать что-то ещё?

На этот раз пауза затянулась. Я мучительно придумывала слова, на которые у этой умной и красивой женщины не нашлось бы контраргумента, но в голове вертелось только отчаянное: «Я не хочу-у-у!», – озвучивать которое было бы глупо и бессмысленно.

– Ну, так что? Подведём итоги? – Ирэн поднялась с кресла и вернулась за стол, словно отгородившись им от нас, сразу став официальной и строгой. – Вы согласны подписать контракт и остаться здесь?

Я посмотрела на Яринку. Яринка посмотрела на меня. Вид у подруги был измученный, глаза потухли, кажется, этот долгий и странный разговор вымотал и её. Я подумала о том, как хорошо было бы сейчас вернуться в номер, задёрнуть шторы, создав вокруг зелёный полумрак, и лечь на кровать с очередной увлекательной книжкой, спрятавшись за ней от реальности. Вот только и номер, и кровать, и книжка – часть Оазиса, и отказываться от всего этого придётся тоже.

Яринка бесшумно шевельнула губами – «да?».

Я вспомнила – год. Ещё как минимум год нам не придётся… работать. Год – это долго. За год может очень многое измениться.

Ирэн за столом шумно вздохнула:

– Девочки, позвольте дать вам один совет, прежде чем вы ответите? Про Русалкину яму знаете уже? Так вот, вообще-то, девушек, отказавшихся подписать контракт, положено отправлять в отдельный закрытый номер, без права выходить из него, пока за ними не приедут новые хозяева. Но я обычно это правило нарушаю. Нарушу и сейчас. Если вы откажетесь от сотрудничества, я разрешу вам пожить на прежнем месте до завтрашнего утра. И надеюсь, что вы используете это время с умом. Ночью навестите Русалкину яму и… останетесь там. Поверьте, это намного чище и быстрее того, что может ожидать вас в случае перепродажи. Я же обещала вам право выбора? И я сдержу своё слово даже в ущерб заведению.

На этот раз Яринка посмотрела на меня умоляюще, губы повторно сложили вопрос – «да?». А я… я снова думала про год впереди, целый год, долгий год. И про тёмные воды Русалкиной ямы. И про «новых хозяев», которые могут скоро приехать сюда и забрать нас. Почему-то в моём воображении эти люди выглядели, как толстый хозяин чуть не убивших меня собак. Внезапно оказаться в их руках, одной, без Яринки, ведь Ирэн говорила, что, скорее всего, у нас с ней будут разные покупатели…

– Мы согласны! – в реальность меня вернул голос подруги, и, подняв голову, я наткнулась глазами на её решительный взгляд.

– Мы согласны подписать контракт, – повторила она, при этом глядя не на Ирэн, а на меня. Глядя строго и непримиримо, совсем как прежняя Яринка, до Оазиса. И под этим взглядом я не сумела опровергнуть её слова.

А Ирэн не стала меня спрашивать.

Выйдя из прохладного холла Айсберга под палящее солнце, которое успело подняться почти в зенит, я на миг остановилась, прикрыв глаза ладонью. Утром, собираясь в спешке, я забыла свою шляпку, которую носила почти непрерывно, скрывая под ней сбритые волосы, и теперь мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к ослепительному свету. Но Яринка, сама как кусочек солнца, даже не зажмурилась, и голова её была опущена по другой причине.

– Дайка, – осторожно сказала она, когда мы двинулись вниз по ступеням крыльца, – ты извини меня за то, что я Ирэн всё рассказала про нас.

В первую секунду я даже не поняла, о чём идёт речь. И только потом, прокрутив в памяти весь наш долгий разговор с управляющей, вспомнила.

– А зачем ты рассказала? Про Дэна и про Иисуса… про книги, про церковь?

– Про церковь я не рассказывала, она уже знала, – принялась виновато объясняться Яринка. – Полицаи же нас по базе пробили, вот всё и выплыло – и кто мы такие, и почему нас ищут. А остальное… сама не знаю. Нас привезли, тебя сразу на носилки – и к доктору, а меня Ирэн с собой повела – накормить, мы же тогда голоднющие были. Сама не знаю, как я ей всё разболтала. Вроде бы жевала без остановки, и в то же время разболтала.

– Да ладно. – Я пожала плечами. – Теперь это уже не важно, да и тайны особой не было.

Но Яринка не унималась:

– Нет, правда, я не специально. Просто тогда же всё от неё зависело, от Ирэн. Я имею в виду, будут ли тебя лечить, вот и… она спрашивала, а я отвечала.

Я на ходу чуть пожала Яринкину ладонь.

– Да я на тебя не обиделась, просто удивилась – откуда она всё знает?

Потом мы почти всю дорогу шли молча, и, лишь подходя к домику, подруга опять заговорила:

– Ты этот контракт читала хоть?

– Пыталась. – Я невесело фыркнула. – Ничего не помню.

– И я. Сейчас спросим у Аси и Вики, они же наверняка такой же подписывали.

Но сразу спросить не удалось. Потому что стоило нам переступить порог, как раздались дружные аплодисменты.

Я попятилась от неожиданности, но, увидев Асю, Вику, Аллу и остальных девушек нашего домика, выглядывавших из столовой, остановилась.

– А вот и наши младшенькие вернулись! – провозгласила Алла. – Ну заходите, будем отмечать ваше присоединение к нашему дружному коллективу!

А поскольку мы с Яринкой продолжали нерешительно топтаться на месте, весёлая Ася подскочила к нам и, ухватив за руки, увлекла за собой.

В столовой был накрыт стол, пахло свежей выпечкой, в небольшом ведёрке со льдом остужалась бутылка шампанского. Нас почти насильно усадили на диван, сунули в руки высокие стаканы с торчащими из них соломинками.

– Выпейте сока, остудитесь, – со смехом сказала Вика, – а то на вас лица нет. А мы пока шампусика за ваше здоровье дерябнем, да, девочки? Вам не предлагаем, маленькие ещё.

И, пока мы с Яринкой тянули из соломинок холодный, изумительно вкусный сок, наши соседки с громким хлопком под общий визг открыли бутылку, разлили пенную жидкость по бокалам, сдвинули их.

– За Ярину и Дайнику! За наших новых сестёр! Чтобы тут у них всё заладилось!

А потом мы ели торт, испечённый в нашу честь, закусывали его фруктами, выслушивали поздравления и советы девушек, и всё это было бы замечательно, не грызи меня мысль о необратимости происходящего. Ирэн оказалась права – контракт был нужен только нам. Он послужил одновременно и жирной точкой в наших колебаниях, и решительной линией, перечеркнувшей всё, что было до Оазиса. А этот маленький праздник, устроенный нашими соседками, закреплял его, делал принадлежащим уже не только нам и Ирэн, но всем вокруг, всему острову.

Поэтому, хоть я и заставляла себя улыбаться, что-то отвечать девушкам, есть и пить, но делала это через силу, через готовые пролиться слёзы, от которых меня удерживала только Яринка, выглядевшая такой привычной и прежней, что за эту привычность я ухватилась как за соломинку.

К счастью, продлилось всё недолго. Девушки допили шампанское, побросали посуду в раковину и, ещё раз поздравив нас, убежали кто куда. Остались только Ася, Вика и Алла, которые сразу стали серьёзными.

– Ну что? – спросила Ася, рассеянно ероша свой светлый ёжик волос. – Долго вас Ирэн убалтывала?

– Конечно долго, – отозвалась вместо нас Вика. – Это у неё со старшими разговор короткий, а лоли она жалеет.

– Кого жалеет? – не поняла я.

– Лоли, – пояснила Алла. – Так называют девочек-подростков. Жаргон. От слова «Лолита».

На этот раз я хотела спросить, кто такая Лолита, но Яринку беспокоили более насущные проблемы.

– Скажите, всё, что говорила Ирэн, – правда? – спросила она с жалкой надеждой в голосе.

Девушки переглянулись.

– Это смотря, что она вам говорила, – наконец отозвалась Вика. – Хотя не в привычках Ирэн врать, она любит сразу начистоту. И правильно.

– Она говорила, что Оазис – это самое лучшее, что могло с нами случиться.

– А вы этого ещё сами не поняли? – очень искренне удивилась Вика. – Вроде бы вам обеим есть с чем сравнивать, не?

– Ой, да с чем им сравнивать? – отмахнулась Алла. – С приютом, что ли? Там ещё не всё так плохо, как после него.

– А ты тоже приютская? – удивилась я.

– А то! – Старшая усмехнулась. – Сюда в основном сироты и попадают, те, кого искать никто не будет. И для нас это действительно лучший вариант.

Мы с Яринкой уныло переглянулись. Приют, конечно, не был самым приятным местом на земле, там многого недоставало для счастья, многое было под запретом, многое раздражало и угнетало. Но я бы сейчас, не задумываясь, поменяла этот уютный домик под сенью пальм на казённый многоэтажный корпус, просторную комнату – на тесный дортуар, а море за окном – на мой сосновый лес.

Алла посмотрела на наши грустные лица и, плеснув себе ещё шампанского, решительно сказала:

– Слушайте меня, мелкие! Уж не поленюсь, расскажу, ради такого дела, свою историю.

Мы вежливо изобразили внимание, а Вика и Ася, наоборот, вымученно возвели глаза к потолку, словно историю Аллы им доводилось слышать уже не раз.

– Как я уже сказала, приютские мы, – начала Алла, парой глотков осушив свой бокал. – Я своих родителей и не знала никогда, была внебрачным ребёнком, ну и понятно, их – в колонию-поселение, меня – в дом малютки. До двенадцати лет жила спокойно, потом нас посвятили в невесты, и тут началось. Как видите, природа меня одарила.

Алла поставила бокал на стол и двумя руками приподняла внушительные груди. Покачала вверх-вниз.

– Видали? Шестой размер, всё натуральное. А расти начали ещё лет в одиннадцать. Так что была я самой востребованной невестой в нашей группе. Тогда меня, дуру, это безумно радовало. И согласилась выйти замуж очень быстро. Жених, конечно, в возрасте был, но я думала, что так даже лучше выйдет, буду ему и за жену, и за дочку, баловать станет. Идиотка. Хотя сначала баловал! В приют приезжал, подарки привозил, помолвку устроил. Сейчас-то понимаю, что делал он это, лишь бы рыбка с крючка не сорвалась. А тогда радовалась, казалось, что вот она – любовь. Ну, исполнилось мне четырнадцать лет, забрал меня женишок, поехали расписываться. Тут я впервые и поняла, что не всё хорошо. Свадьбы-то не было. Пожалел он денег на свадьбу и на гостей, да и не представил меня никому. Вместо этого сразу домой привёз и в постель потащил, даже ночи не дождался, как положено. Я избавлю ваши юные неокрепшие умы от подробностей, скажу лишь, что того, чем меня муженёк заставлял заниматься, я и здесь-то ни разу не делала. Тогда и поняла, что все эти разведёнцы-перестарки затем и женятся во второй раз на сиротах, чтобы свои больные фантазии осуществить, жаловаться-то девочкам из приюта некому.

Алла замолчала, глядя в одну точку, потом со вздохом взяла со стола бутылку, вылила в свой бокал остатки шампанского.

– Три года я так мучилась. Пока старый хрен на работе, я квартиру вылизываю, ужин готовлю, он ведь что попало не жрал, ему подавай, чтобы как в ресторане, и сервировка соответствующая. Ко всему придирался, урод, изводил по каждой мелочи! Спасибо, хоть кулаками не бил, боялся, наверно, синяки оставлять. Поэтому за волосы таскал обычно: схватит, уронит на пол и волочит по всей квартире. Боль адская, а следов никаких. —

Алла потрогала свои тёмные с белыми «пёрышками» пряди, достающие до плеч.

– Это уже здесь я их в порядок привела, а то смотреть жалко было. Три волосинки, и те выпадают. Так вот, на моё счастье, в один прекрасный день старого хрена инсульт разбил, да так, что он слёг и больше уже не поднимался. Тут же его взрослые дети прибежали и, пока отец ещё мог руками двигать, заставили заявление на развод подписать, чтобы не могла я претендовать на наследство. У нас ведь только желания мужчины достаточно, женщину не спрашивают. Вот и отправилась я на трудовое распределение… Ася, у нас есть ещё шампусик? Что-то мне от таких воспоминаний напиться захотелось.

– Тебе же на работу вечером? – не двинулась с места Ася.

– Милая! – Голос Аллы изменился, стал сварливым. – Поживи с моё, а потом учи, как надо работать. Я, если хочешь знать, с шампусика только веселее буду, хоть три бутылки опрокину. Гостям нравится.

Ася пожала плечами и направилась к кухонному шкафчику, а Алла продолжила:

– Сначала-то я радовалась до усрачки, что от муженька избавилась: что угодно мне лучше казалось, чем с ним жить, не могла уже терпеть издевательств. Да в принципе, оно и было лучше. Самые чёрные мои годы – замужем. А на производстве… производство. Комната в общаге на восемь человек, кровати двухъярусные, работа по четырнадцать часов, один выходной, и то пойти некуда. Меня отправили в крошечный городок, захолустье, кроме пары магазинов да нашего завода, там ничего и не было. Так называемой зарплаты еле хватало на еду да кое-какую одежду. Но одежду мы почти не покупали, ходить всё равно некуда, а рабочую, для цеха, там выдавали. Так вот и ещё два года моей жизни улетело. Пустая это была жизнь, тяжёлая, но я всё равно радовалась, что меня за волосы больше никто не таскает да по ночам не терзает. Много ли бабе для счастья надо? Так бы, наверно, там и состарилась, как это обычно бывает. Но спасли меня они же – кормилицы! —

Алла снова любовно огладила свои груди, приняла у Аси наполненный бокал.

– Они ж у меня просто рвались из-под спецовки, мужики шеи сворачивали. Да и на мордаху я удалась, тьфу-тьфу. Короче, увидел меня один человек, который на Ирэн выход имел. Девушек ведь в Оазис со всей страны привозят, желательно только, чтобы сиротой была да собой хороша. Видимо, подкупил он моего бригадира. Тот меня поздно вечером за собой позвал и на улицу вывел. Я, понятно, сразу насторожилась, да разве с бригадиром поспоришь? От него твоя жизнь зависит, захочет – ад на работе устроит. Вышли мы за проходную, а там машина. Меня сразу хвать на заднее сиденье, и тряпочку к лицу. А проснулась я уже здесь.

– Испугалась? – Кажется, Яринку рассказ очень увлёк, она даже смешно приоткрыла рот, слушая старшую.

– Сначала, конечно, испугалась. – Алла отпила из бокала. – А потом, как поняла, что к чему, была счастливее всех! Первое время, пока не работала, всё на пляже лежала, в море плюхалась да фрукты килограммами лопала. Отходила от прежней жизни. А потом, как работать начала, только тогда и узнала, какие они – мужики. Это я-то, замужем побывавшая!

– Ты нашла постоянника? – спросила Яринка, и я в очередной раз поразилась тому, как подруга на лету схватывает и усваивает особенности здешней жизни.

– Нет., – Алла качнула головой, впрочем, без всякого сожаления. – Постоянники обычно девственниц разбирают. Но тех, кто приезжал сюда, только чтобы со мной увидеться, всегда хватало. Не поверите, здесь мне и подарки дарили, и на руках носили, и в любви признавались, и звёзды с неба обещали! И ни разу на меня тут мужчина даже голос не повысил, не то что за волосы таскать! Душой я здесь оттаяла, девчонки.

– И ты с самого начала не хотела убежать? – спросила на этот раз я.

Алла хохотнула так, что с её полных губ слетели брызги шампанского.

– Куда убежать, глупая? Обратно на производство? Снова замуж за старого козла? Где ещё я такую жизнь увижу?

– Но ведь. – Я снова, как при разговоре с Ирэн, отчаянно искала убедительные аргументы. – Но за деньги… с разными мужчинами… это же, наверное, противно и стыдно?

На этот раз расхохотались все три девушки.

– Малышка, – успокоившись, ответила Алла. – Да что мне могло быть стыдно и противно после моего муженька? Наоборот! Здесь я узнала, что мужчины умеют ласкать, а не только хватать и щипать, здесь я целоваться научилась… Да что вам сейчас говорить, сами узнаете.

– Эх! – внезапно тряхнула тёмно-русой гривой Вика и потянулась к шампанскому. – Раз пошла такая пьянка, послушайте и меня! Я в приюте не была. И на производстве тоже. Я из образцово-показательной многодетной семьи. У мамы с папой пятеро детей – и все дочери, я – третья, средненькая, считайте, ни то ни сё. Но не в этом суть. А в том, что природа меня наградила бешеным темпераментом. Мне секса хотелось уже лет с двенадцати, и выглядела я старше намного. У нас же как? Никто не считается с тем, что сексуальность у всех разная, что есть женщины, которым секс нужен даже больше, чем мужикам. И если ты родилась такой женщиной, то тебе очень не повезло.

Вика замерла с бокалом в руке, задумалась. А потом махнула рукой:

– Хотя зачем я вру? Повезло! Ещё как повезло. Уж мне точно. В общем, в тринадцать лет я подружилась с мальчиком из соседнего дома, он был ненамного меня старше. И уже на следующий день мы, как с цепи сорвавшиеся, любились у него дома. Обоим напрочь крышу снесло, и пошло-поехало! Таскались с ним по всяким кустам, чердакам, подвалам, каждую свободную минуту обжимались да тискались. Будь у моих родителей детей поменьше, они бы точно что-то заметили, а так нам удалось почти всё лето зажигать. А осенью, когда снова школа началась, и я форму надела, увидела, что в талии она мне узковата. Думала сначала, что подросла просто, но потом и другие признаки подоспели. Сказала своему мальчику, он аж посерел. Оно и понятно – это же колония для обоих! И уговорил меня родителям пока не говорить, обещал что-то придумать. Я не очень-то верила в это: что тут придумать можно? Но оказалось – можно. Он к своему отцу пошёл, а тот был какой-то важной шишкой и не мог допустить, чтобы единственный сын так глупо жизнь профукал. И повезли меня в подпольный абортарий.

– Куда? – дуэтом спросили мы с Яринкой.

Вика закатила глаза, но Ася спокойно пояснила:

– На аборт. Это когда у беременной женщины плод вынимают, знаете, да? Официально на Руси аборты запрещены, но в некоторых клиниках делают такие операции тайком, за большие деньги. Вот это и есть – подпольный абортарий.

– Именно, – кивнула Вика. – Там мою проблему и решили. А когда я от наркоза отошла, подошёл врач и объяснил, что нормальной жизни у меня уже не будет. Девственности нет, замуж никто не возьмёт, а если всплывёт, что от ребёнка избавилась – вообще труба. И что светит мне теперь в лучшем случае только работа да общага, а в худшем – колония. И не лучше ли тогда согласиться поехать в одно место… Короче, я одна из немногих девушек, которая в Оазисе оказалась по своей воле и своими ногами пришла.

– А твои мама и папа? – тихонько спросила я, потому что сразу вспомнила родителей и не могла поверить, что кто-то может добровольно согласиться на разлуку с семьёй.

– А что мама и папа? – отмахнулась Вика. – Я попросила врача записку им в ящик подбросить. Мол, не ищите, убегаю с мужчиной, влюбилась. Да они, наверно, левой пяткой перекрестились – одной девкой меньше! Кому нужны дочери, какой с них толк?

– Думаешь, он записку передал? – усомнилась Яринка.

– А чего бы нет? Подозреваю, он в убытке не остался, что-то ему перепало с моей продажи. У них там это небось на поток поставлено – малолетних дур сразу после скоблёжки в бордели отправлять.

– А твой мальчик?

– Понятия не имею. – Вика пожала плечами. – Я не любила его, только хотела. Нашел, поди, другую дуру. А мне здесь хорошо. Тепло, сытно и море секса. Я же умудрилась себе постоянника отхватить, несмотря на то что не целкой была. А всё мой темперамент, мужики это обожают! Вот один пару раз от меня на четвереньках уполз и, как миленький, выложил денежку за то, чтобы я только с ним трахалась. Три года платил, потом, правда, свалил куда-то. Думаю, его в стране больше нет, иначе всё равно заехал бы хоть разок, по старой памяти. Да и чёрт с ним. Зато я теперь могу разных мужиков иметь. —

Вика томно потянулась, подмигнула нам.

– Запомните накрепко, девоньки: не мужики имеют нас, а мы их! Главное, чтобы они об этом не догадывались, а то башлять перестанут!

Вика рассмеялась, её лицо раскраснелось, и теперь стало видно, что она нетрезва. Заметила это и Алла, которая, несмотря на количество выпитого шампанского, выглядела, как обычно, собранной.

– Викусь, что-то тебя развезло…

– Ага, – легко согласилась та. – Я ж с утра ничего не ела, на диете опять сижу. Пойду, вздремну перед работой.

– Ася? – позвала Яринка. – А ты нам не расскажешь свою историю?

От меня не укрылся быстрый вопросительный взгляд, который Ася метнула на Аллу, и то, как в ответ на него, старшая едва заметно качнула головой.

– Не сегодня, – сразу ответила Ася. – Я недостаточно выпила для таких откровений.

– Ну вот, теперь я себя последней алкоголичкой чувствую, – буркнула Вика, поднимаясь с дивана. – И раз терять мне уже нечего, скажу последнее. Девочки! Мужиков надо иметь сексуально и финансово, на то они и нужны. Так что выбросьте из головы все эти ваши «стыдно», «противно» и прочую хрень. Потому что её как раз мужики и придумали, чтобы не дать нам себя поиметь. Не поддадимся вражинам! Ура!

Алла покачала головой, глядя, как Вика, пританцовывая, удаляется из столовой.

– Пора ей завязывать с диетами, а то так и спиться недолго.

– Пойду на пляж, проветрю голову, пока тоже не затанцевала. – Ася поднялась. – Яриночка, Даечка, ещё раз поздравляю вас с тем, что сделали правильный выбор. Вам будет у нас хорошо.

Мы кивнули, поблагодарили Аллу за застолье и поднялись наверх, в свой номер. Там я совершенно без сил вытянулась на кровати и уставилась в потолок, слишком уставшая для того, чтобы о чём-то связно думать. Яринка последовала моему примеру и примолкла. Теперь тишину нарушали лишь ровный шум прибоя за окном да шорох покачивающихся от сквозняка жалюзи.

Не знаю, сколько мы так пролежали, но меня уже утягивало в сон, когда подруга подала голос:

– Не могу поверить, что мы это сделали.

Я повернула голову, чтобы видеть её. Яринка лежала на спине, раскинув руки и ноги, и мне вдруг ясно вспомнилось, что в точно такой же позе она упала на траву той августовской ночью, когда мы вдвоём сбежали из приюта в лес и смотрели на звездопад. Но тогда её лицо вдохновенно светилось, а сейчас было усталым и опустошённым.

– Мне казалось, ты с самого начала была не против, – осторожно заметила я. – И сегодня сама ответила Ирэн, я даже слова сказать не успела.

Яринка чуть заметно усмехнулась:

– Не против? Знаешь, слышала как-то такое выражение: «Если не можешь изменить ситуацию – измени своё отношение к ней». Очень умная мысль. Вот я и изменила. А сегодня… какая разница, кто это сказал, если выбора у нас всё равно не было? Не идти же, правда, к Русалкиной яме.

И она замолчала, прикрыв глаза. Не то задремала, не то не хотела больше разговаривать.

А мои щёки пылали от нахлынувшего стыда и благодарности. Я догадалась, почему подруга поспешила ответить Ирэн за нас обеих. Она ведь с самого начала куда лучше меня понимала всю безысходность нашего положения и смирилась с ней. Но мне подарила возможность сохранить остатки гордости. Подарила право думать, что сама я так и не дала согласия остаться.

Глава 8

Яростная Ярина

На следующее утро нас снова разбудила Алла. Постучалась в дверь и, выждав несколько секунд, заглянула в номер.

– Девочки, просыпаемся и спускаемся в гостиную. Лафа закончилась, пришло время работать.

С перепугу я так резко села на кровати, что многочисленные рубцы на теле отозвались болью, заставив меня поморщиться и ойкнуть.

– Да не в том смысле! – закатила глаза Алла. – Расслабьтесь, никому вы пока не нужны. Жду внизу.

И снова мы торопливо одевались и причёсывались, взволнованно переглядываясь. Единственное, чем это пробуждение отличалось от вчерашнего, – я не забыла свою шляпку и, спускаясь по лестнице, напялила её до ушей, косясь в окно на встающее солнце.

Алла сегодня пребывала в хорошем настроении и даже приготовила нам кофе. Мы уселись с кружками за стол и выжидательно уставились на старшую.

– Нечего на меня так смотреть, – добродушно усмехнулась она. – Вы же не думали, что так и будете бездельничать на пляже да в приставку по ночам рубиться? Долг-то ваш растёт. Поэтому, чтобы хоть свой хлеб оправдать, пойдёте пока горничными работать. Убирать номера гостей. Займёт это всего несколько часов в день, до обеда. А в остальное время, девоньки, станете учиться. Ударными темпами.

Я вспомнила наш разговор с Ирэн. Ах да… уровень японских гейшев… гейшей… гейших?

Пока я на все лады склоняла в уме несчастное слово, Яринка, как обычно, проявила практичность и деловито спросила:

– Я работать готова. Но как Дайка? Она же ещё больная и слабая.

– Ничего, парочку номеров вдвоём как-нибудь осилите, – отмахнулась Алла. – Тут ведь не результат важен, а чтобы вы начинали в жизнь острова втягиваться, видеть её изнутри. Сначала горничными поработаете, потом в ресторан на кухню вас отправим, поварам помогать. Там и до официанток дорастёте, начнёте потихоньку с гостями общаться. Занятие вам всегда найдём, без дела тут только новенькие сидят, да и то лишь до того, как контракт подпишут.

Мне вспомнилось утро в больничной палате, когда я видела в окно девушку, убирающую с песка мусор.

– А те, кто уже работает… я имею в виду с гостями по ночам, они тоже могут быть официантками или горничными?

– Обязательно, – кивнула Алла. – Долг всем охота побыстрее выплатить. А те, кто уже выплатил, на карман деньги кладут. Вот вы продукты из холодильника таскаете, а знаете, откуда они там берутся?

Мы с Яринкой смущённо переглянулись – подумать об этом нам до сих пор не пришло в голову.

– Продукты мы все вместе покупаем, – охотно пояснила Алла. – На свои честно заработанные. Вскладчину. До сих пор с вас доли никто не спрашивал, но теперь будем.

– Я думала, здесь так кормят, – принялась оправдываться Яринка. – Бесплатно.

– Щас! – фыркнула Алла. – Тут вам не приют, в столовую никто не позовёт три раза в день. Здесь сколько поработаешь, столько и поешь. Но вы не беспокойтесь, голодными не останетесь, даже если ничего не заработаете, у нас общак и взаимовыручка. Сегодня ты без денег, завтра я, со всеми бывает.

На мой взгляд, Алла явно прибеднялась. Стоящий на кухне двухкамерный холодильник никогда не пустовал, и чего в нём только не было! Сыры-колбасы, кефиры-йогурты, соленья-варенья, не говоря уж о фруктах и овощах, которые тут, казалось, появлялись из ниоткуда в огромных количествах. Но я решила, что со временем разберусь во всём сама, и вопросов задавать не стала. Вместо меня спросила Яринка, правда, совсем не о еде.

– Алла, ты ведь уже выплатила долг Оазису?

– Кончено, – согласилась та. – Давно.

– Почему ты ещё здесь?

Алла покачала головой:

– У вас что, в одно ухо влетает, а в другое вылетает? Вчера помните, о чём говорили? Куда мне идти? Кому я нужна?

– А если бы была нужна? – настаивала Яринка. – Ты бы ушла? Отсюда действительно отпустят, если захочешь уйти и ничего не будешь должна?

Алла пожала плечами:

– Ты знаешь, понятия не имею. На моей памяти никто не рвался уходить, хотя почти все старшие девушки долг уже выплатили, и деньги у них имеются. Только зачем нужны деньги там? – Она кивнула за окно, за море, за горизонт.

– Но уйти всё-таки можно? – спросила теперь и я. – Если долг уплачен, никто больше не будет тут держать?

– Да кому вы нужны? На ваше место желающие всегда будут. Другой вопрос, что надо быть дурой, чтобы отсюда добровольно уйти.

– За сколько времени реально выплатить долг? – оживилась Яринка.

– Года за два-три. Но это если полноценно работать будете, так что накидывайте ещё год сверху. В общем, на четыре сразу рассчитывайте.

И, видя, как мы поникли, она снисходительно добавила:

– Да не кисните, это не так долго, как сейчас кажется. На самом деле время здесь идёт очень быстро.

И неожиданно Алла оказывается права. Время идёт.

Время идёт, и этот бесконечный насыщенный май наконец-то остаётся позади, наступает лето. Такое жаркое и солнечное, что и я, и Яринка бросаемся к морю каждую свободную минуту. А свободных минут у нас теперь немного. Каждое утро мы встаём ещё до того, как наши соседки возвращаются со своей ночной работы, и идём в одну из нескольких гостиниц Оазиса. Мы убираем номера за уехавшими гостями, выносим пакеты мусора: пустые бутылки, окурки, остатки еды, грязную и порванную одежду, использованные презервативы, одноразовые шприцы. Люди приезжают сюда, чтобы выпустить наружу свои пороки, и для этого в ход идёт всё, что недоступно и незаконно в их повседневной жизни. Алкоголь, никотин, наркотики, секс – здесь всё это есть, для тех, у кого, в свою очередь, есть деньги. Мы вытираем с пола мочу, кровь и рвоту, сметаем осколки посуды, разбитой в приступах не то ярости, не то безудержного веселья, снимаем шторы, в которые сморкались, относим в прачечную пледы, об которые вытирали жирные руки, моем окна с отпечатками ладоней и непристойными рисунками, сделанными губной помадой. И почти всё время смеёмся. Нам очень смешно видеть этих людей на улицах Оазиса – богатых, спесивых, наряженных, сорящих деньгами, а потом прийти в номера и обнаружить их истинную суть, всё грязное бельё, в прямом и переносном смысле слова. Нам даже почти не противно убирать за ними, как не бывает противно чистить коровье стойло или выносить кошачий лоток.

Я уже не чувствую себя больной, но Яринка так не считает и берёт на себя почти всю физическую работу. Неизменно улыбаясь, она таскает вёдра с водой, орудует шваброй, даже пытается жонглировать бутылями чистящих средств. Чтобы хоть как-то отблагодарить её, я выполняю самую грязную, но не самую трудную часть наших обязанностей: чищу унитазы и раковины, собираю в мусорный пакет разбросанные по номерам объедки, снимаю с постелей заляпанное бельё.

Ещё до обеда мы освобождаемся и торопимся в наш домик. По очереди идём в душ, смываем с себя запах чужого нечистого жилища. Готовим обед, доставая из холодильника продукты, за которые больше не чувствуем себя обязанными, потому что заработали их.

А потом наступает самое главное.

Если сравнить школьные занятия в приюте с тем, как подают знания в Оазисе, то это небо и земля. Здесь нет никаких планшетов и тетрадей, нет парт, за которыми нужно высидеть положенное время, нет оценок и домашних заданий. Всё куда интереснее и результативнее.

К часу мы идём в библиотеку. Она тоже не похожа на приютскую. Большую часть дня там никого нет, тишина лежит на высоких книжных стеллажах, на журнальных столиках и кожаных креслах. Но, когда в Оазисе появляются новенькие, такие, как мы, которых нужно чему-то учить, библиотека превращается в классную комнату. И приходят преподаватели.

Нина. Местная старожила, в совершенстве владеющая английским и передающая эти знания новеньким. Английский знать обязательно, в Оазисе часто бывают иностранные гости, чудным образом просачивающиеся сквозь железный занавес. Впрочем, я тут уже ничему не удивляюсь.

Зоя. Очень красивая даже по здешним меркам, одна из немногих, кто прибыл на остров добровольно и с чётко поставленной целью. Зоя – визажист и стилист, профессия абсолютно бесполезная за пределами Оазиса, там, где косметика и вызывающая одежда под запретом. Но очень нужная здесь. Настолько нужная, что частично владеть ею должна каждая местная девушка. Зоя учит нас не только накладывать макияж, но и ухаживать за кожей, делать причёски, правильно подбирать наряды, делать маникюр и педикюр, удалять с тела лишнюю растительность, ходить на каблуках, правильно пользоваться столовыми приборами.

Валентина Карловна. Пожилая женщина, невесть какими путями тут оказавшаяся. Психолог. Она рассказывает о хитростях общения с мужчинами, способах правильно подать себя, умению обходить конфликтные ситуации, выслушивать чужие проблемы, затейливо льстить и надёжно скрывать плохое настроение.

Все три женщины разговаривают с нами не только на темы своих предметов. От них мы узнаём о многом: политической ситуации в мире, истинном положении вещей на Руси, о том, как власть держащие (которые тоже здесь бывают) виртуозно обходят ими же созданные законы.

Узнавать новое интересно, обучение подаётся легко, и мы с радостью спешим на встречу со своими преподавательницами. А ещё очень много читаем. Нина, Зоя, и Валентина Карловна сами выбирают для нас из всех книг, которых в библиотеке не счесть, те, которые, по их мнению, помогут нам расширить и углубить знания, полученные на занятиях. И их выбор ещё ни разу меня не разочаровал.

Я больше не посещаю доктора Ватсона. Последние швы сняты, в перевязках необходимости больше нет, состояние моё нормализовалось. Но я стараюсь не смотреться в зеркало, потому что ношу открытую одежду, а в ней слишком хорошо видно, каким теперь стало моё тело. Грубые бордовые рубцы на лице, шее, обеих руках, на правом бедре, на голени и лодыжке левой ноги, на спине, на боку… Грудь и живот я уберегла, инстинктивно сворачиваясь клубком во время собачьей атаки. Также мне повезло не быть схваченной за горло – кто-то из страшных псов лишь слегка пробороздил клыками кожу под моим правым ухом. Доктор говорит, что я счастливица. Я не осталась ни хромой, ни кривой, мои внутренние органы не задеты, ни одна из ран не загноилась, и вообще, заживление идёт на удивление хорошо, учитывая состояние физического и нервного истощения, в котором я попала сюда. Я верю ему, смиряюсь со своим неприглядным видом и лелею надежду на то, что на меня – такую, никто не позарится, что благодаря уродливым шрамам мне не придётся работать по контракту. И невольно испытываю вину перед Яринкой, которой этого точно не избежать.

Подруга расцветает на глазах. Её волосы отрастают и вьются, тело теряет детскую угловатость, грудь уже отчётливо проступает сквозь яркие маечки. А ещё она учится танцевать. Каждый день, после того как мы заканчиваем занятия в библиотеке, Яринка уходит в одно из самых красивых (не считая, конечно, Айсберга) зданий на острове. Туда, где по ночам в сиянии огней гремит ритмичная музыка. В большой зал с зеркальными стенами и металлическим шестом посередине, в котором я была всего однажды. Тогда Зоя привела нас туда в первый раз, а сухопарая, жилистая женщина, шагнувшая навстречу, окинула меня с ног до головы придирчивым взглядом и покачала головой. Зоя поспешила сказать, что я смогу заниматься, когда окончательно выздоровею и окрепну, но я ей не поверила. И ушла. А Яринка осталась.

Теперь то время, которое моя подруга проводит в зеркальном зале и учится изящно двигаться под музыку вокруг блестящего шеста, я провожу в одиночестве, на пляже. Мне уже можно купаться, что я и делаю каждый день. Море – моя самая большая радость здесь после возможности читать любые книги и задавать любые вопросы. Только погружаясь в море, через его солёные воды, протянувшиеся во все стороны, куда хватает взгляда, я ощущаю связь с остальным миром. Я растворяюсь в этих водах, закрываю глаза и сама становлюсь морем, омывающим берега чужих стран, перетекающим в океан, охватывающим земной шар голубым покровом. И всё делается одинаково близким, стираются воздвигнутые людьми границы, исчезают запреты. Море – это свобода, и в нём я тоже становлюсь свободной.

Жаль, свобода эта – временная: рано или поздно приходится возвращаться на берег, одеваться и идти домой. Домой. Я действительно называю так наш пряничный домик, где всегда вкусно пахнет и где можно говорить на любые темы без страха быть наказанной или осмеянной. Там я почти счастлива, если только не думаю о том, что моя жизнь могла сложиться иначе. А думаю я об этом чаще, чем мне хотелось бы. Думаю о Дэне, о перекрёстке дорог посреди леса, о машине с поднятыми «дворниками», которая уезжает в рассветный туман, о людях, живущих так же, как жили мои родители, и связь с которыми теперь утеряна навсегда.

Но я никогда не подаю вида, что мне грустно. Я взяла на вооружение фразу, оброненную Яринкой в тот день, когда мы подписали контракт с Ирэн: «Если не можешь изменить ситуацию, измени своё отношение к ней». И кажется, у меня получается.

А время идёт. Я привыкаю каждое утро, поднимаясь с постели, видеть за окном синюю воду и жёлтый песок, для меня это больше не удивительно. Как не удивительны теперь пальмы и разгуливающие у их подножия павлины, и полуголые пошатывающиеся люди, праздно гуляющие по узким дорожкам. Я привыкаю к тому, что больше не надо заплетать волосы в косу, стесняться голых рук и ног, молиться перед едой, ходить в церковь. Я привыкаю к грубым выражениям и жаргонным словечкам, которыми сорят наши соседки, и сама начинаю говорить так же.

Я привыкаю к новым людям и местам, а воспоминания о былом постепенно отдаляются, подёргиваются туманной пеленой, предвестницей забвения. Лица и голоса из прошлого оживают лишь во сне, когда я снова вижу наш дортуар, школьные коридоры, дорожки из гравия между подстриженных газонов, высокий сосновый лес за бетонным забором… Но такие сны приходят ко мне всё реже и реже, ведь время идёт.

Время идёт, и это лето, самое жаркое в моей жизни, остаётся позади. Вместе с наступлением осени мы получаем «повышение». Теперь в наши обязанности входит не убирать номера после гостей, а мыть посуду в одном из пляжных кафе, помогать здешним поварам. Мы чистим овощи, выносим мусор, вытираем столы, нарезаем фрукты. Мы смотрим на обедающих гостей через маленькое окно раздачи и хихикаем над тем, какие у них безвкусные наряды (Зоя научила нас в этом разбираться) и как нелепо они орудуют столовыми приборами (мы уже умеем делать это лучше).

Гостей не стало меньше с наступлением осени, большую их часть по-прежнему составляют мужчины, но есть и женщины. В основном это пожилые матроны, богатые вдовы, улучившие время, свободное от детей и внуков, и потратившие его на отдых. Для нас не секрет, что в Оазисе работают не только девушки, есть и несколько красивых юношей, как раз для таких дам. И это уже не смущает. Как не смущает и то, что услугами юношей при желании могут воспользоваться даже мужчины. Ни Нина, ни Зоя, ни Валентина Карловна не говорят о нашей будущей работе, когда учат чему-то новому, но их ненароком оброненные фразы и многозначительные улыбки никогда не дают забыть, для чего именно нам нужны все эти знания и навыки. И это тоже уже не смущает.

Не то что бы мы окончательно смирились с судьбой, но больше не видим смысла лгать самим себе и надеяться на какую-нибудь счастливую случайность, которая вдруг подарит нам свободу от подписанного контракта. Ведь время идёт.

Время идёт, и однажды утром Яринка, вместо того чтобы отправиться со мной на работу, остаётся в постели, прижимая грелку к низу живота, а в ответ на мой встревоженный взгляд, отвечает, вымученно улыбаясь: «Как говорила Агафья – критические дни». И я отправляюсь в кафе одна, повторяя про себя непонятно к кому обращённую просьбу: пожалуйста, пусть у меня этого не будет как можно дольше!

Медленно, но верно осень вступает в свои права, бархатный сезон остаётся позади, и море из синего всё чаще становится свинцово-серым, отражая нависшее над ним пасмурное небо. Дуют западные ветра, и волны каждый день накатывают на опустевшие берега острова, ревут у камней Русалкиной ямы. Часто идут дожди, их капли барабанят по забытым шезлонгам, по тёмному от влаги песку. Перед сном я долго вслушиваюсь в рокот прибоя, который, перемешавшись с шумом дождя, звучит уже не успокаивающе, а тревожно.

Уютные улочки Оазиса теперь безлюдны, павлинов переселили в зимний павильон, разноцветные зонтики сложили и убрали, плетёные скамейки и беседки пустуют. Но это обманчивая тишина. Гостей не стало меньше, просто с пляжей они переместились в клубы и рестораны, они купаются в закрытом бассейне, запираются в своих номерах с нашими девушками, греются в банях и саунах, нежатся в массажных кабинетах. И я этому рада, потому что теперь можно гулять по вечерам, не сталкиваясь с компаниями подвыпивших мужчин, можно слушать голос моря, не перебиваемый развязными голосами, можно до полуночи лежать на пустом пляже, глядя на звёзды. Звёзды здесь такие же, какими я их увидела в полях, возле оставшегося для меня безымянным посёлка, куда нас завёз злополучный товарный поезд. Огромные, яркие, пушистые от лучей – смотреть на них можно бесконечно. Алла сказала, что когда я отработаю долг и обзаведусь свободными средствами, то смогу заказать с материка телескоп. Мне нравится думать о телескопе, но не о предстоящих годах, отделяющих меня от того дня, когда его приобретение станет возможно.

Мои раны зарубцевались, они больше не зловеще-багрового цвета, а нежно-розовые. Доктор говорит, что через несколько месяцев можно будет попробовать сгладить их лазером. Только я не очень-то хочу это делать. Теперь, когда ни боли, ни неудобства больше нет, шрамы мне не мешают. Более того, я привыкла относиться к ним, как к своеобразной защите от липких изучающих взглядов гостей, которые неизменно ловлю на Яринке, когда мы идём рядом. Вот уж чья кожа выше всяких похвал!

Яринка заметно вытянулась. Если ещё этой весной мы были одного роста, то сейчас она выше меня. Является ли причиной тому хорошее питание или ежедневные занятия танцами, но теперь подруга со своими отросшими огненными волосами, длинными ногами и тонкой талией, больше похожа на девушку, чем на девочку.

И в середине дождливого ноября, когда Яринке исполняется тринадцать лет, Алла объявляет о том, что скоро состоится её дебют.

Это произошло на следующий день после дня рождения подруги, который мы весело отметили с соседками. По такому случаю ей даже позволили выпить бокал шампанского, отчего Яринка стала сонной и, поблагодарив всех, нетвёрдой походкой удалилась в номер под общий добродушный смех.

А утром, когда мы, собираясь на работу, пили кофе в пустой кухне, туда спустилась Алла и деловито спросила:

– Яриша, ты сегодня к Гаспаровне идёшь? Я с тобой.

Вероникой Гаспаровной была та самая сухопарая женщина, которая обучала новеньких девочек танцевальному искусству и забраковала меня. Величали её здесь не иначе, как по отчеству, на что она охотно отзывалась и даже сама настаивала на таком обращении.

– Иду! – сразу оживилась Яринка. Танцевать она любила (я бы даже сказала – нашла в этом своё призвание). – А зачем тебе Гаспаровна?

Алла многозначительно подняла взгляд к потолку.

– Сверху поступило распоряжение готовить твой дебют. Надо, чтобы Гаспаровна поставила для тебя танец.

Яринка опустила на стол кружку с кофе и испуганно спросила:

– Уже? Так скоро?

– Ничего не скоро, не ссы, – отмахнулась Алла. – Пока Гаспаровна танец придумает, пока ты его выучишь и отрепетируешь, пока тебе костюм пошьют, пока легенду сочинят… Да и сам аукцион может длиться не один день. К Рождеству, скорее всего, тогда и гостей будет больше.

За время, проведённое на острове, мы успели хорошо познакомиться с местными порядками, и сейчас у нас не возникло вопросов о том, что такое дебют, легенда, зачем нужен танец и какой аукцион должен всё это завершить.

Каждая новенькая девочка, когда её сочтут готовой к основной работе, должна быть представлена гостям Оазиса. Представлена красиво, с индивидуальным номером и рассказом о её происхождении и прошлой жизни. Это – легенда. И как выяснилось, именно она в данный момент больше всего волновала Яринку.

– Алла, а в моей легенде что будет?

Старшая хмыкнула:

– Уж будь уверена, всё, что угодно, кроме правды. Правду никогда не рассказывают. Да и кому это интересно?

– А кто придумывает легенду?

– Ирэн, кто же ещё? Завтра после Гаспаровны к ней зайдём, узнаем, какой образ для тебя накреативила.

– Образ?

Алла терпеливо вздохнула:

– Ну, ты же должна соответствовать своей легенде, так? Вот Ирэн тебе и объяснит, как именно. У неё фантазия богатая. Если скажет, что ты должна падать в обморок при гостях от каждого грубого слова, то будешь падать. А что, оригинально! Такой фишки здесь ещё не было.

Лицо Яринки стало обеспокоенным:

– Алла, а обязательно придумывать что-то этакое? Почему нельзя рассказать правду?

– Потому что правда скучна. А в твоём случае ещё и опасна. Предлагаешь рассказать, как вы церковь спалили? Ваши рожи до сих пор в розыске, кстати. Обычно пропавших сирот долго не ищут, кому они нужны? А вот вас не забыли.

Эта новость неожиданно польстила мне, я даже приосанилась на стуле, потянувшись макушкой вверх. Да, ушли мы, конечно, красиво, тут ничего не скажешь!

– А я-то хоть смогу вставить словечко? – не успокоилась Яринка. – Вдруг мне легенда не понравится, и я захочу что-то изменить?

Алла на секунду задумалась, потом покачала головой:

– Не советую это озвучивать. Ирэн у нас женщина тщеславная, критики не любит. Да и не всё ли равно тебе? Об этой легенде через день никто не вспомнит. Ну, пожалуй, кроме твоего покупателя. А ему ты сможешь рассказать правду на свой страх и риск.

– Ясно. – Яринка помрачнела. – Надо думать, что про танец и костюм моего мнения тоже не спросят?

– Не-а, не спросят, – невозмутимо согласилась Алла. – И правильно сделают. У нас Гаспаровна хореограф, а Зоя стилист. А кто ты? Вот и молчи в тряпочку, предоставь профессионалам делать своё дело.

Больше Яринка вопросов не задавала и днём, после занятий, послушно отправилась вдвоём с Аллой узнавать подробности своего предстоящего дебюта.

Я же не находила себе места. Ох, как права оказалась старшая в то памятное утро, когда сказала нам, что время идёт быстро! Слишком быстро. И вот уже год, отделяющий нас от неизбежного, долгий год, которым я утешала себя, подписывая контракт, вдруг оказался совсем не долгим. Если уже после Рождества Яринка будет… начнёт работать, как все девушки, то недалёк тот день, когда настанет и моя очередь.

Каждый раз, едва такая мысль приходила мне в голову, я машинально поднимала руку и проводила кончиками пальцев по грубому шраму на лице – моей броне, пусть временной, но защите. Это помогало снять тревогу. Совершенно не думаю, что Ирэн допустит меня до гостей, пока доктор не выполнит своё обещание и не сделает хоть что-то с этим безобразием. А это вряд ли случится раньше весны, так что о себе я пока не беспокоилась. Но очень беспокоилась о Яринке и ждала её возвращения с жалостью и страхом. Мне казалось, что подруга после разговора с Ирэн появится подавленной и напуганной, а я понятия не имела, что ей можно будет тогда сказать, чем утешить? Как, в конце концов, попросить прощения, ведь, если быть честной, то подруга оказалась здесь только по моей вине. Не будь в её жизни меня, не случилось бы и всего этого. Ни Дэна, ни других, ни злополучного побега.

Яринка вернулась вечером, когда Вика и Ася уже вовсю прихорашивались, готовясь к ночной работе, а я сидела на кровати, безуспешно пытаясь сосредоточиться на учебнике английского языка. Подруга ворвалась в дверь, разрумянившаяся, с возбуждённо горящими глазами.

– О! – воскликнула она, обводя комнату взглядом. – Как хорошо, что вы все здесь!

Я приподнялась на кровати, настороженно вглядываясь в её лицо, боясь увидеть на нём тоску или обречённость, но видела только радостное оживление.

– Наконец-то, – улыбнулась Ася. – А то Дайка тут вся извелась.

Яринка подскочила ко мне, села рядом, приобняла за плечи:

– Не надо изводиться, всё хорошо. Ух, девочки, вы бы знали, как я буду танцевать на дебюте! Гаспаровна, оказывается, уже мне танец придумала, а сегодня показала. И Зоя нарисовала костюм. Я буду вся в рыжем, под цвет волос. Рыжий костюм с алыми стразами, чтобы как искры горели. А в волосы мне вплетут золотые нити. И красно-золотой макияж!

Не в силах усидеть на месте, Яринка вскочила и закружилась на месте, вскинув руки.

– А когда я стану танцевать, на подиуме позади меня будут взрываться столбы искр! Потому что, типа, я вся – огонь! А представят меня, знаете, как? Яростная Ярина. Классно?

По мне, так ничего классного тут не было. Почему вдруг яростная? Что она – кусать кого-то собралась или бить? Но я помнила предупреждение Аллы о том, что решения Ирэн лучше не критиковать, и прикусила язык. Вместо этого спросила:

– Ну а легенда у тебя какая?

Яринка снова плюхнулась на кровать.

– А легенда почти правдивая. Под стать всему образу – огненная. Будто я сбежала из дома, от отца, который хотел отдать меня в монастырь, и подожгла его. В смысле дом, а не отца.

На этот раз я не сдержалась и еле слышно пренебрежительно фыркнула. Фантазия у Ирэн, конечно, так себе…

Но Асе и Вике всё понравилось, они даже бросили краситься и принялись с живым интересом расспрашивать Яринку о деталях её предстоящего дебюта. Я же всё смотрела на подругу, пытаясь под маской оживления разглядеть её настоящие чувства. Но она выглядела такой искренней в своём радостном предвкушении, что я, вконец смешавшись, решила отложить это до того момента, когда мы останемся вдвоём.

А вдвоём мы остались только ближе к ночи, когда старшие подруги покинули дом, а на остров опустились сумерки. С трудом дождавшись хлопка входной двери, закрывающейся за Аллой, которая, проконтролировав сборы остальных, обычно уходила последней, я босиком сбежала на первый этаж.

Яринка сидела на диване, поджав под себя ноги, и бездумно щёлкала пультом от телевизора, лицо её было непроницаемо. На цыпочках я пересекла гостиную и осторожно присела рядом.

– Ярин? Ты как?

Подруга повернулась ко мне, чуть улыбнулась:

– О Дайка… ты знаешь, всё так странно. Когда я была маленькая, то дома, если не было отца, мне нравилось танцевать перед телевизором, под разные концерты. Я представляла себя там, на сцене. Как будто это я вся такая красивая, в блестящем платье, с причёской, и это мне все хлопают. Единственное, что не нравилось, – сами танцы. Ну, ты же в приюте видела эти концерты? Там все в дурацких сарафанах и танцуют кое-как, словно лишний раз двинуться боятся. И тогда я выключала телевизор и начинала танцевать сама, и сама придумывала себе танец. Скакала, как коза, по креслам, по дивану, трясла волосами, падала на пол. Мама смеялась, говорила, что таких танцев не бывает… А ведь здесь я танцую именно так!

Я недоверчиво посмотрела на неё. Не считая первого и единственного раза, когда мы вдвоём пришли в зеркальный зал с шестом, больше мне там бывать не довелось, и, как танцует Яринка и другие девушки, я не видела, хоть и имела некоторое представление.

– Там… пока танцуешь, надо раздеваться? Совсем?

– Когда как, – беззаботно отозвалась подруга. – В дебютном танце я до конца раздеваться не буду, Ирэн говорит – нужна интрига, нельзя всё показывать сразу. Но костюм классный! Юбочка отстёгивается, и получается почти как купальник, только совсем крохотный.

Я вспомнила все те липкие взгляды, которыми гости провожали Яринку на пляже, когда она легко бежала к воде: тонкая, загорелая, с летящим за ней шлейфом медных волос, – и не придумала, что ответить, кроме:

– Ярин, прости меня…

Она удивлённо округлила глаза:

– Простить? За что?

– За всё вот это. Если бы не я… тебе не пришлось бы сейчас…

Я смешалась, не зная, как лучше выразить свои мысли. Не пришлось что? Танцевать полуголой перед пьяными мужиками? Стать очередным приобретением одного из них?

Но моя Яринка не была бы моей Яринкой, не пойми она меня и без всяких слов.

– Да ну, брось! Ты думаешь, я собиралась всю жизнь оставаться девственницей?

Теперь я удивлённо уставилась на подругу:

– А?

– Дайка, ты разве ещё не видишь? Мне здесь хорошо. Меня всё устраивает. Тебе не за что извиняться.

– Хорошо?

– Ну конечно! – Яринка щёлкнула пультом, убирая звук телевизора. – Ты помнишь, о чём нам говорила Ирэн, когда мы пришли к ней подписывать контракт? Так вот, я долго думала над этим и поняла, что она права. Во всём! Ты считаешь, это здесь несвобода? Нет, несвобода – это там! Дайка, честное слово, я ещё никогда и нигде не чувствовала себя такой свободной, как на этом острове! Мне же всё можно! Мне никто не указывает, как надо себя вести, что говорить, что делать. Неужели ты не чувствуешь свободу?

Я честно попыталась почувствовать, даже прикрыла глаза. Ведь в одном Яринка сейчас точно права: в приюте свободы не было, не было даже тени её. Мы не могли не только поступать по своему усмотрению, но сами наши мысли и желания контролировались. Разве нам не внушали, что Господь знает все помыслы своих созданий и обязательно накажет за те, которые не будут достаточно благочестивыми? Разве не стращали обязательной карой за любое мнение, хоть чем-то отличающееся от предписанного? Всё это так, но… есть ли свобода в Оазисе?

Да, здесь нас не окружили забором, нам не диктуют, ни во сколько ложиться спать, ни когда подниматься, ни какие книги читать, ни какие вещи носить, ни какими молитвами молиться. Но разве сильно отличается бетонный забор от бескрайнего моря, если за его пределы также нельзя выйти? Велика ли разница между запретом оголять тело и запретом не оголять?

Нет, свободы я не ощущала ни в приюте, ни – в равной степени – здесь. Но осуждать Яринку за то, что она считает иначе, не могла и не хотела. Подруга не виновата в том, что ни разу в жизни ей не довелось познать истинной свободы. Той, что была у меня в бескрайней тайге, где ни границ, ни заборов, ни берегов…

Яринка разглядела тоску в моих глазах и погрустнела сама.

– Дайка… Ну серьёзно, что ждало нас там? Как и говорила Ирэн – или в общагу, или замуж за старика. Лучше, что ли? А здесь… мне нравится танцевать! И я не вижу ничего плохого в том, что гости будут смотреть, как я танцую. Танцевать, между прочим, не так-то просто, это тяжёлый труд, особенно на шесте. Так пусть его оценят! А что без одежды… почему я должна стесняться своего тела? Что в нём стыдного? Да и о будущем, если подумать… какой мужчина достался бы мне там? В лучшем случае никакой, в худшем – старикан вроде Львовича, который исчез сразу, как только узнал, что я не круглая сирота.

– Ну а здесь-то что?! – не выдержала я. – Какие бы мужчины ни были здесь, замуж они тебя не позовут.

Яринка презрительно оттопырила нижнюю губу.

– И хорошо! Что делать замужем? Готовить, носки стирать да детей рожать, пока муж в места вроде нашего Оазиса похаживает?

На этот раз брови подняла я. Очень интересно, откуда у подруги такие познания о замужней жизни?

Яринка вздохнула:

– У Гаспаровны ведь не только я бываю. Туда много девушек ходят танцы репетировать, болтаем с ними. Так вот те из них, кто был замужем, все, как одна, говорят – здесь лучше! И сама жизнь лучше, и мужчины лучше, чем их муженьки были.

– Но ведь… – Я замялась, не зная, как лучше выразить свою мысль. Удивительно, но за всё время, проведённое на острове, я до сих пор не научилась прямо говорить о таких вещах. – Ведь плохо то, что мужчин этих… у тебя много будет.

– Почему плохо? – не дрогнула подруга. – Кто придумал, что у девушки должен быть один мужчина? Они и придумали, чтобы самим гулять, а нам запретить! А я, может, хочу много любовников! Много классных, красивых, богатых любовников!

Она с мечтательным вздохом откинулась на спинку дивана, потянулась. Но, перехватив мой ошалевший взгляд, поспешила успокоить:

– Но ты за меня не бойся. Для начала я себя постоянника найду. Одного. А там посмотрим.

Я быстро прокрутила в уме всё, что слышала о том, как происходит в Оазисе дебют новой девушки, и усомнилась:

– Аукцион же будет. Кто больше заплатит, тот и… а вдруг он потом не захочет стать твоим постоянником?

Яринка снисходительно усмехнулась:

– Вот увидишь – не только захочет, но это даже будет тот, кого я сама выберу. Помнишь, что Вика говорила? Это не они имеют нас, а мы – их! И выбираем тоже мы. Главное – помнить об этом.

Мне вдруг стало невыразимо грустно: впервые за всё то время, что Яринка была рядом со мной, я почувствовала себя одинокой. Подруга взрослела слишком быстро, менялась на глазах и внешне, и внутренне. Она уходила вперёд, а я не успевала за ней.

Но тонкая нить прежней, почти телепатической связи между нами осталась. Яринка встретилась со мной глазами, неожиданно придвинулась, положила ладони мне на затылок и прижалась своим горячим лбом к моему лбу. Шепнула совсем другим, прежним голосом:

– Дайка, ничего не бойся. Мы с тобой – особенные. Мы в приюте показали всем, чего стоим, и здесь покажем. Разнесём этот отстойник, если будет надо! А когда придёт время уходить – уйдём опять красиво, да? С огнём, дымом и грохотом!

И я невольно улыбнулась, близко-близко глядя в её прищуренные зелёные глаза с карими крапинками.

– Яростная Ярина…

Глава 9

Ян

Наш с Яринкой разговор в вечерней столовой успокоил меня, ещё на шаг приблизил к тому, чтобы окончательно смириться и принять здешнюю жизнь. Но о своём будущем я по-прежнему старалась не думать, довольствуясь сегодняшним днём. А он, надо признать, был совсем не плох. До обеда я продолжала мыть посуду в кафе, заодно потихоньку узнавая, как готовятся разные блюда и какая кропотливая работа стоит за тем, чтобы красиво и вкусно накормить наших гостей. Во второй половине дня спешила на занятия. Мне нравилось учиться новому, но особое предпочтение я отдала английскому языку, помня о своей мечте попасть на Запад, как велела мне мама. Разумеется, только после того, как я найду и её, и папу. Вот они удивятся, узнав, что я говорю по-английски! Думаю, это может очень нам помочь.

В свободное от учёбы и работы время я продолжала жадно читать, к счастью, книг в библиотеке оставалось ещё много, а их разнообразие меня не пугало. Я с одинаковым интересом глотала как исторические романы и научную фантастику, так и поэзию, детективы, психологию отношений или эзотерику. В основном за книгами я и проводила вечера, лишь иногда отвлекаясь на телевизор и игры. Но чаще мне приходилось делать всё это в одиночестве, без Яринки.

Подруга теперь до ночи пропадала в студии танцев, как, оказывается, назывался зеркальный зал Гаспаровны. Она и другие девушки тренировались без устали, готовясь к традиционному рождественскому торжеству, которое должно было состояться с большим размахом. Так мне говорила Яринка, но я догадывалась, что не только танцы влекут её прочь из нашего уютного домика. По оброненным фразам, по несвойственным подруге выражениям и узнанным откуда-то сплетням, которыми она делилась с нашими соседками, я поняла, что Яринка завела приятельниц среди танцовщиц. И, наверное, очень хороших приятельниц, раз в наш номер она возвращалась теперь только для сна.

Как ни странно, обидно мне не было. После Яринкиных слов о том, что мы с ней особенные и ещё всем тут покажем, я не боялась, что она вдруг может отдалиться от меня, и на её новый круг общения смотрела снисходительно. Тем более вынужденное вечернее одиночество давало мне возможность посвятить себя тому, что я сейчас считала самым важным. Чтению и английскому языку.

Сама я с местными девушками почти не общалась. Исключением были разве что официантки из нашего кафе, но они быстро менялись. В Оазисе ни у кого не было постоянного места работы, кроме, конечно, основного – по ночам, с гостями… Если девушка хотела чем-то занять себя днём, тем самым поправив своё финансовое положение, она шла на подработку либо официанткой, либо горничной. Были, конечно, и те, кто посвятил себя какому-то одному поприщу, как, например, Машута, ассистирующая в клинике нашему доктору. Или ученицы поваров, желающие когда-нибудь занять их место. Оазис бурлил как котёл, и дел здесь всегда хватало на всех.

Вскоре после того, как Ирэн назначила Яринкин дебют на Рождество, мою подругу перевели на дневную работу в иное место, да ещё в какое! В сам Айсберг, точнее, в большой клуб-ресторан на его первом этаже. Занималась там подруга тем же, чем и раньше в кафе: мыла посуду да чистила овощи, но сам факт того, что она была допущена в святая святых, самое дорогое заведение на острове для самых дорогих гостей, говорил о повышении её статуса.

В темноте номера, перед сном, Яринка рассказывала мне о просторном зале с хрустальными люстрами, о высоком освещённом подиуме, на котором всю ночь извиваются под музыку обнажённые девушки, зачастую буквально ступая по ковру из купюр, которые швыряют им под ноги пьяные и оттого щедрые гости. О безумно дорогих блюдах, виртуозно приготовленных лучшими поварами на сияющей чистотой кухне, о музыкантах с причудливыми инструментами, на заказ исполняющих какую угодно мелодию. Рассказы подруги развлекали меня, но не вызывали желания стать частью этой шумной и отвязной жизни. Мне было хорошо в нашем тихом прибрежном кафе, куда гости являлись в основном выпить утреннего кофе или скромно перекусить посередине дня и которое пустело ближе к вечеру.

Когда закончился дождливый ноябрь и пришла зима, я стала всё чаще ловить себя на том, что мне трудно ориентироваться во времени. Казалось, месяцы, проведённые в Оазисе, слились в один бесконечный день, в течение которого менялась лишь погода. Я смотрела на календарь, потом – в окно, и испытывала чувство, похожее на клаустрофобию. То же море, то же небо, тот же песок, те же вечнозелёные пальмы. О приходе зимы говорил разве что термометр на крыльце, который теперь показывал градусов на двадцать – тридцать ниже, чем летом. Но ни разу, даже по ночам, он не опустился за нулевую отметку. Я спрашивала у соседок, бывает ли здесь снег и как они встречают Рождество без снеговиков и горок, без ёлок и тихих морозных вечеров? Но на меня смотрели снисходительно и отвечали только, что, когда я начну работать, то в Рождество мне будет не до того.

Смысл этих слов я начала понимать примерно к середине декабря. Каждый день в Оазис прибывали новые гости. Об их растущем количестве я могла судить не только по числу праздношатающегося на улице народа, но и по объёму свалившейся на меня работы. Приходя утром в кафе, я вставала к раковине и до обеда мыла посуду за бесконечным потоком посетителей, не имея возможности даже перекинуться парой слов с официантками, как делала это обычно. Вика, Ася, Алла и другие девушки теперь возвращались в наш домик только, чтобы принять душ и на несколько часов упасть в постель, после чего, поспешно наложив макияж и сменив наряд, исчезали до следующего утра, не выспавшиеся и раздражённые. Только Яринке, казалось, всё было нипочём, энергия фонтаном била из моей подруги, и она умудрялась не только работать, учиться и танцевать в прежнем темпе, но даже вспомнила своё появившееся в приюте хобби и заявила, что сама хочет сшить себе костюм для дебюта. Правда, Гаспаровна всё равно ей этого не позволила, и выкройки отправились куда-то на берег, в профессиональное ателье.

А за неделю до начала января Яринка впервые не пришла ночевать домой. Я провела ту ночь одна в номере, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шуму ставшего теперь холодным моря. Не то что бы мне было тревожно – в безопасности Яринки на острове сомневаться не приходилось, но я грустила. Эта ночь стала первой за долгие годы, что мне пришлось провести в полном одиночестве, и я невольно думала о том, сколько ещё таких ночей у меня впереди.

Подруга появилась утром, когда серый рассвет заползал в окна, а я только-только погрузилась в дрёму. Зашла на цыпочках и, косясь на меня, принялась торопливо раздеваться, распространяя вокруг запах пряных духов и табачного дыма. Я притворилась, что сплю, – задавать какие-то вопросы не хотелось. Как ни старалась я понять и поддержать Яринку в её стремлении стать частью Оазиса, но сейчас мне было обидно. Обидно за эту одинокую бессонную ночь и за принесённый подругой чужой неприятный запах, вторгнувшийся в наш номер, в место, которое я почти начала считать своим домом. И поэтому даже днём, когда мы встретились в библиотеке, я не спросила у Яринки, где она была и что делала до утра, хоть и не раз ловила на себе её выжидательные взгляды.

На следующую ночь подруга не пришла снова, и теперь я уже не ворочалась с боку на бок, а уснула, хоть и с ощущением некоей утраты. Так продолжалось до Нового года. Теперь мы виделись только на занятиях, а там не было времени болтать о своём. Исподтишка наблюдая за Яринкой, я видела, что она рассеянна, что её взгляд блуждает, а мысли далеко. Даже наши преподавательницы заметили эти перемены, но не делали ей замечаний, зная о предстоящем дебюте моей подруги и, видимо, списывая всё на её волнение по этому поводу.

Я тоже собиралась молчать до последнего, обиженная тем, что между нами уже нет прежнего доверия. И молчала бы, не случись одного момента.

В один из предновогодних дней, закончив работу в кафе, я, как обычно, спешила в наш домик, чтобы, пообедав, отправиться на занятия в библиотеку, когда краем глаза поймала на пустынном пляже знакомый блеск рыжих волос. Словно солнечный зайчик мелькнул на фоне пасмурного серого неба и такого же серого моря. Притормозив, я увидела шагающую вдоль прибоя Яринку, которой вообще-то полагалось сейчас быть в Айсберге, где она и обедала последние недели, не тратя время на возвращение домой. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы позвать подругу, когда из одинокого шезлонга навстречу ей приподнялась чья-то фигура.

Я заморгала. На миг показалось, что двоится в глазах: Яринка присела на шезлонг и словно встретила своё отражение – порывистый морской ветер смешал в одну две рыжие гривы.

Мне пришлось прищуриться и даже сделать несколько шагов вперёд, прежде чем я поняла, что в действительности происходит. На шезлонге полулежал молодой парень с длинными, до плеч, волнистыми волосами того же медово-морковного цвета, что и у моей подруги. Он поднялся при её приближении, и теперь они, обнявшись, прижимались друг к другу губами.

Я глядела во все глаза, машинально поднеся руку к приоткрытому от изумления рту. Яринка целуется с парнем?! И что это за парень? Раньше я его никогда не видела, точно не забыла бы такого рыжего! Значит, он не местный, из гостей? Но если это гость, то Яринка сейчас нарушает все правила Оазиса, а за этим обязательно последует суровое наказание! От наших соседок мне приходилось слышать истории девушек, пытавшихся заработать деньги в обход заведения, встречающихся с гостями тайно и за свою цену. Судьба их была незавидна – перепродажа. И потом, зная Яринку, ни за что не поверю, что она способна на такое. Одно дело, когда у тебя нет выхода, другое – добровольно начать продавать себя, да ещё рискуя при этом всем тем немногим, что ещё осталось!

И чем дольше я смотрела на рыжую парочку, тем больше убеждалась: здесь нечто иное. Целовались они недолго, потом о чём-то разговаривали, почти соприкасаясь лбами и положив ладони на плечи друг другу. А когда Яринка поднялась с песка и сделала шаг прочь, парень тоже вскочил, поймал её за руку, снова привлёк к себе… Они смеялись, толкались, забавно гримасничали, но никак не могли расстаться. Наконец, моя подруга вырвалась и побежала по пляжу, посылая через плечо воздушные поцелуи. Я отшатнулась за угол, боясь быть замеченной, хоть и понимала, что эти двое вряд ли сейчас способны видеть что-то ещё, кроме друг друга.

Парень смотрел вслед Яринке, пока она не скрылась между домами, потом рассеянно пригладил ладонью растрепавшуюся огненную шевелюру и побрёл в противоположную сторону. Я успела разглядеть, что он очень молод, не старше двадцати лет, и это тоже показалось странным: обычно гости Оазиса были уже зрелыми людьми.

Весь день я не находила себе места, на занятиях не столько запоминала то, что пытались объяснить преподавательницы, сколько следила за подругой. Но она имела вид не более задумчивый и отсутствующий, чем в остальные дни. Обиды на Яринку я больше не чувствовала, всё затмила тревога. Ведь если я увидела её свидание с рыжим парнем на пустом пляже, то его мог увидеть кто угодно, а это было чревато самыми ужасными последствиями.

И, когда мы вместе покинули библиотеку, готовые уже привычно разойтись в разные стороны, я, поймав Яринкин взгляд, строго шепнула:

– Сегодня приходи ночевать. Мне надо поговорить с тобой, это очень важно.

Вообще, я не очень верила, что подруга придёт, ведь, если она где-то пропадала все прошлые ночи, значит, на то у неё был веский повод. Но Яринка появилась на закате, непривычно тихая, с опущенными глазами. Чмокнула меня в щёку, присела рядом на кровать. Я внимательно вгляделась в её порозовевшее лицо и с удивлением поняла, что она чего-то стесняется. Учитывая, что стеснение – вообще не свойственная Яринке эмоция, я сама растерялась, и заготовленное заранее начало разговора вылетело у меня из головы. Вместо этого я лишь неловко спросила:

– Как ты?

Яринкины ресницы затрепетали, она бросила на меня быстрый лукавый взгляд, улыбнулась уголками губ:

– Хорошо. Даже очень. – И вдруг, глубоко набрав в грудь воздуха, затараторила: – Дайка, ты прости, что я эти дни так мало с тобой виделась и ничего не рассказывала, но мне очень надо было успеть до своего дебюта…

Я думала, что речь пойдёт о репетиции танца или пошиве костюма, но подруга сказала другое:

– Мне нужно было подружиться с девушками из Айсберга, чтобы они помогли.

Девушками из Айсберга называли тех, кто работал с самыми дорогими гостями, тех, у кого был постоянник. Обычно он снимал для такой девушки номер на одном из этажей Айсберга, где она и жила, ожидая, когда хозяин явится на остров в очередной раз. Такие привилегированные особы не работали с другими гостями, но, если было желание, танцевали по вечерам или брали дневную подработку. И я понятия не имела, зачем Яринке вдруг понадобилась дружба с «элитой».

Прочитав этот вопрос в моих глазах, подруга пояснила:

– Ну, помнишь, я тебе говорила, что обязательно найду себе постоянника? Не хочется каждую ночь менять мужиков. Так вот, я и подумала, что те, кто его себе уже нашёл, наверняка знают, что надо для этого сделать. Вот и пропадала в Айсберге.

– Как ты там пропадала? Нам же нельзя общаться с гостями до дебюта.

– А я с ними и не общалась. Я уговорила Гаспаровну, чтобы она разрешила мне смотреть, как выступают другие девушки. Ну, вроде, чтобы я училась и не боялась дебюта. Там в гримёрке… это такая комната, где красятся перед танцем, – есть монитор на подиум. Чтобы каждая знала, когда ей пора выходить. Вот в него я и смотрела. Но это только для вида, хотя тоже интересно. А на самом деле ждала, когда эти девушки зайдут переодеваться, и разговаривала с ними, расспрашивала. Только… —

Яринка собрала на лбу знакомую складочку и удручённо вздохнула:

– Ну и стервы же они! Сначала я думала, что просто устают после танца, вот и крысятся, но они, похоже, всегда такие. Если и отвечают, то только насмешкой, а смотрят так, что… будто ты вошь перед ними! Гаспаровна сказала не обращать внимания, мол, это здоровая конкуренция. Тем более у меня скоро дебют, вот злюки и трясутся за своих мужиков, вдруг я им больше понравлюсь? Короче, через несколько ночей я поняла, что помощи ждать глупо, скорее, можно дождаться, что тебе перед дебютом в волосы жвачки напихают… Был, кстати, случай. И решила действовать сама.

– Как? – рассказ меня заинтересовал, но наслаждалась я не этим. Яринка снова была рядом, делилась со мной своими мыслями, а главное – никаких других закадычных подруг у неё не появилось! Она по-прежнему только моя.

– Для начала я стала приглядываться к гостям и думать, с кем же из них будет не слишком противно… Ну ты поняла. Вот только они почти все или старые, или толстые, ещё и вечно пьяные… В общем, чем больше я их разглядывала, тем больше мне казалось, что Русалкина яма не такое уж плохое место.

Я прикрыла глаза и попыталась представить, что сама смотрю на окружающих мужчин, зная, что вот-вот окажусь наедине с одним из них, чтобы… По коже побежали мурашки отвращения. Тут Яринка права – не видела я на улицах и пляжах Оазиса никого, с кем было бы не омерзительно даже просто поцеловаться, как целовались сегодня на берегу моя подруга и рыжеволосый парень.

– Ярин, слушай, а кто…

– Подожди, – мягко перебила она. – Давай я до конца расскажу, а то потом опять всё из головы вылетит.

Я удивлённо подняла брови. Да уж, что-то не то происходит с Яринкой, никогда она за словом в карман не лезла и не видела трудности в том, чтобы изложить свои мысли.

– Вот этим я и занималась по ночам, понимаешь? Смотрела на гостей, они же постоянно меняются, одни уезжают, другие приезжают. После того как стало понятно, что на девиц из Айсберга надежды нет, я перебралась на кухню, в ресторан, где сейчас посуду мою. Там меня знают и не гонят. И через окно раздачи подглядывала в зал. Так и заметила Яна.

– Рыжий? – не выдержала я, и у Яринки смешно приоткрылся рот.

– Да… рыжий. А ты откуда…

– Да видела я вас! Сегодня днём, на пляже. Ты головой совсем не думаешь? Вы бы ещё посреди улицы обжиматься начали! А если Ирэн узнает?

Яринкина голова нырнула в плечи, она совершенно по-детски шмыгнула носом и затеребила подол короткой юбочки.

– Да, это Ян. Нам надо было поговорить, вот мы и… Короче, слушай уже по порядку!

И я стала слушать.

Яринка, несколько ночей подряд внимательно наблюдающая за гостями в их, так сказать, естественной среде обитания, совсем уж было отчаялась, и её прежняя шальная уверенность в своих силах начала таять перед лицом суровой действительности. Никто не собирался ей помогать, никто не стремился делиться советами о том, как быстро и надёжно заполучить мужчину, который захочет сделать её только своей. И чем больше Яринка смотрела на этих мужчин, тем больше понимала, что сама не хочет стать приобретением кого-то из них, пусть даже ей удалось путём долгого самовнушения смириться с такой необходимостью. Подруге казалось жизненно необходимым пусть не полюбить того, кто станет её покупателем, но хотя бы испытывать к нему уважение. А испытывать уважение к тем, кого она еженощно видела в зале и на танцполе ресторана: пьяных, курящих, расхристанных, рыгающих и сорящих вокруг себя объедками, – было невозможно. Все они напоминали Яринке отца: тот же бессмысленно-ленивый взгляд, то же презрительное выражение на лоснящихся лицах, те же грубые голоса. Тот же возраст.

Поэтому, когда однажды среди уже знакомых и приевшихся до отвращения морщинистых лиц, она увидела одно юное, то, даже не успев разглядеть его, уже поняла – вот он! Тот, кто ей нужен. И как ни странно, но это действительно оказался он. Ян. Молодой, симпатичный, с такими же, как у самой Яринки, рыжими, чуть вьющимися волосами, такими же зелёными глазами в обрамлении золотистых ресниц, таким же изящным телосложением.

Он и вёл себя по-другому, не похоже на остальных, тех самых, от скотского поведения которых Яринку уже воротило. Не пил алкоголь, не курил вонючие смеси, чей дым неизменно висел в воздухе ресторана, не пытался шлёпать по попам проходящих мимо официанток, не свистел в два пальца, глядя на очередную крутящуюся на подиуме красавицу. И за его столиком было чисто, что среди царящего вокруг свинства выглядело даже чужеродно. А ещё он казался скучающим и даже печальным.

Понаблюдав за удивительным юношей и не обнаружив в нём ни малейшего изъяна, Яринка бросилась к девушке-официантке, которая обслуживала его столик. Девушка оказалась простой, она жила в одном из типовых домиков недалеко от нас, и в ней не было ни грамма той заносчивости, которой отличались девицы Айсберга. Она охотно рассказала моей подруге, что видит этого молодого человека здесь впервые, но он пришёл с одним из постоянных гостей, и есть основания предполагать, что это его сын. Выслушав доброжелательную официантку, Яринка снова прильнула к окну раздачи, украдкой наблюдая за сидящим к ней вполоборота юношей. И именно в эту минуту почувствовала нечто, что она назвала озарением, а я про себя решила, что это было не что иное, как Яринкина версия голоса-без-слов.

Так или иначе, но подруга поняла: сейчас или никогда. Или решиться взять судьбу в свои руки, или сдаться и покорно ждать, когда её выберет одна из старых свиней в мужском обличье, недостатка в которых тут никогда не наблюдалось. Она бросилась в гримёрку, нашла на столе чей-то карандаш для бровей, клочок бумаги, нацарапала на нём несколько слов и вернулась в кухню ресторана, где второй раз поймала добрую официантку.

Услышав, чего от неё хотят, та испугалась и принялась отнекиваться. Однако то ли Яринка была очень убедительна, то ли девушка действительно попалась понимающая, но после отчаянных уговоров она взяла Яринкину записку. И положила её под салфетку на подносе, который вскоре понесла медноволосому юноше.

– Ничего себе! – Я слушала, раскрыв рот. Подруга словно пересказывала мне один из тех романов, что в приюте доставал для нас Дэн: тайные послания, запретная любовь, встречи украдкой… – А что ты написала-то?

Яринка гордо улыбнулась:

– Ну, я подумала, что если всё откроется, то на семь бед один ответ, и решила писать так, чтобы он не мог не заинтересоваться. И написала: «Только вы можете мне помочь! Ровно в полночь в мужском туалете».

Я недоверчиво вытаращила глаза, а потом начала хохотать:

– В туалете?! Серьёзно? Ну вот, я только на романтику настроилась, а тут… туалет! А как ты туда попала вообще?

– Да проще некуда. Надела халат уборщицы, он всегда в подсобке висит, взяла пакет под мусор и пошла, вроде как прибираться. Никто и внимания не обратил.

– И он пришёл?

– Пришёл. – Голос Яринки зазвучал тепло. – Ровно в полночь. И я сказала, что хочу с ним встретиться, чтобы поговорить. Он удивился сначала, даже немного рассердился, но я сделала руки вот так, будто молюсь, и напомнила, что рыжий рыжему всегда должен помогать.

Я снова засмеялась, откинувшись на подушку.

– Ага, ему тоже стало смешно, – довольно кивнула Яринка. – И он сказал, что раз уж волею судьбы мы оба рыжие, то можем увидеться сейчас на улице, там и поговорить. Тут я вспомнила Дэна, как он встречу со скамейкой придумал, и мы договорились, что через пятнадцать минут Ян выйдет из Айсберга и сядет на последнюю скамейку справа от крыльца. Помнишь, там кусты с цветами? Вот я в них и спряталась, прямо за скамейкой. И мы с Яном поговорили.

Решив, что терять нечего, Яринка была откровенна от начала и до конца. Она рассказала новому знакомцу о своём скором дебюте, о том, в каком ужасе она от здешних гостей, о том, что времени почти не осталось и он единственный здесь, кто ей понравился. Ян внимательно слушал мою подругу, и выражение его лица постепенно менялось с недоумённого на рассерженное. Яринка было струхнула, подумав, что негатив парня направлен на неё, и потерянно умолкла. Однако всё оказалось иначе. Неожиданно Ян ударил по скамейке кулаком и разразился гневной тирадой о гнусности этого заведения, где чистых девочек принуждают торговать собой, делая из них предмет потребления, товар, бесправных рабынь, ломая их жизни и лишая простого женского счастья.

– Представляешь, – ликовала Яринка. – Он так возмущался, что я слова вставить не могла, мне даже просить ни о чём не пришлось! Ян сам сказал, что, пусть не сможет спасти всех, но попробует помочь хотя бы одной – мне. Что это Сам Господь привёл его сюда как раз тогда, когда мне нужна помощь.

– Господь? – насторожилась я.

– Ага, – Яринка погрустнела, – Ян жутко верующий. Понимаешь, он сын какой-то большой шишки, не знаю, какой именно, но подозреваю, что с политикой связано. Так вот, его отец сюда постоянно ездит, а в этом году Яну исполнилось восемнадцать лет, он и его притащил. Ян вообще не хотел приезжать, но отец настоял. Ему кажется, что сын не от мира сего, слишком правильный. Отец из него преемника растит, а Ян хочет быть художником, писать иконы, они вечно из-за этого ругаются.

– А что, у него других детей нет?

– Есть, но дочери, поэтому Ян как бы единственный наследник, а он вон что… Его батя и подумал, что если они приедут сюда отдохнуть, будут бухать, играть в карты и с девками кувыркаться, то Ян станет нормальным парнем. Яну это совсем не нужно, поэтому он и сидел в ресторане такой весь грустный, ничего не пил и не курил. Представляешь, он вообще не знал, что такие места, как Оазис, на Руси существуют!

Я пожала плечами. Ничего удивительного, мы, например, тоже не знали.

– Нам-то и не положено было знать, – прочла Яринка мою мысль. – Но Ян – сын большого человека, вырос в роскоши, где только не был, и вот… Он вообще странный, если честно. Как будто вчера родился. Я ему рассказываю про приют, про маму, про всё, что здесь… А он глазами лупает, говорит – не может такого быть…

– Погоди, – нетерпеливо перебила я, – так о чём вы договорились?

– Ах да! – Яринка бесшумно похлопала в ладоши. – Когда будет мой дебют, Ян скажет отцу, что хочет меня купить. Для себя, на постоянку. Его отец так мечтает, чтобы сын мужиком стал, что только обрадуется.

– А денег ему на тебя хватит? Аукцион же будет.

– Хватит, – отмахнулась Яринка. – Значит, отец Яна заплатит, мне не придётся работать с другими гостями, а Ян станет ко мне приезжать.

– Просто так? – усомнилась я.

– Ну… нет. – Яринка, кажется, снова застеснялась. – Мы с ним… вроде как теперь пара. Он меня потом отсюда заберёт насовсем, когда долг мой будет выплачен. И женится.

Я вздохнула. Вот уж не думала, что придётся спускать с небес на землю мою обычно такую трезвомыслящую, даже циничную подругу:

– Ярин, сколько вы уже знакомы?

– Вторая неделя пошла.

– И собрались пожениться?

– А что, надо три года ждать? – В Яринкиных глазах заплясали чертенята.

– Пусть не три, но ты же понимаешь, что от слова до дела…

Продолжить я не успела, потому что подруга расхохоталась, хлопая меня по коленке.

– Ой, Дайка, видела бы ты себя сейчас! Успокойся, я не дура. Это Ян дурак, втюрился, представляешь? Мне только подыгрывать остаётся.

Я перевела дух. Уже легче. Только…

– Но я видела, как вы на пляже целовались.

– Ну целовались, ну и что? – отмахнулась Яринка. – Мне же надо поддерживать его интерес, чтобы он не передумал.

– А потом?.. – На этот раз застеснялась я. – Ты будешь с ним… вместе спать?

Яринка равнодушно пожала плечами:

– Если он захочет, буду. Я ведь уже говорила, что не собираюсь всю жизнь оставаться девственницей. А Ян симпатичный, молодой, милый, уж всяко лучше любого, кого я здесь до сих пор видела.

С этим я не могла не согласиться, но не верила слишком беспечному Яринкиному тону.

– И ты даже не спрашивала его об этом?

– Нет, конечно! Как я спрошу? Он же весь такой правильный, ещё обидится. Может, ему вообще захочется только после свадьбы?

– Так ты и замуж за него пойдёшь, если вправду позовёт?

Яринкино лицо стало тревожным.

– Так далеко я не думала. Не знаю.

Я тоже не знала. Мне было радостно за Яринку, за то, что у неё появился шанс избежать участи большинства местных девушек – быть купленной человеком, к которому не чувствуешь ничего, кроме отвращения. Я гордилась ею, потому что она сумела найти выход, ухватить судьбу за шкирку и развернуть туда, куда хотелось ей, а не Ирэн или кому-нибудь ещё. Но я до сих пор видела мысленным взором, как там, на пляже, ветер треплет и переплетает друг с другом одинаковые рыжие локоны, как сцепляются в замок загорелые руки, как губы прижимаются к губам. Да, Яринка не завела в Оазисе приятельниц, но, кажется, теперь у меня появился куда более серьёзный соперник. Я слишком хорошо знаю свою подругу, чтобы сейчас обмануться её деланым равнодушием.

– Сколько раз вы уже встречались?

– Да почти каждую ночь. Там же, где и в первый раз, в кустах за скамейкой. – Яринка хихикнула. – В ресторане думают, что я ушла в номер, а я туда. Нас в зарослях не видно, там даже фонарь почти не достаёт. Вот мы в этих кустах и сидим. Ян с собой из ресторана всяких вкусняшек приносит, кормит меня, разговариваем обо всём. А на пляже мы сегодня в первый раз встретились.

– Дураки! А если бы вас увидели? Потерпеть не можете, немного же осталось!

Яринка виновато потупилась:

– А я-то что? Это он хочет.

Что-то здесь не клеилось. Что-то не сходилось. Судя по словам Яринки, Ян был скромнягой и идеалистом, но тут же он, рискуя благополучием своей новоявленной возлюбленной, ищет с ней встреч, чтобы обжиматься чуть ли не на виду у всего острова?

Под моим подозрительным взглядом Яринка нервно заёрзала, и чем дольше я на неё смотрела, тем розовее становились щёки моей подруги. Думаю, мне бы удалось припереть её к стенке несколькими вопросами, но я не стала этого делать. Отвела глаза в сторону и сменила тему:

– Ну а с твоим дебютом что? Костюм уже готов?

Яринкин дебют состоялся, как и планировалось, на Рождество, и подруга готовилась к нему так, словно это был её личный праздник, а не презентация нового товара, которым она отныне становилась. Мне хотелось думать, что это скорее защитная реакция, попытка обмануть саму себя, но никак не искренняя радость. Радоваться было нечему. И я не выразила никаких восторгов, когда за день до Рождества Яринка прибежала к нам в номер и сообщила, что я, даже не будучи вхожей в Айсберг, тоже могу увидеть её дебют. Что Алла разрешила мне прийти в кухню ресторана и через окно раздачи посмотреть, как она, Яростная Ярина, будет танцевать в зале.

В первую минуту я хотела отказаться, понимая, что мне будет горько видеть, как подруга прилюдно раздевается, вынужденная со всех сторон демонстрировать себя потенциальным покупателям. Но потом подумала, что должна быть рядом. Неважно, действительно ли Яринка радуется предстоящему выступлению, или это упрямое желание показать, что ей всё нипочём, но я буду там, чтобы поддержать её.

Алла не только разрешила мне прийти в фешенебельный ресторан Айсберга, но и сама лично привела меня туда. Разумеется, не предполагалось, что я стану несколько часов подряд только пялиться в зал, поэтому большую часть времени я, чем могла, помогала поварам, благо, заказов в ночь рождественского торжества хватало.

Ресторан блистал. Зря я переживала об отсутствии в Оазисе снега и прочей новогодней атрибутики. Здесь были и наряженная ёлка, сверкающая игрушками, и искусственные снежинки, время от времени начинающие парить в воздухе, и бесчисленные гирлянды, мигающие со стен и потолка. Официантки носились между столиками в костюмах, напоминающих наряд Снегурочки, только в очень облегчённом варианте, оставляющем голыми их ноги и животы. Небольшой оркестр, пристроившийся с краю подиума, без устали исполнял новогодние мелодии, танцовщицы сменяли одна другую, ведущий что-то истерично вопил в микрофон.

Всё это так не походило на тихое уютное кафе, в котором я привыкла работать, что мне расхотелось лишний раз даже приближаться к окошку в зал. И, чтобы заставить время идти быстрее, я сосредоточилась на мытье посуды, стараясь не слышать гремящей с танцпола музыки и нетрезвых выкриков многочисленных гостей.

Яринкино выступление было запланировано сразу после полуночи, когда в зале должно собраться максимальное количество народу. Оно и собралось. Время от времени выглядывая в окно раздачи, я уже плохо что-либо различала в клубах кальянного дыма и порхании искусственных снежинок, но то, что все столики уже заняты, можно было понять по духоте и ровному гулу множества голосов. Официантки сбились с ног и бегали с подносами как ошпаренные. Повара, принимая всё новые и новые заказы, выражались нехорошими словами, а их руки с ножами и поварёшками двигались так быстро, что, казалось, размывались в воздухе.

В общем, мне, любящей тишину и уединение, всё это показалось преддверием ада, и я твёрдо решила до последнего отнекиваться от работы в Айсберге, если когда-нибудь мне поступит такое предложение.

В полночь грянул апофеоз безумия. На улице с треском начали рваться фейерверки, и вся пьяная публика повалила наружу, чуть не растоптав у дверей охранника. Пользуясь временным затишьем, официантки судорожно кинулись собирать со столов пустые тарелки, уборщицы набросились на разлитое по полу шампанское и раскиданный мусор, музыканты позволили себе небольшую передышку, обессиленно присев на блестящий подиум рядом со своими инструментами. А я невольно вспомнила прошлое Рождество, нашу приютскую церковь, полную просветлённых лиц, мерцание десятков свечей, раскатистый бас батюшки Афанасия, читающего молебен, и свой собственный тонкий голос, вторящий ему, вплетающийся в общий хор. Вспомнила, и в который уже раз подивилась превратностям судьбы, так неузнаваемо изменившим мою жизнь.

Когда салют отгремел и отсверкал в чёрном южном небе и зал ресторана снова наполнился народом, музыка не зазвучала снова. Вместо неё на подиуме в одиноком луче света возник ведущий с самым торжественным видом.

– Милые судари-и-и! – взвыл он, на мой взгляд, весьма придурковатым голосом. – Дорогие наши гости-и-и! Сегодня большой праздник, а что мы делаем по большим праздника-а-ам?!

Зал ответил дружным рёвом и свистом.

– Правильно-о-о! – зашёлся визгом ведущий. – По праздникам мы представляем вам новых цыпочек! Свеженьких девочек! И сегодня-а-а! В эту холодную рождественскую но-о-очь! Я имею честь дать вам шанс согреться-а-а! Согреться в языках пламени нашей юной красотки-и-и! Горячей, яркой, огненной, во всех смыслах этого слова-а-а! Встречайте! Яростная Ярина-а-а!

Последний безумный вопль утонул в приветственном грохоте оваций. Одинокий луч погас, исчез вместе с ведущим, и в наступившей на миг темноте по углам подиума взметнулись вверх четыре алых фонтана искр. Ударил резкий музыкальный аккорд, вспыхнули гирлянды под потолком. И на пустое пространство перед блестящим шестом стремительно и мягко выметнулась Яринка.

Признаться, в первую секунду я даже не поняла, кто это. И не потому, что подруга в своём оранжевом, под цвет волос, костюме, с искусно наложенным вызывающим макияжем, на высоких игольно-острых шпильках, сильно изменилась внешне. Свою Яринку я бы узнала в любом наряде, под любым гримом, но в том-то и дело, что сейчас это была не она. Другой взгляд, другая пластика движений, другое выражение лица. Невероятно красивая, холодно-надменная, ставшая вдруг словно старше на несколько лет, отрешённая от всего – такой подругу я ещё не видела.

Она замерла на несколько секунд, вскинув подбородок и отведя назад вытянутые руки, давая всем присутствующим рассмотреть себя, но сама не глядя ни на кого. Потом тряхнула головой так, что рыжий шлейф волос с вплетёнными в него золотыми нитями взмыл в воздух и опал подобно языку пламени. И начала танцевать.

Я ничегошеньки не понимаю в танцах. Не знаю ни их названий, ни правил, ни тем более критериев, по которым эти самые танцы можно оценивать. Но то, что делала сейчас Яринка, несомненно, было искусством. Я не улавливала каких-то отдельных её движений, прыжков, поворотов, наклонов, их словно и не было. Вместо этого на подиуме, среди шипящих алых искр, под быструю, но мелодичную музыку порхала и билась огненно-рыжая бабочка. Трепетная, нежная, до жути хрупкая, невыносимо прекрасная. И в зале стояла тишина. Никто не свистел, не подвывал, не ухал, как это было на протяжении всего вечера во время выступления других девушек. Никто, казалось, даже не дышал.

Бабочка кружилась и, словно опалённая собственным огнём, теряла рыжие крылья. Яринка раздевалась. Сначала на полу оказались длинные расклешённые рукава, потом обтягивающий топик, а последней ей под ноги упала короткая юбочка, вся в алых, словно тлеющие угли, стразах. И остались на моей подруге лишь золотистые туфли на шпильках да несколько таких же золотистых полосок ткани: поперёк груди, на бёдрах, наискось через живот. Яринка ухватилась рукой за шест, подпрыгнула, стремительно закружилась вокруг него, так, что волосы, словно не желая мириться с наготой хозяйки, окутали её, одели в себя.

А потом всё кончилось. Музыка поднялась до оглушительного крещендо, столбы искр с шипением взвились выше человеческого роста, Яринка отпустила шест и, продолжая кружиться, оказалась на краю подиума, где снова замерла с гордо поднятой головой, отведёнными назад руками и часто вздымающейся грудью, едва прикрытой золотистой лентой… и наступила тишина.

Сколько она длилась, не знаю. Наверное, недолго: я даже не успела забеспокоиться, а последовавший за ней гром аплодисментов напомнил мне рёв волн, разбивающихся о камни Русалкиной ямы. И тут уже было всё: свист, крики, улюлюканье, чмоканье и подвывание. На подиум полетели монеты, купюры, цветы, кто-то тянул руки, пытаясь прикоснуться к Яринкиным ногам, кто-то выстреливал вверх пробками от шампанского…

А Яринка стояла над всем этим, почти обнажённая, растрёпанная, запыхавшаяся и абсолютно недосягаемая для той грязи, которой я боялась, когда думала о её предстоящем дебюте. Стояла, по-прежнему не глядя ни на кого из присутствующих в зале, надменно вздёрнув подбородок, вытянувшись вверх, словно собираясь улететь.

И была она здесь и сейчас не товаром, не выставленной на продажу вещью, а истинной королевой, покорительницей умов и сердец всех присутствующих.

Глава 10

Бурхаев

– Ярина, чего такая кислая? – спросила за обеденным столом Ася. – Ты же рекорды скоро бить начнёшь. Радоваться надо!

Подруга выдавила улыбку, которую действительно нельзя было назвать иначе, чем кислой.

С Рождества прошло три дня, и ставки на аукционе, открытом сразу после Яринкиного дебюта, неуклонно ползли вверх, обрастая нулями. Сам аукцион чем-то напомнил мне приютское посвящение в невесты. Новенькую так же фотографировали, так же выкладывали на сайт, демонстрируя желающим. Только вместо строгого анфас – профиль – школьная форма были студийные фото в откровенных нарядах и провоцирующих позах. Впрочем, с фотосессии Яринка вернулась довольной и удивлённо шепнула мне, что даже не подозревала, какой, оказывается, может быть красивой. Я только улыбнулась: после её блистательной премьеры в Айсберге в красоте подруги вряд ли кто-то смог бы усомниться.

А поскольку дебют Яростной Ярины произвёл фурор, то и торги затянулись. По правилам аукциона обладателем лота становился тот, чью цену не смогли перебить в течение суток, но, судя по тому, как часто обновлялись предложения, в ближайшие дни этого не должно было случиться. Уже сейчас последняя ставка за Яринку была больше, чем конечная цена за большинство девушек Оазиса, что вызвало некоторое напряжение даже в нашем, казалось бы, таком дружном кругу.

– Это потому, что она рыжая, – обронила Вика, без аппетита помешивая диетическую кашу на воде. – Рыжие – стервы, а мужики любят стерв, хоть и не признаются в этом.

– Тогда уж сразу ведьма. – Яринка насмешливо прищурила зелёные глаза. После дебюта она обрела непоколебимую уверенность в себе и больше не тушевалась перед старшими подругами.

Алла, сидевшая, как обычно, во главе стола, строго сказала:

– Не завидуйте, девки. У Ярины настоящий талант, дебют же видели на сайте? А талант не может не привлекать, его даже самые тупые интуитивно чувствуют, отсюда и такая цена. – Она вздохнула и самокритично добавила: – Не всё же сиськами брать.

– Толку мужикам с этого таланта? – фыркнула одна из девушек. – Она им по ночам не танцевать будет.

– И танцевать в том числе, – не смутилась Алла. – Бросьте ревновать, девки. Вот увидите, Ярина ещё станет лучшей танцовщицей Оазиса. Если, конечно, постоянник разрешит ей танцевать.

– Если ещё будет постоянник, – опять буркнул кто-то.

– Будет, – заверила Алла. – Такую цену, какую уже сейчас за неё дают, ради одной ночи не выкладывают. Ещё раз говорю: не завидуйте, нехорошо это.

– Да и завидовать нечему, – с притворным сочувствием вздохнула Катерина, обычно молчаливая девица с россыпью чёрно-синих косичек. – Вы же догадываетесь, кто за неё борется?

– Кто? – встревожилась Ася, даже отставила в сторону недопитый сок. – Ты хочешь сказать…

– Ну да! – Катерина брезгливо потрясла своими косичками. – Кто у нас всех целок выкупает?

– Кто? – спросила уже я.

Алла успокаивающе тронула Яринку за плечо:

– Не бери в голову, Катя преувеличивает. Да, есть тут завсегдатаи, любители совсем юных девочек, стараются обычно не пропускать, но твоя цена уже за пределами их возможностей.

Яринка чуть заметно улыбнулась уголками губ и бросила на меня заговорщический взгляд. Разумеется, никто, кроме нас, не знал, что постоянник у неё уже почти есть и беспокоиться не о чём.

Но после обеда, когда мы вдвоём шагали к библиотеке, подруга тревожно сказала:

– Я не встречалась с Яном с Рождества.

– Но он же участвует в аукционе? – встревожилась и я.

– Конечно, с самого начала. Только ты видела, как цена растёт? Вдруг у него денег не хватит?

– Ты же говорила, что там отец большая шишка и на всё пойдёт, чтобы из сына настоящего мужика сделать?

Яринка вздохнула:

– Да, но на такую сумму мы не рассчитывали. Что-то я начинаю бояться…

Боялась Яринка зря. Всё закончилось через пять дней, когда стоимость лота достигла небывалой высоты, и наши соседки затруднялись вспомнить, кто ещё за всю историю Оазиса ушёл с торгов по такой цене.

Алла нашла Яринку в библиотеке, где мы корпели над английским, и, бесцеремонно прервав занятие, объявила о закрытии аукциона. Я широко раскрыла глаза, Яринка, наоборот, испуганно зажмурилась, даже преподавательница Нина, недовольная вмешательством в свой урок, разом забыла об этом и охнула, опускаясь на стул. Никому не пришло в голову задавать вопросы, и мы втроём просто пялились на возвышающуюся на пороге Аллу. Та, видимо, ожидала другой реакции, потому что спустя довольно продолжительную паузу укоризненно спросила у моей подруги:

– Тебе неинтересно, кто потратил целое состояние на то, чтобы провести с тобой сегодняшнюю ночь?

Яринкино лицо посерело:

– Как? Только ночь?

Алла закатила глаза:

– Ну да, такие деньги за одну ночь? Ты никак зазвездила, мать? Полгода! Тебя купили на ближайшие полгода. Поздравляю с постоянником!

Нина заулыбалась, протянула руку, потрепала Яринку по плечу, тоже пробормотала что-то ободряющее. Но Яринка не сводила глаз с Аллы, и та, наконец, сжалилась:

– Бурхаев, Ярина, Бурхаев тебя купил. Далеко не худший вариант, знаешь ли.

Я не знала фамилии Яна, и слова Аллы мне ничего не сказали, но по тому, как облегчённо обмякла на своём стуле Яринка, как расслабилось её лицо и потеплел взгляд, поняла: всё в порядке.

– Бурхаев, – машинально повторила она. – Да… не худший.

Алла, внимательно наблюдавшая за моей подругой, удивлённо приподняла брови, словно ожидала иной реакции, потом деловито распорядилась:

– Значит, так. На работу сегодня не идёшь. После занятий занимайся чем хочешь, но чтобы к восьми вечера была дома. Я, как старшая, должна тебя подготовить.

– Как подготовить? – спросила я. Почему-то эти слова показались зловещими.

– Обычно. Накрасить, надушить, нарядить, чтобы к покупателю наша красавица явилась при всём параде. Ну и дам несколько советов лично от себя, девчонки, думаю, тоже в стороне не останутся. Ух, как я волновалась, когда в первый раз шла к гостю! – Алла ностальгически вздохнула. – А ведь до этого замужем побывала. Но ты не бойся, все мы через такое проходим рано или поздно, потом смеяться будешь.

Но Яринка и сейчас выглядела так, словно готова смеяться. И я её понимала. Даже меня затянувшийся аукцион держал в напряжении, что уж говорить о подруге, чью судьбу он решал. И теперь, когда стало известно, что Ян всё-таки выполнил задуманное и его не остановили заоблачные ставки, Яринка просто светилась.

Алла, собравшаяся уже уходить, остановилась и снова глянула на неё недоумённо. Потом непонятно сказала:

– Ну и правильно… Ну и молодец. Не о чём тут переживать. – И поспешно покинула библиотеку.

Нина тоже выглядела слегка озадаченной, на минуту она задумалась о чём-то, решительно тряхнула головой.

– Знаете что, девочки? Хватит на сегодня английского. Сейчас вы всё равно уже ничего не запомните, так что идите, отдыхайте.

Я обрадовалась. В голове действительно царил сумбур, и уроки были последним, о чём хотелось думать.

– Айда на пляж? – предложила Яринка, едва мы перешагнули порог. – Хочу туда, где людей нет.

Пляжи теперь почти всегда пустовали, даже многочисленные шезлонги с них унесли, а на фоне серого неба и такого же серого моря даже когда-то ярко-жёлтый песок казался тусклым и белёсым.

Мы долго брели вдоль линии прибоя, ни о чём не разговаривая и слушая только шум волн, гонимых на берег холодным ветром. Ветер этот настойчиво трепал Яринкины распущенные волосы и мою лёгкую куртку, без которой я теперь не выходила на улицу. Зима, такая, к которой я привыкла и которую любила, не пришла сюда, но и то, что царило вокруг вместо неё, уже не позволяло легко одеваться.

Мы шли, пока песок не сменился камнями, а впереди не замаячили тёмные глыбы Русалкиной ямы. Здесь, как будто над землёй была проведена невидимая черта, и я, и Яринка одновременно остановились. Я скосила глаза на подругу и с удивлением увидела, что она улыбается, наверное, даже сама того не замечая.

– Тебе не страшно? – сорвалось у меня с языка, прежде чем я успела его прикусить.

– Что? – Яринка словно проснулась. – Страшно?

– Ну, сегодня идти к Яну? Вдруг он захочет…

– А, ты про это… – Она небрежно отмахнулась. – Чего бояться-то? Девчонки говорят, что больно может и не быть. А если и будет… уж точно не больнее, чем розги. Зато интересно.

Последнее слово Яринка произнесла неожиданно смягчившимся тоном, и на её губах опять заиграла мягкая полуулыбка.

Укрепляясь в своих подозрениях, я спросила:

– А вы с Яном до сих пор только целовались или что-то ещё?

– Чего? Нет! Он же такой… даже обнимает меня так, словно я сломаться могу или вдруг исчезну. Только… – Яринка замялась, потупилась, но всё-таки продолжила: – Когда целуемся, я чувствую, что… в общем, могу и всё остальное. Может, поэтому мне не страшно.

Я грустно вздохнула:

– Вот заберёт он тебя, выйдешь замуж, и что я буду делать одна?

Яринка придала лицу привычное насмешливое выражение:

– Скажешь тоже! Где я и где замуж? Ян, конечно, хороший, но он для меня временная необходимость. Пока мы с тобой отсюда не убежим, или ещё чего-нибудь не случится.

Не скажу, что я поверила её словам, но и тоскливое чувство одиночества, которое охватило меня после принесённой Аллой новости, почти отступило. Отступило бы совсем, не останься на губах моей подруги тень всё той же нежной мечтательной полуулыбки.

Вечером в гостиной собрались все обитательницы нашего домика, как и в тот день, когда мы с Яринкой вернулись от Ирэн после подписания контракта. Правда, на этот раз стол не накрывали и шампанское не пили, всё было строго по делу.

Сначала наши старшие подруги поспорили, во что лучше одеть Яринку, и долго препирались, тряся друг перед другом вытащенными из шкафов нарядами.

– Она девственница! – кричала Ася. – И одежда должна это подчеркнуть, а вы хотите её вырядить, как на подиум!

– А смысл прятать тело, которое все уже видели?! – кипятилась Вика. – Смешно и лицемерно!

Яринка молчала, храня воистину царскую невозмутимость, и лишь иронично шевелила бровями, когда на неё примеряли то один, то другой наряд. Но и она не выдержала, увидев перед собой нечто, похожее на сарафан в пол, вроде тех, что мы надевали в приюте на церковные службы.

– Слушайте, может, я сама выберу? – Она решительно отодвинула ворох вещей, успевший вырасти у её ног. – Почему бы мне не надеть костюм, в котором я выступала на дебюте?

На миг наступила тишина, девушки вытаращились на Яринку так, как если бы вдруг заговорил один из предметов мебели, а потом в гостиной поднялась волна негодования. Я не совсем поняла, чем она была вызвана, различила в общем гомоне только слова «вульгарно» и «он тебя в нём уже видел!», что мне, впрочем, ничего не объяснило. Но тут нашла коса на камень: Яринка упёрлась рогом и ни в какую не захотела надевать что-либо другое. После воплей, уговоров и даже угроз присутствующие пришли к компромиссу, и первая часть сборов, наконец, завершилась. Яринка оказалась в топике и юбочке от своего костюма, но расклешённые рукава в стразах были единогласно отвергнуты, и вместо них на подругу набросили что-то вроде полупрозрачной кисеи с капюшоном. А обули в высокие, выше коленей, сапоги на длинной блестящей молнии. На мой взгляд, всё вместе это выглядело настолько нелепо, что я про себя пожалела Яна, которому предстояло лицезреть подобное в их первую с Яринкой совместную ночь.

Закрыв вопрос одежды, девушки приступили ко второй части торжественных сборов. Алла притащила косметичку размером с небольшой чемодан и, усадив Яринку перед яркой лампой, принялась вдохновлённо рисовать на её лице нечто, отдалённо напоминающее хохлому. Вика отвоевала руки моей подруги и, положив их перед собой на стол, начала делать маникюр. Ася вооружилась разнокалиберными расчёсками, плойками, гелями и пенками и так рьяно взялась за Яринкины волосы, что та жалобно запросила пощады, но не была услышана. Продолжалось это безумие до темноты, и я не покинула гостиную, время от времени оглашавшуюся новыми горячими спорами, лишь из жалости к Яринке, которая осталась бы в таком случае без моей молчаливой поддержки.

Когда мою уставшую подругу, похожую теперь на одного из павлинов, что бродили летом по улицам Оазиса, наконец, оставили в покое, лицо её было ошарашенным и изнеможенным. Чуть ли не бегом она кинулась на второй этаж, в наш номер, сопровождаемая напутствиями, советами и пожеланиями удачи. А там без сил упала на свою кровать, безжалостно сминая тщательно завитые кудри и с таким трудом подобранный наряд.

Шёл десятый час вечера. Мы успели поболтать, сидя рядом на подоконнике, как в старые добрые приютские времена, и глядя на сгущающуюся тьму над морем. Море по ночам страшное. Бескрайняя, чёрная, грозно ворчащая бездна, в которую совсем не хочется вглядываться. Даже когда в южном небе висит полная, раздувшаяся до безобразия оранжевая луна, бросающая на воду бесконечную мерцающую дорожку, море не становится приятнее. Напротив, в такие ночи светило похоже на одинокий глаз, пытающийся настойчиво проникнуть сквозь толщу тёмной воды и высветить оттуда нечто такое, чему нельзя показываться, что должно оставаться там, в глубине.

Несколько раз Яринка, когда она ещё имела привычку ночевать в номере, а не пропадать в грохочущем музыкой ресторане Айсберга, вызывала меня на улицу после заката. Я стеснялась говорить ей, насколько мне не хочется подходить к краю земли, за которым только холодная вода и прилетающий из темноты ветер, поэтому мы гуляли по пляжу. Но даже моя подруга, не упускающая ни одной возможности лишний раз окунуться в солёные волны, ни разу не порывалась сделать это ночью. Может, ей тоже не нравилась непроницаемая чернота морских глубин, а может, она, как и я, где-то на краю сознания всегда помнила о Русалкиной яме, которая принимала свои жертвы лишь в тёмное время суток.

Сегодня луны не было, зато звёзд высыпало без числа. Звёзды не отражались в неспокойном море, существовали как бы отдельно от него, и это меня почему-то успокаивало. Что бы ни происходило в моей жизни, неважно, где я была: в приюте, в тайге, в бескрайних полях вокруг безымянного посёлка, на не отмеченном ни на одной карте острове – звёзды оставались теми же. И мне было приятно, подняв глаза, увидеть привычные контуры созвездий, ухватиться за них, чтобы удержаться на слишком буйной зыби обстоятельств…

…Алла постучала в дверь, когда стрелки настенных часов показали пять минут одиннадцатого. Она была строга и деловита, придирчиво оглядела мою подругу с ног до головы, спросила про самочувствие и велела идти за ней. Я соскочила было с подоконника, пытаясь увязаться следом, но старшая остановила меня холодным взглядом. И Яринка ушла, виновато оглянувшись через плечо, а я осталась, уверенная, что мне предстоит провести в одиночестве очередную длинную ночь.

Но вышло по-другому.

Ближе к полуночи, когда стало ясно, что ни чтением, ни зубрёжкой английского мне не удастся отвлечь себя от мыслей о Яринке, я выключила свет и устало закрыла глаза, впрочем, ни на секунду не сомневаясь в том, что спать сегодня не буду. Но на удивление почти сразу погрузилась в дремоту и даже начала видеть сон.

Во сне всё было так же, как и наяву: тот же тёмный номер, та же постель, согретая моим телом, тот же мерный шум прибоя за окном, только я здесь была уже не одна. Дверь очень медленно приоткрылась, в неё кто-то заглянул. Раздался еле слышный шорох, чей-то шелестящий не то вздох, не то всхлип. И через порог просочилась тёмная тень, тонким силуэтом замерла на фоне обоев. Это была тень Яринки, поэтому я не испугалась, только удивилась тому, что её тень вернулась одна, без неё.

Тень на цыпочках двинулась вперёд, снова раздался на этот раз, несомненно, всхлип, жалобный, с каким-то кошачьим писком. Я как раз задумалась о том, можно ли спросить у тени про Яринку, когда почувствовала в сухом воздухе номера отчётливый запах мужского одеколона и терпкого табака. Сморщилась, выдохнула… и поняла, что это не сон.

Яринка замерла у своей постели, настороженно вглядываясь в меня. Я тоже уставилась на неё, почему-то не в силах пошевелиться. Внезапное понимание, что всё происходит не во сне, напугало меня. Как и то, что Яринка в неверном свете фонаря, заглядывающего в окно, действительно походила на тень. Тень самой себя, безмолвную, крадущуюся, бестелесную.

– Ты не спишь? – наконец спросила подруга, и при звуке её голоса я съёжилась под одеялом: так потерянно и жалобно он звучал.

– Не сплю. – Пришлось прокашляться, чтобы мой собственный голос не подвёл меня. – А ты чего… так рано?

Яринка бесшумно опустилась на кровать, сложила руки на коленях, ссутулила плечи. Она по-прежнему была в своём нелепом наряде, придуманном общими усилиями наших соседок, только полупрозрачная кисея сползла с плеч, а кудри растрепались.

Я потянулась к абажуру на тумбочке, щёлкнула выключателем. Вспыхнувший свет был приглушенным и уютным, совсем не ярким, но Яринка вздрогнула всем телом, закрыла глаза рукой. Теперь стало видно, что молнии на её высоких сапогах застёгнуты лишь до половины, а по телесного цвета колготкам ползут стрелки.

– Ярина? – Мой страх усилился, я даже изо всех сил зажмурилась и снова распахнула глаза, пытаясь увериться, что это всё-таки сон. Подруге сейчас полагалось быть в одном из роскошных номеров Айсберга со своим Яном, а не сидеть здесь, пряча лицо не то от света, не то от меня. – Ярин, что случилось?

Яринка, наконец, опустила ладонь, прикрывающую глаза, и подняла голову. Увидев её опухшее от слёз лицо и размазанный по нему макияж, я уже не удивилась. То, что случилось нечто плохое, было понятно сразу, как только я умудрилась перепутать подругу с её же тенью. Уверившись же в этом окончательно, я вдруг перестала бояться: страх сменился решимостью и здоровой злостью, хоть и непонятно пока, на кого.

– Подожди минутку. – Я вылезла из-под одеяла и, как была, в ночнушке и босиком, бросилась за дверь.

Оскальзываясь на безупречно чистых ступенях, спустилась на первый этаж, не зажигая света, прошла к холодильнику. После секундного раздумья извлекла из него пакет апельсинового сока и брикет полурастаявшего шоколадного мороженого. Любая девочка знает, что лучшее лекарство от всех переживаний – сладости. Как плохо ни было бы всё вокруг, стоит почувствовать вкуснятину на языке – и мир снова начинает обретать краски.

Вернувшись в номер, я намешала в большой миске мороженого с соком и поставила на тумбочку между своей и Яринкиной кроватями. Подруга не хуже меня знала секрет хорошего настроения, и уговаривать её не пришлось. Минут пять мы молча работали ложками, а когда сыто отвалились каждая на свою постель, подруга уже начала приобретать телесность, превращаться из зыбкой тени обратно в себя.

– Ты бы переоделась, – посоветовала я, невольно морщась от вида её дурацкого наряда. – Неудобно же.

Яринка вскочила и, словно спохватившись, начала торопливо избавляться от одежды, швыряя её прямо на пол. Оставшись в одних трусиках, спросила, не глядя на меня:

– Помнишь, как Алла пришла сказать, что аукцион окончен?

Я опасливо кивнула.

– Мне тогда ещё показалось странным, что и она, и Нина на меня так смотрели… с жалостью.

Я тоже вспомнила настороженные взгляды Аллы, которые она украдкой бросала на Яринку, словно удивлённая её спокойствием.

– Так вот, – не отрывая взгляд от стены перед собой, продолжала подруга, – теперь я поняла, почему так. Она-то уже знала, кто…

Резко замолчав, Яринка торопливо выхватила из шкафа полотенце и скользнула за дверь.

А я осталась ждать её, чувствуя поднимающуюся в душе волну паники.

Догадок о том, что же могло случиться, у меня хватало, одна другой страшнее. Но того, что произошло на самом деле, о чём рассказала мне подруга, вернувшись из душа и уже взяв себя в руки, я всё равно не ожидала.

Яринка не соврала мне днём, сказав, будто не боится предстоящей ночи. С момента прибытия в Оазис она привыкала к мысли о том, что такое рано или поздно произойдёт, и научилась относиться к предстоящему, как к неизбежности. Кроме того, она озаботилась теорией, и за несколько недель до своего дебюта начала читать книги, где так или иначе фигурировали сексуальные отношения, а также расспрашивать об этом взрослых девушек, с которыми танцевала в студии. И со всех сторон выходило, что ничего ужасного её не ждёт. А уж после знакомства с Яном моя подруга почти уверилась в том, что всё будет хорошо. Потому и предстоящую ночь ждала не со страхом, а с приятным волнением, с каким ждут очереди на жуткий с виду, но безопасный аттракцион.

Когда вечером за ней пришла Алла, Яринка беспокоилась только о том, что слишком ярко накрашена, и скромного по своей натуре Яна это может оттолкнуть. И она решила, что первое, что сделает, переступив порог его номера – пойдёт в ванную комнату и смоет с лица всю косметику.

Первый тревожный звоночек прозвенел, когда они вызвали лифт в холле Айсберга, и Алла нажала кнопку последнего этажа. Яринка знала, что там располагаются только пентхаусы, самые дорогие апартаменты Оазиса, как знала и то, что Ян, не любящий излишней роскоши, проживает в скромном стандартном номере. Но она допустила мысль, что ради такого случая – их первой совместной ночи – он мог снять и пентхауз.

Алла привела её к двери, украшенной безвкусными позолоченными вензелями, и, ещё раз придирчиво окинув взглядом, вдруг приобняла:

– Ну, ни пуха! Выпей вина или шампанского, если он предложит, а потом просто расслабься.

И, развернувшись на каблуках, старшая заспешила обратно к лифту.

Яринка несколько раз глубоко вдохнула, хотела постучать, но, вспомнив, что за этими вычурными дверями её ждёт не кто-нибудь, а Ян, решительно потянула ручку на себя. И там, в широком зеркальном пространстве для неё прозвучал второй тревожный звоночек. Брошенные посреди коридора ботинки. Пусть Яринка была знакома с Яном не так давно, она всё равно не могла представить, чтобы он, такой всегда опрятный и аккуратный во всём, разуваясь, оставил свою обувь там, где о неё мог споткнуться любой вошедший. Она замерла, глядя на эти ботинки и почувствовав вдруг неприятную смесь запахов: алкоголь, пот, сигаретный дым, – что в её сознании тоже совершенно не вязалось с Яном.

Нерешительно оглянувшись на дверь, моя подруга всё же двинулась вперёд, туда, где в просторной гостиной «люкса» горел приглушённый свет и бубнил телевизор. Перешагнула через брошенные ботинки, запоздало отметив, что размер их на порядок больше, чем может быть у тонкокостного, изящного Яна, и несмело позвала:

– Есть кто-нибудь?

В гостиной что-то шевельнулось, шумно выдохнуло, раздались приближающиеся шаги. Увидев упавшую на бежевый ковёр широкую тень, Яринка попятилась назад, окончательно уверившись, что заявилась к кому угодно, только не к своему избраннику. Так и вышло.

В дверном проёме появился пожилой мужчина. Невысокий, но грузный, с неприятно оплывшим, каким-то бабьим лицом, редкими рыжеватыми бровями и обширной залысиной. На нём был лишь банный халат, перехваченный небрежным узлом пояса, с трудом сходящегося на выпуклом животе. Мужчина крякнул и опёрся рукой о косяк, разглядывая Яринку масляными глазами.

– З… здравствуйте. – От неожиданности подруга начала заикаться. – Я… я, наверно, ошиблась… не туда зашла… простите.

– А к кому тебе надо? – спросил мужчина неожиданно густым басом, не вяжущимся с его почти женскими чертами лица.

Яринка продолжала отступать к двери, желая как можно быстрее оставить это недоразумение в прошлом, но не ответить посчитала невежливым.

– К Бурхаеву. Он тоже… на этаже.

– Я Бурхаев, – невозмутимо ответил мужчина и шумно почесал красную шею. – А ты, значит, и есть Яростная Ярина? Ну, заходи.

И, не дожидаясь ответа, он вернулся в комнату. А Яринка осталась стоять на месте, совершенно не понимая, что происходит.

– Мне долго ждать? – спустя минуту подал голос мужчина, и только тогда она сумела двинуться с места.

Осторожно прошла вперёд и остановилась на пороге, не решаясь ступить сапогами на роскошный ковёр. Это была просторная гостиная с горящим камином и огромным мягким диваном перед широкой плазменной панелью. На диване, улыбаясь, полулежал гость «люкса», чей халат распахнулся уже почти до неприличия.

– Присаживайся. – Он небрежно похлопал ладонью рядом с собой. – Или сразу приляжешь?

Яринка затрясла головой, торопливо забормотала:

– Это какая-то ошибка. Здесь должен был быть человек, который… который заплатил… за меня.

– Я заплатил за тебя, – спокойно ответил мужчина, и улыбка сползла с его лица, сразу сделав его брюзгливым.

– Нет. – Подруга опять машинально оглянулась на дверь, проверяя, свободны ли пути к отступлению. – За меня заплатил Бурхаев. Ян.

– Я Бурхаев, – так же невозмутимо обронил гость. – А Ян – мой сын. И он никак не мог за тебя заплатить, потому что сам не заработал ещё ни копейки.

– Отец Яна?! – Я прижала ладонь ко рту, думая о том, что мне не хочется слышать продолжение рассказа, и испуганно обшаривая взглядом Яринкино лицо, руки, ноги…

Но подруга уже смыла с лица размазавшуюся косметику, причесала волосы, переоделась и выглядела почти спокойной.

– Он самый. Хотя никогда бы не подумала. У них с Яном вообще ничего общего! Разве что брови рыжие, да и то не тот цвет. Бедный Ян…

Я была склонна считать, что бедная в этой ситуации только она сама, но сказала другое:

– Так это он купил тебя? Зачем?

– Я тоже сразу об этом спросила, – недобро усмехнулась Яринка. – Ну, он и объяснил.

– А затем, наглая ты мокрощёлка, – всё тем же абсолютно ровным тоном ответил Бурхаев-старший, – что вы, два сопливых шкурёнка, вдруг возомнили себя самыми умными.

Яринка лишь хлопала ресницами, безмолвно, как рыба, открывая и закрывая рот. А отец Яна снова крякнул, медленно поднялся с дивана и, обойдя его, направился прямо к ней. Не найдя в себе силы отступить, моя подруга лишь заворожённо следила за его приближением, как следит кролик за извивами колец удава.

Подойдя вплотную, Бурхаев пренебрежительным жестом растрепал её волосы, потом сжал двумя пальцами подбородок, заставив поднять лицо.

– Штукатурки-то намазали! – презрительно скривил он губы. – Кудрей навертели, одели как шлюху… хотя ты и есть шлюха.

Яринка, наконец, обрела способность двигаться и попыталась отшатнуться, но Бурхаев одной рукой грубо схватил её за плечо, а другой рванул юбчонку, задирая её вверх. Взвизгнув от неожиданности, подруга дёрнулась в сторону, но от сильного толчка в грудь отлетела к дивану, где и замерла, вцепившись в его спинку.

– Ну и чего ломаешься? – Голос гостя не изменился, оставаясь таким же ровным и бесстрастным. – Разве ты не за этим сюда пришла?

– Я пришла к Яну! – выкрикнула Яринка и закусила губу, чувствуя подступающие к горлу рыдания.

– Да? – Бурхаев снова начал приближаться. – И что наплёл тебе этот дурак? Что никаких денег не пожалеет, выкупит тебя отсюда, увезёт и женится? Он мог!

Яринка попятилась, отступая за диван, не зная, что ответить, чувствуя, как мир рушится вокруг неё.

– А ты и обрадовалась, пройдоха? – наконец-то в голосе Бурхаева-старшего появилась некая эмоциональная окраска, и было это ничем не прикрытым злорадством. – Решила, что нашла лоха, которому удастся запудрить мозги? Ну, лоха ты, конечно, нашла, вот только у него есть папа. Очень злой папа, который не позволит, чтобы всякие прошмандовки пудрили ему и без того хрен знает чем засранные мозги! Я что, по-твоему, собственного сына не знаю? Не догадаюсь, откуда у него такая блажь вдруг в башке завелась – какую-то девку купить во что бы то ни стало? Или думала, что ваших ночных посиделок в кустах никто не заметил и ничего не понял? Что о себе возомнила, дешёвка?!

Внезапно он подался к Яринке с неожиданной для такой грузной фигуры скоростью. Она метнулась прочь, но в последний момент грубая пятерня ухватила её так тщательно завитые старшими подругами кудри и рванула назад. Не удержав равновесия и на этот раз не сдержав слёз, она упала на роскошный ковёр, который оказался неожиданно колючим и порвал её коготки.

– Не скачи! – брезгливо бросил Бурхаев, пихнув мою подругу ногой, как ворох тряпья, – Прискакала уже. Теперь ты на полгода – моя собственность. Вставай, раздевайся и иди на диван.

Вжавшись в пол и всхлипывая, Яринка смотрела, как отец Яна отходит к сервированному столику, берёт с него прозрачную бутылку с коричневой жидкостью, прикладывается к ней. За его полной фигурой в полумраке прихожей виднелась входная дверь. За дверью – коридор Айсберга и спасительный лифт. Вот только спасительный ли? За считаные секунды, пока гость «люкса» гулко глотал из бутылки, Яринка успела мысленно увидеть, как она вскакивает, бежит мимо него вон из номера, вызывает лифт, жмёт кнопку первого этажа, мчится через холл, минуя растерянного охранника, всем телом ударяясь о дверь, вырывается наружу, в прохладную звёздную ночь… А что дальше? Куда бежать? Надёжно скрыться на острове можно только в одном месте – в глубоких тёмных водах Русалкиной ямы.

Бурхаев стукнул донышком бутылки по столу, отёр губы тыльной стороной ладони, обернулся к ней:

– Чего сопли-то распустила? Ты продавалась, тебя купили, причём купили не на одну ночь, а на постоянку. Радоваться должна. Или правда верила, что мой идиот на тебе женится?

Он усмехнулся, неторопливо пересёк гостиную и, подойдя к Яринке, рывком поставив её на ноги, подтолкнул к дивану.

– Давай, снимай это безобразие. Одеваетесь так, словно боитесь, что кто-то забудет, какие вы шлюхи.

То ли так повлияли последние слова Бурхаева, брошенные с бесконечным презрением, то ли вид собственного жалкого и заплаканного отражения, который Яринка краем глаза уловила на зеркальном потолке, но её страх вдруг сменился отчаянной злостью. Да, этот спесивый сноб купил её. Да, теперь он может сделать с ней всё, что угодно, и никто не придёт на помощь, никто даже не посочувствует. Но её слёз он больше не увидит, как не услышит и ни слова мольбы.

Выпрямив спину, вздёрнув подбородок, словно она опять была на подиуме и собиралась танцевать, Яринка начала раздеваться. На пол полетели сапоги, юбочка, колготки… наконец, сняв кружевные трусики и переступив через них, она подняла голову, и спокойно, почти безмятежно встретила взгляд Бурхаева. И на этот раз в нём не было презрения.

– Уже лучше, – наконец вымолвил он после продолжительной паузы, во время которой бесцеремонно разглядывал мою подругу, но так и не заставил её опустить глаза. – А то я уже подумал, что ты обычная безмозглая кукла, возомнившая себя принцессой.

Он подошёл к Яринке вплотную, положил руку ей на грудь, сжал, ущипнул за сосок. Не дождавшись никакой реакции, одобрительно хмыкнул:

– А ведь, пожалуй, ты мне подойдёшь. Пожалуй, справишься.

Яринка не сочла нужным отреагировать и на этот раз, хотя понимала, что сейчас от неё ждут вопросов. Лишь чуть приподняла брови и переступила ногами на колючем ковре.

Бурхаев медленно обошёл вокруг неё, провёл рукой по ягодицам, скользнул ладонью между ног, ещё раз испытующе вгляделся в лицо и вернулся на диван, прихватив со столика бутылку.

– Значит, так, красавица, – начал он уже другим, деловым тоном, без капли злобы или насмешки, – предлагаю выбор. Или я оправдываю потраченные деньги, используя тебя по прямому назначению, то есть имею в хвост и в гриву, когда сочту нужным. Или это делает мой сын. Но погоди радоваться, это далеко не всё, что от тебя потребуется. Вы с моим дурнем часто общались?

Отец Яна не сводил с Яринки пристального водянистого взгляда, и от этого ей было более неуютно, чем от собственной наготы, но ответила она сразу и прямо:

– Каждую ночь.

– Угу, – покивал Бурхаев. – То есть ты его уже достаточно знаешь, чтобы понять, что он чуток не от мира сего?

– Ян очень хороший. – На этот раз Яринка позволила себе чуть повысить голос.

– Для тебя он, конечно, хороший, жениться ведь обещал. Обещал же? Ну вот, это у него бзик такой – стремление спасать сирых и убогих. Ещё под стол пешком ходил, а уже домой тащил котят да собачат. Но притащить прошмандовку без роду и племени я ему не позволю! Ты для другого сгодишься. Подкати-ка столик ко мне.

Яринка помедлила секунду, но послушалась. Выполнив распоряжение, потянулась было поднять свою разбросанную по полу одежду, но Бурхаев остановил её:

– Э, нет! Не одевайся пока. Вдруг ты выберешь первый вариант, тогда сразу к нему и перейдём. Но сначала послушай, как будет в другом случае. Мой сын время от времени приезжает сюда, трахается с тобой, вы общаетесь и милуетесь, ты изображаешь неземную любовь и непобедимое намерение стать его женой. В общем, твоя цель – быть для Яна очень близким человеком, заставить его полностью доверять тебе. Это ясно?

Яринка кивнула, по-прежнему стоя обнажённой на ковре, но теперь снова начиная бояться. И бояться не самого Бурхаева, а того, что он говорит. А говорил он такое:

– Затем на остров прибываю я, мы с тобой встречаемся, и ты мне рассказываешь всё, чем живёт и дышит мой сын. Он, знаешь ли, меня в последнее время серьёзно беспокоит. Иконописец хренов. Отдалился от семьи, друзья у него непонятные – такие же блаженные чудики, за девками не бегает, красками своими дебильными весь дом зас… Впрочем, это уже не твоё дело. А твоё – запоминать и пересказывать мне то, что он говорит и даже думает. Я хочу знать всё, что на уме у моего сына, и для этого мне нужен человек, которому он будет полностью доверять. Ты вроде подходишь.

Яринка замотала головой, чувствуя, как напускная уверенность и равнодушие уступают место отчаянию:

– Я не могу так… Ян любит меня!

Бурхаев-старший заржал, запрокинув голову и хлопая себя по трясущемуся под халатом животу. Отсмеявшись, снова хлебнул из бутылки и взглянул на мою подругу по-новому, почти благожелательно.

– А ты мне всё больше нравишься. Я-то думал, что шаболда шаболдой, а ты вон в любовь ещё веришь, стучать тебе стыдно. Думаю, сработаемся. Про любовь же я тебе сейчас поясню. Мой сын, как я уже говорил, не от мира сего и с женщинами до сих пор отношений не имел. Я и привёз его сюда затем, чтобы он хоть бабу понюхал, авось мозги на место встанут. А тут ты подвернулась. Но оно и к лучшему получилось, выходит. Так вот, тебе удалось очень удачно с ним познакомиться, я бы лучше не придумал! – Бурхаев-старший сделал жалобное лицо и проблеял: – В этом логове разврата и порока к нему вдруг обращается за помощью бедная овечка, которую готовят на заклание. И овечка, надо заметить, весьма недурственна собой. Вот мой дурак и поплыл, благородным спасителем себя почувствовал! Любовь у него… Любовь эта, милая ты моя дурында, пройдёт очень скоро, когда он начнёт общаться с другими девушками, умными, образованными, из хороших семей. Это я устрою. И постепенно с твоего светлого образа облетит позолота, и предстанешь ты перед ним той, кто есть. Глупой шлюшкой без роду и племени. Думаю шести месяцев, за которые я заплатил, аккурат для этого хватит. Ну, так что, овечка? Сотрудничаем?

Глава 11

Русалка

Яринка замолчала и уставилась в одну точку, а я воспользовалась этим, чтобы перевести дух. Разжала кулаки, которые, оказывается, до этого сжимала с такой силой, что пальцы онемели, а ногти впились в ладони. К счастью, того, чего я боялась больше всего, Яринка не сказала: Бурхаев-старший, при всей своей несомненной гнусности, не изнасиловал её. Если только…

– Так ты согласилась всё ему рассказывать про Яна?

Подруга молчала, и мне опять стало страшно. Нет, не может моя Яринка оказаться настолько неразумной, чтобы не увидеть единственного правильного выбора!

– Ты согласилась или нет?!

Она качнула головой, и моё сердце ухнуло в пустоту. Я уже открыла рот, чтобы издать горестный вопль, когда подруга торопливо ответила:

– Не сразу. Не сразу согласилась.

Мой так и не прозвучавший возглас обернулся облегчённым вздохом. И я уже собралась выразить это облегчение в словах, но Яринка вдруг заплакала. Тихо и безнадёжно. Я сразу пересела к ней, обняла за плечи, она уткнулась мне в плечо, вздрагивая всем телом. И сразу начала рассказывать: торопливо, взахлёб, спеша выплеснуть накопившуюся боль.

Бурхаев задал вопрос и выжидающе замолчал. Яринка стояла там же, посреди гостиной на ковре, зябко ёжась, и инстинктивно прикрывала руками обнажённую грудь. Она молчала, упрямо глядя в сторону, и повисшая между ними пауза начала угрожающе затягиваться.

– Мне долго ждать? – наконец, подчёркнуто терпеливо осведомился отец Яна, барабаня пальцами по диванному валику.

Яринка не ответила. Согласиться на первый вариант она не могла, на второй – не хотела. И молчание сейчас казалось ей единственным приемлемым вариантом, который, по крайней мере, даст ей чуть-чуть времени, маленькую отсрочку перед неизбежным.

Но Бурхаев не позволил ей воспользоваться этой отсрочкой. Он не стал больше ничего спрашивать, не стал ждать. Вместо этого, раздражённо крякнув, поднялся с дивана, тяжело ступая, подошёл к моей подруге и схватил её за руку.

В первый момент застигнутая врасплох Яринка не сопротивлялась, позволила подтащить себя к дивану, швырнуть на него лицом вниз и, только уткнувшись носом в бархатную обивку и услышав над собой тяжёлое мужское дыхание, отчаянно рванулась, попыталась вскочить. Но сверху на неё уже навалилась сопящая, пахнущая алкоголем и табаком тяжесть, придавила, обездвижила, грубые руки жадно зашарили по обнажённому телу.

Яринка закричала. Без надежды на чью-то помощь, без желания просить о пощаде, но от непреодолимого отвращения, от несправедливости и безысходности.

– Заткнись, мать твою! – прошипел Бурхаев-старший, с силой вжимая её лицо в диван. – Подумают – я тебя убиваю…

Лишённая возможности кричать и дышать, Яринка задрыгала ногами, пытаясь освободить хотя бы голову, суметь чуть-чуть повернуться, чтобы ухватить немного воздуха, но Бурхаев навалился сильнее, стиснул в кулаке её волосы. Перед глазами замелькали мутные пятна, пульс уже гремел в ушах, а лёгкие мучительно сжимались, и в мечущемся Яринкином сознании вдруг мелькнула злорадная мысль о том, что задохнуться сейчас – может, и не худший финал истории. Ещё немного потерпеть – и всё кончится, страшное останется позади, она наконец-то обретёт свободу и беспечно полетит прочь между чёрным морем и чёрным небом, оставив подонка Бурхаева с его, получается, впустую потраченными деньгами.

И моя подруга уже почти не сомневалась в таком исходе, когда всё неожиданно кончилось.

Отец Яна отпустил её голову, поднялся на ноги и, как ни в чём не бывало, принялся снова пить из бутылки, а Яринка осталась лежать навзничь, шумно глотая воздух, судорожно царапая ногтями обивку дивана. Потом свернулась калачиком, спрятавшись сама в себя, почти жалея о том, что не успела задохнуться.

– Ну, вот что. – Диван прогнулся, Бурхаев сел рядом с Яринкой, но на этот раз не прикоснулся к ней, а его голос снова звучал ровно и бесстрастно. – Дурака поваляли, и хватит. Свои условия я тебе озвучил. С тебя одно слово «да» – и можешь выметаться. А попробуешь снова играть в молчанку, я тебе не только сегодня кузькину мать на всю ночь устрою, но и в ближайшие полгода разучишься ноги вместе держать. Я ведь могу тобой и друзей угощать, условиями покупки это оговорено. Так что спрашиваю во второй раз, третьего не будет. Сотрудничаем?

Яринка снова замолчала, страдальчески прикусив губу, а я почти простонала, не в силах больше выносить неизвестность:

– Ну? Ты согласилась? Ушла?

Кивок подруги стал лучшей новостью за весь этот сумасшедший день, с души посыпались камни. Я даже позволила себе улыбнуться:

– Молодец, надо было сразу…

Но Яринка уже снова плакала, и пришлось опять обнимать её, и гладить по волосам, и шептать что-то успокаивающее, хоть я и не понимала, над чем она так убивается, если самого страшного не произошло? Конечно, бедняжка перепугана и расстроена, но это были не те слёзы, какими оплакивают уже случившуюся беду, подруга продолжала бояться чего-то в будущем, и бояться настолько сильно, что не могла справиться с этим страхом. Я уже хотела начать мягко расспрашивать, когда Яринка заговорила сама:

– Что мне теперь делать? Он же не отстанет! Он сказал, приедет весной, и я должна буду ему всё про Яна рассказать…

Я пожала плечами:

– Ну и расскажи. Ян – его сын, ему он всё равно ничего плохого не сделает, а с тобой…

Яринка протестующе дёрнулась, высвободилась из моих объятий и непримиримо затрясла головой:

– Ну нет! Если этот старый мудак думает, что запугал меня, то он идиот! Ещё посмотрим… Вот я успокоюсь и придумаю, чтобы… Такое придумаю!

Я не на шутку встревожилась:

– Ярин, не надо! Он мудак, конечно, ещё какой мудак, но это очень опасно! Не тебе с ним воевать! Просто сделай всё, как он говорит, ведь, если узнает, что ты его за нос водишь, он может… да что угодно может! Он тебя купил, и никто ему слова не скажет, если…

Выпалив последние слова, я осеклась от неожиданно пришедшей в голову жуткой мысли. Вдруг не все девушки, нашедшие последний приют в Русалкиной яме, отправились туда добровольно? А что, очень удобно: глубина сразу у берега, груз на шею, толчок в спину – вот тебе сразу и казнь, и похороны.

Умоляюще посмотрев на Яринку, я уже собралась продолжить уговаривать её не делать глупостей, но увидела на лбу подруги знакомую упрямую складочку и в отчаянии закрыла глаза.

– Думает, самый крутой, да? – бормотала Яринка уже сама себе. – Думает, все его боятся…

В безнадёжной попытке отвлечь её от опасных мыслей я озвучила то, о чём подозревала с той самой минуты, когда увидела на пасмурном пляже две слившиеся в поцелуе огненно-рыжие головы:

– Чего ты вообще так переживешь за этого Яна? Влюбилась?

Яринка сразу вынырнула из своих мыслей, возмущённо вскинулась:

– Ещё чего! Он мне просто нужен сейчас… выгоден!

– Ну-ну, – скептически закивала я, глядя на предательские пятна румянца, вспыхнувшие на бледных щеках подруги. – А он где сейчас вообще? Почему вместо него отец был?

Яринка зло фыркнула:

– Потому что старый хрен его на материк по каким-то делам сплавил! Всё рассчитал, паскуда! Ян завтра приедет… точнее, уже сегодня. И я к нему ночью пойду.

– И?!. – с нажимом спросила я, имея в виду, собирается ли подруга следовать инструкциям Бурхаева-старшего.

Но она, сморгнув последние слёзы, превращаясь в прежнюю Яринку – уверенную и невозмутимую, ровно ответила:

– И мне надо успеть выспаться. Утро вечера мудренее.

С этим спорить я не стала: сама чувствовала себя донельзя вымотанной этим бесконечным днём. И уснула, несмотря на взвинченные нервы, почти сразу.

Разбудили меня голоса соседок. Вернувшись с работы, Ася и Вика желали знать, как прошла первая Яринкина «брачная» ночь, и ради этого не постеснялись растолкать её. Я не захотела участвовать в разговоре и не подала виду, что проснулась, лишь насторожила уши. Примечательно, что Яринка не растерялась даже спросонок: её голос звучал совершенно беспечно, словно и не было в её жизни вчерашних тяжёлых событий.

Этим беспечным, чуть капризным голосом, она пояснила, что ничего не было, что Бурхаев купил её не для себя, а для своего сына, которого сейчас нет на острове. И что звал только для того, чтобы посмотреть на приобретение вблизи, потому и отпустил так рано. Что она точно не знает, когда приедет её настоящий хозяин, и чтобы её уже оставили в покое и дали поспать. Соседки таким рассказом вполне удовлетворились, видимо, здесь не считалось чем-то удивительным, если мужчина покупал девушку кому-то в подарок.

В следующий раз мы с подругой увиделись во время обеда, когда я вернулась с работы, но и там нам не дали остаться наедине. Соседки опять поздравляли её, на этот раз – с молодым постоянником, что для Оазиса было редкостью. Я внимательно наблюдала за Яринкой и только удивлялась тому, как хорошо у неё получается изображать радостное оживление. Это даже показалось мне подозрительным и, едва мы вышли за порог, направляясь на занятия, я нетерпеливо спросила:

– Ну? Что ты надумала? Что будешь делать?

Подруга одарила меня ослепительной улыбкой, и мои подозрения усилились.

– Нет! – Я даже затопала ногами от бессилия. – Нет, не говори мне, что ты собралась воевать с Яновым отцом! Он же тебя в порошок сотрёт! Сожрёт и не подавится!

– А если всё-таки подавится? – Яринка невинно захлопала ресницами, и я с великой досады уже собралась её пихнуть или ущипнуть, но она вдруг отскочила в сторону и, хохоча, побежала по дорожке.

Я припустила за ней, впадая в ещё большее недоумение: подруга выглядела… счастливой? После вчерашнего?

Мы с топотом ворвались в библиотеку, и ожидающая нас Зоя подпрыгнула от неожиданности, свела брови, но почти сразу удивлённо их подняла:

– Ярина? А ты зачем пришла? Мне сказали, что вчера твой аукцион был закрыт.

Мы насторожились.

– Да, – осторожно подтвердила Яринка. – А что?

– Ты не знаешь? Твоё обучение закончено. Мы учим девочек, только пока они не работают, тем более что вы обе и так почти завершили необходимую программу.

Тут она была права. Наши занятия только первые месяцы можно было действительно назвать занятиями, изучением чего-то нового каждый день. Но чем дальше, тем короче становились уроки и тем чаще мы уже только повторяли пройденное или болтали со своими преподавательницами, а то и просто читали книги, которые они нам рекомендовали. Пожалуй, только английский ещё предстояло и предстояло зубрить, а что касается этикета, психологии общения и обольщения, визажа и стилистики, то здесь нам давно уже не подавали новых знаний.

Яринка затопталась между стеллажами, несмело спросила:

– А разве нельзя приходить просто так? Вместе с Дайкой? Если мне интересно?

Зоя польщённо улыбнулась:

– Если интересно, то, конечно, приходи. Но теперь это уже полностью твой выбор. Ты небось и на работу сегодня собиралась?

– А что, тоже можно не ходить?

– Конечно можно! Ты теперь обязана делать только то, что скажет твой постоянник, остальное – по желанию и с его разрешения.

Избегая моего взгляда, Яринка попятилась к двери:

– Тогда я сегодня, пожалуй, отдохну. Ночь не спала… До свидания!

– До свидания, – кивнула Зоя, а я осталась дура дурой торчать посреди библиотеки и могла лишь мысленно честить подругу, которая так ловко ушла от расспросов.

И ушла, как позже выяснилось, надолго. Я до позднего вечера сидела в гостиной, пытаясь отвлечься то телевизором, то игрой в приставку, пока глаза не начали слипаться. Подруга не вернулась. В конце концов, я поднялась наверх и уснула, измученная ожиданием, а утром первым, что я увидела, открыв глаза, была заправленная и непримятая Яринкина постель.

Начиная беспокоиться уже не на шутку, я высказала свои опасения вернувшейся пораньше с работы Асе, но она лишь посмеялась, сказав, что, учитывая, какой молодой постоянник достался моей подруге, мы теперь не скоро её увидим.

Скоро, не скоро, а явилась Яринка только к вечеру, когда я уже вернулась с занятий и с тоской гадала, придётся ли мне и эту ночь коротать одной. На этот раз она и не думала темнить и избегать расспросов, а сама потащила меня прочь из домика, на пустой, начинающий тонуть в сумерках пляж, где можно было поговорить без посторонних ушей.

Я сдерживала досаду до тех пор, пока мы не пришли к морю, за которым медленно гасло солнце, и не устроились на взятом с собой пледе, брошенном прямо на песок. Только тут я заметила, что Яринка принесла с собой небольшой бумажный пакет, аккуратно поставила рядом с собой. В другое время я бы обязательно заинтересовалась содержимым пакета, но сейчас меня переполняли эмоции:

– Ты могла вчера хотя бы предупредить, что не вернёшься?! Я полночи опять уснуть не могла, тебя ждала!

Этот обличающий вопль был заглушен шумом набежавшей на берег волны, из-за чего потерял большую часть вложенного в него праведного гнева. Но Яринка всё равно посмотрела виновато. Опустилась на плед, скрестив ноги, обезоруживающе улыбнулась. Я пока не торопилась садиться, глядела на неё сверху вниз, удивляясь счастливому виду подруги. От этого вида моя злость растворилась, как дождевая капля в морской воде. Я неуклюже плюхнулась рядом с ней, обхватила колени руками.

– Ладно, что там у тебя?

И Яринка, выдержав важную паузу, начала рассказывать. Её сегодняшний рассказ отличался от вчерашнего, как день от ночи. Теперь она не шептала сдавленно, не шмыгала носом, и голос подруги не прерывался от подступающих слёз.

– В общем, – широкая белозубая улыбка засверкала в наступающей тьме, – я ещё вчера придумала, как надо поступить. Точнее, даже не придумала, а оно само пришло откуда-то, будто шепнул кто-то, и я сразу успокоилась. А тебе не сказала, потому что ты стала бы меня отговаривать.

Я лишь кивнула. Наверное, стала бы, ведь, сдаётся мне, подруга всё-таки решила встать на тропу войны с Бурхаевым, иначе не выглядела бы сейчас такой довольной.

– Когда Зоя отпустила меня с занятий, я сразу пошла к Айсбергу, и там, на нашей скамейке, дождалась Яна. Он сразу увидел, что со мной что-то не так, спросил, что случилось. Ну, я поотнекивалась для порядка и рассказала про его отца. Даже заплакала, но это без притворства, само получилось.

Я похолодела:

– Рассказала? Всё, что было?

– Ага. – Яринка злорадно кивнула. – И как он меня раздеться заставил, и как лапал, и как на диване душил. А главное – про то, что он хочет к Яну шпиона приставить. И даже, как он его дураком и лохом называл.

– Да ты сама дура! А если Ян теперь с отцом из-за этого поругается, тот же тебя в Русалкиной яме утопит!

– Не утопит и не поругается. – Яринка довольно прищурилась на гаснущий над горизонтом закат. – Мы знаем, как всё уладить.

Яринка замолчала, явно ожидая моих расспросов, но я отвлеклась на море. Показалось, что недалеко от берега среди пологих неспешных волн что-то плеснуло, забелело на миг и исчезло. Рыба?

– Так вот, – Яринка настойчиво повысила голос, – всё будет тип-топ. Лучше и не придумать!

Поняв, что спросить всё-таки придётся, иначе подруга так и будет меня интриговать, я повернулась к ней:

– И что же вы такого замечательного придумали?

– Ой!.. – Яринка зажмурилась и от избытка чувств даже подрыгала ногами, взбивая песок. – Я до сих пор не верю, что всё так замечательно сложилось! Ты офигеешь! Сначала мы решили разобраться с Яновым папашей. И решили, что он по-прежнему должен думать, что я его испугалась и…

Тут сквозь непрерывное Яринкино щебетание и ровный шорох прибоя я снова уловила еле слышный всплеск. Повернула лицо к морю, прищурилась, вглядываясь в его безбрежную даль. От заката на горизонте осталась лишь быстро тускнеющая жёлтая полоса, и над головой зажглись первые звёзды. Разглядеть что-либо среди тёмных волн не представлялось возможным, но мне всё-таки показалось, что я различаю некое светлое пятно, вновь мелькнувшее и исчезнувшее метрах в двадцати от берега.

– Ты не слушаешь! – прервавшись, Яринка обиженно надулась.

– Слушаю, – поспешно заверила я её, и это было почти правдой: общий смысл того, что говорила подруга, от меня не ускользнул, несмотря на частичную отвлечённость. – Вы решили обмануть Бурхаева. Ты будешь рассказывать ему про Яна то, что вы с ним сами же и придумаете.

– Точно! – просияла Яринка. – Таким образом мы убиваем двух зайцев! Старый хряк думает, что я всё делаю, как он велел, и меня не трогает. А Ян через меня подбрасывает ему ту информацию, какую тот и ожидает услышать, а правду мы скрываем! Классно же?

– Классно! – искренне согласилась я, чувствуя облегчение. По крайней мере, Яринка не идёт в открытую конфронтацию с Бурхаевым-старшим, а это уже очень хорошо.

– Так что на ближайшие полгода у нас всё в ажуре. А потом… ой, совсем забыла! – Яринка неожиданно потянулась в сторону и взяла с песка принесённый с собой пакет. – Я же принесла вина, чтобы мы с тобой отметили…

Из пакета появились бутылка, пара одноразовых стаканчиков и кулёк шоколадных конфет. Я невольно подалась назад.

– С каких это пор ты пьёшь?

– Со вчерашних, – охотно ответила Яринка. – Мы с Яном пили шампанское в номере.

– Я не хочу.

Да, в Оазисе запрета на алкоголь не было, пили все. Поддатым, а то и вусмерть пьяным людям на улице никто не удивлялся. Наши соседки, даже возвращаясь с работы уже навеселе, вполне могли пропустить по бокалу или рюмочке перед сном. В холодильнике всегда стояли початые бутылки, но у меня ни разу не возникало желания самой попробовать спиртное. В Маслятах взрослые хоть и позволяли себе настойки собственного изготовления, но происходило это по большим праздникам и в малых количествах, а уж о том, чтобы поить детей, и речи быть не могло.

– Да брось! – Яринка потрясла бутылкой. – Тут меньше половины, и оно лёгкое, мы даже ничего не почувствуем. Выпить по такому поводу обязательно нужно!

– По какому такому поводу? – Я повернулась к Яринке и только сейчас поняла, что до сих пор продолжала сидеть лицом к морю, напряжённо вглядываясь в темноту безбрежных вод.

Яринка хитро прищурилась:

– А вот выпьем, тогда и узнаешь.

Обречённо вздохнув, я потянулась за стаканчиком, который подруга успела наполнить, но сделала это вовсе не потому, что сочла её доводы убедительными. Мне хотелось побыстрее закончить наш разговор и уйти с пляжа. Уйти к уютному свету фонарей и окон, к звукам голосов, к обществу других людей. Близость ночного моря тревожила меня. Как и негромкий всплеск, снова донёсшийся из темноты.

Яринка слегка стукнула краем своего стаканчика о мой и торжественно произнесла тост:

– За меня! За то, что я сделала это!

Я, уже пригубив вино кончиками губ, помедлила, ожидая продолжения, но его не последовало. Алкоголь оказался на вкус не намного лучше, чем на запах. Нечто кислое и терпкое, оставляющее на языке назойливое приторное послевкусие. И что люди в нём находят?

Поморщившись, я поставила стаканчик на песок, снова пытливо вгляделась в темноту и поторопила Яринку:

– Так за что мы пили? Что ты сделала?

– Я лишилась девственности, – гордо объявила подруга, тряхнув волосами, как встряхивает гривой своенравная лошадка.

Я помедлила с ответом. Нельзя сказать, что Яринка меня удивила, ведь разве до сих пор не к этому всё шло? Но я не знала, какой реакции она от меня ждёт. Сочувствия или поздравлений? Поэтому всё, что мне пришло в голову, – неловко спросить:

– Э… ну и как?

На этот раз уже Яринка замешкалась, прежде чем ответить, отвела глаза в сторону, словно решая что-то про себя. А потом растерянно пожала плечами:

– Да ты знаешь… никак. Приятно только ласкаться и целоваться, а потом фигня какая-то.

Я поёжилась:

– Больно было?

– Да ну, – Яринка небрежно отмахнулась, – терпимо. Даже не больно, а просто внутри неудобно и как будто щиплет. Но Яну понравилось.

– Ещё бы не понравилось, – неприязненно отозвалась я, и непорочный образ медноволосого Яна потускнел перед моим мысленным взором. – Не ему же терпеть.

– Ты не думай, что это он настоял! – тут же вскинулась Яринка. – Он, наоборот, не хотел, предлагал подождать, пока поженимся. Я сама к нему полезла.

А вот тут я удивилась:

– Сама? Зачем?

Яринка брезгливо скривилась:

– Вспомнила его отца потому что. И подумала, что здесь ведь вообще непонятно, что будет завтра. Всего можно ожидать. И лучше я первый раз сделаю это с тем, кто нравится, чем потом какой-нибудь старый пердун на меня залезет.

Я обдумала её слова и согласилась с ними. Если уж подругу угораздило влюбиться, как она не отрицала бы этого, то такое решение очень разумно. Можно даже сказать, что здесь Яринке повезло куда больше, чем большинству местных девушек. И даже больше, чем девочкам из так называемых приличных семей, которым будущего мужа выбирают родители, руководствуясь лишь своими интересами.

Эта мысль неожиданно принесла мне почти эйфорическое облегчение, и я уже хотела залпом допить початый стаканчик, но тут со стороны моря снова донёсся всплеск. Но на этот раз громкий, явственный, такой, что его уже нельзя было списать на разыгравшееся воображение.

– Ты слышала? – спросила я Яринку, сдавленным от испуга голосом. – Плещет что-то…

Но подруга посмотрела на меня удивлённо:

– Конечно плещет, это же море. Ветер дует, вот вода и плещет.

Я собралась уже объяснить, что ветер может гнать волны, но не может ударить по воде так, чтобы раздался именно всплеск, но Яринка, вновь берясь за бутылку, затараторила:

– Я же тебе ещё не всё рассказала! Смотри, те деньги, которые Оазис получил за меня на аукционе, покрывают чуть меньше половины моего долга. Позже Ян попробует убедить отца купить меня ещё на полгода, и если у него это получится, то я закрою долг, понимаешь?

Я медленно кивнула. Половина долга! Только за аукцион! А я ещё ни на шаг не приблизилась к своей свободе, ведь мытьём посуды в кафе можно отработать разве что еду да одежду. И раз подруга настолько меня опередила, то…

– Если Ян уговорит отца купить тебя ещё на полгода, – мой голос зазвучал так жалобно, что самой стало противно, – ты уедешь с ним?

– А вот тут самое главное! – Яринка указала глазами на стаканчик в моей руке, и я машинально допила его. – К тому времени мне как раз исполнится четырнадцать лет, а значит, мы с Яном сможем пожениться…

– Чего? Кто вас поженит? У тебя ж даже документов нет! Мы до сих пор в розыске, забыла? Да и Бурхаев вас обоих скорее голыми руками придушит, чем разрешит сыну…

– Погоди ты! – перебила Яринка. – Дослушай сначала. Думаешь, мы тупые, ничего не понимаем? Конечно, этот урод будет против! Поэтому мы сбежим! И не просто сбежим, а… Давай ещё налью! За это тоже надо выпить.

Подруга, не дожидаясь моего согласия, вновь разлила вино по стаканчикам, но я лишь чуть-чуть пригубила его. Закусила конфетой и задала вопрос, но за полсекунды до ответа каким-то образом уже знала, что услышу. Может, голос-без-слов шепнул, а может, проявила себя пресловутая женская интуиция.

– Так куда вы сбежите?

– На Запад. – Яринка залпом выпила вино. – На Запад.

Опять что-то шумно плеснуло в море, на этот раз, кажется, ещё ближе, но я не обратила внимания. Запад. С того момента, как мы с Яринкой оказались в движущемся товарняке и стало ясно, что обратно нам уже не вернуться, я заставляла себя думать и о Дэне, и о других, и о своей мечте сбежать в далёкие счастливые страны, как о безвозвратном прошлом. Получалось это у меня не всегда, надежда упрямо теплилась под грузилом здравого смысла, время от времени напоминая о себе в снах, в случайных мыслях, в мимолётных грёзах о лучшей доле. И сейчас подруга двумя простыми словами разбудила её, подняла из почти уже зарытой могилы, вдохнула жизнь.

– На Запад… – шёпотом повторила я, смакуя каждую букву.

– Ну да! – радостно закивала Яринка. – Ян говорит – это реально, если есть деньги. У него есть кое-что. А я накоплю, буду танцевать каждый вечер в Айсберге, а днём мыть посуду или убирать номера…

Я машинально кивала, только сейчас начиная осознавать, что подруга, описывая планы на будущее, говорит только о себе и о Яне.

– Ян, оказывается, давно об этом думал, как и мы, представляешь? – Яринка лучилась от счастья, не замечая той бездны отчаяния, в которую я погружалась с каждой следующей её фразой. – Ему многое не нравится здесь. Говорит – сплошное лицемерие. Людям рассказывают о духовных скрепах, о традиционных ценностях, а сами… те, кто у власти, творят беспредел. Все заповеди нарушают, да и вряд ли даже в Бога верят, зато заставляют остальных. И старый мудак, отец Яна, из таких же! Ян с детства на это враньё смотрит, он о Западе давно думал. А уж как сюда приехал да здешних гостей увидел… это ведь всё не последние люди в стране! Так точно решил, что драпать надо, пока сам таким не стал.

– Кстати, странно, что не стал, – осторожно заметила я. – Он же вырос среди всего этого.

Яринкино лицо мгновенно смягчилось, губы изогнулись в нежной улыбке, ресницы опустились.

– Нет, он не такой. Мне мама говорила – к чистому грязное не пристанет.

Пытаться разубедить её я не стала, да и не хотела. Пусть хоть кто-то из нас будет счастлив.

Но Яринка вдруг насупилась, собрала на лбу складочку.

– Вот только мы ещё не решили, как быть с тобой.

– А что со мной? – осторожно спросила я и машинально сложила пальцы крестиком.

– Как выплатить твой долг так же быстро, как мой?

– А мой зачем так быстро выплачивать? – горько вырвалось у меня, и Яринка глянула с возмущением:

– Что значит – зачем? Ты думаешь, я без тебя куда-то поеду?!

Чувствуя, как приятное тепло зарождается где-то под сердцем, я неловко забормотала:

– Так ведь Ян… зачем ему ещё меня с собой тащить? Если не получится мой долг выплатить, вам нельзя оставаться…

– Молчи! – веско оборвала меня Яринка. – Яну я сразу сказала, что без тебя никуда, и он ответил: правильно, нельзя бросать друзей. Я же говорю – он такой… А мы с тобой потом ещё придумаем, откуда деньги взять, время есть. Давай-ка и за это выпьем.

Увидев, что она в третий раз тянется к бутылке, я запротестовала:

– Нет, я больше пить не буду! И так что-то нехорошо становится, голова гудит.

Как ни странно, Яринка не стала настаивать и покладисто кивнула:

– Тогда я сама всё допью. Вчера Ян не разрешил много пить, а мне интересно.

С некоторой тревогой я проследила за тем, как подруга, не отрываясь, осушила свой стаканчик и взялась за мой. И чтобы как-то притормозить этот пугающий процесс, я спросила первое, что пришло в голову:

– Что ты чувствуешь, когда любишь Яна?

Яринка удивилась, даже слегка поперхнулась, зато прекратила уничтожать вино.

– Когда люблю? Ты имеешь в виду…

– Нет, нет! – Я поспешно замахала руками. – Я про саму любовь. Как это чувствуется? Как ты вообще поняла, что влюбилась?

Яринка прикусила губу, и мне показалось, что сейчас она опять начнёт отнекиваться, но подруга призналась с неожиданной лёгкостью:

– Ты знаешь, иногда мне кажется, что я влюбилась в него сразу, с первого взгляда. Когда увидела за столиком в ресторане. Он такой не похожий на других был, такой молодой, странный… вокруг все эти пьяные свиньи хрюкают, и он среди них как ненастоящий, как сон. А разговаривать мы начали, так мне его голос очень понравился, то, как он говорит, спокойно всегда, негромко. А потом он меня поцеловал. Я раньше думала, как люди целуются – противно же, слюни, наверное, запах изо рта? А с ним не противно, наоборот… глаза сами собой закрываются, и хочется ещё целоваться. Ну а уже сегодня ночью я совсем пропала. И не из-за того, что мы… переспали, а потому что он – такой же, как я.

Яринка замолчала, неосознанно вытягивая губы трубочкой и мечтательно прищурившись на звёзды. Я тоже ничего не говорила, в надежде, что подруга продолжит рассказывать, а мне благодаря её рассказу в своё время будет легче распознать любовь.

Но она молча допила остатки вина, смяла пустые стаканчики, собрала в кулёк фантики от съеденных нами конфет и вдруг негромко засмеялась:

– Дайка, у меня кружится голова-а-а… кажется, я пьяная. Ян ругаться будет.

– Ты сейчас в Айсберг пойдёшь? – печально спросила я, предчувствуя ещё одну ночь в пустом номере. – К нему?

– Ага. – Яринка зачем-то поцокала языком. – Он ещё три дня здесь будет, потом рождественские каникулы кончатся, и ему придётся вернуться к учёбе. Но он обещал приплывать каждые выходные.

Я повеселела. Выходит, ночевать одной мне предстоит только по пятницам и субботам, а в другие дни недели мы, как и раньше, сможем делить на двоих наш уютный домик. Смотреть телевизор, развалившись на большом диване в гостиной, играть в приставку, сидя рядом на полу, не спеша готовить себе ужин и шептаться перед сном в уютной темноте, пока глаза не начнут закрываться. Мм… красота!

Яринка вдруг сползла с пледа на песок и неуверенно поднялась на ноги.

– Дайка, пойду-ка я холодной водой умоюсь, а то как-то… – не договорив, она хихикнула и, пританцовывая, направилась к морю.

От нас до полосы прибоя было несколько метров, и я с растущей тревогой смотрела, как подруга сокращает это расстояние, высоко поднимая колени и дирижируя руками в такт воображаемой музыке. Чего доброго, ещё плюхнется в одну из волн, полого набегающих на берег…

Но Яринка остановилась строго на границе мокрого и сухого песка. Я ждала, что она сядет на корточки и потянется руками к воде, чтобы брызнуть ею себе в лицо. Но подруга замерла без движения, чуть расставив в стороны руки, словно в попытке сохранить равновесие, и глядя перед собой.

– Ярин? – окликнула я, а когда ответа не последовало, хотела позвать громче, но тут из моря, сквозь убаюкивающий шорох прибоя, снова раздался отчётливый всплеск.

Внезапный, неожиданно сильный страх подбросил меня с места. Я вскочила, подбежала к замершей Яринке, схватила её за плечо:

– Ты что?!

Яринка медленно обернулась. Рот жалобно приоткрыт, глаза – как два карманных зеркальца, отражающих море и звёзды.

– Дайка, там…

Я не стала слушать, что она хочет мне сказать, вместо этого решительно потащила подругу прочь: от темноты, от шума волн, от непонятной жути. На ходу подхватила с песка плед, перекинула через плечо.

– Я провожу тебя до Айсберга, твой Ян, наверно, уже заждался, – сердито бросила на ходу.

Яринка не возражала. Она покорно семенила за мной, не пытаясь больше разговаривать. Пока мы по переулкам и лестницам поднимались наверх, к сияющему огнями сердцу Оазиса, я несколько раз пытливо вглядывалась в её лицо и видела, что от недавнего хмельного веселья подруги не осталось и следа. Она выглядела потерянной и напуганной, но сейчас меня это вполне устраивало. Хотелось быстрее остаться одной, чтобы обдумать всё услышанное сегодня.

Уже на крыльце Айсберга, под светом мигающей неоновой вывески, Яринка вдруг остановилась, позвала:

– Дайка…

– Ну? – Я недовольно обернулась, сделала шаг назад. – Иди давай, тебе сейчас поспать надо, чтобы…

Но подруга больше не выглядела опьяневшей: глаза её смотрели прямо и серьёзно, губы сжались. Она медленно приблизилась ко мне и тихонько сказала:

– Дайка, нам надо убираться отсюда. Из Оазиса.

– Ну, разумеется, надо. – Я недоумённо пожала плечами. – Это давно ясно.

– Нет, ты не поняла. – Яринка понизила голос до шёпота. – Убираться надо как можно быстрее. Это по-настоящему плохое место…

И, прежде чем я успела что-то спросить, она шагнула вплотную, приблизила губы к моему уху и выдохнула:

– Я видела русалку.

Меня хватило только на то, чтобы издать нечленораздельный звук. Звук этот был порождён новым испугом, но Яринке, наверное, показалось, что я смеюсь над ней, потому что она торопливо заговорила, взяв меня холодными ладонями за локти:

– Правда, видела! Когда подошла сейчас к морю! Хотела умыться и заметила что-то в воде. Пригляделась, а там, на волнах, голова и плечи девушки… и длинные волосы. Я ещё подумала – неужели какая-то дура полезла купаться в такую холодину? И вот я на неё смотрю, а она – на меня, не двигается совсем, непонятно, как вода её держит. Я уже хотела тебя позвать, а тут она – раз – и нырнула в волну!

Яринка перевела дух, замешкалась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. И, решившись, еле слышно добавила:

– Она нырнула, а из волны сразу – большой рыбий хвост! Как ударит по воде…

Глава 12

Дебют

Так получилось, что после рождественских событий мы зажили на удивление спокойно. Можно сказать – почти счастливо. Я снова обрела надежду, которую могла сколько угодно лелеять в душе, наслаждаясь её брезжащим впереди светом. А Яринка была взаимно влюблена и счастлива уже просто поэтому. Ян, как и обещал, прибывал в Оазис почти каждую пятницу и оставался здесь до вечера воскресенья. На это время Яринка пропадала, но мне хватало общения с ней в остальные дни недели. Именно дни, не ночи. По ночам подруга танцевала в Айсберге, стремясь заработать как можно больше денег для оплаты оставшейся части долга. Ей нравилось танцевать, нравилось ловить на себе восхищённые взгляды мужчин и завистливые – женщин, нравилось рисовать выкройки для новых сценических костюмов. И в этом она так преуспела, что скоро стала получать заказы от других девушек.

Не знаю, как относился Ян к тому, что его возлюбленная каждую ночь прилюдно обнажается, в любом случае запретить что-то Яринке вряд ли было ему под силу. Она по-прежнему имела бешеный успех у гостей, и не раз они через официанток передавали ей записки с предложениями встретиться где-нибудь в укромном уголке острова для взаимной выгоды. Предложения эти подруга презрительно игнорировала, несмотря на то что обещанные суммы впечатляли. Она любила Яна. Её рассказы о времени, которое они проводили наедине, даже у меня вызывали лёгкую зависть, хоть я по-прежнему не могла представить себя на месте Яринки. И мне совершенно не хотелось даже думать о близости с каким-нибудь мужчиной, тем более что тут подруга была честна и описывала интимную сторону отношений довольно равнодушно, как что-то, по её словам, «интересненькое, но ничего особенного». Увы, выходило, что все книжки про любовь и неземное наслаждение, обязательно сопутствующее этой любви, лгали.

В отличие от Яринкиной жизни, в моей ничего не изменилось. Днём я по-прежнему мыла посуду в прибрежном кафе, после обеда шла в библиотеку, где налегала на английский и выбирала книги для чтения, которому и посвящала вечера. Ближе к ночи, когда Яринка уходила танцевать в Айсберг, я проводила время в гостиной за просмотром фильмов, до последнего оттягивая тот момент, когда приходилось подниматься на безлюдный второй этаж. А когда сон начинал одолевать с нешуточной силой, и я всё-таки шла в наш пустой номер, то плотно зашторивала оба окна, оставляла гореть лампу на прикроватной тумбочке и с головой забиралась под одеяло, чтобы не слышать рокочущего голоса моря, доносящегося снаружи. Да-да, я, когда-то жившая среди бескрайних диких лесов, чьи глухие ночи никогда не разгонял электрический свет, теперь стала бояться темноты.

Это началось после того памятного вечера, когда я и Яринка пили вино на тёмном пляже. Позже мы ни разу не говорили о том, что же всё-таки она увидела, когда, захмелев, решила умыться холодной морской водой. Слишком нехорошая это была бы тема, особенно сейчас, когда Яринка вздумала играть с Бурхаевым-старшим, обманывая его и используя в своих целях. Однажды мне уже приснился сон, что это не подруга, а я подхожу ночью к полосе прибоя и вижу среди волн гибкую девичью фигурку с серебристым рыбьим хостом. Фигурка приближается, то скрываясь под водой, то показываясь на поверхности, а потом поднимает голову, смотрит прямо на меня, и я узнаю Яринку…

Проснувшись после этого сна, я впервые захотела, чтобы на острове была церковь. Даже не будучи верующей, я бы пошла туда, поставила свечку, свела пальцы крестиком – «Отведи, Господи…». Как бы ни хотелось мне забыть о том случае, о звонком плеске из морской темноты, но не получалось отогнать суеверный страх – что, если нам таким образом было дано грозное предупреждение от кого-то?

Потому и задёргивала я шторы, и оставляла свет на всю ночь, и забиралась с головой под одеяло, лишь бы не думать о том, что от наших окон до тёмной морской бездны всего каких-то три десятка метров…

Но, пожалуй, такие мысли оказались единственным, что омрачало последующие зимние месяцы. В остальном не менялось ничего, даже погода изо дня в день стояла одна и та же, будто замерла на стоп-кадре. Серое небо, такое же серое море, сморщенное невысокой зыбью, и нудные холодные дожди. Зато в марте появилось солнце. Появилось неожиданно и, словно чувствуя себя виноватым за долгое отсутствие, вмиг разогнало смурные тучи, вернуло морю синий цвет, осыпало золотом пляжи, зажгло пальмы, как зелёные факелы. Даже ночи стали другими: уже не страшными, не угрожающими неизвестностью, а ясно-звёздными. Обитатели и гости острова больше не семенили по улочкам, втянув головы в плечи и торопясь под крыши, а вальяжно прогуливались, подставляя бледные лица солнечной ласке.

Но само солнце полюбило Яринку и её Яна. Бурхаев-старший не показывался на острове, мои влюблённые совсем расслабились, гуляли и целовались у всех на виду, и их рыжие головы, блестящие под солнечными лучами, как две начищенные медные монетки, было видно издалека. У Яринки, как обычно весной, на щеках и носу высыпали забавные конопушки, и она не замазывала их тональными кремами и не запудривала пудрами, как советовали наши соседки. Наоборот, пренебрегала даже солнцезащитным кремом и, на мой взгляд, правильно делала: конопушки ей очень шли.

Ясный март тоже минул почти беззаботно. Возможно, благодаря тёплому климату и разнообразному питанию мой организм окончательно оправился от нанесённых травм, и я не только начала расти, быстро догоняя Яринку, но и почувствовала, наконец, намечающееся преображение фигуры. Плоская пока ещё грудь стала невыносимо чувствительна к любым прикосновениям, что создало мне массу неудобств: от невозможности спать на животе до раздражения от слишком плотной одежды.

Но физические неудобства оказались ерундой по сравнению с растущим беспокойством. Ведь вот он почти и пролетел, тот самый спасительный год, за мысли о котором я цеплялась, как за спасательный круг, подписывая контракт с Оазисом. Кое-что, конечно, изменилось, как мы с Яринкой и надеялись, но свободы нам это не принесло. Как долго ещё я смогу просто мыть посуду в кафе?

Уж не знаю, может, и правду говорят, что страх притягивает нежелательные события, или просто время настало, но не успел закончиться солнечный март, как в один из ничем не примечательных дней ко мне подошла Алла и сказала:

– После обеда никуда не убегай. Пойдём к Ирэн.

Моё сердце оборвалось в пустоту, но я нашла в себе силы кивнуть с равнодушным видом.

Роскошный кабинет управляющей на этот раз выглядел ещё более вычурно. Я не сразу поняла, в чём дело, и лишь потом разглядела тяжёлые бордовые портьеры, заменившие невзрачные жалюзи на панорамном окне. Но вид за окном не изменился совершенно: то же море, то же небо, та же зелень пальм внизу и черепичные крыши домов. Это неожиданно удивило меня: ведь прошёл почти год с момента, когда я глядела на этот пейзаж впервые, как могло всё остаться прежним?

Ирэн тоже не изменилась. И встретила меня прежней улыбкой, приветливой, но отнюдь не дружеской.

– Дайника! Как ты выросла, как похорошела! Чувствуешь себя здоровой?

– Да, сударыня, спасибо, – вежливо отозвалась я, настороженно глядя на неё.

И не зря. Ирэн не стала ходить вокруг да около, сразу заговорила о главном:

– Вот и отлично. Нам пора обдумать твой дебют, хватит тебе быть на побегушках у поваров.

– Мне нравится в кафе… – пискнула я, непонятно, на что надеясь, но Ирэн только небрежно отмахнулась:

– Да брось, разве это работа?

Она встала из-за стола, приблизилась, приподняла указательным пальцем мой подбородок, нахмурилась придирчиво:

– Хм… шрамы, конечно, зарубцевались, но могло быть и лучше. Разденься-ка.

Я невольно отступила на шаг, и Ирэн нетерпеливо повторила:

– Разденься. Я хочу посмотреть, что у тебя с телом.

Пришлось торопливо стягивать одежду, а потом, сгорая от смущения, топтаться на холодном, гладком, как лёд, полу. Что поделаешь, я не Яринка и далека от того, чтобы не стесняться своей наготы.

Ирэн медленно обошла вокруг меня, внимательно разглядывая каждый шрам. Особо крупные из них даже потыкала длинным ногтем, от чего я покрылась гусиной кожей. И всё больше мрачнела.

– Одевайся, – наконец бросила она, возвращаясь к столу. – Нет, так дело не пойдёт.

Её последние слова пробудили во мне робкую надежду. Как и последующее молчание, которое хранила управляющая, пока я суетливо одевалась, путаясь в рукавах и штанинах. Мне даже удалось набраться смелости, чтобы озвучить предложение:

– Так, может, я тогда и буду работать в кафе? Или горничной. Я могу много работать, и днём, и вечером, и ночью, если надо.

– Глупая! – беззлобно фыркнула Ирэн. – Тебя не за этим покупали. Знаешь ли, выбирая девушек, я, конечно, смотрю и на их внешность, и на другие данные, но прежде всего слушаю свою интуицию. Интуиция меня никогда не обманывает, а в отношении тебя она ясно сказала: брать! Как думаешь, зачем? Уж явно не за тем, чтобы ты тут мусор убирала и унитазы драила. Так что не беспокойся, девочка, тебя ждёт успех!

Её слова меня совсем не обрадовали, и я выложила последний припрятанный в рукаве туз:

– Но я ещё… у меня ещё месячных нет.

Ирэн не смутилась:

– Тебе ведь вот-вот тринадцать исполнится? Начнутся, никуда не денутся. Подготовка дебюта – дело не одной недели, так что время есть. Выглядишь ты, конечно, младше своих лет, но это даже хорошо: любителей девочек именно такого типажа у нас хватает. Вот только шрамы… —

На несколько секунд она задумалась, потом решительно сказала:

– Иди-ка сейчас в клинику, пусть доктор тебя примет и осмотрит. И решит, что можно с этим сделать. Пластика, лазер, ему виднее. Ну, иди, чего стоишь?

Сбивчиво попрощавшись, я вышла из кабинета и уныло побрела к лифту. На что ещё надеяться? Разве только на доктора, который скажет, что с моими шрамами ничего нельзя поделать?

Но когда часом позже я торопливо одевалась после второго за день унизительного осмотра и ощупывания, доктор задумчиво произнёс, держась двумя пальцами за свою бородку:

– Можно, конечно, назначить тебе курс лазерной шлифовки, однако, учитывая площадь повреждений, это будет очень долго… и, увы, не принесёт особого результата. Шрамы станут разве что бледнее – и только. Если пластику… опять же потребуется слишком много операций и столь же много времени на восстановление.

Я возликовала в душе, решив, что мой дебют откладывается на неопределённый срок, но доктор добавил:

– Ладно, ты иди, я Ирэн сам всё объясню. Придумаем что-нибудь.

Это «придумаем» мне совсем не понравилось, хоть я и не понимала, что можно придумать в такой ситуации. Кому я нужна, с ног до головы покрытая уродливыми рубцами, когда тут полон остров красивейших девчонок?

Но оказалось, что придумать всё-таки кое-что можно.

С момента моего визита к Ирэн прошло два дня, и я уже начала расслабляться, когда в перерыве между обедом и библиотекой меня опять поймала Алла и велела идти в клинику. Я не слишком обеспокоилась, подумав, что доктор всё же решился на лазер или пластику. А дело это, как он сам сказал, – долгое.

Но всё оказалось иначе. В процедурной, куда я раньше ходила на перевязки, вместо доктора обнаружилась Ирэн, нервно притопывающая носком изящной туфельки. А с ней – молодой парень столь странного вида, что я замерла на пороге.

– А вот и наша Дайника! – оживлённо воскликнула Ирэн при моём появлении. – Заходи, милая, раздевайся.

Парень любезно кивнул мне. Больше всего он походил на попугая, именно такая ассоциация первой пришла мне в голову при взгляде на него. Жёлто-зелёные волосы, непостижимо точащие вертикальным не то гребнем, не то хохолком. Как будто этого было мало, парень украсил себя множеством разноцветных колечек, целыми гроздьями свисавших с его ушей, ноздрей и даже губ. Одежда тоже представляла собой нечто кричаще-яркое, но разглядывать её внимательнее не хотелось, мне хватило уже волос и колечек.

Наверное, на моём лице отобразилось смятение, потому что попугаистый парень улыбнулся и сказал, странно растягивая слова и картавя:

– Хай, бэби, релакс! Я не кусаюсь.

– Это и есть Дайника, наш сложный случай, – представила меня Ирэн. – Дайника, а это Бранко, человек, который может нам помочь. Если, конечно, ты наконец изволишь раздеться.

Странное имя парня меня уже не удивило, при такой внешности оно не казалось странным. Ошеломлённая этим знакомством, сегодня я даже почти не застеснялась раздеваться.

– О-ля-ля! – воскликнул Бранко, когда я предстала перед ним и Ирэн в костюме Евы. – Бедная бэби! Кто тебя так?

– Это неважно, – быстро ответила за меня Ирэн. – Так ты возьмёшься?

– Возьмусь ли я?! – Бранко вскочил и быстро забегал вокруг меня, всплёскивая изящными, как у девушки, руками. – Ирочка, ты спрашиваешь, возьмусь ли я? Это же просто находка! Какой простор для творчества! Да я готов взяться прямо сейчас! Да я…

– Вот сейчас и возьмись, – довольно холодно оборвала его восторги Ирэн. – Что тебе для этого нужно?

С видимым трудом парень остановил свою беготню и, загибая длинные наманикюренные пальцы, начал перечислять:

– Мне нужна бумага. Мне нужен карандаш. И мне нужно, чтобы девочка легла и не шевелилась.

Ирэн кивнула и повелительным взглядом указала мне на застеленную белоснежной простынёй кушетку. Я подчинилась, хотя из-за неизвестности и странного поведения чудаковатого парня нервничала всё больше. Он тем временем раздобыл на столе писчие принадлежности и двинулся в мою сторону с таким предвкушающим видом, что я невольно съёжилась.

– Бэби, не надо бояться! – тут же воскликнул Бранко, мотая головой так, что его попугайский гребень закачался из стороны в сторону. – Я просто зарисую твои шрамы.

Это мне ничего не объяснило, и я невольно кинула умоляющий взгляд на Ирэн.

Она сжалилась, пододвинула стул вплотную к кушетке (Бранко уже самозабвенно орудовал карандашом) и, наклонившись ко мне, начала объяснять:

– Мы с доктором поговорили и пришли к выводу, что пытаться удалить шрамы с твоей кожи бесполезно. – Она сделала паузу и неожиданно подмигнула мне. – Но ведь можно их замаскировать!

Я покосилась на неё удивлённо. Замаскировать? Чем можно замаскировать такие шрамы? Да ещё по всему телу?

Ирэн высокомерно улыбнулась:

– Положись на Бранко и ни о чём не беспокойся.

Услышав эти слова, попугаистый Бранко, не отрывая взгляда от бумажного листа, на миг зажал карандаш в зубах и освободившейся рукой сделал странный жест – соединил в колечко большой и указательный пальцы. Сам жест мне ни о чём не сказал, но небрежная уверенность парня оказалась заразна, и я действительно перестала беспокоиться.

Бранко работал надо мной ещё два дня.

По удачному стечению обстоятельств это были выходные, и Яринка пропадала в Айсберге у приехавшего в очередной раз Яна. Так что увиделись мы с ней только к ночи воскресенья, когда моя метаморфоза уже произошла.

Я ждала возвращения подруги в гостиной, специально надев самую открытую одежду, какая у меня нашлась: тонкую маечку на бретельках и короткие шорты, больше похожие на трусики. Свои обновлённые волосы я также распустила и теперь наслаждалась их щекочущими прикосновениями.

Яринка, по своему обыкновению, ворвалась в дом, подобно конной дивизии, хлопнула дверью, что-то шумно уронила на пол, громко заговорила ещё из холла:

– Это я! Кто тут есть живой?

Волнуясь и предвкушая эффект, я поднялась ей навстречу из кресла.

– Дайка, ты? А чего в темноте? – Подруга щёлкнула выключателем, шагнула через порог и замерла, уставившись на меня и смешно хлопая ресницами.

Я подождала несколько секунд, потом приподнялась на цыпочки, медленно повернулась вокруг собственной оси и со скромным торжеством спросила:

– Ну как?

Яринка медленно опустилась на ближайший стул. Продолжая моргать, растерянно спросила:

– Это что? Это… как?

– Это креативный гений Ирэн, – хихикнула я и шагнула в прихожую, к большому, от пола до потолка, зеркалу. С удовольствием посмотрела на своё новое отражение.

Шрамов на теле больше не было. Они скрылись под узором из сосновых веток, прорисованных до мельчайших подробностей: ярко-зелёных, пушистых, украшенных коричневыми шишечками. Они густо росли теперь у меня на ногах, руках, спине, шее, закрывали правую сторону лица.

Рядом в зеркале отразилась Яринка. Недоверчиво провела пальцем по моей щеке:

– Дайка… это что, татуировки?

– Не совсем, – отозвалась я, глядя на шевелящиеся в такт моему дыханию сосновые иглы под ключицей. – Это скорее рисунок.

Честно говоря, я и сама не совсем поняла, что это. Бранко пытался объяснить за работой, но я была слишком взволновала своим преображением и не запомнила, что он говорил.

– Краска, которая проникает в верхний слой кожи и не смывается, – пояснила я Яринке как смогла, и она этим удовлетворилась. Восхищённо выдохнула:

– Вот это да… Ёлочки как настоящие.

– Это не ёлочки, – ответила я, ласково поглаживая одну из зелёных лапок, словно обнимающую моё худое плечо. – Это сосёнки. Сосновые лапки. Видишь, какие пушистые? Ёлки такими не бывают.

Яринка присела на корточки, провела ладонью по моей ноге, словно не веря своим глазам. Я её понимала: сама до сих пор не могла отделаться от ощущения, что лапки живые, трёхмерные. Бранко оказался не просто мастером своего дела, но гением. Он сумел использовать каждый квадратный сантиметр моих шрамов. Их выпуклости стали шишечками, продолговатые рубцы – ветками, углубления – тёмным пространством между ними.

– Обалдеть… – Яринка выпрямилась, отступила на шаг. – А волосы?

– Волосы сделали в салоне, сегодня, – охотно отозвалась я, слегка потряхивая головой, чтобы Яринке было лучше видно редкие зелёные пряди, тут и там видневшиеся в русой шевелюре. Ирэн решила оставить мне натуральный цвет волос, только выкрасить пёрышками под цвет сосновых веток.

Конечно, это не всё, что сделали парикмахеры. Сначала меня подстригли так, чтобы не было видно разницы между отросшими волосами слева и короткими справа, там, где прошлой весной они были выбриты доктором для удобства перевязки. Получилась стрижка лесенкой, где с одной стороны волосы доставали до середины спины, а с другой – лишь до подбородка. Но переход был такой плавный, что это выглядело естественно, хоть и необычно. Ещё мне что-то втирали в кожу головы, наносили резко пахнущие составы, обдавали горячим воздухом… а когда, наконец, оставили в покое, я снова не узнала себя. Мои раньше такие невзрачные и словно всегда прилизанные пряди обрели объём и глубину цвета, распушились и засияли. Зелёные пёрышки запутались в русой гриве и, выглядывая оттуда тут и там, перекликались с зеленью сосновых лапок на теле.

– А лицо? Брови? – продолжала расспрашивать Яринка.

Да, с моим лицом в салоне тоже много чего делали, но я на тот момент уже так устала, что не следила за этим, закрыла глаза и даже умудрилась вздремнуть, выдерживая маску. Помню, чем-то скоблили кожу, чем-то мазали, затем протирали прохладными ватными тампонами. Лицо довольно сильно щипало, оно стало красным как помидор. Зато потом, посмотревшись в зеркало, я не обнаружила на носу привычных чёрных точек, а на подбородке – прыщиков. А брови… брови мне покрасили вместе с ресницами, и теперь я являлась обладательницей выразительных глаз под двумя тёмными, вразлёт дугами.

– Дайка, ты просто… – Яринка помотала головой, подыскивая нужное слово. – Лесная фея какая-то.

От её последних слов я невольно помрачнела. Нет, моя новая внешность мне очень нравилась, ведь я привыкла быть серой мышью и до сих пор не думала, что могу стать почти красивой. По крайней мере, очень даже симпатичной. Но вот остальное…

– Мне такую легенду и придумали, – буркнула я, отходя от зеркала. – Вот только не фея, а дикарка.

– Дикарка? – насторожилась подруга, следуя за мной к барной стойке, подле которой мы взгромоздились на высокие стулья.

– Ага, – фыркнула я. – Дикая Дайника, как тебе?

Яринка тихонько хихикнула:

– Ну, не круче, чем Яростная Ярина.

Мы невесело посмеялись, и я рассказала остальное.

Придуманная Ирэн легенда обо мне была близка к действительности, но изрядно приукрашена. По новой версии, я не жила ни в каком приюте, а сбежала во время разгрома нашей деревни и благодаря добрым людям скоро попала сюда. Сосновые лапки на моём теле, зелёные пёрышки в волосах, отсутствие косметики, неумение танцевать, глупое прозвище – всё это должно было создавать образ девочки, недавно прибывшей из глуши, этакой экзотической штучки, кусачего зверька. Не знаю, как остальным, а самой Ирэн её задумка очень нравилась. Сегодня, когда мой внешний вид был приведён в соответствие с легендой, она даже воскликнула: «Это мой самый креативный проект!».

– Значит, ты не танцуешь? – спросила Яринка после недолгого молчания. – Как же так, у тебя не будет дебюта?

– Будет, – ответила я, невольно съёживаясь при мысли о неизбежном. – Только я не танцую, а пою.

Это тоже была идея Ирэн. Пока Бранко тщательно выписывал на моём теле каждую иголочку, она не менее тщательно расспрашивала подробности моей прошлой жизни, пытаясь найти что-нибудь, дополняющее придуманный ею образ. И нашла. Когда я мимоходом обмолвилась о том, что была певчей в приютской церкви, управляющая замерла, как кошка над мышиной норой, и потребовала подробностей.

– Она попросила спеть что-нибудь, и я спела.

– Что, прямо там спела? – удивилась Яринка.

Да, я спела прямо там, голая, лёжа на медицинской кушетке, чувствуя, как Бранко прохладными кистями касается моей кожи, ёжась от неловкости, но, не посмев ослушаться управляющую. Спела «Медвежью колыбельную». Просто это первое, что тогда пришло мне в голову. И попало в десятку.

– Ирэн даже в ладоши захлопала, – поведала я Яринке, чьи глаза недоверчиво округлились. – Как девчонка. Сказала, что это будет самым оригинальным дебютом за всю историю Оазиса. Ведущий расскажет с подиума мою легенду, потом я выйду и спою колыбельную. Никаких танцев, никаких раздеваний, просто встану перед микрофоном и спою.

– А костюм? – помолчав, спросила Яринка. – Во что тебя оденут?

– Ещё не знаю. Но что-то под стать остальному, наверно. Ирэн придумает.

– И когда твой дебют?

– Первого мая, – погрустнела я. – Как обычно, приурочат к празднику. Меньше месяца осталось.

– Ну… – Яринка неопределённо повела плечом. – По крайней мере, тебе уже исполнится тринадцать лет.

Тринадцать лет мне исполнилось. Это событие мы отметили в кафе, в том самом, где я каждый день мыла посуду и которое уже почти стало мне вторым домом. Ради такого случая от работы меня освободили и даже разрешили занять столик, благо, гостей в тот день было немного. Пришли Ася, Вика, Алла и, разумеется, Яринка. Скушали торт, любезно купленный моей подругой на щедрые чаевые, которыми мужчины устилали пол под её ногами после каждого выступления в Айсберге. Она же подарила мне планшет, специально к этой дате заказанный с материка. Планшет был не чета тем, которыми мы пользовались в приюте. Очень тонкий, но прочный, с большим экраном и богатой комплектацией.

От радости я тихонько завизжала и чуть не задушила Яринку в объятиях. При ближайшем рассмотрении планшет оказался оснащён функцией звонка, и я, никогда в жизни не имевшая своего телефона, вдруг почувствовала себя причастившейся к чему-то взрослому, к чему-то на уровень выше моей прежней жизни. Использовать планшет для связи, конечно, не получилось бы при всём желании – на острове стояли мощные глушилки, напрочь обрубающие любой сотовый или радиосигнал. Не знаю, чего больше боялись таинственные владельцы Оазиса: того ли, что одна из девушек свяжется с родными и расскажет о своём местоположении, или того, что под видом гостя на остров проникнет шустрый папарацци в поисках сенсаций, – но причины для беспокойства у них, несомненно, были. Ходили слухи, что на причале охрана просит гостей сдать на хранение любую фото- или видеотехнику, и обойти это правило не могут даже самые высокопоставленные из них.

Но я всё равно радовалась Яринкиному подарку, пусть и возможность воспользоваться всеми его функциями, включая выход в интернет, которого на острове, разумеется, тоже не было по тем же причинам, могла представиться ещё не скоро.

Подарки Аси, Вики, и Аллы оказались куда практичнее. Соседки скинулись и подарили мне деньги в белоснежном конверте. Сумма была невелика, но для меня, никогда не обладавшей наличностью, это тоже стало значимым событием. Пусть я понятия не имела, на что их можно потратить здесь, но сам факт обладания средствами весьма радовал.

В общем, день выдался замечательным, его не смогли омрачить даже мысли о моём скором дебюте, до которого осталось меньше двух недель. За это время должен был прибыть из ателье заказанный Ирэн костюм, про который я пока знала лишь то, что он будет таким же нестандартным для здешних мест, как и весь мой образ. А пока я репетировала своё выступление без него. Каждый день приходила в закрытый до вечера ресторан Айсберга, где на просторном подиуме меня ждали одинокий микрофон и компания местных музыкантов. Музыканты уже написали музыку на «Медвежью колыбельную», и теперь я, под руководством их солиста, училась правильно петь. Оказалось, что петь в микрофон – совсем не то же самое, что на клиросе, под куполом церкви. Но я старалась, и получалось неплохо, судя по удовлетворённому лицу Ирэн, которая иногда заглядывала посмотреть, как идёт подготовка к презентации её «самого креативного проекта».

В тот день, когда костюм наконец прибыл, а до первого мая оставалось меньше трёх суток (я уже места себе не находила, то впадая в отчаяние, то отгораживаясь от мира сонным равнодушием), Ирэн не поленилась сама прийти в наш домик, чем вызвала нешуточный переполох среди девушек, и велела мне немедленно примерить обновку.

Я послушно примерила, посмотрелась в зеркало.

Сначала мне показалось, что Ирэн принесла серую наволочку с прорезанными в ней дырами для головы и рук. Это было так неожиданно после блестящих обтягивающих нарядов, в которых щеголяли на подиуме другие девушки, что я решила, будто управляющая явно переборщила с креативом. Но чем дольше разглядывала странную вещь, почти неощутимо облегающую моё тело, тем сильнее убеждалась в том, что ничего более подходящего для меня просто не существовало.

Наряд оставлял руки и плечи открытыми, был чуть притален, но сидел свободно, и закрывал ноги до коленей. Точнее, левую ногу до колена, а правую выше середины бедра – подол оказался косым, ассиметричным, что очень удачно гармонировало с моей нынешней такой же ассиметричной стрижкой. И всё. Не было на этом странном платье никаких украшений, складок или бантов: ни пояска, ни вышивки, ни страз. Просто скользкий, матово блестящий серый шёлк, оттеняющий зелень сосновых лапок на моём незагорелом теле и перекликающийся с серостью глаз. Но всё вместе это выглядело так, будто я появилась в нём на свет, как во второй коже.

Ирэн несколько раз обошла вокруг меня, то приближаясь, то отдаляясь, и сказала тоном глубокого удовлетворения:

– Вот это я и называю – вещь к лицу.

Подругам тоже понравился мой образ, они согласились с тем, что ничего похожего в Оазисе ещё не было. Только Ася обеспокоенно предупредила:

– Смотри теперь не сядь в лужу. Ирэн что-то очень активно за тебя взялась: если не оправдаешь её ожиданий – впадёшь в немилость.

Такие слова были последним, что я бы желала услышать за три дня до дебюта, и повергли меня в состояние, близкое к панике. Чтобы хоть как-то отвлечься, я проводила время в Айсберге, с музыкантами. Они не возражали против того, что я тихонько сижу в углу, слушая их разговоры, разрешали рассматривать свои инструменты и даже играть на синтезаторе. Я не забыла ничего, чему успела научиться у Марфы Никитовны в маленькой комнатке за клиросом, и сейчас очень жалела об утерянной нотной тетради с моими первыми неуклюжими импровизациями, хоть и понимала, что это был детский лепет.

Генеральная репетиция моего дебюта состоялась накануне его и прошла без сучка без задоринки. Я поднялась на подиум в своём аскетичном наряде (к серому платьицу добавились такие же простенькие сандалии), спела «Медвежью колыбельную» под аккомпанемент музыкантов, получила одобрительный кивок Ирэн и почти успокоилась.

Успокоилась, как оказалось, рано.

– Дорогие наши, драгоценные, всегда желанные гости-и-и! – Вопль ведущего разносился по залу, и мне, притаившейся за ведущей на подиум дверью, было слышно каждое слово. – Сегодня мы представим вам самую странную малышку, какую вы только встречали-и-и!

Я прижала ладони к ушам и забормотала: «Ля-ля-ля-ля-ля» – не хотела слышать ложь, которую станет рассказывать обо мне этот напомаженный, истерично завывающий тип. Но его усиленный динамиками голос был таким громким, что я не ушами, но всем телом уловила и «дитя бескрайней тайги!», и «лесная нимфа!», и, конечно же, «Дикая Дайника-а-а-а-а!».

Меня бесцеремонно пихнули в плечо, и, обернувшись, я увидела встревоженную Аллу, которая, как и почти все остальные соседки, пришла поддержать меня.

– Чего ты стоишь, твой выход!

Поняв, что ведущий уже заткнулся и в зале царит выжидающая тишина, я заторопилась на подиум под одинокий луч света, словно отсёкший меня от всего зала, заключивший в сияющий кокон.

Стоя в этом луче, я вцепилась одной рукой в микрофон. Смутно различила в окружающей полутьме множество обращённых ко мне лиц и обмерла от страха, смешанного с острым стыдом и каким-то запоздалым недоумением: как так получилось, что я, Дайка из Маслят, стою сейчас здесь, покрытая шрамами и росписью, одетая в странный наряд, выставленная на продажу?

Остальное запомнилось плохо. Когда словно из ниоткуда зазвучали вступительные аккорды «Медвежьей колыбельной», я ухватилась за них, как за то единственное, что могло мне помочь устоять, остаться на месте, не броситься прочь от жадных оценивающих взглядов, ползающих по моим обнажённым плечам, ногам и лицу, словно омерзительные жуки.

Не знаю, хорошо или плохо я пела. К счастью, тело наизусть знало последовательность слов и нот, так что справилось без моего участия. А разум был поглощён всё тем же недоумением, неверием в происходящее, отрицанием его. Были ли виной тому песня или избыток волнения, но память о прежней жизни, о тайге, о родителях вдруг нахлынула на меня, погребая под собой всё остальное. Я пела, а вместо прокуренной полутьмы ресторанного зала видела качающиеся в чистой вышине верхушки вековых сосен, ничем не замутнённую воду безымянной реки, синие сопки у туманного горизонта… Чьё теперь всё это, в каких дальних далях? Почему мне нельзя было остаться там навсегда? Не хочу я этого острова, словно сошедшего с картинки о райских местах, не хочу вкусной еды и красивой одежды, не хочу никакого постоянника с его подачками! И лучше бы мама в ту страшную, последнюю перед концом всего ночь не держала меня в объятиях, а оттолкнула в темноту, в таёжную чащу, в неизвестность. Лучше бесконечно бежать навстречу холоду, голоду и диким зверям, чем стоять сейчас здесь, живой приманкой для зверей не диких…

Уже заканчивая последний куплет, я почувствовала, как по лицу текут слёзы, но в попытке сохранить остатки гордости не стала их вытирать, не стала опускать голову. Дебют провален? Наплевать на дебют! Я начала петь, значит – допою до конца. А дальше будь что будет.

И я допела «Медвежью колыбельную» и оставалась на месте, пока не отзвучали последние ноты аккомпанемента. А когда в зале наступила тишина, резко развернулась и, не бросив ни единого взгляда на обращённые ко мне лица, зашагала к алой занавеске, отделяющей подиум от подсобных помещений ресторана.

И лишь в конце этого пути меня догнал и заставил ошеломлённо обернуться шквал громовых аплодисментов.

Глава 13

Ральф Доннел

Мой дебют пришёлся по душе не только гостям Оазиса, не ожидавшим ничего подобного, но и персоналу Айсберга. После того как я покинула подиум, все – от официанток до шеф-повара – так или иначе выразили свой восторг по поводу моего голоса и актёрского таланта, благодаря которому я сумела заплакать в конце, заставив тем самым дрогнуть и их сердца. Я скромно принимала поздравления, улыбалась и кивала, дивясь про себя, как то, что изначально показалось мне полным провалом, неожиданно обернулось удачей.

Не обманулась по поводу моих слёз только Яринка. Когда мы с ней вдвоём возвращались домой по тёмным улочкам Оазиса, она тихонько призналась:

– Я, когда на своём дебюте танцевала, представляла, что сейчас просто исчезну. Раскручусь на подиуме, взлечу вверх и рассыплюсь искрами… Вот бы все охренели! Так представила, что сама в это поверила. Только поэтому смогла не заплакать и не убежать.

Я в очередной раз порадовалась, что мне пришлось не танцевать, а петь. Слёзы во время танца выглядели бы совсем не так уместно, как при исполнении грустной песни.

Вернувшись в домик, я сразу легла спать. И уснула мгновенно, охваченная почти безмятежным спокойствием, что было странно, учитывая то, что именно после дебюта и должно было начаться всё то, чего я так боялась с момента своего появления на острове.

Разбудила меня Алла. Открыв глаза и увидев льющийся в окна полуденный солнечный свет, я издала заполошный вопль и чуть не свалилась с кровати, поняв, что опоздала на работу в кафе. Но старшая, смеясь, объявила, что мне больше не нужно мыть посуду, что я переросла этот этап и отныне работаю в Айсберге. Вот она и дала мне поспать подольше перед выходом в ночную смену.

– Выхожу мыть посуду в ресторане Айсберга?

– Да уймись ты уже со своей посудой! – слегка рассердилась Алла. – Ирэн решила, что из тебя получится неплохая бэк-вокалистка для музыкальной группы, плюс пара сольных номеров. Так что после обеда – на репетицию, а вечером – на работу.

Наверное, старшая думала порадовать меня этой новостью. Оно и понятно, из посудомойки – в солистки самого дорогого ресторана на острове, тут есть чем гордиться! Но я разочаровала её. Вытаращила глаза, натянула одеяло до носа и скороговоркой забормотала:

– Нет, нет, нет, нет…

Вчерашняя ночь, кажущийся в полутьме огромным зал ресторана, заполненный множеством неясных лиц, чувство незащищённости перед чужими оценивающими взглядами – всё это ожило в моей памяти с пугающей яркостью. Пережить такое снова? И переживать раз за разом, из ночи в ночь? Да я лучше в Русалкину яму!

На лице Аллы отразилась крайняя озадаченность: такой реакции она от меня не ожидала. Старшая растерянно поморгала и вдруг рассмеялась:

– Дайка, ты что, подумала, будто тебе придётся петь с вечера до утра? Ну, чудилка, да кто тебя столько времени слушать захочет? Ты просто в начале вечера споёшь одну-две песни, а ночь будешь работать официанткой. Это нужно, чтобы быть на виду у гостей, чтобы они помнили про тебя и участвовали в аукционе.

– Яринка не работала официанткой! – глупо заспорила я, и Алла пояснила, терпеливо, словно разговаривая с дурочкой.

– Ярина танцевала несколько раз в течение ночи, её и так все видели. Но ты не можешь много петь: это всё-таки ресторан, а не концертный зал.

– Но я вообще не хочу… – начала было я, но осеклась под строгим взглядом Аллы и опустила глаза. Надо же, почти забыла, что мои желания здесь никого не интересуют.

– В общем, к часу на репетицию, подберут тебе каких-нибудь песен. – Алла направилась к двери, но у порога обернулась, осуждающе покачала головой. – Не люблю я в чужие дела лезть, но тебе совет дам. Не пускай всё на самотёк. Не становись безвольным товаром. Работа в Айсберге – отличная возможность напрямую общаться с гостями, постараться понравиться кому-то из них. Воротить морду от такого шанса – очень глупо!

Слова Аллы, как ни странно, заставили меня задуматься. Возможно, потому, что перекликались с похожим решением Яринки – не позволить никому выбирать себя, выбрать самой! Как она, собственно, и сделала. Я, конечно, прекрасно понимала, что второго Яна для меня не найдётся, но желание бороться до последнего взяло верх. По крайней мере, потом, когда всё это останется позади, я буду вправе сказать, что сделала всё от меня зависящее.

И я пошла на репетицию, не забыв перед этим забежать в кафе, попрощаться со старым местом работы, к которому успела привязаться. Здесь меня тоже поздравили с удачным дебютом, пожелали дальнейших успехов и просили заходить в любое время. Я даже чуть не заплакала во второй раз за два дня, видя искреннее сожаление о моём уходе.

Сама репетиция не заняла много времени. Пару простеньких песенок (их музыканты называли почему-то попсовыми, хотя никакой связи с попами, церковью или чем-то ещё, вызывающим похожие ассоциации, в них не было) я выучила очень быстро и спела неплохо. После чего меня отпустили домой, готовиться к ночному выступлению.

– Дайка, если хочешь, я могу взять восьмой столик. – Ася задорно взъерошила свой чуть отросший белобрысый ёжик. – А то ты что-то неважно выглядишь.

Неважно? По моим ощущениям, выглядеть я должна была, как старая кляча на издыхании. Работать официанткой оказалось куда тяжелее, чем выглядело со стороны! А учитывая, что мне только-только исполнилось тринадцать лет и весила я меньше сорока кило, то беготня с подносами несколько часов кряду оказалась почти непосильной нагрузкой. В маленьком прибрежном кафе я ни разу так не уставала.

Конечно, на утомлении сказывался и психологический фактор. Прокуренный зал, полный поддатых развесёлых гостей, громкая музыка, необходимость держать в уме пожелания и предпочтения сразу нескольких столиков, успевать справляться у поваров о готовности блюд – всё это создавало просто невыносимую для меня атмосферу. Для меня, уже привыкшей к тихим вечерам и одиноким ночам в нашем пряничном домике.

– Возьми, пожалуйста, если можешь, – ответила я Асе, без сил прислоняясь к косяку. – Ужас, как вы это выдерживаете?

– Привычка, – беспечно отмахнулась Ася, которая сегодня сама напросилась на подработку официанткой. – И чаевые не лишние. Да и гости внимание обращают, запросто можно кого-нибудь на ночь подцепить.

Это я уже знала. Даже форма официанток была создана с расчётом на то, чтобы постоянно напоминать гостям об основной профессии здешних девушек. Коротенькие юбочки, полупрозрачные блузы, оголяющие живот, туфли на шпильках…

– Так ты уйдёшь скоро? – огорчилась я, заметив, как Ася азартно поглядывает в зал через окошко раздачи.

– Если кто-то на меня клюнет – уйду, – кивнула она. – Лучше часок поработать в номере, чем до утра здесь. Ещё и поспать успею.

Я уныло начала складывать на поднос приборы и салфетки, размышляя о том, что буду делать, когда Ася, которая помогала мне по мере сил, уйдёт с кем-нибудь из гостей. Может, прикинуться больной, чтобы отпустили?

– Ты бы тоже клювом не щёлкала. – Ася повернулась ко мне. – Аукцион-то начался, лови момент.

Я вспомнила Аллу, давшую мне такой же совет, и досадливо пожала плечами:

– Да как ловить-то? У меня минутки свободной нет! А от подносов и каблуков скоро спина переломится.

Ася закатила глаза:

– Ты же к столикам подходишь! Вот и смотри на гостей, глазки строй, попой виляй, улыбайся. А если будешь бегать, уткнувшись глазами в пол, кто же за тебя торговаться станет? Так постоянника не найти.

– Да было бы кого искать! – с досадой вырвалось у меня. – Одни толстые пьяные рожи!

– А ты на рожи-то не смотри, – Ася постучала пальцем по лбу, – с лица воды не пить. Мужиков по-другому судят.

Я фыркнула:

– И как их судить, если только рожи и видно?

Ася вздохнула и поманила меня пальцем к окошку раздачи:

– Ну, глянь. Вот, например, гости, которые ещё не стали ничьими постоянниками, но бывают здесь часто. Пятый столик – Уваров. Да, толстоват, зато щедрый и добрый. Девятый столик – Николай и Виктор, они в возрасте, но не извращенцы. Второй столик – Пётр Аркадьевич. Это вообще дедушка, зато ему и не надо ничего, он девочку покупает, чтобы во сне обнимать. Шестой столик…

Я отвлеклась. Мужчины, которых перечисляла Ася, при всех своих якобы достоинствах не вызывали у меня ничего, кроме отвращения. Желать заполучить кого-то из них в постоянники – увольте. Я посмотрела на электронные часы, мигающие на стене. Второй час ночи. До утра ещё целая вечность! Целая вечность бесконечных заказов, пробежек из зала в кухню и обратно, пренебрежительных указаний гостей! Тут мне и погибель найти…

– Четвёртый столик – Ральф Доннел… – сказала Ася, и я встрепенулась.

– Кто?

– Ральф Доннел. Иностранец. Тоже частый гость здесь, но ничей не постоянник. Возьми на заметку.

Ральф… я поняла, почему обратила внимание на это имя. Ральфом звали одного из главных героев в тех книжках про любовь, которые достал для нас в приюте Дэн. Давным-давно, целую жизнь назад. Только там фамилия была другая.

– Иностранец? – Я, конечно, знала, что заморские гости здесь не редкость, но ещё не общалась ни с одним из них. – Откуда он?

Ася посмотрела на меня строго:

– А вот это не наше дело. Большинство гостей здесь находятся инкогнито, и мы знаем их только по тем именам, которые вписаны в счета. Скорее всего, они вымышленные. На будущее – никогда не задавай вопросов гостям. О чём захотят, сами расскажут.

Я серьёзно кивнула: совет действительно мог быть полезен. Хотела уже взяться за свой поднос, поскольку и так позволила себе длительную передышку, но тут в дверь ворвался Игнат – администратор ресторана – и, увидев меня, воскликнул:

– Вот ты где! Давай-ка, передавай свои заказы другим девочкам и дуй к одиннадцатому столику, там сударь хочет, чтобы ты разделила с ним ужин.

Игнат, вечно занятой, которого я ни разу не видела стоящим на месте дольше пары минут, испарился, едва договорив. А я озадаченно повернулась к Асе, спросить, что всё это значит. Но она опередила меня:

– Ну вот видишь, как здорово! И попой вилять не пришлось, тебя и так заметили. Иди!

– Разве это можно? – Я всё не могла расстаться с подносом. – Я же на работе.

– Это нужно! – Ася выхватила у меня из нагрудного кармашка блокнот. – Я сама разберусь с твоими заказами, а ты посиди с гостем, он явно хочет к тебе поближе приглядеться. Игнат сказал – одиннадцатый столик?

Ася снова приникла к окну раздачи, вглядываясь в полутьму зала, и вдруг замерла. Потом медленно повернула ко мне побледневшее лицо.

– Что там? – нервно спросила я. Было очень странно видеть всегда весёлую Асю такой испуганной.

Она тяжело сглотнула, отвела глаза. Но всё-таки ответила, понизив голос почти до шёпота:

– Дайка, там Ховрин. И это очень плохо.

– Почему плохо? Кто он такой? – Я сунулась было к окну, но Ася оттёрла меня в сторону и, взяв за плечи, быстро зашептала:

– Слушай внимательно. Сделай всё, чтобы ему не понравиться. Не знаю, чавкай, чешись, в носу ковыряйся, слюни пускай, но чтобы Ховрин тебя не купил! Это такая сволочь… Девочки от него сразу в клинику попадают. Ему нравится издеваться, понимаешь? Мучить, бить, он от этого возбуждается… И платит за это, у гада денег куры не клюют. Когда он появляется, мы все тут молимся, чтобы только не выбрал. Но ведь всё равно кого-то выбирает. Постарайся, чтобы не тебя.

Я глядела на неё во все глаза, постепенно переполняясь ужасом. О клиентах-садистах в Оазисе мне не приходилось слышать, за исключением той истории, в которой рассказывалось о девушке, что бросилась в Русалкину яму, не выдержав издевательств своего постоянника. Но её я приняла за выдумку, местную легенду, такую же, как плавающие по ночам у берега русалки. Но раз Ася говорит…

– Я могу отказаться? Могу не пойти к нему?

– Нет. – Она сжала моё запястье. – Если гость приглашает девушку за свой столик, это честь для неё. Отказаться – значит оскорбить гостя, тебя накажут. Просто иди и постарайся создать у Ховрина самое отвратительное впечатление.

И я пошла. Одиннадцатый столик располагался в самом конце зала, так что я успела разглядеть устрашающего Ховрина ещё до того, как приблизилась к нему. Лет пятьдесят пять или больше. Грузная фигура, редкая седая поросль на голове, клочкастые брови над набрякшими веками, оплывшее лицо с хмельным румянцем на дряблых щеках.. В общем, внешность, и так не вызывающая никаких приятных ассоциаций, а уж если вспомнить о наклонностях её обладателя…

Ховрин тоже заметил меня издалека и подслеповато прищурился.

– Доброй ночи, сударь, – сказала я, останавливаясь перед ним и стараясь натянуть юбочку как можно ниже на бёдра. – Вы хотели меня видеть?

– Да уж хотел, – буркнул Ховрин. Голос его оказался глухим и скрипучим. – Садись. Да не туда! Рядом со мной садись.

Я, попытавшаяся было примоститься напротив него, испуганно выпрямилась. Меньше всего хотелось оказаться в непосредственной близости с этим полным, угрожающе крупным мужчиной, но спорить было ещё страшнее.

– Вот так, – буркнул Ховрин, когда я осторожно опустилась за стол рядом с ним, чуть не закашлявшись в отвратительном облаке сигаретного дыма, алкогольных испарений и кислом запахе пота. Скромно сложила руки на коленях, уставилась на них, не смея поднять глаза. А Ховрин, в свою очередь, уставился на меня. Я почти физически ощущала, как его цепкий взгляд ползает по моему телу, подобно мокрице.

– Плоская слишком, – наконец вынес вердикт гость. – Но будем надеяться, что со временем всё, что надо, вырастет. Нам торопиться некуда, верно?

От его слов я съёжилась ещё больше. Нам? Значит ли это, что он собирается меня купить?

– Так ты девственница? – не дождавшись моей реакции, спросил Ховрин, и я осторожно кивнула.

– Неужели? – скривился он. – Из дикарей, но целка? Разве у вас там не принято трахаться со всеми подряд?

На этот раз обида оказалась сильнее страха. Я подняла глаза, посмотрела в полупьяное сытое лицо и тихо, но вызывающе ответила:

– Нет. Это только здесь так принято.

Ховрин моргнул. И внезапно зашёлся визгливым бабьим смехом, хлопая себя по мясистым ляжкам.

– Хороша! – выдавил он сквозь клёкот. – Дикарка!

Дотянувшись до полупустого бокала, он осушил его, со стуком опустил на стол, крякнул. К нам тут же подбежала официантка, но Ховрин отогнал её небрежным жестом, вновь обернулся ко мне:

– И откуда мне знать, что ты не порченая? Может, местный коновал тебя уже по-быстрому заштопал?

Я неопределённо пожала плечами. В голову пришла мысль, что если не разубеждать Ховрина в своей «порчености», то, может, он потеряет ко мне интерес?

Но гость разнёс мои начавшиеся выстраиваться планы в пух и прах.

– Впрочем, мне похрен, – заявил он, комкая салфетку. – Для меня главное, чтобы молоденькая была. Вы же, бабы, как? Не успели сиськи отрастить и сразу стареть начинаете, чуть за двадцать уже полный шлак. Так что, чем моложе берёшь, тем дольше пользовать можно. В последнее время тут со свежачком напряжёнка. Но ты вроде подходишь. Ну-ка…

Неожиданно он протянул пухлую пятерню и ею попытался залезть мне под блузку. Я шарахнулась в сторону и пошатнула стол в попытке выскочить из-за него. Тут же снова рядом оказалась официантка, ловко подхватила уже готовую опрокинуться бутылку вина, бросила на меня полный сочувствия взгляд. От этого взгляда, словно предвидящего мою незавидную участь, я преисполнилась ужасом больше, чем от грубого захвата липких пальцев, сомкнувшихся на сразу занывшем плече.

– К-куда? – Ховрин дёрнул меня к себе, мотнул головой официантке, веля убираться. – Ишь, какая недотрога! Я что, по-твоему, должен кота в мешке брать?

Он положил вторую ладонь мне на голую коленку и сжал, стиснул так, что его короткие пальцы глубоко вдавились в мою кожу, заставляя ногу онеметь. Я вскрикнула от боли, заметила краем глаза довольную, какую-то плотоядную ухмылку Ховрина и прикусила губу. Нет уж, не доставлю этому слизню удовольствия упиваться моими страданиями!

– А ну, раздвинь ноги! – прошипел Ховрин, продолжая безжалостно дёргать мою коленку. – Должен же я знать, что покупаю!

– Вы меня не купите! – выкрикнула я неожиданно для самой себя. – Меня уже покупает другой человек!

На нас заоглядывались из-за ближайших столиков. Ховрин разжал руку, и мне пришлось приложить немалые усилия воли, чтобы остаться на месте, а не броситься прочь, оглашая ресторан истеричным визгом.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга, потом по лицу Ховрина расползлась ехидная улыбка:

– То есть как это – уже покупает? Разве ты не выставлена на аукцион?

– Да, но…

– А раз так, то достанешься тому, кто даст больше. И это буду я, потому что я так решил. – Он скользнул по мне пренебрежительным взглядом. – Тем более что и бороться особо не придётся. Ты, знаешь ли, на любителя. Так что ври, да не завирайся.

Неожиданно я оскорбилась. Доведись мне услышать такие слова до своего чудесного преображения – приняла бы как данность. Но сейчас мне стало очень обидно и за работу Бранко, и за старания девочек из салона, и даже за придумку Ирэн, сделавшую меня «лесной нимфой».

– Я не вру! Меня уже покупает другой человек, и вам его цену не перебить!

Ховрин снова зашёлся визгливым смехом:

– И кто же это? Кто у нас такой богатый и влюблённый?

Я лихорадочно принялась перебирать в уме имена гостей, которые слышала от других девушек, но вспомнить удалось только одно.

– Ральф Доннел!

Смех Ховрина оборвался, словно обрезанный ножом. Мясистое лицо начало краснеть так стремительно, что я испугалась, как бы его владельца не хватил удар. Он рывком наклонился ко мне:

– Кто? Доннел? Тебя?!

Из последних сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, я даже смогла приосаниться.

– Да. И он это твёрдо решил.

Ховрин отвёл глаза от меня, зашарил взглядом по залу. Его губы изогнулись в недоброй усмешке, и я вдруг остро пожалела о сказанном. Хотела уже, пока не поздно, забрать свои слова обратно, но остатки упрямства не позволили этого сделать. Напротив, я снова оживила в памяти слова Аси и небрежно обронила:

– Да вон он, Ральф, за четвёртым столиком.

Ховрин обернулся ко мне.

– Ральф, значит? – Теперь на его лице была искренняя, хоть и не понятная мне радость. – Отлично!

Он наполнил свой бокал, рассеяно поболтал его содержимое, не переставая чему-то улыбаться. Я подавленно молчала, обдумывая возможные последствия своей лжи и мечтая оказаться как можно дальше отсюда. Мечта, как ни странно, почти сразу сбылась.

– Ладно, проваливай, – вдруг буркнул Ховрин. – В следующий раз увидимся уже наедине, в моём номере. Тогда и поучу тебя вежливости.

Он одарил меня таким зловещим и многообещающим взглядом, что я сразу поняла тех девушек, что остановили свой выбор на Русалкиной яме. И, не заставив себя просить дважды, бросилась прочь, забыв попрощаться.

– Ася! Где Ася?! – Я налетела на одну из официанток, чуть не выбив из её рук поднос, к счастью оказавшийся пустым. – Ася здесь?!

Девушка глянула на меня неласково:

– Ушла она с гостем. Она ушла, да ещё ты на нас свои столики скинула, зашиваемся тут…

Не дослушав её, я бросилась в подсобные помещения ресторана в надежде хоть на миг остаться одной, суметь собраться с мыслями. Уединиться получилось лишь в туалете для персонала, где я заперлась в одной из кабинок и сползла по стене на пол, обхватив голову руками.

Ховрин сказал, что купит меня, потому что он так решил. И не было причин сомневаться в том, что это произойдёт. Я разозлила его. Я оказалась настолько глупа, что показала свой норов, который садистам, вроде Ховрина, будет в радость укротить. А когда он узнает о том, что я ещё и солгала ему, то сделает это с особым рвением!

Вскочив с пола, я оторвала от рулона туалетной бумаги изрядный кусок и принялась нервно рвать его в мелкие клочки. Ну уж нет! Я так просто не сдамся, даже если для этого придётся пойти на… да на что угодно! Чем я рискую?

Неожиданно эта мысль принесла облегчение. Странное чувство свободы от всех запретов и правил. Ведь мне действительно нечего терять! Что может быть хуже, чем оказаться в руках садиста-извращенца без всякой надежды на помощь? А значит – любые средства сейчас будут хороши. Яринка смогла обмануть судьбу, смогу и я! Вот только у меня почти не осталось времени…

Я бросила в унитаз клочки туалетной бумаги и распахнула дверцу кабинки. Почти сразу меня поймала одна из официанток, запыхавшаяся и сердитая.

– Где ты ходишь?! Мы не справляемся, бери себе столики!

– Не могу! – отрезала я, не останавливаясь. – Меня гость ждёт.

Оставила позади возмущённую девушку, строевым шагом прошла через кухню и толкнула дверь в зал. Где тут у нас четвёртый столик?

Ральфа Доннела я, как и Ховрина, разглядела издалека: это было несложно, он сидел один, что в переполненном зале бросалось в глаза. Уже подходя к нему, темноволосому мужчине лет сорока с пугающе жёстким лицом, я запоздало ужаснулась – а вдруг он не говорит по-русски? С таким именем это будет совсем неудивительно. Но отступать было поздно, я уже стояла перед четвёртым столиком, в упор глядя на иностранного гостя.

Он тоже поглядел на меня, но без особого интереса, просто скользнул взглядом и равнодушно сказал на чистом русском языке:

– Мне уже принесли заказ, спасибо.

Заказ? Ах, да, я же в форме официантки, что ещё он мог подумать? Самое время было извиниться и уйти, потому что план, созревший в моей голове минуту назад, сейчас уже казался полным безумием. Я даже приподняла одну ногу, готовая отступить, когда в другом конце зала, за клубами сигаретного дыма, снова увидела Ховрина, сидящего на прежнем месте.

Ховрин внимательно смотрел в мою сторону. Разглядеть выражение его лица в тусклом освещении я не смогла, но оно мне показалось насмешливым, а в ушах снова зазвенело визгливое кудахтанье. И тогда, вместо того чтобы попятиться назад, я вызывающе улыбнулась и решительно села за четвёртый столик, напротив удивлённо поднявшего брови Ральфа Доннела.

Всё дальнейшее развивалось совершенно не по моему плану, наспех придуманному по пути из туалета в зал. Слова, которые я успела приготовить, благополучно покинули мою голову, не пообещав вернуться. И я сказала первое, что пришло на ум, и – самое искреннее:

– Пожалуйста, помогите мне.

Доннел поднял брови выше, но раздражения или досады не выказал. Он вообще не выглядел как человек, приятное уединение которого нагло нарушили и теперь лезут с непонятными просьбами. Лицо его осталось спокойно, разве что в чёрных глазах появилась некая праздная заинтересованность. Я ждала, когда он спросит, какого, собственно, чёрта мне от него нужно, но Доннел молчал, и пришлось заговорить самой:

– Я… я Дайника, и сейчас как раз проходит аукцион, где меня можно… – Я осеклась. Господи! Наверное, никогда не смогу применить к себе слово «купить», ведь даже звучит по-идиотски!

Но тут, к моему великому облегчению, Доннел заговорил сам:

– Я знаю, кто ты. – Его голос оказался неожиданно приятным, мягким и бархатистым, словно в противовес резким чертам лица. – Видел твой дебют. Малышка из леса.

– Д… да, сударь. – Я вцепилась руками в край столешницы, собираясь с духом, чтобы озвучить свою просьбу. – Извините, что подсела к вам без приглашения, но только вы сможете меня выручить. Дело в том, что один человек, постоянный гость, хочет меня…

– Купить? – завершил фразу Доннел, не дождавшись продолжения.

А замолчала я не потому, что силилась произнести ненавистное слово, а потому, что вдруг остро почувствовала всю бесполезность затеянного. И на что надеялась? С чего бы вдруг этому холёному, уверенному в себе мужику с равнодушным взглядом помогать мне?

– Да, купить. – Мой голос тоже стал равнодушным. Я уже подумала, что самое время извиниться и уйти самой, пока он меня не прогнал, а то и, чего доброго, не пожаловался администратору Игнату на то, чем занимаются его официантки вместо работы. Но Доннел снова заговорил:

– И ты хочешь попросить, чтобы вместо него тебя купил я?

Я приоткрыла рот и, кажется, покраснела.

– А… да. Откуда вы…

Доннел снисходительно покачал головой:

– Девочка, думаешь, ты первая, кто до этого додумался?

Я не думала, что первая. Я думала, что первая – Яринка. Но от этого чувствовала себя сейчас не меньшей дурой.

Ральф Доннел подался вперёд, доверительно сказал:

– Это не самый плохой ход. Иногда срабатывает. Но ты обратилась не к тому человеку. Я беру девушек только на ночь, а тебе ведь нужен тот, кто заплатит за продолжительное время?

Я едва заметно кивнула, снова погружаясь в бездну отчаяния и понимая, что подходить со своей просьбой ещё к кому-то из гостей уже не стану. Это оказалось даже унизительнее, чем просто ждать закрытия аукциона.

– Извините, – выдавила я и стала подниматься со стула. Подниматься тяжело, как старуха, обеими руками наваливаясь на столешницу.

А Доннел вдруг спросил:

– А можно узнать, почему из всех гостей ты выбрала именно меня?

Я замерла. Уставшему мозгу понадобилось какое-то время, чтобы смысл вопроса дошёл до него.

– Почему вас? А… потому что сказала, будто вы уже хотите меня… купить.

Чёрные брови снова поднялись, удивлённо и насмешливо:

– Уже хочу? И кому ты так сказала? Подружкам?

Я сделала шаг от стола, но всё-таки ответила, машинально, думая уже о другом:

– Ховрину.

– Ну-ка сядь! – Голос Доннела внезапно растерял свою мягкость, и я испуганно обернулась.

– Сядь, – повторил он уже спокойнее. – Сядь и расскажи всё по порядку.

И я рассказала. Начиная с того момента, когда Ася, выглядывая в зал ресторана через окно раздачи, перечисляла мне имена гостей, и до настоящей минуты. Не утаила даже того, что успела узнать о пугающей репутации Ховрина среди местных девушек, и его реакции на мои слова о появившемся конкуренте. Голос-без-слов, до этого долгое время молчавший, сейчас ясно сказал мне, что разговаривать с Ральфом Доннелом нужно предельно честно, что я и сделала.

Он какое-то время молчал, глядя на меня не то с удивлением, не то с подозрением. Я втянула голову в плечи, но не смела повторить попытку уйти. Наконец, гость заговорил, но обратился не ко мне, а к одной из пробегавших мимо официанток:

– Девочка, будь добра, принеси фруктовую корзину. И какого-нибудь лимонада.

Официантка умчалась выполнять заказ, а Доннел обернулся ко мне:

– Раз уж мы сидим за одним столом, будет невежливо не угостить тебя чем-нибудь, – объяснил он, поднимая высокий бокал с пузырящимся в нём сложным коктейлем. – А ты за время еды успеешь вспомнить то, что забыла мне рассказать.

– Ничего! – торопливо заверила я. – Я уже рассказала вам всё, как было.

– Угу. – Доннел отпил из бокала. – То есть ты просто из всех когда-то услышанных здесь имён вспомнила и назвала моё?

– Да. – Я старалась смотреть прямо в глаза Доннелу, в его чёрные, чуть прищуренные, внимательные глаза. Глаза, которые, несмотря на сеточку обрамляющих их морщинок, можно было бы назвать красивыми, если бы не этот холодный, цепкий взгляд.

– Хорошо, – медленно молвил он. – А скажи-ка мне вот ещё что, Дайника. Всё, что рассказывал про тебя ведущий перед дебютом… тайга, побег от полиции, бродяжничество – это правда?

От неожиданной смены темы я растерялась. Но ответила почти сразу и, помня указание голоса-без-слов, ответила правду.

– Не совсем. Я действительно из свободного поселения, но меня забрали оттуда уже давно, и несколько лет я жила в коррекционном приюте. Убежала из приюта, а не из полиции.

Цепкий взгляд Доннела смягчился, веки опустились, снимая меня с крючка, губы дрогнули в намёке на улыбку:

– Что ж. В этом ты не обманула, хотя наверняка знаешь, что за отступление от своей легенды девушек здесь по голове не гладят. Будем считать, что и до этого говорила правду. Может ведь быть так, что ты просто везучий человечек.

Подошла официантка, принялась выставлять на стол затейливо нарезанные фрукты, тем самым дав мне время на обдумывание последних слов Доннела. Везучий человечек? Что он хотел этим сказать? В чём мне повезло?

– Ешь. – Гость пододвинул мне заказ. – Ешь и слушай внимательно.

Я повиновалась, ухватила с тарелки дольку ананаса и, не чувствуя вкуса, сунула в рот, сама обратившись в слух.

– Говоришь, Ховрин улыбался, узнав, что я решил тебя купить? – Доннел жестом велел мне не отвечать и продолжил: – Да, надо думать, ты его очень обрадовала. Видишь ли, так получилось, что в прошлом мы несколько раз серьёзно перешли друг другу дорогу. Вот только последнее слово осталось за мной, и с тех пор эта Ховронья жаждет поквитаться. Идти на открытый конфликт у него кишка тонка, но вот нагадить исподтишка – всегда пожалуйста. Да только я никогда не давал ему такую возможность. До сегодняшнего дня, как он теперь думает.

Доннел внезапно поднял свой бокал и с ядовитой улыбкой отсалютовал им в пространство, в другой конец зала. Мне не нужно было оглядываться, чтобы понять, кому именно адресован этот жест, но я всё-таки оглянулась. Ховрин исподлобья смотрел в нашу сторону, и на этот раз на его лоснящемся лице не было и тени усмешки.

– Ишь, надулся, как сыч, – довольно заметил Доннел, отпивая из бокала. – Так вот, лесная малышка, когда ты сообщила ему, что я положил на тебя глаз, этот кретин явно решил, что заполучил отличный шанс хоть как-то мне насолить. И теперь он задницу порвёт, но перебьёт любую цену, какую только дадут за тебя на аукционе. Потому что будет думать, что это моя цена. А уж после того как ты окажешься в его руках, постарается, чтобы я как-нибудь узнал о том, что он с тобой вытворяет.

Очередной ломтик ананаса встал у меня поперёк горла. Я закашлялась, схватила стакан с лимонадом, принялась пить, давясь и обливаясь. Ужас, который я испытала, услышав последние слова Доннела и поняв, в какую ловушку загнала сама себя, был сравним разве что с неотразимым прыжком мощного собачьего тела, сбившего меня на землю, во власть безжалостных клыков…

– Тихо, тихо. – Я почувствовала, как кто-то хлопает меня по спине и, подняв глаза, увидела Доннела, успевшего оказаться с моей стороны стола. Он мягко отобрал у меня полуразлитый стакан, подал салфетку. – Успокойся и слушай, я ещё не договорил.

Терпеливо дождавшись, когда я перестану кашлять и по возможности оботру пролитый на себя лимонад, Доннел доверительно сообщил:

– Ты и впрямь везучий человечек, раз из всех имён в нужный момент назвала Ховрину именно моё. Я не могу позволить этой надутой свинье думать, что ему удалось оставить меня в дураках. И теперь мне не остаётся ничего другого, кроме как купить тебя, лесная малышка.

Я уставилась на него, не смея поверить в услышанное. Наверное, нужно было поблагодарить этого странного человека, и поблагодарить как следует, но меня хватило только на слабую улыбку. А Доннел вдруг подмигнул и улыбнулся мне в ответ. Улыбнулся так, что его лицо утратило свою жесткость, стало весёлым и озорным, почти мальчишеским.

Глава 14

Хозяин

Эта ночь показалась бы мне бесконечной, не будь в ней чудесного известия о моём спасении от ужасного Ховрина. Когда я поняла, что мне больше не угрожает его общество в течение долгих и, несомненно, мучительных часов, а то и дней, то забыла об усталости. Даже администратор Игнат похвалил меня за расторопность в работе. Я порхала с подносом по залу, улыбалась гостям, сыпала вокруг бесчисленные «спасибо» и «пожалуйста» и, возможно, именно благодаря своему счастливому виду заработала неплохие чаевые.

Мы с Ральфом Доннелом заговорщически переглядывались каждый раз, когда я проходила вблизи его столика, что не укрылось от Ховрина, судя по его мрачному виду. Ховрин довольно скоро покинул ресторан, а его насупленные брови и резкая походка подсказали мне, что он по-прежнему твёрд в своём решении заполучить меня назло Доннелу, уж не знаю, что там между ними в своё время произошло. Я даже на миг встревожилась, но вспомнила уверенное лицо Ральфа и его ровный голос. Это помогло успокоиться и снова как ни в чём не бывало закружиться по залу, излучая радушие.

Смена закончилась в шесть утра, в половине седьмого я была уже дома и, не утруждая себя походом в душ, рухнула на постель, продолжая глупо улыбаться. Яринка, бывшая сегодня выходной и приоткрывшая один глаз при моём появлении, поинтересовалась: чем я так довольна? Но уснула, не дождавшись ответа. Уснула и я.

А разбудил меня (показалось, что почти сразу) тревожный голос Аллы:

– Дайка, проснись! Просыпайся, тебя Ирэн хочет видеть!

Я открыла глаза, непонимающе заморгала. Судя по заливающему номер солнечному свету, было уже позднее утро, но я совершенно не чувствовала себя отдохнувшей. Всё тело ныло, словно вчера я участвовала в забеге на выносливость, а в голове толкалась тупая боль.

– Да вставай же ты! – Алла ухватила меня за плечо, затормошила. – Ирэн сама сюда пришла, внизу тебя ждёт…

– Уже не внизу, – раздался от дверей ледяной голос, и Алла испуганно выпрямилась, а Яринка, до этого сидящая на кровати, наоборот, легла, натянув одеяло до глаз.

Примечательно, что это был второй раз, когда управляющая лично посетила наш скромный домик, и оба раза – из-за меня. В первый свой визит она принесла мой прибывший из ателье дебютный костюм. И тогда выглядела совершенно иначе: лучилась воодушевлением и творческой энергией, с которой ваяла свой «самый креативный проект». Сейчас же перед нами стояла совсем другая женщина.

Красивое лицо Ирэн покрылось красными лихорадочными пятнами, губы сжались так, что почти исчезли, глаза метали молнии. На какой-то сумасшедший миг мне показалось, что в номере появилась странным образом похорошевшая Агафья, и я похолодела в суеверном ужасе. Но наваждение прошло, стоило управляющей заговорить. Её голос-колокольчик нельзя было спутать ни с чем другим. Только сейчас он звенел резко, скрипуче, совсем не мелодично.

– Твой аукцион закрыт! – чуть ли не с ненавистью бросила мне Ирэн. – Тебя купили на год. Сегодня отправляешься к новому хозяину.

Алла тихонько охнула и опустилась на Яринкину кровать. Сама Яринка придушенно пискнула из-под одеяла, не то от изумления, не то от того, что Алла придавила её своим весом. А я замерла без движения и только смотрела на поджатые губы Ирэн, ожидая, когда они разомкнутся и произнесут имя того, кто меня купил.

– Доннел! – наконец выплюнула управляющая почему-то обвиняющим тоном. – Это Ральф Доннел.

Алла снова охнула, на этот раз громче. А я несмело улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло, то самое приятное и расслабляющее тепло, сопутствующее ощущению полной безопасности.

– Как тебе это удалось?! – резко спросила Ирэн, разом стерев улыбку с моего лица. – Почему он вдруг решил тебя купить?

– Не знаю, сударыня, – осторожно ответила я и слегка пожала плечами, чем, кажется, ещё больше разозлила управляющую.

– Не знаешь?! – почти взвизгнула она. – Разве не ты сегодня ночью сидела за его столиком в ресторане?

– Я. Он меня пригласил поужинать. – Моё недоумение росло. Почему Ирэн так злится? Разве покупка девушки, выставленной на аукцион, – это не то, ради чего, собственно, всё и затевалось?

– О чём вы говорили? – Длинные, унизанные кольцами пальцы управляющей то сжимались в кулаки, то снова выпрямлялись, подобно когтям хищной птицы.

Стараясь не опускать глаз и не допустить дрожи в голосе, я ответила:

– Он спрашивал меня про мою прежнюю жизнь. Про нашу деревню, про то, как я оказалась здесь. А потом отпустил. Сударыня, я даже подумать не могла, что он захочет меня купить!

Кажется, получилось довольно искренне. Ирэн бросила на меня последний пылающий взгляд, перевела глаза на Аллу, отрывисто приказала:

– Приготовьте её сегодня. В сорок третий номер.

И вышла, не закрыв за собой дверь.

Несколько секунд мы слушали удаляющийся цокот каблучков, потом всё стихло. Яринка осторожно выбралась из-под одеяла и, выглядывая поверх пухлого плеча Аллы, уставилась на меня. Я ответила ей таким же непонимающим взглядом. Первой из нас троих обрела дар речи старшая.

– Дайка, это правда? – спросила она, расширив глаза в каком-то гротескном изумлении. – Тебя купил Ральф Доннел?

Я лишь кивнула вслед ушедшей Ирэн и беспомощно развела руками.

– А чего она такая психованная? – подала голос и Яринка. – Что ты натворила?

– Да ничего! – Неясность ситуации начала меня раздражать. – Понятия не имею, что с ней. Может, встала не с той ноги?

– Да нет… – задумчиво обронила Алла. – Она чем-то разозлена. Сильно разозлена.

– Ну так я здесь ни при чём! – Мне вдруг стало обидно за эти подозрительные взгляды, которыми обстреливали меня подруги. – Меня выставили на продажу, и покупатель нашёлся, чего ещё надо?

– Честно говоря, я в шоке, – призналась Алла. – Меньше всего ожидала, что твоим постоянником станет Доннел.

– Это почему же? – Теперь к обиде добавилось чувство уязвлённого самолюбия. – Недостаточно хороша?

– Не в этом дело, – так же задумчиво, словно беседуя сама с собой, ответила Алла. – Просто я знаю Ральфа, и у него совершенно другие вкусы.

Ральфа? Знает? Почему-то это заявление покоробило меня сильнее, чем всё сказанное ранее, но я заставила себя промолчать, не показать вдруг охвативших меня эмоций.

– И какие же вкусы у этого Ральфа? – спросила Яринка, переводя недоумённый взгляд с меня на Аллу.

Та вздохнула, на миг замешкалась, но потом, решительно тряхнув головой, ответила:

– А вот такие. Я – одна из его постоянных пассий. Он покупает ночь или две со мной каждый раз, когда появляется в Оазисе. И ещё с несколькими девушками моего типажа. Но ни разу ни с кем, похожим на Дайку.

Я невольно скользнула глазами по аппетитной фигуре нашей старшей. Высокая грудь, крутые бёдра, покатые плечи… Сдобная булочка, кровь с молоком, пышка – вроде так называют девушек с таким телосложением? Если да, то я, пожалуй, стручок гороха рядом с ними. Особенно теперь – такая же зелёная.

Наверное, на моём лице ясно отобразились эти самокритичные мысли. Алла быстро добавила:

– Такие, как ты, тоже многим нравятся. Но не Ральфу. До сих пор, по крайней мере. И… ещё кое-что очень странно.

– Что? – испуганно спросила Яринка.

– Аукцион заканчивается, когда кто-то в течение суток не может перебить цену, названную последней. Но с начала Дайкиного аукциона прошли всего сутки. И закончиться так быстро всё могло лишь в одном случае – если кто-то предложил такую сумму, которую невозможно перебить. Только тогда дальнейшие торги становятся бессмысленными. Выходит, Ральф заплатил за тебя очень много, Дайка. Извини, но неоправданно много.

Я почувствовала странную смесь унижения и гордости. Да, меня продали, как вещь, но ведь как очень ценную вещь! И уж не стала ли я в таком случае не только самым креативным, но и самым дорогим проектом Ирэн? И если да, то чем, чёрт возьми, она ещё недовольна?!

Алла поднялась.

– Ладно. В любом случае я поздравляю тебя, Дайка. Ральф хороший. – Она вдруг неловко усмехнулась. – Пожалуй, один из немногих, с кем я согласилась бы и без денег. К вечеру будь готова, отведу тебя к нему.

И, не дожидаясь моего ответа, старшая покинула номер.

Яринка проводила её глазами и уставилась на меня требовательно и возмущённо. Разумеется, я собиралась рассказать подруге о своих ночных приключениях всё без утайки, ведь кому, если не ей? Но не сейчас. Сейчас больше всего мне нужно было оказаться одной, разложить по полочкам случившееся, осознать грядущие перемены и подвести итоги недавних событий.

Я торопливо выбралась из постели, сунула ноги в тапочки и стремглав бросилась за дверь, крикнув через плечо:

– Я в душ!

– Эй! – возмутилась за моей спиной Яринка. – А ты мне ничего не хочешь…

Но я уже бежала по лестнице.

Горячие струйки воды приятно щекотали кожу, смывая ночную усталость и въевшиеся ресторанные запахи: алкогольные испарения, сигаретный дым, дух жареного мяса и мужской туалетной воды. Капли стекали по сосновым иглам, украшающим моё тело, делая их выпуклыми, ещё более трёхмерными. Мокрые волосы облепили плечи и спину. Я стояла, не шевелясь, ощущая абсолютную пустоту, как в голове, так и в душе. Даже радости по поводу моего спасения от Ховрина больше не было. Разве что эхо отстранённого недоумения, охватившего меня на подиуме, во время дебюта. Как получилось, что всё это происходит в действительности, со мной? Можно ли проснуться?

Когда от горячей воды стало жарко, я закрутила краны и выбралась из ванны, где замерла перед большим, от пола до потолка, зеркалом, внимательно глядя на себя и пытаясь представить, что это кто-то другой сейчас разглядывает моё лицо и тело. Получалось неутешительно.

Лицо – ладно. Не такое, конечно, как у Яринки, без вызывающей утончённой красоты, притягивающей взгляды, но тоже ничего. Ставшие почти чёрными брови и ресницы, а также пушистая сосновая лапка, частично закрывающая правую щёку и подбородок, сделали своё дело, и теперь мне нечего стесняться. Но вот тело… выступающие рёбра и ключицы, тонкие, кажущиеся неуклюжими, как у новорожденного жеребёнка, ноги, два крохотных бугорка грудей. В общем, до Аллы мне, как вплавь с острова до берега…

Я вдруг поймала себя на том, что очень беспокоюсь о впечатлении, которое произвела на Доннела. Понравилась ли я ему, или он потратил свои деньги, лишь преследуя цель досадить Ховрину, оставить за собой последнее слово в этом их очередном, видимо, споре? И если так, то не всё ли мне равно, что думает Доннел о моей скромной внешности? Тем более что его внешность я даже не запомнила.

Неожиданно это показалось мне забавным. То, как выглядел Ховрин, намертво отпечаталось в моей памяти. При желании я могла воскресить перед глазами его образ до мельчайших подробностей: сизый лоснящийся нос, полные щёки, набрякшие веки, светлые глаза в красных прожилках лопнувших сосудов, короткопалые руки… А вот при мысли о Доннеле перед моим внутренним взором появлялись лишь цепкие чёрные глаза да грубый, словно вырубленный из дерева, профиль. Телосложение, рост, черты лица – всё это словно размывалось и не желало приобретать резкость. Чётким, как фотокарточка, был лишь один миг. Тот, когда Доннел сообщил, что купит меня, и улыбнулся в ответ на мою робкую улыбку. Тогда он показался мне почти красивым, но, скорее всего, это произошло под впечатлением от услышанной спасительной новости.

И… если уж на то пошло, действительно ли новость эта так хороша, как кажется? Да, от садиста Ховрина я теперь защищена, но это не отменяет того неприглядного факта, что отныне мне придётся делить постель с чужим мужчиной. И не с молодым симпатичным романтиком Яном, а с резким, взрослым, даже немного пожилым Ральфом Доннелом, о котором я почти ничего не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю: не для разговоров же я ему сегодня понадобилась.

Невольно съёжив плечи, я начала торопливо вытираться. Опасливо прислушалась к себе. Нет, настоящего страха не было, наверное, все его запасы я потратила ночью, оставила за столиком ужасного Ховрина. Была лишь обречённость, граничащая с равнодушием. Что-то подобное я ощущала в «процедурной» приюта, когда поняла, что порки не избежать.

И это воспоминание неожиданно послужило мне утешением. Ладно, что бы ни ожидало меня сегодняшней ночью, вряд ли оно будет страшнее розог. Если уж я выдержала тогда, то теперь и подавно справлюсь.

– Ты там не утонула? – Моё уединение нарушил настойчивый стук в дверь: Яринка изнывала от любопытства.

– Выхожу! – отозвалась я и потянулась за одеждой.

Как назло, день тянулся медленнее медленного, и конца ему не предвиделось.

До обеда мы с Яринкой сидели в номере, обсуждая мою ситуацию. Подруга считала, что всё сложилось замечательно, и восхищалась отвагой, с которой я приняла решение обратиться за помощью к Доннелу. Никакой отваги в моём поступке не было, напротив, я сделала это только из страха перед Ховриным, но Яринкины похвалы всё равно были приятны. Также она увидела удачу в том, что меня купили сразу на целый год.

– Тебе сейчас надо спросить у Ирэн, сколько ты осталась должна. Ведь наверняка немного.

Я вздрогнула. После сегодняшнего визита управляющей и её полных еле сдерживаемой злости взглядов видеть Ирэн мне совсем не хотелось. Потом как-нибудь.

– Получается очень удачно, – продолжала развивать мысль Яринка. – Если Ян уговорит отца купить меня на второй срок, мы с тобой рассчитаемся с Оазисом примерно в одно и то же время! И тогда…

Подруга мечтательно закатила глаза. Я знала, о чём она думает. Запад. Свобода. В другой момент я бы погрузилась в грёзы о новой жизни вместе с ней, но сейчас меня больше волновали проблемы насущные. Предстоящие. И хоть раньше я тоже задумывалась на эти темы, более того – читала книги, специально найденные в библиотеке, но, как выяснилось, теперь одна крупная деталь от моего внимания всё-таки ускользнула.

– Ярин. – Я дёрнула подругу за руку, возвращая на грешную землю. – Скажи, когда вы с Яном… ну… спите. Как получается, что ты не беременеешь?

Яринка несколько секунд моргала от неожиданности, потом беспечно махнула рукой:

– Забей. Это забота мужчины. У них они есть.

Я уже собралась спросить: кто это – они? Но потом догадалась и лишь кивнула. Почти год прожив в Оазисе, я поняла, что появлением людей на свет распоряжается вовсе не Бог, как утверждали в приюте, что давно уже придумано множество уловок, помогающих с успехом обойти Божий Промысел. И что все эти уловки, находящиеся вне закона за пределами острова, здесь продаются так же свободно, как алкоголь, никотин и веселящие таблетки. Что ж, уже легче.

– Ты не волнуйся насчёт ночи, – посоветовала Яринка. – То есть насчёт того, что ночью будет. Люди вокруг этого всякого насочиняли, накрутили… а там ничего особенного. И ты не станешь ни лучше, ни хуже. Вообще ничто не изменится.

Я задумчиво кивнула. С тех пор, как прошлой весной Агафья собрала нашу группу в гостиной и начала рассказывать дичь про телегонию, я тоже считала, что людям почему-то свойственно сильно преувеличивать роль секса в своей жизни. От скуки, видимо. Но мне-то здесь скучать некогда, так что Яринка права: не стоит лишний раз об этом и думать.

Когда мы спустились к обеду, нас окружили соседки, и я испытала острое дежавю. Меня поздравляли, обнимали, хлопали по плечам и спине, как будто я только что снова удачно выступила на дебюте. Со всех сторон сыпались вопросы о вчерашнем ужине с Ральфом Доннелом. Оказалось, все девушки так или иначе с ним знакомы и все отзывались о моём новом владельце крайне положительно. Впрочем, всё хорошее, что было упомянуто, сводилось к щедрым чаевым и спокойному нраву. Я поняла, что, в отличие от многих здешних гостей, Доннел не имеет привычки срывать злость на девушках, обращаясь с ними, как с живыми игрушками, а, учитывая наше полное бесправие, это было уже немало. Вполне достаточно для того, чтобы считать себя счастливицей.

После обеда я спохватилась, что меня ждут на репетицию ребята-музыканты, и собралась бежать в Айсберг, но Алла довольно строго остановила меня, напомнив, что теперь я должна спрашивать у Доннела разрешения на то, чтобы выступать. Это неожиданно меня сильно огорчило. Оказывается, я уже привыкла к мысли, что являюсь бэк-вокалисткой местной группы со своим сольным номером. Теперь возвращаться к мытью посуды? Или на это тоже придётся испрашивать позволения?

Чтобы хоть как-то скоротать время, я пошла на пляж. Сидела на берегу, лениво кидала в прибой голыши и гадала о том, когда уже можно будет купаться. Навестила библиотеку, взяла новых книг, но читать не могла: мысли вновь и вновь возвращались к предстоящей ночи. Всё-таки я нашла себе занятие – отправилась в кафе, где, выслушав очередные поздравления (удивительно, как быстро разлетаются новости по острову!), вызвалась поработать. И весь вечер с удовольствием помогала поварам, да так, что вспомнила о времени уже затемно.

Заторопившись домой, я предсказуемо обнаружила там ожидающих меня соседок. В памяти сразу всплыл день закрытия Яринкиного аукциона и то, как её всем миром собирали к покупателю. Я невольно попятилась.

– Э… не хочу краситься!

– Да не боись. – Алла поманила меня пальцем. – У тебя образ не тот, чтобы краситься. Но кое-что сделать всё-таки нужно.

Это кое-что затянулось на несколько часов. Меня загнали в ванную и заставили бриться с ног до головы. Затем общими усилиями сделали маникюр и педикюр, к счастью, неяркий, бежевый, в цвет кожи. Дольше всего возились с волосами. То завивали, то снова выпрямляли, то пытались создать какую-то высокую громоздкую причёску, но в итоге остановились на классической косе, которая отличалась от тех, что я носила в приюте, лишь более вычурным плетением.

Зато выбор одежды много времени не занял. Посоветовавшись и перерыв все шкафы в доме, соседки остановились на белом платьице чуть выше коленей, с поясом-бантом и длинными рукавами. Колготки к нему подобрали тоже белые, как и туфли-лодочки на каблуке.

– Может, не надо каблуки? – уныло спросила я, поджимая пальцы на ногах в предчувствии дискомфорта.

– Глупая, – укоризненно покачала головой Вика. – И чему вас только тут учили? Хочешь понравиться мужику – надевай каблуки или шпильки, без вариантов! Они от этого тащатся.

– Да не от каблуков они тащатся, – вставила хихикающая Ася, – а от того, что у девочки на высоких каблуках попка оттопыривается.

– Да у неё и попки-то нет, – буркнула себе под нос Вика, но я услышала, хоть и не обиделась. Тоже мне, новости.

Наконец, меня нарядили и подтолкнули к зеркалу, из которого апатично глядело моё отражение. Ну да, неплохо, пусть белый и не мой цвет. Но какая, нафиг, разница?

– Просто ангел, – заключила Ася. – Наверно всё-таки надо было кудряшек навертеть. Может, ещё…

– Уже нет! – отрезала Алла. – Пора.

Стрелки висящих на стене часов показывали без четверти одиннадцать.

Меня слегка порадовало то, что номер, снятый Ральфом Доннелом, оказался не шикарными апартаментами, как у Бурхаева-старшего, что навеяло бы нехорошие ассоциации, а стандартом, хоть и улучшенным. Дверь, перед которой мы с Аллой остановились, была обычной коричневой дверью, без всякой дурацкой резьбы и вензелей, что тоже странным образом успокаивало.

– Ну, удачи! – Алла обняла меня, погладила по волосам. – Ничего не бойся, Ральф хороший.

Я согласилась с ней. Искренне, ведь куда хуже обстояли бы мои дела, ожидай сейчас за дверями Ховрин. Так что жаловаться грех.

Алла ушла по коридору и скрылась в лифте, бросив на меня последний ободряющий взгляд. А я ещё немного постояла на месте в глупой попытке потянуть время. Здесь было уютно. Неяркие бра бросали мягкий жёлтый свет на длинную бордовую дорожку, из номеров приглушенно доносились чьи-то голоса, мерно гудели в лифтовой шахте механизмы. В принципе, здесь можно с удовольствием просидеть всю ночь и даже поспать, свернувшись клубочком у одной из стен…

Из-за двери донёсся некий не то стук, не то шаги, и я встрепенулась. Всё, хватит прятать голову в песок, отсидеться не выйдет ни здесь, ни где-либо ещё. Подняв руку, я решительно постучала костяшками пальцев по тёмному дереву. Подождала. Постучала ещё раз. Прижалась ухом к замочной скважине.

В номере громко работал телевизор, звучала музыка, никаких других звуков я не уловила. И, испытав неожиданный приступ решимости, положила ладонь на дверную ручку, уверенная, впрочем, что дверь закрыта. Но дверь беззвучно поддалась. Чуть помедлив, я шагнула через порог, негромко позвала:

– Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Всё это начало мне напоминать Яринкин рассказ о её визите в «люкс» Бурхаева, что совершенно не радовало. Но отступать было некуда, а ожидание измучило меня настолько, что хотелось уже просто быстрее со всем покончить. И, отринув всякие сомнения, я быстрым шагом вошла в номер, туда, где горел приглушенный свет и надрывался телевизор.

Сначала я даже не поняла, что вижу. Над широкой заправленной постелью ритмично двигалась вверх-вниз роскошная чёрная шевелюра, кудряшки подпрыгивали в такт женским судорожным вздохам. Шевелюра переходила в изящную поясницу, которую обхватывали чьи-то пальцы.

Не скажу точно, сколько времени мне потребовалось на осознание происходящего. А когда, наконец, дошло, то я упустила возможность ретироваться бесшумно. Слишком торопливо попятилась и зацепила плечом открытую дверь, которая громко стукнула о стену.

Голая обладательница чёрной шевелюры, оседлавшая Ральфа Доннела, облачённого лишь в спущенные до коленей брюки, резко обернулась, качнув внушительного размера грудями, и вскрикнула. Скорее рассерженно, чем испуганно. Доннел тоже поднял голову, до этого откинутую на подушку, и его глаза удивлённо расширились. Повисла нехорошая тишина.

Я попыталась что-то сказать, извиниться, объяснить своё вторжение, но получилось лишь невнятное блеянье. А потом девица капризно обратилась к Доннелу:

– Ты не сказал, что мы будем втроём.

Я снова попятилась и снова ударилась о дверь. Мне приходилось слышать из разговоров старших подруг, что некоторые гости берут себе на ночь сразу двух, а то и трёх девушек. Но принимать в этом участие в свой первый раз?!

Но Доннел вдруг игриво заметил:

– Да я и сам не знал. Слезь-ка, зайка, оденься.

Девица фыркнула и соскочила с кровати на пол. Я поспешно отвела глаза, уставилась в стену – если уж мне и предстоит лицезреть своего хозяина голым, то пусть это произойдёт, когда мы останемся наедине.

Какое-то время все молчали, и в номере раздавались лишь говор телевизора да шорох натягиваемой одежды. Чуть выждав, я опасливо покосилась в сторону опустевшей постели. Уже одетая девица раздражённо притопывала по ковру ножкой, уничтожающе глядя на меня. Доннел неторопливо застёгивал рубашку. Чуть прокашлявшись, я поняла, что, кажется, могу говорить, и сделала попытку:

– Извините, сударь. Я не знала, что вы не один…

Доннел глянул на меня без досады, даже весело. Так же весело спросил:

– А что ты вообще здесь делаешь?

– Как – что? – Я снова чуть не сорвалась на блеянье, но взяла себя в руки. – Вы же меня купили!

На этот раз даже ненавистное слово далось мне совершенно без усилий, настолько всё происходящее не вписывалось в ожидаемый мною сценарий.

– Купил, – легко согласился Доннел. – Но сегодня-то не звал.

– А… но… – Я растерянно оглянулась на входную дверь, словно ожидая увидеть там Аллу, которая сможет всё объяснить. – Мне сказали… так положено…

Доннел запустил руку в тёмно-каштановые волосы, взъерошил их и этим жестом на миг до боли напомнил мне Дэна: даже сердце тюкнуло невпопад. А затем повернулся к девице:

– Зайка, спустись в бар, закажи себе чего-нибудь. Я тут закончу и тоже приду.

«Зайка» раздражённо дёрнула плечом, поправила руками буквально рвущуюся из-под платья грудь и проследовала за дверь, напоследок бросив на меня ещё один уничтожающий взгляд. А я съёжилась у стены, уставилась на свои ноги, обутые в белые дурацкие туфли на каблуках. И вся я была белая и дурацкая, как недоделанная невеста, торжественно явившаяся к брачному ложу и обнаружившая, что она там даже не главное блюдо в сегодняшнем меню.

– Вот что, – сказал Доннел, и я испуганно подняла глаза, – пойду освежусь, ты подожди пока, присядь. Надолго не задержу.

Он прошёл мимо меня в ванную комнату, закрыл за собой дверь, но я даже не пошевелилась. Разумеется, ждать чего-то хорошего от сегодняшней ночи мне и раньше в голову не приходило, но и такого я не могла представить! Всегда казалось, что как минимум всё должно быть неторопливо и обстоятельно, с предварительным, пусть недолгим, общением и последующим засыпанием под одним одеялом. Может быть, не так, как это бывает между любящими друг друга людьми, но хотя бы немного похоже. А получается, что меня сейчас мимоходом огуляют между грудастой черноволосой девицей и, возможно, кем-нибудь ещё?

Я растерянно обвела взглядом номер, словно в поисках спасения. И, кажется, нашла.

В ванной комнате зашумела вода. Боясь не успеть, я подскочила к замеченному у стены сервировочному столику, схватила с него пузатую, почти полную бутылку чего-то тёмного, с терпким ягодным запахом. Зажмурилась и начала пить большими глотками…

…Когда посвежевший Ральф Доннел, в банном халате и с влажными волосами, переступил через порог, я сидела на краешке постели, держась за живот. В животе происходило что-то странное, и это странное постепенно распространялось на всё тело. Тёплые волны разбегались по нему, одновременно согревая и лишая сил, омывая приятной слабостью. Голова стала лёгкой, как воздушный шарик, и точно так же покачивалась, грозясь уплыть к потолку. Взгляд свободно скользил по окружающим предметам, ни на чём не останавливаясь. Всё это совсем не походило на ощущения, испытанные мной во время нашего с Яринкой распития вина на вечернем пляже, но мне начинало нравиться.

– Ты извини, я как-то не подумал, что тебя сегодня приведут, – раздался надо мной голос Доннела. – И дверь не закрыл, обычно никто вот так не заходит… С тобой всё в порядке?

Я подняла голову, и она всё-таки попыталась оторваться от тела, запрокинулась назад. Чтобы не дать хитрюге улизнуть, я хотела схватить её руками, но почему-то оказалась лежащей на спине и глядящей в потолок. Что ж, по крайней мере, моей головы там наверху не было, и это радовало.

На фоне бежевого потолка возникло встревоженное лицо Доннела:

– Что случилось? Тебе плохо?

Я хотела ответить, что мне хорошо, куда лучше, чем ещё несколько минут назад, но вместо слов изо рта внезапно понеслись квакающие звуки. Это было смешно, и я захихикала, разгоняя ладонями воздух перед лицом.

Доннел нахмурился, исчез из поля зрения. И почти сразу со стороны донёсся его поражённый возглас:

– Ты что, выпила весь коньяк?!

Я попыталась что-то ответить, но опять заквакала, а после и вовсе завопила, потому что кровать подо мной вдруг начала стремительно вращаться.

Дальнейшее напоминало неумелый монтаж, кое-как слепленный из отрывков реальности.

Что-то подхватило меня под мышки и куда-то поволокло. Перед глазами замаячил белоснежный унитаз. Кафельный пол больно ударил по коленкам. Твёрдая рука нагнула мою голову вниз, а в рот залезли чьи-то пальцы. Почему-то последнее возмутило меня до глубины души, и я попыталась их укусить, но пальцы уже продвинулись глубже в горло, вызывая неудержимый рвотный позыв. Надо думать, мой бедный организм был с этими пальцами заодно и сам мечтал поскорее избавиться от той гадости, которую я так опрометчиво в него влила. Так или иначе, но следующие минуты меня полоскало и выворачивало. После этого унитаз сменился раковиной, в лицо полилась холодная вода…

Когда подо мной вновь каким-то образом оказалась постель, теперь уже расправленная, я, перед тем как провалиться в глухое забытьё, успела только пожелать, чтобы она не начала снова вращаться…

Пробуждение оказалось медленным и мучительным. Сначала в глаза забрезжил тусклый полусвет, затем кусачими мурашками напомнило о себе одеревеневшее в одной позе тело, последними проснулись уши: я услышала мерное тиканье часов и чьё-то дыхание рядом. Почувствовала тупую боль внизу живота. И, внезапно разом всё вспомнив, вздрогнула и открыла глаза.

Номер стандарт улучшенный был погружён в серые рассветные сумерки. Чуть колыхалась от сквозняка штора, выключенный телевизор подмигивал красным глазом, в ванной еле слышно гудели трубы. Здесь как будто прибрались. Исчез сервировочный столик, кресла отодвинулись к окну, на одном из них аккуратной горкой высилась стопка одежды. Белой одежды.

Снова вздрогнув, я запустила руку под одеяло и провела ею вдоль тела. На теле обнаружились только новые, кружевные, тоже белые трусики, которые мне вчера торжественно вручила Алла. Больше ничего.

Затаив дыхание, я медленно повернула голову. На соседней подушке, вполоборота ко мне, спал Ральф Доннел. Судя по видимой из-под одеяла части тела, тоже не обременённый одеждой.

Я осторожно села. Боль, до этого ноющая внизу живота, толкнулась острее. Глубинная, томительная, сродни зубной, боль, почему-то кажущаяся мокрой. Кажущаяся ли?

Продолжая сидеть с согнутыми коленями, я заставила себя чуть развести ноги, запустить руку в трусики… и пальцы сразу стали влажными, липкими. Уже зная, что увижу, я другой рукой откинула одеяло. Кровь. Кровь на простыне, на внутренней стороне бёдер, на трусиках, на руке. Кровь и боль.

Я заплакала. Заплакала сразу и сильно, шмыгая носом, по-щенячьи поскуливая, вновь кутаясь в одеяло по самые уши. Сама не понимая причины своих слёз. Ведь что бы ночью ни сделал со мной лежащий рядом мужчина, это уже позади. И разве не удачно вышло, что мне даже не пришлось осознавать происходящее, стесняться и бояться? Не всё ли равно вообще, как именно это случилось, если оно и должно было случиться? Разве вчера я не за этим сюда шла?

Доннел зашевелился, потревоженный моим плачем. Открыл глаза. Какое-то время молча моргал, затем рывком сел.

– Что случилось?

Его голос был хриплым со сна, грубым. И от этой грубости, от резкого вопроса, я заплакала ещё громче.

– Да что с тобой? – Доннел запустил пятерню в волосы, взъерошил их нервным жестом «какого-чёрта-происходит», тем самым снова напомнив мне Дэна.

Наверное, не будь этого жеста, я бы не осмелилась его в чём-то обвинять. Любой другой мужик в данной ситуации был вправе сделать со мной то, что сделал, ведь за это он и заплатил. Любой, но не тот, кто хоть чем-то похож на моего друга, на одного из лучших людей, которых я когда-либо знала! Такой не мог, не должен был!

Впрочем, озвучивать обвинения я всё же не осмелилась, меня хватило лишь на то, чтобы протянуть вперёд руку, показав Ральфу окровавленные пальцы.

Доннел напрягся всем телом.

– Что это? Ты поранилась?

Он издевается? Сказать что-нибудь я по-прежнему не могла, лишь отрицательно затрясла головой.

Шумно вздохнув, Доннел одним движение скинул одеяло и с себя, и с меня. Уставился на перепачканную простыню. Встал. Быстро обойдя кровать, бесцеремонно взял меня за плечи и завертел, осматривая со всех сторон. Пискнув, я попыталась прикрыть руками голую грудь, но была сдёрнута с постели и поставлена на ноги.

– Внешних повреждений не видно, – заключил Доннел, ещё раз окинув меня цепким взглядом с ног до головы. – У тебя месячные?

Я гневно вывернулась из его рук, схватила край одеяла, попыталась им прикрыться. Вместе с нахлынувшей злостью вернулся голос:

– Это же вы сделали! Вы меня… ночью!

Зрачки Доннела расширились. Он всматривался в моё лицо, и в его глазах эмоции сменяли друг друга. Удивление. Догадка. Понимание. Возмущение.

– Что?! Да не трогал я тебя! Зачем мне бесчувственное тело с перегаром?!

Я попыталась сесть на кровать, но вспомнила про испачканные кровью трусики и снова заревела от растерянности и унижения.

Доннел закатил глаза. Наклонился, уперев руки в колени, вплотную приблизил ко мне лицо, сказал медленно и членораздельно, будто разговаривая с умственно отсталой:

– Я вчера раздел тебя потому, что забрызгал водой, когда умывал. Раздел и уложил спать. А всё остальное… Когда у тебя месячные в последний раз были? Ты за циклом следишь?

Месячные? Я перестала реветь и заморгала.

– Никогда, – ответила растерянно. – Ещё не было…

– Понятно. – Доннел выпрямился, осторожно взял меня за плечи. – Ничего страшного не случилось, у тебя просто начались женские дни. Ты, верно, в последнее время очень волновалась, вот организм и отреагировал на стресс. Успокойся и иди в душ, хорошо? В шкафчике над раковиной должно быть что-то по вашей женской части. Насколько я помню, в каждом номере есть. Знаешь, как пользоваться, или горничную позвать, чтобы помогла?

Я отчаянно замотала головой, сгорая от стыда, и почти бегом метнулась в ванную комнату.

Там я пробыла долго. Сначала стояла под горячей струёй душа, вздрагивая от затихающих рыданий, потом медленно вытиралась большим, очень пушистым полотенцем, затем вдруг поняла, что мне нечего надеть, и по этому поводу тоже чуть-чуть всплакнула.

В дверь постучали.

– Я принёс тебе сменное бельё, – сказал Доннел, и пришлось выдержать новую порцию стыда, приоткрывая дверь и принимая из-за неё чистые трусики и майку.

Наконец, кое-как приведя себя в порядок, я обнаружила на вешалке мужской банный халат и, закутавшись в него до пят, осторожно вышла из ванной.

Доннел был в номере. Более того, он успел перестелить постель и принести две чашки кофе, аромат которого теперь витал в воздухе. Утро за окном окончательно вступило в свои права, видимый из-за шторы кусочек неба золотило встающее солнце.

Я робко переступила босыми ногами на ковре, и Доннел обернулся. Наверное, вид у меня был очень жалкий, несчастный и больной, потому что его брови поднялись трогательным домиком, а в следующую секунду он уже стоял рядом и осторожно обнимал меня, бормоча что-то успокаивающее, гладя по мокрым волосам.

И эта неожиданная ласка, не имеющая ничего общего с тем, чего я ожидала в этой комнате сегодняшней ночью, снова заставила меня плакать, на этот раз – от облегчения и благодарности.

Глава 15

Лапка

– Зачем ты вчера пыталась напиться? – спросил Доннел, когда я, наконец, перестала реветь.

Он вернулся в кресло у окна и усадил меня к себе на колени, продолжая обнимать одной рукой. Подал кружку с кофе, который я сразу начала отхлёбывать мелкими глотками в попытке потянуть время перед ответом и сгорая от стыда. Как-то получилось, что, начиная со вчерашнего вечера, наше общение было для меня сплошным позором. Сначала я, вломившись в номер без спросу, застала своего нового владельца в весьма пикантной ситуации. Затем залпом осушила бутылку коньяка, тем самым заставив его возиться с собой не самым приятным образом. И, как будто всего этого было мало, разбудила ни свет ни заря, рыдающая и измазанная кровью. Но больше всего было стыдно даже не за то, что я предстала перед Ральфом в один из самых сокровенных женских моментов, которые принято скрывать, а за то, что так плохо о нём подумала. Сейчас уже было невозможно представить, что этот человек, который, несмотря на все доставленные ему неудобства, так трогательно заботится обо мне, мог бы воспользоваться моим бесчувственным телом и беспомощным состоянием.

– Для храбрости, – промямлила я, наконец, под внимательным взглядом Доннела. – Мне подруги посоветовали, чтобы расслабиться.

Он фыркнул в свою кружку, сдерживая смех:

– Для храбрости тебе хватило бы половины бокала. А так ты рисковала серьёзно отравиться. Даже того количества алкоголя, которое успело всосаться в кровь, хватило, чтобы вырубить тебя до утра. Как сейчас себя чувствуешь?

Я замерла и мысленным взором пробежалась по телу. Продолжал надоедливо ныть низ живота, но в общем и целом всё было нормально.

– Хорошо, спасибо.

– Да не за что. – Доннел отхлебнул из чашки. – И пила ты зря. Я всё равно собирался тебя вежливо выпроводить.

– Почему? – В этом вопросе внезапно прозвучало больше обиды, чем удивления, и это стало ещё одной гирькой на чашу моего позора.

– Потому что хотел вернуть Галю, – невозмутимо отозвался Доннел. – Девушку, которая была здесь, когда ты пришла. Последние месяцы к себе в номер я приглашаю только её.

Ага, её. И ещё Аллу. И ещё нескольких похожих, во-от с такими титьками!

– Просто неудобно было тебя сразу разворачивать, – продолжал он, не замечая моих надутых губ. – Думал, схожу в душ, объясню всё, и мы уйдём вместе. Ты – к себе, я – в бар за Галей. Из ванной вышел, а ты тут уже в зюзю. Вот и пришлось планы изменить: куда тебя в таком состоянии?

Я виновато потупилась, решила, что надо хоть как-то объясниться за своё недавнее поведение, и пробормотала:

– А я проснулась почти голая, и живот болел, и… всё остальное. Вот и подумала спросонок, что вы…

Доннел иронично поднял брови и приложил палец к моим губам, вынуждая замолчать.

– Давай договоримся? Во-первых, не вы, а ты. Мы с тобой вроде как собираемся вступить в довольно близкие отношения, и выкать, даже несмотря на разницу в возрасте, уже неуместно. А во-вторых, не оправдывайся. Ты имела все основания такое подумать, учитывая обстоятельства и место нашего знакомства.

Я тихонько кивала, опустив глаза. Стыдно всё ещё было, но уже терпимо. Ровный голос Доннела успокаивал, его рука, обнимающая меня поверх халата, – тоже. Я вдруг осознала, что впервые сижу на коленях у мужчины и странным образом чувствую себя так, словно это самая естественная вещь на свете. Хотя, если подумать, чего мне уже стесняться после ночных и утренних событий? Вряд ли мы друг друга сможем ещё чем-нибудь удивить.

Молчание затянулось, Ральф пил кофе, а я украдкой поглядывала на него сквозь упавшие на лицо влажные после душа волосы. Черты лица Доннела уже не казались мне такими грубыми, как при первом знакомстве, их внешняя резкость больше не обманывала меня. Даже глаза, выглядевшие до этого чёрными, вблизи оказались тёмно-карими, тёплыми, цвета крепкой заварки. А ещё у него были ресницы, которым позавидовала бы любая девушка. Пушистые, длинные, цвета чёрно-бурого лисьего меха, из которого мама когда-то сшила мне шапку, и на вид такие же мягкие. Захотелось потрогать их, чтобы проверить, не обманчиво ли это впечатление, но я, конечно, не осмелилась.

Кофе кончился. Тоскливо заглянув в опустевшую кружку, я вздохнула и замерла. Пытаться слезть с коленей Ральфа казалось невежливым, сидеть дальше как ни в чём не бывало – наглым. К моему облегчению, Доннел допил свой кофе одновременно со мной и, поставив обе наших кружки на столик, осторожно пересадил меня в кресло. Уже стоя, протянул руку, провёл пальцами по моей правой щеке, там, где под зелёной сосновой лапкой угадывался шрам.

– Расскажешь мне об этом?

Я с готовностью кивнула, но Ральф добавил:

– Не сейчас. Сейчас мне нужно пойти пообщаться с людьми. Номер в твоём распоряжении, можешь посмотреть телевизор или взять из холодильника что-нибудь поесть. Но я бы рекомендовал отдых. Ты сейчас немного больна, да и ночь выдалась не из лёгких. Поспи ещё, а я разбужу тебя, когда вернусь.

Я опять кивнула и молча смотрела, как он берёт с прикроватной тумбочки часы, застёгивает на руке, поправляет перед зеркалом воротник рубашки, рассовывает по карманам мелкие вещицы… И только, когда Доннел направился к двери, вспомнила что-то, как мне тогда показалось, очень важное, и окликнула:

– Сударь!

– Ральф, – он без удивления обернулся, – просто Ральф. Что тебе?

– Можно я и дальше буду петь в ресторане по вечерам? Вы мне разрешите выступать?

– Не вы, а ты. Разрешу. Выступай на здоровье, если тебе нравится. – Доннел опять направился к двери, но я вспомнила ещё кое-что, не дававшее мне покоя с нашей первой встречи.

– Су… Ральф! А можно ещё спросить?

На этот раз он облокотился о косяк, всем своим видом выражая терпеливое внимание.

– Спрашивай.

– Вы… ты ведь с Запада, правда?

Он как будто с досадой шевельнул плечами, но ответил охотно:

– Оттуда. Если хочешь спросить про мой великолепный русский, то мои родители – москвичи. Одни из тех, у кого хватило смекалки понять, к чему идёт дело, и сбежать за границу, пока не упал железный занавес. Ещё до моего рождения. А теперь ложись спать, успеем ещё наговориться.

Ральф ушёл, а я осталась сидеть в кресле, глядя на закрывшуюся дверь и пробуя на вкус только что прозвучавшие слова:

«Хватило смекалки понять, к чему идёт дело».

«Сбежать за границу».

В душе опять защемило. Я бы не смогла объяснить почему, но, произнося это, Ральф снова неуловимо напомнил мне Дэна. Напомнил так, будто я заглянула в будущее и увидела своего потерянного друга, ставшего взрослым.

С той минуты, когда я свернулась под одеялом и мгновенно уснула в номере «улучшенный стандарт» самого дорого отеля Оазиса, время снова рвануло вперёд, потекло ровно и почти без происшествий. Отмеряя новый виток моей жизни, в которой теперь был Ральф.

Ральф показывался на острове так же часто, как Яринкин Ян: почти каждую неделю на выходных. Эти дни я проводила с ним, отвлекаясь только на выступления в ресторане. Вместе нам было легко и просто. Может быть, потому, что во время своих памятных злоключений в его номере я исчерпала все запасы своей стыдливости, после чего стесняться уже не получалось. Даже наша первая близость прошла для меня без особых эмоций. Тем более что произошло это не сразу.

Мои месячные, нагрянувшие так некстати, продлились четыре дня, и всё это время я чувствовала себя вялой и разбитой. Дни проводила с Ральфом, а на ночь, когда к нему наверняка приходила Галя, Алла или кто-нибудь не менее грудастый, возвращалась в наш домик, к Яринке. Яринка очень помогла мне отнестись легче к моему, как я думала, несмываемому позору. Она так хохотала, слушая про выпитый коньяк, выставленную вон Галю и весьма неординарно разбуженного поутру Ральфа, что я тоже начала улыбаться и, в конце концов, решила, что ничего ужасного не произошло.

Когда мои, как называла их Агафья, критические дни подошли к концу, и я почувствовала себя лучше, Ральф узнал об этом первый. Я слишком хорошо помнила слова Яринки о том, что здесь с нами в любой момент может случиться всё что угодно, и сама попросила у него разрешения прийти на ночь. Ральф кивнул и провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, по правой щеке с сосновой лапкой, словно попытался разгладить прячущийся под ней шрам. Он нечасто ко мне прикасался. Мог разве что приобнять за плечи, убрать за ухо непослушную прядь волос или легко поцеловать в губы, прощаясь до следующего утра.

Но всё изменилось после того, как я впервые легла с ним в постель, легла не как упившееся до беспамятства тело, но как женщина. Точнее, как та, кому ещё только предстояло стать ею. Яринка и здесь оказалась права: объятия и поцелуи были приятны. Мне понравилось, как руки Ральфа обтекали моё тело, повторяя его изгибы, поглаживая и сдавливая. Понравилось и скольжение горячего языка по коже, неторопливые влажные поцелуи, которыми он покрывал меня с ног до головы, в самых сокровенных местах. Мне не с кем было сравнивать, но, помня рассказы соседок о том, как торопливо и грубо подчас обращаются с ними другие гости, я могла сделать вывод, что мне и здесь повезло.

Больно было, но не очень. Не сравнить с розгами и уж тем более не сравнить с рвущими тело собачьими клыками. Я даже не застонала, только задержала дыхание. Хуже оказались последующие минуты. Боль ослабла, но не прошла; кроме этого, мне сразу стало тяжело и очень жарко под навалившимся мужским телом, а мышцы бёдер и спины остро заныли от напряжения и непривычной позы.

Но всё это стоило того облегчения, которое я испытала, когда Ральф шумно выдохнул и, на миг судорожно скомкав в кулаке мои волосы, наконец отстранился. Мне думалось, что теперь самое плохое позади, и дальше всё станет пусть не замечательно, но нормально.

К сожалению, это оказалась не совсем так. В последующие наши ночи с Ральфом боль упрямо возвращалась, хоть и не такая яркая. Дискомфорт, тяжесть, ощущение того, что он слишком велик для меня, тоже остались. Но я научилась с этим мириться, научилась даже получать что-то вроде морального удовлетворения от того, что способна доставить удовольствие этому мужчине, такому сильному и взрослому, с далёкого желанного Запада.

Ральф видел, что я не в восторге от нашей близости, и объяснил это тем, что девочки моего возраста не получают от секса того же, что девушки постарше, что у меня пока просто другой гормональный фон, но в будущем всё изменится. И мне даже в голову не пришло пожаловаться на то, что он делает мне больно. Я уже достаточно времени провела в Оазисе, прониклась его нравами и твёрдо усвоила: кто платит, тот и заказывает музыку. Ральф – мой хозяин, он меня купил, и он в своём праве поступать со мной так, как считает нужным. Моё отношение к Доннелу от этого факта никак не менялось. И характеризовалось оно, пожалуй, одном словом: благодарность.

Я была благодарна Ральфу, начиная с нашей первой встречи, когда он согласился спасти меня от ужасного Ховрина. Я была благодарна ему за то, что возился со мной пьяной, спасая от отравления, а утром помог разобраться в том, что происходит с моим организмом, и не обиделся на предъявленное ему глупое обвинение. Я испытывала бесконечную благодарность за те внимание и заботу, что Ральф уделял мне каждый раз, появляясь на острове.

Наше общение не ограничивалось постельными утехами. Доннел посылал за мной сразу по приезду, невзирая на время суток. И я бежала, бросая всё, не потому, что слово господина – закон, а искренне желая его увидеть. Он никогда не появлялся с пустыми руками: привозил для меня то нарядную вещицу, то набор пастели для рисования, то разноцветные нотные тетради, то глянцевый самоучитель английского языка. Но не это заставляло меня ждать его появления, как праздника. Ральф сумел стать мне близким человеком, пусть не любимым, но тем, кому я могла доверять целиком и полностью, и который знал обо мне всё. Его по-настоящему интересовала моя жизнь до появления в Оазисе, мои мысли и чувства, и я охотно доверяла их ему. Мы подолгу разговаривали, уединившись в номере или на крыше Айсберга за одним из столиков. Он расспрашивал меня о жизни в тайге, о приюте, о нашем с Яринкой побеге оттуда и последующих скитаниях. Хвалил за смелость и находчивость, журил за неосторожность, сочувствовал утратам, вслух размышлял о причинах и следствиях тех или иных событий. С ним я могла не бояться осуждения, рассказывая о таких поступках, за которые заслужила бы укоризненные взгляды даже от соседок по дому, что и сами были далеко не безгрешны. А Ральф лишь смеялся, слушая о пририсованных Иисусу недостающих частях тела и о сгоревшей церкви.

Единственное, что осталось ему неизвестным, – мои планы побега на Запад. Их я утаила, боясь, что такое признание Ральф может принять за просьбу о помощи. И подумать, будто я держала это в уме с самого начала, что именно за этим подошла к нему в первый раз, а все другие причины были лишь предлогом. Допустить такого я не могла: мнение Доннела день за днём незаметно становилось определяющей ценностью в моей жизни.

При этом меня совершенно не смущало то, что про самого Ральфа я почти ничегошеньки не знала. Не знала даже, как называется страна, из которой он приезжает, и каким образом это возможно при железном-то занавесе? Не знала, по каким делам он так часто бывает на Руси: наверняка ведь не только затем, чтобы отдохнуть в Оазисе. Чем занимается, как зарабатывает на жизнь явно немаленькие деньги, раз сумел заплатить за меня впечатляющую даже по местным меркам сумму и оставить с носом Ховрина, считающегося одним из самых дорогих завсегдатаев острова.

Задавать вопросы мне и в голову не приходило. Я хорошо помнила совет Аси: никогда ни о чём не спрашивать гостей. Да и некий вкрадчивый голосок внутри, не голос-без-слов, а скорее еле слышный шепот, подсказывал, что ответы на эти вопросы могут мне не понравиться. Поэтому я и не искала от добра добра, а довольствовалась своим новым положением. Тем более что на текущий момент оно было не самым плохим, ведь я не только попала в элиту, став одной из «девочек Айсберга», но и оставалась бэк-вокалисткой местной музыкальной группы.

Репетициям в группе, а также осваиванию новых музыкальных азов, я посвящала дни и ночи без Ральфа. Ночные выступления перед гостями уже стали для меня обыденностью, и теперь было смешно вспоминать, в какой ужас меня привела новость о назначении на это место. Зарабатывать на этом чаевые, как зарабатывала Яринка танцами, не получалось, но я не унывала. Алла по моей просьбе узнала у Ирэн, что мой долг Оазису почти погашен благодаря Ральфу. Оставалось всего ничего, и я решила, что задумаюсь об этом, когда у Яна выйдет уговорить отца повторно купить ему Яринку. Тогда мы бы смогли рассчитать всё так, чтобы закрыть наши задолженности одновременно, а дальнейшее пока не планировали.

С нетерпением дождавшись купального сезона, я, навёрстывая упущенное в прошлом году, когда свежие раны не позволяли мне отдать должное морю и солнцу, целые дни проводила на пляже. Читала, лёжа в шезлонге, училась плавать брассом, а когда появлялся Ральф, тащила его гулять вдоль берега (было приятно идти с ним за руку на виду у всех) и ныряла с его плеч в накатывающие волны. Однажды он устроил нам прогулку на катере в открытое море, где мы пили шампанское, видели дельфинов и целовались на палубе под палящим солнцем. Последнее сделало это приключение особенно приятным, учитывая то, что обычно Ральф никогда не целовал меня просто так, без намерения перейти к чему-то большему. А мне нравилось с ним целоваться. Будь моя воля, я бы любую нашу близость свела к поцелуям да объятиям, без того остального, что причиняет боль.

В другой раз мы ныряли с аквалангом, и это стало одним из самых удивительных впечатлений моей жизни. Стало бы, наверное, и одним из самых счастливых, не вспомни я, скользя под водой за руку с Ральфом, о тёмной глубине Русалкиной ямы. Интересно, как это: всё время обитать здесь, в зеленоватой толще воды, в прохладе и невесомости?

Мы с Яринкой больше не говорили о том случае, когда она увидела в ночном море нечто странное и страшное. Делали вид, будто ничего такого не было. Но я заметила, что подруга, прошлым летом использовавшая любую возможность, чтобы окунуться в солёные волны, теперь ведёт себя иначе. Яринка старалась купаться только в компании: со мной, или с Яном, или на худой конец просто неподалёку от других отдыхающих. И никогда – после захода солнца. После захода солнца она даже не приближалась к воде, так что наши прогулки под звёздами вдоль полосы прибоя остались в прошлом. Да и гуляла я теперь чаще с Ральфом.

В одну из таких прогулок мы подошли и к Русалкиной яме. Ральф носил дорогую обувь, и я не повела его по камням, остановилась на границе песка и гальки. Указала пальцем на вздымающийся у тёмных глыб прибой и коротко поведала местную легенду об утонувших девушках. Я ожидала, что он ответит что-нибудь насмешливое, даже циничное, как-то убедит меня в том, что всё это не более чем сплетни, девчачьи страшилки, в которые смешно верить. Но Ральф не сделал этого. Он, прищурившись, смотрел на каменистую часть берега, резко обрывающуюся в неведомую глубину, и молчал. Больше мы с ним к Русалкиной яме не ходили.

Но в целом конец весны и начало лета выдались для меня почти безоблачными. То, чего я боялась больше всего: дебют, аукцион и последующая за этим передача меня во временную собственность чужому мужчине – осталось позади и оказалось вовсе не страшным. У меня была Яринка, у меня был Ральф, и надежда на скорое освобождение от долга, а значит, и от самого Оазиса. Для того чтобы чувствовать себя почти счастливой, этого пока хватало.

Общую картину слегка омрачили лишь два эпизода.

Во-первых, Ирэн.

С того дня, когда мой аукцион закрылся, не успев толком начаться, она не интересовалась мной, а при встрече отвечала на приветствие сухим кивком, а то и полным раздражения взглядом. Я пыталась расспросить соседок о том, что могло послужить причиной моей опалы, но они недоумённо пожимали плечами. Только Алла отшутилась, сказав, что, наверное, управляющая сама положила глаз на Доннела. И, устав гадать, я решила плюнуть на Ирэн, тем более что в ближайший, оплаченный Ральфом год она никак не могла мне навредить.

Во-вторых, Ховрин.

Он покинул остров сразу после того, как ему не удалось заполучить меня на аукционе, тем самым посчитавшись с Ральфом за какие-то их давние конфликты. Но в конце мая появился вновь. Я встретила его, когда после очередного выступления в Айсберге решила уйти спать пораньше, пользуясь своими правами девочки при постояннике, которая может не работать, если не хочет. Переоделась в гримёрке, вышла на крыльцо и там, в мигающем свете неоновой вывески, увидела курящего Ховрина. На тот момент благодаря Ральфу я уже успела оттаять от всех страхов, связанных со своей беззащитностью перед произволом гостей, и не дрогнула. Даже учтиво кивнула ему: всё-таки мы были знакомы, пусть и не самым приятным образом, а вежливость никто не отменял.

Но Ховрин, как выяснилось, думал иначе. Он бросил окурок на ступени крыльца и шагнул ко мне с такой удивительной для его комплекции стремительностью, что я не успела отшатнуться. И опомнилась, только когда короткие пальцы с силой сомкнулись на моих плечах.

– Ах вот ты где, – прошипел Ховрин, обдавая меня густым амбре табака и алкоголя. – На ловца и зверь бежит!

Я не испугалась и сейчас, зная правила Оазиса и понимая, что согласно им никто, кроме Ральфа, не имеет права меня и пальцем трогать. Ховрин в том числе. Я – не его.

– Отпустите, мне нужно идти. – Я попробовала стряхнуть с себя чужие руки, при этом не сумев скрыть брезгливую гримасу, невольно исказившую лицо. Видимо, она и вывела Ховрина окончательно.

Усилив хватку, он вдруг затряс меня, как тряпичную куклу, так, что ночные огни Оазиса заплясали перед моими глазами.

– Что, шкура, думала, ты самая умная?! – Брызги слюны полетели мне в лицо. – Думала, я не узнаю, как ты с Доннелом сговорилась, чтобы меня кинуть?! Смешно вам было?!

Нападение застало меня врасплох: я не могла оказать сопротивления, не могла даже ничего ответить – зубы лязгали, голова моталась взад-вперёд, из горла вырывались лишь нечленораздельные звуки. А Ховрин заводился всё сильнее:

– Ишь, находчивая! Ну, ничего! Я, бля, знаешь какой терпеливый?! Думаешь, ты Доннелу очень нужна?! Второй раз он за тебя платить не станет, не жди! Зато я – тут как тут!

Помощь пришла с неожиданной стороны. Охранник, дежуривший в холле Айсберга, сквозь стеклянные двери углядел на крыльце нашу возню и счёл нужным вмешаться.

– Сударь! – услышала я над собой его голос. – Сударь, не надо! Отпустите её!

Пальцы Ховрина, на тот момент наверняка уже украсившие мои плечи синяками, внезапно разжались. Я едва не упала, потеряв опору: голова кружилась от тряски. И увидела, как охранник, рослый молодой парень, стриженный «под ноль», вежливо, но надёжно удерживает Ховрина, обхватив ручищами поперёк туловища.

Ховрин зашёлся истеричным хрипом:

– Что себе позволяешь, барбос?! Лапы убрал! Да я тебя уничтожу! Завтра же отсюда вылетишь!

– Сударь, успокойтесь, – пытался увещевать его охранник, не ослабляя хватки. – Эта девушка не работает. Вернитесь в зал, там можете выбрать любую…

– Сгною! – Ховрин сорвался на визг. – По миру пущу, холуй! Да ты знаешь, кто я?!

Поверх его дёргающегося плеча охранник посмотрел на меня и резко мотнул головой в сторону: уходи! Я не заставила просить себя дважды: бегом бросилась вниз по ступеням, а затем – в ближайший проулок, слыша за спиной затихающую ругань Ховрина. И перешла на шаг только возле нашего домика. Оглянулась. Погони не было, стояла тишина. Оставалось только надеяться, что для отважного охранника эта стычка не будет иметь последствий. Тем более что поступил он, прямо скажем, нестандартно.

В Оазисе охранники редко заступались за девушек, соблюдая главное здешнее правило: клиент всегда прав. Конечно, до совсем уж смертоубийства старались не доводить, но считалось, что нет ничего страшного в том, что гость сбросит пар, отвесив кому-то из девиц пару-другую тумаков. Для того мы здесь и нужны. Издержки профессии, чего уж там. Зачем же сегодняшнему секьюрити нужно было защищать меня?

И, только взявшись за ручку двери нашего домика, я задалась ещё одним вопросом. А почему Ховрин сказал, что я сговорилась с Доннелом? Откуда ему это стало известно?

Я спросила об этом у самого Ральфа.

Мы лежали в постели, в номере, освещённом лишь беззвучно работающим телевизором. Как всегда после нашей близости, я испытывала двойственные чувства. С одной стороны – тщеславное удовольствие от осознания его потребности во мне, пусть даже потребность эта была сведена к сексу, с другой – облегчение, что всё осталось позади. Сексуальные вкусы Ральфа были весьма разнообразны и изощрённы, отчего в процессе я уставала так, словно опять совершала побег из приюта по ночным лесам. Но тем приятнее потом было отдыхать, положив голову на твёрдое мужское плечо.

В такие минуты мы всегда о чём-нибудь неспешно беседовали, и сейчас я решила использовать их для рассказа о выходке Ховрина.

Ральф выслушал молча, лишь его плечо под моей щекой затвердело ещё больше. Голос, однако, прозвучал расслабленно:

– Не бери в голову, худышка. Он бесится от бессилия. Да и пьяный был наверняка, потом и не вспомнит.

Ральф редко называл меня по имени. Для него я была худышкой или лесной малышкой. Но чаще всего Лапкой – за пушистые сосновые лапки, украшающие моё тело.

– А если вспомнит? – Я покрепче прижалась к тёплому боку Ральфа, неосознанно ища защиты от всех страхов. – Он же ездит сюда уже много лет. И будет ездить. А через год, когда я снова стану… ничья, ему ничто не помешает купить меня.

Ральф чуть повернул голову, небрежно чмокнул меня в макушку:

– Не бойся, Лапка. Когда истечёт этот год, мы что-нибудь придумаем.

Я благодарно потёрлась носом о его плечо и действительно перестала бояться. Доннел был не из тех людей, кто бросает слова на ветер. Кроме того, я безошибочной женской интуицией понимала, что небезразлична ему. Ни о какой любви тут, конечно, и речи не было, но он определённо чувствовал за меня некую ответственность. Это выражалось в той заботе, которой я была окружена. В привезённых подарках, в оставленных на карманные расходы деньгах, в желании сытнее накормить и теплее одеть, в тревожных вопросах о самочувствии, если я, как ему казалось, выглядела нездоровой.

Поэтому и сейчас у меня не было повода усомниться в его словах.

Конечно, я не тешила себя иллюзиями в духе истории Золушки. Глупо было даже допустить мысль о том, что Ральф Доннел заберёт меня к себе, в далёкую страну, на желанный Запад, и сделает своей если не женой, то хотя бы подругой, любовницей, кем-то равным ему самому. Ведь сейчас, как ни назови, но, по сути, я являлась его наложницей. И понимала, что, скорее всего, это не изменится. Поэтому самое большее, чего могла желать, – его помощи с моим долгом, если тех денег, что я успею заработать здесь в ближайший год, вдруг не хватит. Мне казалось вполне реальным, что Ральф согласится купить меня ещё на несколько месяцев, сколько бы их ни понадобилось для погашения остатков задолженности. А потом…

Признаюсь, как бы я ни была благодарна Доннелу за всё, что он для меня делал сейчас, но в моих планах после Оазиса для него места не оказалось. Там были Яринка, возможно, её Ян, и, конечно, Дэн, которого мы надеялись разыскать. Если повезёт, вместе с Михаилом Юрьевичем и остальными другими, кого нам так и не удалось встретить в назначенное время на перекрёстке дорог…

Ральф шевельнулся рядом, высвободил плечо, повернулся на бок и осторожно провёл ладонью вдоль моего тела. Я вытянулась, принимая ласку, и дурашливо мурлыкнула, млея от удовольствия. В минуты секса Ральф бывал со мной если не грубым, то довольно бесцеремонным. Он мог вертеть меня, как куклу, стискивать до синяков, наваливаться всем весом, но зато в любое другое время обращался очень бережно и нежно. Почти трепетно. Словно был не пресытившимся сорокалетним мужчиной, знавшим много женщин, а романтичным мальчишкой вроде Яринкиного Яна.

– Лапка, а что Ирэн? – спросил он, продолжая гладить меня по спине и бокам, как приблудившегося котёнка. – Ты говорила, она злится на тебя?

Я помедлила с ответом, пытаясь вспомнить, когда могла сказать такое, но не преуспела. Да и какая разница?

– Злится. Главное, непонятно, за что. С тех пор, как…

И незаметно для себя я рассказала Ральфу про утро, когда Ирэн явилась к нам в домик и сообщила мне о закрытии аукциона, при этом чуть не испепелив злобными взглядами. А затем и про то, как изначально она была воодушевлена моим преображением – своим «самым креативным проектом». И ещё раньше, когда сказала мне, что интуиция её никогда не обманывает, и, раз уж она в своё время потратила деньги на полуживую, изуродованную собачьими клыками невзрачную девчонку, то, значит, однажды они окупятся с лихвой.

Через несколько минут Доннел знал всё о моих отношениях с управляющей Оазисом: от нашего знакомства в палате клиники до последней случайной встречи на улице, когда Ирэн прошла мимо, не удостоив меня даже кивком. Так у меня с ним происходило всегда, хоть я и не понимала, как это получается, но Ральф задавал один-единственный вопрос, а я начинала выкладывать всё подряд, как на исповеди.

Сейчас я надеялась, что он увидит что-то, упущенное мной, и укажет на возможную причину недовольства Ирэн. Но Доннел лишь усмехнулся:

– Не обращай внимания. Ирэн вздорная бабёнка, и разобраться в её тараканах способен не каждый. Перебесится.

Почему-то меня насторожило то, что он назвал управляющую по имени, и я осторожно спросила:

– Ты знаешь Ирэн?

Могу я, в конце концов, тоже задавать вопросы? Оказалось, что могу.

– Знаю, – равнодушно подтвердил Ральф, – и довольно давно. Одно время у нас с ней было что-то вроде общего дела.

– Правда? – Я даже приподнялась на локтях. Но удивилась не близкому знакомству Ирэн и Ральфа, а тому, что, насколько я знала, женщина на Руси никак не может иметь своего дела.

– Не здесь. – На этот раз Ральф помедлил с ответом, явно раздумывая, стоит ли мне что-то объяснять. – Тебя никогда не удивляла её манера величать себя Ирэн, а не Ириной?

– Не может быть… – Теперь я испытывала странную смесь зависти и злости. – Ирэн с Запада?

Ральф кивнул, и я порывисто села на постели, засопев от возмущения. Эта неестественно моложавая стерва жила на Западе? И променяла такую жизнь (свободную жизнь, в которой у неё могло быть всё, что угодно!) на деньги, заработанные похищением и продажей в рабство девушек?!

Ральф протянул руку, легко уложил меня обратно, прижал к себе.

– Забудь про Ирэн. Она для тебя больше не авторитет, пусть злится, сколько влезет.

Его движение было властным, голос – твёрдым, и я поняла, что разговор окончен, что задавать вопросы на эту тему больше не стоит. И промолчала.

Но не забыла ни слова из уже сказанного.

Безоблачная, почти безмятежная жизнь продолжалась до начала июля. А потом была нарушена самым ужасным образом. В один из вечеров я оставила Ральфа ужинать в ресторане, а сама забежала домой переодеться перед очередным сольным выступлением в Айсберге. И обнаружила в нашей комнате Яринку. Растрёпанную, в порванной одежде, с окровавленным лицом.

Глава 16

Ловушка

Начиная с Рождества, когда Яринка перешла во временную собственность Бурхаева-старшего и получила от него задание собирать любую информацию о Яне, сам он бывал на острове всего трижды. Каждый раз – в отсутствии сына. Вызывал к себе Яринку, расспрашивал о результатах её наблюдений. И Яринка вдохновенно пересказывала то, что они с Яном заранее придумали. В основном это были разные безобидные мелочи вроде его увлечения иконописью и планов участвовать в росписи церквей и храмов. Бурхаев-старший брезгливо кивал, выслушивая рассказы о мечтах отпрыска, а потом отпускал мою подругу небрежным жестом. Так продолжалось до июля, в конце которого оплаченный за Яринку срок подходил к концу, и Ян уже собирался просить отца о его продлении, когда тот в очередной раз появился в Оазисе.

Яринка явилась к нему в номер почти не обеспокоенная. Она привыкла к тому, что их с Яном план работает, и вертела на языке очередную заранее заготовленную выдумку. Но всё с самого начала пошло не так.

Бурхаев-старший встретил её тяжёлым взглядом покрасневших глаз. Он был уже достаточно пьян для того, чтобы плохо контролировать свою агрессию, но ещё не настолько, чтобы утерять способность мыслить и рассуждать.

– Ну, что скажешь на этот раз? – полулёжа на диване, угрожающе безразличным тоном спросил он у появившейся на пороге Яринки. Номер-«люкс» был погружён в полумрак и тонул в сигаретном дыму.

Яринка осторожно прикрыла за собой дверь и сделала несколько робких шагов вперёд. Опыт прошлых визитов говорил ей, что лучше выложить всё побыстрее, не заставляя Бурхаева задавать лишних вопросов, от чего он раздражался. И она торопливо заговорила:

– Здравствуйте, сударь. У Яна всё хорошо. Но ему не нравится, что вы пытаетесь знакомить его с дочерями своих знакомых. Он не хочет жениться ни на одной из них и…

– Да ну?!. – перебил Бурхаев, не глядя на Яринку. – Надо думать, жениться он хочет на тебе?

– Хочет, – спокойно подтвердила моя подруга. Они с Яном понимали, что представлять его отцу всё слишком гладко тоже будет подозрительно, поэтому кое-чего решили не отрицать. – Он любит меня.

Бурхаев скривился:

– Сам знаю. Знаю даже, что скоро начнёт просить купить тебя ещё на полгода, или сколько там нужно, чтобы твой долг погасить, а? А дальше что у вас по плану? Сбежать и обвенчаться тайком?

Яринка открыла рот. Не считая того, что сбежать они с Яном планировали на Запад и пожениться уже там, Бурхаев-старший попал в десятку.

Глядя на её перепуганное лицо, отец Яна криво усмехнулся:

– Стратеги недоделанные. Ты ладно, умом и не должна блистать, но от сына я такого не ожидал. Или это из-за общения с тобой он отупел? С кем поведёшься… А может, я старею? Уже сопляки за идиота держат?

Он говорил спокойно и даже печально, сидел расслабленно, покачивая в руке полупустой бокал вина, но Яринка почувствовала, как волоски на теле встают дыбом, а по позвоночнику ползёт холод. Она невольно оглянулась на дверь, но тут Бурхаев велел:

– Подойди.

Ощущая себя ягнёнком, приготовленным на заклание, ослабев от дурных предчувствий, но не в силах ослушаться, Яринка подчинилась. Сделала несколько шагов вперёд и остановилась в метре от дивана. Отец Яна посмотрел на неё почти ласково. Вздохнул.

– Ох, и красивая ты девка, что ни говори… Вот мой дурак и поплыл. По-хорошему у него мозги на место уже вряд ли встанут, придётся по-плохому. А по-плохому – это как?

– Как? – машинально спросила Яринка непослушными губами.

– А вот как, – охотно ответил Бурхаев. – За тебя я платить больше не собираюсь, а своих денег у Яна нет. И в ближайшее время не будет, уж я об этом позабочусь, так что приехать сюда мой олух больше не сможет. А с глаз долой – из сердца вон. Особенно, если он будет знать, что тебя тут уже пользуют все, кому не лень. За желающими не заржавеет, когда ты освободишься, не так ли? Я видел, как на тебя мужики пялятся, когда ты у шеста вертишься. Очередь выстроится длинная.

На этот раз Яринка промолчала, раздавленная обрушившимися несчастьями. Она больше не увидит Яна? Ей придётся работать с другими гостями? Побег не состоится? Выходило, что так. Но и это оказалось не самым страшным на сегодня.

– Однако, – Бурхаев, крякнув, дотянулся до столика, поставил на него допитый бокал, – ещё почти три недели до конца месяца за тебя оплачены, а я не привык тратить деньги впустую. Тем более что, как выяснилось, ты не выполнила свою часть нашего уговора и всё это время обманывала меня. Надо бы мне оправдать свои затраты, а? И уж поверь, отработать тебе придётся всё до копейки.

Яринка попятилась, но не нашла в себе силы развернуться и побежать. А потом было уже поздно.

Я слушала, приходя в ужас. Подруга рассказывала сбивчиво и невнятно, постоянно прерываясь на то, чтобы утереть сочащуюся из уголка рта кровь уже насквозь мокрым платком. Нос и губы её распухли, глаза медленно заплывали, превращаясь в щёлки, и речь становилась всё путаннее. В конце концов, она перешла на сплошную ругань вперемешку со всхлипами, и я заставила себя выйти из оцепенения.

– Яриночка, подожди секунду, я сейчас!

Неловко погладив подругу по плечу, я кинулась вниз, на кухню, где в одном из шкафчиков у нас хранилась аптечка, на ходу вспоминая всё, что знала об оказании первой помощи. Но единственное, на что хватило моих знаний, – ватными тампонами, смоченными в перекиси водорода, очистить Яринкино лицо от кровавых разводов, а её саму уложить на кровать.

– Давай я в клинику за доктором сбегаю? – беспомощно предложила я, поняв, что больше ничем не могу помочь. – У тебя… только лицо или?..

– Или, – ответила Яринка, с трудом складывая распухшие губы в слова. – Ещё в боку что-то. Дышать больно. И внутри…

Я беспомощно зажмурилась и задала вопрос, который всё это время не давал мне покоя:

– Бурхаев… он изнасиловал тебя?

Невероятно, но Яринка попыталась улыбнуться, издала что-то вроде сдавленного смешка.

– Да ну… лучше бы изнасиловал. Не смог. Не работает там у него ничего уже. Поэтому и психанул так, бить начал. А потом…

Яринка передёрнулась, застонала, шёпотом выдавила несколько слов, которые обычно предпочитала не употреблять, но продолжила:

– Когда понял, что ничего не может, то начал в меня руку пихать… и, кажется, порвал там всё…

Я скосила глаза на Яринкины бёдра. Шорты на ней были застёгнуты кое-как, сквозь тонкую ткань проступали пятна крови. Я поняла, что плачу, услышав, словно со стороны, свои сдавленные прерывистые всхлипы.

– Потерпи чуть-чуть, я за доктором! Туда и обратно…

Я начала приподниматься с коленей, на которых до сих пор стояла перед Яринкиной кроватью, но она вдруг на удивление сильно сжала липкой от крови рукой мою кисть. Её зелёные глаза лихорадочно блестели из узких щёлок, в которые превратились веки.

– Подожди. – Голос был глухим, но твёрдым. – Твой Доннел здесь?

– Да. – Я замерла, растерявшись от неожиданного вопроса. – Он в Айсберге. Ярин, тебе надо к доктору и…

– Подожди, – так же решительно оборвала моё бормотание Яринка. – У меня в тумбочке, в блокноте, номер телефона Яна. Возьми и отдай своему Ральфу. Попроси его, чтобы позвонил по этому номеру, когда уедет с острова. Пусть расскажет Яну, что случилось.

Я потрясённо уставилась на неё.

– Ярин, что ты… Ральф никогда не станет…

– Попроси, – опять перебила она. – Нужно, чтобы Ян всё узнал и успел сюда, пока у него есть деньги…

Яринка повернула голову набок, и из её носа на подушку сразу заструилась тонкая струйка крови. Я потянулась вытереть её, но подруга нетерпеливо махнула слабой рукой:

– Бурхаев не оставит меня в покое. Он пообещал, что сегодняшнее ещё цветочки… хочет сделать всё, чтобы я стала противна Яну, чтобы была грязной…

Она резко замолчала и напряглась всем телом, пережидая приступ боли. А потом снова улыбнулась кровавой и зловещей улыбкой:

– Пусть Доннел скажет Яну, что я не стану этого терпеть. В следующий раз убью Бурхаева. Вот ведь как… всегда хотела убить своего отца, а убью отца Яна…

Опять раздался сдавленный утробный смешок, от которого у меня по коже, которая, кажется, и без того была уже ледяной, поползли мурашки. А из Яринкиного голоса исчезала твёрдость, он становился сонным, голова бессильно клонилась набок.

– Пусть Ян себя не винит… если не сможет… он хороший. Пусть тогда на Запад без меня… нечего ему здесь…

Я всё-таки поднялась на дрожащие ноги, сделала шаг к дверям, но не смогла отвести взгляд от изуродованного лица Яринки. Губы, теперь ставшие бесформенными, едва заметно шевельнулись:

– Попроси…

Я кивнула, стараясь выглядеть как можно более уверенной и спокойной.

– Я попрошу Ральфа позвонить Яну. Обещаю. Сегодня же. Но сначала приведу к тебе доктора.

И не в силах больше смотреть на то, во что Бурхаев-старший превратил мою красивую и гордую подругу, бегом бросилась за дверь.

Доктору хватило беглого взгляда, чтобы понять: без госпитализации не обойтись. Но он не выглядел ни шокированным, ни даже удивлённым, за что я его почти возненавидела. Интересно, как часто этому ещё молодому мужчине приходилось видеть здесь избитых и изнасилованных девушек? А умирающих? Как давно это стало для него обыденностью, не заслуживающей эмоций?

Два охранника, пришедшие с доктором, переложили совсем ослабевшую Яринку на носилки, а я собрала кое-что из её вещей. Все вместе мы двинулись в клинику, провожаемые молчаливыми соседками, появления которых я даже не заметила. По иронии судьбы Яринка заняла ту же палату, в которой год назад лежала я. Не к месту вспомнилась ночь, что я провела здесь на подоконнике, во все глаза глядя на проходящих под окнами странных людей: пьяных, голых, бесстыжих. А для меня как давно это стало обыденностью?

– Она поправится? – спросила я у доктора сиплым от слёз голосом, когда Яринка была уложена на больничную кровать, а охранники убрались восвояси.

– Не беспокойся. – Он отозвался почти безмятежно, заставив меня сжать руки в кулаки. – Вы, девчонки, как кошки живучие. Себя-то помнишь?

– Когда я могу навестить её?

– Завтра днём приходи. – Доктор уже возился со шприцами и ампулами, и я бесшумно вышла, постаравшись взглядом уверить Яринку в том, что выполню обещание.

Возвращаться в домик я не стала, боясь расспросов, которыми меня неизбежно засыпали бы соседки. Но ещё больше боялась того, что их утешения будут звучать примерно так: «Ярина поправится, это ещё ничего, а вот меня гость однажды…». Такого я могла уже не выдержать. Оазис, жёлтый от песка и синий от моря, кажущийся на первый взгляд райским местечком с его пальмами и павлинами, с аккуратными, словно сказочными, домиками, сегодня повернулся ко мне иной стороной. Тёмной и глубокой, как воды Русалкиной ямы, скрывшей самые страшные его тайны.

Абсолютная безнаказанность Бурхаева. Равнодушие доктора и охранников. Молчание соседок. То, как Яринка, еле держащаяся на ногах, истекающая кровью, в разорванной одежде, одна дошла от Айсберга до дома, и никто не остановил её, не предложил помощь. Понимание, что подобное в любой момент может случиться с любой из нас…

Я торопливо шагала по улочкам Оазиса, освещённым разноцветными фонариками, от которых всё вокруг казалось ещё красивее, и чувствовала себя зверьком в смертельной западне. В западне, стены которой медленно, но неотвратимо смыкаются вокруг меня. И неважно, что стены эти пестреют всеми красками южного лета, пахнут морем и фруктами, звучат музыкой и шумом прибоя. Всё равно рано или поздно они сойдутся так тесно, что меня между ними уже не останется.

До Айсберга мне казалось, что я держусь неплохо, но, судя по тому, как Ральф, сидящий на террасе ресторана, не донёс до рта вилку, замерев в нелепой позе при моём появлении, – только казалось.

– Что с тобой?!

Я хотела ответить, но увидела своё отражение в зеркальной стене – съёжившееся, дрожащее, с мокрыми дорожками от слёз на щеках – и закрыла лицо руками.

Ральф торопливо поднялся, бросил на стол купюру и, обняв меня за плечи, быстро повёл прочь. Я послушно семенила за ним, уже не сдерживая слёз. Но заметила, что ни мой плач, ни наш поспешный уход не привлекли ничьего внимания. Как, наверное, не привлекла его бредущая по улицам окровавленная Яринка. Чьи-то слёзы и кровь не пользовались здесь успехом.

Ральф закрыл за нами дверь номера и тут же опустился передо мной на корточки, заглянул в лицо, слегка встряхнул за плечи:

– Что случилось? Тебя кто-то обидел? Кто?

Говорить я ещё не могла, но помотала головой, и Ральф заметно расслабился. Поднялся, шагнул к холодильнику, забулькал там чем-то, отгородившись от меня открытой дверцей. Я медленно прошла в номер, потерянно села на краешек кровати, пытаясь собраться с мыслями, чтобы начать разговор о том, зачем пришла. Получалось плохо.

Подошёл Ральф, протянул мне стакан, на дне которого плескалась коричневая жидкость. Я отпрянула, по запаху узнав коньяк, целую бутылку которого залпом выдула в нашу первую совместную ночь.

– Пей, – Ральф не дал мне отодвинуться, – сейчас можно. Пей и рассказывай, что стряслось.

Я выпила. Вкус оказался таким отвратительным, что осталось только подивиться тому, как я не заметила его в прошлый раз. Горло обожгло, в животе протестующе заворчало, зато я уже не плакала.

Забрав из моих рук опустевший стакан, Ральф бесцеремонно сгрёб меня в охапку и оттащил к окну, в глубокое кожаное кресло, где мы обычно сидели по вечерам, глядя на раскинувшуюся внизу панораму Оазиса. Пристроил у себя на коленях. Неожиданно, как фокусник, выдернул откуда-то белоснежный платок, принялся вытирать им моё зарёванное лицо. И такое проявление почти отеческой заботы успокоило меня куда больше выпитого коньяка. Именно благодаря этому я нашла в себе силы начать говорить.

Историю любви Яринки и Яна Ральф уже знал, как и всё остальное, что произошло со мной и моей подругой в Оазисе. Теперь настала пора открыть и наши планы побега на Запад. Я рассказала об этом одним длинным прерывистым предложением, глядя на свои сцепленные на коленях руки. А когда замолчала, не сразу подняла глаза на Ральфа, боясь, будто рассердила его тем, что до сих пор держала в секрете часть правды. Когда же, наконец, осмелилась заглянуть ему в лицо, то увидела совсем другую эмоцию. Глубокую печаль.

Густые чёрные брови поднялись домиком, что, на мой взгляд, Ральфу очень шло и делало моложе сразу лет на двадцать. Но сейчас я испугалась, потому что в последний раз видела такое выражение на его лице нашим первым утром, когда, заплаканная и жалкая, вышла из ванной, кутаясь в слишком большой для меня халат. Тогда Доннел пожалел меня, запутавшуюся, напуганную, не знающую, куда деться от стыда… Значит ли это, что и сейчас я по какой-то причине вызываю жалость?

– Детский сад, – наконец сказал он на глубоком грустном выдохе. – Какие же ещё глупые эти твои Ярина и Ян. Бурхаева решили за нос водить? Вот и получили.

– Ты знаешь Бурхаева? – осторожно спросила я, просительно подсунув кисть под его ладонь, как просовывает собака морду под руку хозяину в надежде, что её погладят.

– Не лично. – Ральф резко мотнул головой, но одновременно ласково сжал мои пальцы, отчего я чуть расслабилась. – Но достаточно наслышан о нём. Не с тем человеком твои друзья задумали играть.

– Откуда он узнал? – тоскливо спросила я в пустоту. – Как он узнал, что они его обманывают?

Ральф пожал плечами:

– Вариантов масса. И один из них такой: он ничего не узнавал, просто взял твою подружку на понт.

Я задумалась и кивнула. Да, может быть, и так: Яринка была слишком напугана, поверила в то, что их с Яном план раскрыт, и даже не попробовала отвертеться.

– А может быть, – продолжал Ральф, – это был всего лишь повод от неё, наконец, избавиться. Срок, на который Бурхаев купил своему сыну твою подружку, ведь и так подходил к концу? Ну вот. Решил убить одним выстрелом двух зайцев: наследничку урок преподать и ту, за которую заплатил, самому попробовать.

Я обдумала и это и снова не нашла, что возразить. Судя по рассказам Яринки, Бурхаев был той ещё мразью, он вполне мог использовать надуманный предлог, чтобы изнасиловать Яринку и разлучить её с Яном. Кто же знал, что предлог этот совпадёт с истинным положением вещей?

– И сыночек его тоже тот ещё идиот. – В голосе Ральфа зазвучала плохо сдерживаемая злость. – Запудрил вам мозги! Каким, интересно, образом он думал сбежать на Запад, да ещё вместе с вами, двумя несовершеннолетними без документов? Книжек, что ли, начитался или в компьютерные игры переиграл?

Я секунду подумала и решила раскрыть последнюю карту – терять-то было уже нечего.

– Мы думали… сможем найти Дэна или Михаила Юрьевича. А они уже сведут нас с остальными, как и обещали.

Ральф возвёл взгляд к потолку, покачал головой, но ответил спокойно, даже вдумчиво:

– Допустим. Допустим, с помощью связей бурхаевского сынка вам бы это удалось. Допустим, что вы встретитесь с Дэном и прочими, кого ты называешь другими. Но с чего вы взяли, что они помогут вам бежать из страны?

Я посмотрела на него с искренним недоумением. Как это – с чего взяли? А разве не за этим вообще всё затевалось?

Ральф, внимательно следящий за выражением моего лица, закатил глаза ещё раз.

– Ну детский сад же! – с досадой и болью в голосе повторил он. – Пойми, худышка, эти твои другие – не что иное, как террористическая группировка. Одна из тех структур, в которую легко войти, но из которой невозможно выйти. Они взрывают храмы, разгоняют крёстные ходы, уничтожают святыни, шумно, глупо и бессмысленно протестуют против власти церкви! И новые люди им нужны для того, чтобы и дальше вести свою борьбу, а вовсе не за тем, чтобы разбежаться по заграницам!

Я опустила глаза и промолчала. Слова Ральфа меня абсолютно не впечатлили и прозвучали так же пусто и странно, как когда-то слова Агафьи про телегонию. Глупость. Чушь. Совершенно ничем не обоснованная информация, применения которой в моей реальности нет. Как вообще может Доннел, этот всем обеспеченный, не знающий нужды и горя выходец с волшебного Запада, знать что-то о Дэне, о его родителях, о Михаиле Юрьевиче? И тем более об их целях?

Наверное, моё лицо приняло упрямое или даже надутое выражение, потому что Ральф безнадёжно махнул рукой:

– Ладно, молчу. Оставлю тебе твои иллюзии. Тем более что ваш побег всё равно сорвался. Вряд ли Бурхаев бросал слова на ветер, так что, боюсь, твоя подруга больше никогда не увидит его сына.

Я вскинула голову, вспомнив данное Яринке обещание просить Ральфа побыть посредником между нею и Яном, но в последний момент испугалась и прикусила язык, понимая, что такая просьба прозвучит нагло даже для наших с Ральфом, казалось бы, таких доверительных отношений. Пусть он жалеет меня, пусть балует, пусть никогда не напоминает о том, что я для него всего лишь очередная приобретённая на досуге забава, но факты от этого не меняются. Он мой хозяин, он может и не потерпеть излишних вольностей.

Ральф заметил моё смятение, но понял его неправильно. Погладил по волосам, осторожно чмокнул в висок и попробовал успокоить:

– Я не думаю, что твоей Ярине придётся и дальше терпеть выходки Бурхаева. За избитых девочек заведение берёт дорого, а он мужик прижимистый. На первый раз такое ему простится, если он сможет объяснить свой поступок Ирэн. Но снова она такого не потерпит. Больная девушка не приносит выгоды, покалеченная – тем более. Вот сейчас твоя подружка какое-то время не сможет танцевать, а значит, ночная программа многое потеряет: насколько я знаю, она – одна из лучших. Уже убыток. Так что, скорее всего, Бурхаев от неё отступится, когда кончится оплаченный им срок.

– Срок кончится только через три недели! – Я в отчаянии скомкала подол платья. – За это время Бурхаев обязательно доберётся до Яринки ещё раз! И она… она его убьёт.

Ральф недоверчиво вздёрнул бровь, но я не дала ему ничего сказать:

– Ты не понимаешь! Ты Яринку просто не знаешь! Помнишь, я рассказывала про её семью?

– Ну?

Я прикрыла глаза, оживляя в памяти картины прошлого, и заговорила уже спокойнее:

– На все свои дни рождения и на каждое Рождество… знаешь, что она загадывала? Убить отца. Это её заветная мечта с восьми лет. Думаешь, она Бурхаева пожалеет?

Теперь Ральф не стал закатывать глаза. Задумался. А потом сказал ставшим вдруг жёстким голосом:

– Ну, тогда тебе лучше сказать своей подруге, чтобы выбросила эти мысли из головы и терпела всё, что Бурхаев захочет с ней сделать! Потому что в противном случае, неважно даже, убьёт она его или только попытается, наказание будет не просто жестоким, а чудовищным.

– Смерти она не испугается, – глухо ответила я. – Точнее, испугается, но только потом, когда будет уже поздно. А сначала сделает, что задумала.

– Пусть передумает! – так же жёстко ответил Ральф. – Знаешь, что случается в таких заведениях с провинившимися или просто ставшими ненужными девушками?

Я качнула головой, борясь с желанием по-детски прижать ладони к ушам, чтобы ничего не услышать.

– Мы оба знакомы с Ховриным, – после небольшой паузы сказал Ральф. – Ты сама мне рассказывала, какие слухи ходят о нём на острове. И он не один такой. Есть мужчины, которые возбуждаются, только причиняя партнёрше боль. Чем сильнее боль, тем лучше. Само собой, прейскурант на такие услуги высок, ведь лечение девушек требует времени и денег. Но совсем другое дело, если девушка заведению больше не нужна. Тогда её просто продают какому-нибудь извращенцу без требования возврата. Надеюсь, ты понимаешь, что с ней случается потом?

Я съёжилась на коленях у Ральфа, снова пережив ужас, который пришлось испытать, когда выяснилось, что зловещий Ховрин намерен приобрести меня для своих садистских утех. Ральф успокаивающе обнял меня второй рукой, но продолжил:

– За девушку, отданную на растерзание, можно получить хорошие деньги не только от её покупателя. Обычно процесс изнасилования, пыток и последующего убийства записывается на видео. А такое видео на чёрном рынке стоит немалых денег. Находятся любители. Снафф называется, не слышала?

Я качнула головой, снова чувствуя, как Оазис смыкается вокруг меня, подобно ловушке, из которой нет выхода. Сдавленно произнесла:

– Ирэн говорила, что здесь никого не заставляют и не насилуют. Что, если девушка не хочет работать, то её просто перепродадут в другое место.

Ральф не стал возражать.

– Кого-то перепродают, наверное. Оазис далеко не единственное заведение такого рода на Руси. Но и то, о чём я тебе рассказал, тоже не редкость. Поэтому лучше твоей Яринке не злить ни Бурхаева, ни Ирэн. Знаю, что совет этот плохой, но пусть терпит. Бурхаев отстанет от неё рано или поздно. Вариантов всё равно нет.

– Есть! – Я посмотрела Ральфу в глаза, опять кажущиеся чёрными в полумраке ночного номера. – Есть один вариант. Я об этом и пришла поговорить… попросить.

Доннел поднял одну бровь, показывая, что ждёт и слушает. Отступать было поздно, и, не опуская взгляда, словно от этого зависела его реакция, я выложила Яринкину просьбу. И перестала дышать в ожидании ответа.

Выражение лица Ральфа почти не изменилось – лишь брови чуть сошлись к переносице, – но я расценила это как признак приближающейся грозы и, опустив голову, торопливо забормотала:

– Я знаю, что не должна просить о таком. Но ведь тебе ничего не стоит… один звонок. А для нас это… Если ты чем-то рискуешь…

– Да ничем я не рискую, – перебил Ральф с досадой в голосе, но без злости. – Звонок можно сделать, и не представляясь. Главное ведь, как я понял, – донести до младшего Бурхаева о выходке и планах старшего?

– Да. – Я осторожно подняла глаза, ещё не смея ни на что надеяться. – Просто всё рассказать. Пожалуйста. У меня же никого нет, кроме Яринки… и тебя.

Возможно, мне показалось, но глаза Доннела потеплели, лоб разгладился, брови дрогнули. Нет, не поднялись милым домиком, но и хмуриться он перестал.

– Допустим, я и позвоню, и расскажу. – Ральф двумя пальцами взял меня за подбородок, не давая снова спрятать взгляд. – Но не станет ли после этого только хуже? Бурхаевский сынок закатит отцу истерику, отец осерчает пуще прежнего и, как думаешь, на ком отыграется? Опять же на твоей подружке. Не лучше ли последовать моему совету и просто переждать бурю?

– Нет. – Я упрямо мотнула головой. – Не лучше. Раз Яринка так просила, значит, ей виднее, чем это кончится. Она Яна знает, а мы нет.

Ральф скептически хмыкнул, отпустил мой подбородок. Но я продолжала смотреть на него в упор, ожидая окончательного ответа, и Доннел вдруг кивнул:

– Хорошо. Позвоню этому вашему Яну, пусть тоже лиха хлебнёт, не всё же твоей подружке за их игру в любовь расплачиваться. Тащи его номер, завтра поплыву на берег.

– Уже завтра? – прошептала я, не смея поверить в такую удачу.

– Завтра. Но не думай, что я изменил планы ради этой парочки влюблённых идиотов. Дела у меня там. Через несколько дней вернусь.

Неожиданно для самой себя я снова пустила слезу, на этот раз от облегчения и вспыхнувшей надежды. Обняла Ральфа за шею, уткнулась лицом ему в плечо и принялась всхлипывать, бормоча бесконечные «спасибо».

А позже, когда мы легли в постель, впервые сама выступила инициатором близости. Сама покрывала поцелуями его шею и грудь и неумело ласкала твёрдое, так не похожее на моё, мужское тело. И впервые подумала, что любовь может быть не взрывом страсти, как у Яринки и Яна, и не выбросом в кровь гормонов, как уверяла Ирэн, а просто благодарностью.

Я даже уснула почти умиротворённой, поверив в то, что, пока рядом Ральф, ничего по-настоящему плохого случиться не может. Но лучше бы вообще не засыпала. Потому что во сне снова увидела ныряющую среди волн очень бледную и грустную Яринку с гибким рыбьим хвостом.

Я пришла в клинику на следующий день после обеда. Спросила разрешения у доктора, несмело заглянула в палату, прикрыла за собой дверь. Сначала мне показалось, что подруга спит, но опухшие веки дрогнули от звука моих шагов, приоткрылись. Я ожидала встретить пустой взгляд, полный вчерашней боли и безнадёжности, но из-за страшной бордово-синей маски, в которую теперь превратилось её лицо, на меня спокойно и внимательно глянула прежняя Яринка. Уголки разбитых губ приподнялись в намёке на улыбку.

Громко выдохнув от облегчения, я подалась вперёд, чтобы обнять мою многострадальную подругу, но не знала, как это сделать, не причинив ей новой боли, и лишь поцеловала в спутанные волосы.

– Ну что? – Яринка, верная своей натуре, не стала ходить вокруг да около и сразу перешла к главному: – Ты попросила Доннела позвонить Яну?

Я гордо кивнула, радуясь тому, что хоть чем-то могу её утешить.

– Да. Он с утра уплыл на материк и даже, наверно, уже позвонил. Обещал сделать это сразу.

Яринка попыталась шире раскрыть глаза, но лишь болезненно поморщилась.

– Ох… всё болит. Дайка, спасибо тебе! И Ральфу твоему спасибо.

– Пока не за что. – Я осторожно погладила её по плечу через белую больничную рубашку и еле сдержалась, чтобы не сказать, насколько сама удивлена тем, что Ральф согласился на подобную авантюру. – Как думаешь, что сделает Ян, когда всё узнает?

Яринка покачала головой:

– Не знаю. Для меня главное, чтобы Бурхаев не успел заблокировать его карту. Чтобы у Яна были деньги на побег. Не хочу, чтобы он стал таким же, как отец.

– Он никуда не убежит без тебя. – Я была в этом уверена. – Сюда приплывёт.

Яринка беспомощно всхлипнула, и я увидела, что на самом деле её спокойствие – показное, поверхностное, готовое вдребезги разбиться в любой момент.

– Хорошо, если приплывёт, – прошептала она. – Хоть попрощаемся.

Я не нашлась с ответом. Успокаивать, говорить, что всё наладится, в такой ситуации было бы насквозь лицемерно. Яринка не дура и не хуже меня видит, что на этот раз дела по-настоящему плохи.

– Ральф говорит – надо терпеть. – Это единственное, что пришло мне в голову. – Если ты попытаешься убить Бурхаева, если даже хоть поцарапаешь его, тебя могут отдать… такому, как Ховрин. Насовсем.

Рассказывать Яринке про грозящее ей наказание в виде долгой и мучительной смерти, заснятой на видео для дальнейшей продажи извращенцам, я не стала: это было бы слишком жестоко. Но по её потускневшему взгляду поняла, что она сама всё понимает.

– А как ты вообще? Как себя чувствуешь? Что доктор говорит? – зачастила я первое, что пришло в голову, лишь бы разбить эту тягостную тишину.

Яринка оживилась:

– А, нормально всё. Ну, как нормально, выглядит, конечно, жутко, но Бурхаев мне даже нос не сломал, расквасил только. Губы вот разбил, доктор зашивал вчера, синяков наставил. Ещё ребро треснуло, но это он на меня своей тушей упал, когда я отбрыкивалась. Ну и… там, внутри, есть разрывы, потому что руку пихал. Ничем другим-то не смог, гы-гы. Тюфяк.

– Мудак он, а не тюфяк. – Я невольно сжала кулаки от бессильной ярости. – Хоть бы в море утонул, что ли…

– Оно не тонет. – Я с удивлением увидела, что Яринка скривила губы в попытке рассмеяться, но поморщилась от боли и выдавила лишь сдавленное хихиканье. – Ничего, пока я в таком состоянии, мне нельзя работать. А там, может, он уедет. Хотя нет. Не надо, чтобы сразу уезжал: Яну нужно время…

– Да забудь ты о Яне! – с неожиданно прорвавшейся злостью перебила я. – С Яном ничего не случится, его и пальцем никто не тронет! Нам-то что делать?!

– Нам? – Яринка нарочито равнодушно пожала плечами. – А что мы можем сделать? Ждать твоего Ральфа. Если он вернётся и скажет, что дозвонился до Яна, тогда и будем думать.

Я не успела ответить. Дверь палаты распахнулась, и на пороге возникла Ирэн. Почти такая же, какой я видела её в то утро, когда она пришла сообщить мне о закрытии аукциона. Глаза гневно сверкают, грудь вздымается, губы плотно сжаты.

– Уйди! – бросила она мне и деревянными шагами проследовала к кровати, на которой испуганно притихла Яринка. Остановилась, нервно притопывая туфелькой.

Я поднялась, бросив на подругу извиняющийся взгляд. Вышла, неплотно прикрыла за собой дверь, воровато окинула взглядом пустой коридор и приникла ухом к замочной скважине.

– Объяснись! – приказала в палате Ирэн.

А поскольку ответа от Яринки не последовало, повысила голос:

– Как получилось, что гость был вынужден сам учить тебя хорошим манерам?!

Я заскрипела зубами, невольно царапая косяк. Учить? Вынужден? Вот как здесь это называется?

– Он вам так сказал?! – Похоже, Яринка полностью разделила моё возмущение.

– Именно! – Ирэн почти кричала, её голос перестал быть колокольчиковым, звучал резко и неприятно. – Ты отказалась выполнять свои прямые обязанности перед человеком, заплатившим за это большие деньги! Оказала сопротивление хозяину!

– Он мне не хозяин! – Яринка тоже закричала. – Я с его сыном!

– Он купил тебя! Он, а не его сын! По факту ты принадлежишь ему и не имеешь права ни в чём отказывать! Ты опозорила заведение, вынудила меня приносить господину Бурхаеву извинения и компенсировать неудобства!

Я уже еле сдерживалась, чтобы не распахнуть дверь и не высказать Ирэн всё, что думаю о господине Бурхаеве, о её заведении в целом и о ней самой в частности. Но Яринка сделала это не хуже:

– Ну и зря! Это Бурхаев должен извиняться передо мной, это на него вы должны орать, а не на меня! Я никому не сделала ничего плохого!

Я даже слегка присела, втянув голову в плечи в ожидании реакции Ирэн, но она меня удивила. После ошеломлённой паузы ответила почти спокойно:

– Я прощаю тебя, Ярина, за эти слова. Делаю скидку на твоё состояние и на то, что это первый твой серьёзный проступок. Но я прощаю кого-либо лишь единожды! Не повторяй своих ошибок. Как только доктор разрешит тебе выходить, ты отправишься к господину Бурхаеву и сделаешь всё, чтобы загладить свою вину перед ним. А сейчас хорошенько подумай, прежде чем ответить.

Снова повисла пауза, и я принялась мысленно умолять Яринку быть благоразумной и больше не злить управляющую: ведь разве наши жизни не в её руках? К счастью, подруга понимала это.

– Да, сударыня, – наконец сухо, но смиренно отозвалась она. – Я так и сделаю.

– Вот и умница. – Голос-колокольчик снова зазвенел приветливо и добродушно. – Если господин Бурхаев тебя простит, мы забудем этот случай, как досадное недоразумение. Поправляйся.

Сообразив, что сейчас Ирэн выйдет из палаты, я на цыпочках побежала к лестнице.

Глава 17

Лодка

Ральф вернулся быстро, уже на следующий день после того, как я навещала в клинике Яринку. Она на тот момент всё ещё находилась там: доктор решил перестраховаться и продлить ей постельный режим. А учитывая то, что по выздоровлению подруге предстояло каким-то образом заглаживать «вину» перед Бурхаевым, она не возражала.

Я мучилась от тревоги за неё, за нашу затею и, пусть не была уверена, что Ральф вернётся именно сегодня, но на всякий случай решила подождать его у причала. На сам причал девушек не пускали, и мне пришлось сидеть у закрытых ворот, возле которых прогуливался охранник, поглядывающий на меня очень подозрительно. Ему я показала язык. А приближающийся катер заметила издалека, как и сходящего с него Ральфа. Вскочила ему навстречу, нервно заломила руки.

– Ты уже тут, Лапка? – Ральф подошёл, улыбнулся, чмокнул меня в макушку, и я успокоилась. Он бы не выглядел столь беззаботно, не сумев выполнить просьбу, которая так много для меня значила.

– Ну что? – спросила я, но покосилась на охранника и продолжать не стала, лишь умоляюще заглянула Ральфу в глаза.

Он обнял меня за плечи, повёл прочь от причала. Коротко сказал.

– Да.

Я громко выдохнула на ходу и, не сдержавшись, засыпала его вопросами:

– Ты ещё вчера позвонил? А Ян? Вы поговорили? Он уже знает про то, что Бурхаев собирается отобрать у него все деньги? А…

Ральф чуть сжал моё плечо, заставляя замолчать, и ответил:

– На все вопросы – да. И не только. Этот ваш Ян так забавно отреагировал на новости, что я не успел вовремя бросить трубку.

– Как отреагировал? – опасливо спросила я и даже успела задуматься о том, что скажу Яринке, если окажется, что Ян знать ничего не желает о её бедах.

Но Ральф ответил с лёгким смешком:

– Заплакал. Едва я только успел сказать, что сделал его отец с твоей подружкой, как он разрыдался мне в ухо. Обычно меня так просто с толку не собьёшь, но тут я натурально охренел и не отключился вовремя.

– Заплакал? – Наверное, я тоже охренела, потому что умудрилась споткнуться на ровном месте и не растянулась на дорожке только благодаря своевременной поддержке Ральфа.

– Смотри под ноги! – довольно сердито сказал он, придавая мне вертикальное положение, но я впервые не обратила внимания на его недовольство.

Ян плакал от жалости к Яринке! Что бы сказала об этом Ирэн, какие гормоны обвинила? Так, может быть, любовь – это не благодарность, как я думала последней ночью с Ральфом, а жалость? И насколько сильной должна быть любовь мужчины, чтобы заставить его плакать при одних только словах о боли возлюбленной? С ума сойти, никогда в жизни не видела плачущих мужчин!

Занятая этими мыслями, я не сразу поняла, что мы идём не в глубь острова, не к Айсбергу, а, свернув от причала, шагаем вдоль берега. И не в сторону людных пляжей, а к пустынной галечной полосе, к Русалкиной яме.

– Куда мы? – Я замедлила шаги, но Ральф уверенно потянул меня за собой. Сказал, не останавливаясь:

– Нам есть о чём поговорить. В номере не хочу. Сомневаюсь, чтобы там была прослушка, но перестраховаться всё-таки стоит. Так что прогуляемся.

Я сразу и сильно встревожилась. Не только оттого, что Ральф явно собирался сказать мне что-то очень важное, раз опасался даже ничтожного шанса быть подслушанным, но и потому, что прогулкой это никак не выглядело. Он шагал быстро и решительно, увлекая меня прямиком туда, где в нагромождении тёмных глыб притаилась Русалкина яма, спокойная в этот погожий день, но не менее опасная. По крайней мере, так мне говорила интуиция.

– Ты не испортишь обувь? – робко спросила я, когда песок под нашими ногами сменился галькой, постепенно переходящей в крупные неровные камни.

Ральф не ответил, и я встревожилась ещё больше. Сейчас от улыбки, с которой он сошёл на берег, не осталось и следа. На ходу заглядывая ему в лицо, я видела нахмуренные брови и плотно сжатые губы, но не осмеливалась ни о чём спрашивать, пока мы, уже не шагая, а перепрыгивая с камня на камень, оказались прямо перед коричневыми, нагретыми солнцем валунами, о которые лениво плескался тёмный глубокий прибой.

Ральф, прищурившись, глянул вперёд и вверх, туда, где за малыми глыбами громоздились огромные, уже больше похожие на скалы.

– Мы же не… – начала я, но не успела договорить: сильные руки подхватили меня за бока и взметнули на ближайший камень, выше моего роста. Я взвизгнула, машинально вцепившись руками в его шершавую поверхность, перекинула одну ногу, села. Вопросительно и испуганно обернулась к Ральфу, не понимая, что всё это означает. А он уже оказался рядом со мной, ловко подтянувшись на руках, и теперь стоял, слегка балансируя на неровной, чуть горбатой спине валуна. Внимательно и изучающе оглядывался вокруг.

Я завозилась, устраиваясь поудобнее, повернулась лицом к морю, с некоторой опаской свесила обе ноги над водой. Валун был тёплым от солнца, но не горячим, и сидеть на нём оказалось неожиданно приятно. Если ещё не думать о том, что, возможно, именно отсюда девушки, не нашедшие иного выхода, бросались вниз, в объятия тёмной пучины…

Ральф закончил осматриваться и сел рядом со мной, безжалостно растягивая отутюженные брюки. Непонятно сказал:

– Да, место подходящее. Может, и получится…

– Что получится? Для чего подходящее? – взмолилась я, больше не в силах выносить пытку неизвестностью. Меня пугала плещущаяся подо мной тёмно-зелёная вода, по слухам скрывающая бездонную глубину, пугало само осознание того, что мы находимся в самом жутком месте острова. Конечно, рядом со мной был Ральф, большой и сильный, которому наверняка не страшны никакие русалки, но его странное поведение пугало тоже.

К моему облегчению, длилось это недолго. Ральф, совсем как я недавно, свесил ноги вниз, и теперь мы сидели рядышком, обратив лица к морскому горизонту. Мне вдруг очень захотелось, чтобы он обнял меня, как на картинках, изображающих счастливые парочки на фоне романтических пейзажей. Но вместо этого Доннел запустил руку в нагрудный карман рубашки и вынул сложенный в несколько раз бумажный конверт. Показал мне, многозначительно заломив одну чёрную бровь.

– Что это? – опасливо спросила я.

– А это, Лапочка моя, – я никак не могла понять эмоцию, звучавшую в его голосе: некое досадливое недоумение, словно он сам не верил в то, что говорит, – сердечное послание твоей Ярине от её Яна.

Я просияла, разом забыв обо всех тревогах, потянулась за конвертом. Но Ральф отдёрнул руку.

– Не так сразу. Прежде, чем ты или твоя подруга прочитаете это, я хочу кое о чём предупредить.

Я была согласна на какие угодно предупреждения, лишь бы скорее получить письмо и бежать радовать Яринку, но Ральф смотрел строго и серьёзно. Поэтому, чтобы поторопить его, я спросила первое, что пришло в голову:

– Вы виделись с Яном?

– Разумеется, виделись, раз он мне письмо передал. – В голосе Ральфа снова засквозила досада. – До сих пор не понимаю, зачем согласился на эту встречу. Не иначе как идиотизм заразен. Но бурхаевский отпрыск так ревел и просил… Вот я и разрешил ему подъехать. Но прежде, чем ты прочтёшь то, что он написал…

Я впервые позволила себе перебить Ральфа:

– Я не буду читать! Это письмо для Яринки, не для меня.

Доннел снова заломил бровь, как бы спрашивая, не желаю ли я сказать что-нибудь ещё? От этого я сразу стушевалась, опустила глаза, но упрямо повторила:

– Не буду читать чужое письмо.

– Отлично, – вдруг легко согласился Ральф и начал разворачивать конверт. – Тогда я сам прочитаю его тебе вслух.

Я протестующе дёрнулась.

– Как прочитаешь? Ты… ты уже читал?!

– Разумеется. – Он даже не счёл нужным посмотреть на меня, занятый вскрытием конверта. – Я, может, и сглупил, ввязавшись в ваши авантюры, но ещё не настолько выжил из ума, чтобы дать использовать себя вслепую.

Моему возмущению не было предела. Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю по поводу этого поступка, но Ральф не дал мне такой возможности. Продолжая одной рукой держать уже развёрнутое письмо, вторую он протянул и положил мне на шею, под затылком. Начал ласково почёсывать и поглаживать, отчего я невольно зажмурилась, как жмурятся кошки, когда их щекочут за ухом.

С моря тянул ровный бриз, и благодаря ему здесь не было жарко, несмотря на полуденное солнце, стоящее в зените. Пологие волны под нами переливались всеми оттенками зелени, лениво плеща о камни. И, посмотрев на них, я сказала совсем не то, что хотела изначально:

– Ральф, какая здесь глубина?

Он глянул на меня удивлённо, очевидно, ожидая совсем других слов, потом пожал плечами:

– Не думаю, что очень глубоко. Это искусственный остров, а значит, ставили его на отмели. Хотя, для того чтобы утонуть, более чем достаточно, если ты об этом. Почему тебя это вдруг заинтересовало?

Теперь пожала плечами я. Не говорить же, в самом деле, о том, что мне неуютно сидеть, болтая ногами над этой, неизвестно как далеко уходящей вниз бездной? И почему Ральф выбрал для разговора именно Русалкину яму? Ведь я говорила о том, какое здесь нехорошее место!

Я покосилась на него и, увидев, что Доннел уже шевелит губами, собираясь читать письмо Яна, отчаянно замотала головой:

– Не надо! Яринка на меня обидится, если узнает, что я это слушала!

– Ну, хорошо, – неожиданно легко согласился Ральф. – Читать не буду, тем более что там больше соплей, чем дела. Своими словами расскажу. Но сразу предупреждаю – не радуйся, пожалуйста. Не хочу потом расстраивать тебя ещё больше.

Последние слова Ральфа насторожили, и я решила всё-таки выслушать то, о чём писал Ян моей подруге. Надеюсь, она меня простит. Тем более что Доннел всё равно настоит на своём, и я не уйду отсюда, пока не узнаю всё, что он намерен до меня донести. Поэтому опустив взгляд на плещущийся под моими сандалиями прибой, я сложила руки на коленях, всем своим видом изобразив смирение перед неизбежным.

Убедившись, что возражений с моей стороны больше не поступает, Ральф ровно заговорил, продолжая поглаживать мою шею, перебирая пальцами распущенные волосы.

– Выходит так, Худышка, что этот бурхаевский мажор серьёзно запал на твою подружку. Настолько серьёзно, что не боится пойти не только против воли отца, но и против закона. Какие-то свои деньги у него уже были, а кроме этого, он знал код от домашнего сейфа. И вчера в нём побывал. Теперь Бурхаев-старший, вернувшись домой, обнаружит там пропажу не только единственного наследничка, но и кое-каких сбережений. Лично я уверен, что он не обеднеет – вряд ли дома хранилась большая сумма, – но вашему Яну и того должно хватить на осуществление задуманного…

– Это он тебе рассказал? – не сдержалась я, хоть и собиралась сначала выслушать всё до конца, а уже потом задавать вопросы.

Ральф прекратил поглаживания и слегка дёрнул меня за прядь волос на затылке, явно недовольный тем, что его перебили. Но ответил тем же ровным тоном:

– Нет, конечно. С чего бы ему посвящать меня в такие неловкие подробности? Это он имел глупость написать в письме. Наверно, надеялся, что твою подружку немного утешат потери, понесённые её обидчиком. Вообще, большую часть письма он извиняется за отца, очень нудно и слезливо.

Я метнула на Ральфа гневный взгляд. Его циничный тон коробил меня, сама-то я находила переживания Яна достойными всяческого уважения. А то, что он нашёл в себе силы нести ответственность за поведение отца, – делало ему честь вдвойне.

Ральф не заметил моей реакции; а может, только сделал вид, что не заметил. Продолжил так же буднично:

– В любом случае спёртые у бати деньги парнишка решил потратить с пользой. Завтрашней ночью он приплывёт сюда на нанятой по такому случаю лодке и заберёт твою подружку. Вместе с тобой, если вы так захотите.

Я замерла. Пологие волны продолжали плескаться под нами в ловушке камней, ровный ветер с моря трепал мои волосы и одежду, рука Ральфа ласкала шею, но всё это вдруг отодвинулось в дальние дали, было вытеснено одним ярким, как вспышка, воспоминанием.

…Пасмурный ветреный день. Я ещё вся в бинтах, мы с Яринкой впервые обошли вокруг острова и приблизились к Русалкиной яме. На море почти шторм, прибой ревёт, как беснующийся зверь. Яринка говорит, что пора уходить, и мы поворачиваемся спиной к морю. Я неловко оскальзываюсь на камнях и внезапно ловлю себя на мысли, что, когда придётся идти сюда ночью, нужно будет надеть более удобную обувь. Ветреной ночью, где лишь полная луна и брошенная ею через море дорожка дрожащего света…

Выходит, я тогда уже знала, что нам предстоит пробираться сюда в темноте? Пробираться тайком, чтобы умчаться прочь по чёрным водам Русалкиной ямы? Вот уж не думала, что именно это место станет нашим освобождением. А впрочем, почему нет? Ведь оно уже не раз было им для тех девушек, что нашли здесь свой единственный выход из безнадёжной ситуации. Вот только я и Яринка, скорее всего, окажемся первыми и единственными, кого Русалкина яма отпустит на волю без рыбьих хвостов…

Незаметно для себя я начала улыбаться. Где-то слышала слова о том, что любая история всегда повторяется дважды. Колесо судьбы вращается и рано или поздно приносит нас к тому, что уже когда-то было пройдено. И пусть на этот раз вместо тёмного леса и пожара за спиной будет чёрная вода над морской бездной, суть от этого не меняется.

В реальность меня вернул голос Доннела, сердитый и виноватый одновременно:

– Ну предупредил же – не радуйся!

Я обернулась к нему, торопливо прогнав из головы картину бескрайнего ночного моря, которое вдруг перестало быть преградой к свободе, обернувшись, напротив, дорогой к ней. Встревоженно спросила:

– Думаешь, не получится?

– Ну почему же… – Ральф отвёл глаза. – Может, и получится. Я специально пришёл сюда посмотреть, насколько реален замысел бурхаевского сынка. Вижу, что вполне реален. Место уединённое, с причала не просматривается, небольшая лодка в темноте может подойти незамеченной. Если, конечно, у пацана хватит ума не брать судно с мотором и дойти сюда на вёслах или под парусом.

Но я не сомневалась, что всё это Ян понимал и учёл, ведь, если верить словам Яринки, а у меня не было повода им не верить, Ян вообще был парнем неглупым. И раз даже Ральф говорит, что всё может получиться…

– Не радуйся! – На этот раз голос Ральфа прозвучал резче, а рука, лежащая на моей шее, потяжелела. – Мне и так очень тяжело говорить то, что я должен тебе сказать.

Теперь я посмотрела на него со страхом, и он снова отвёл глаза, что напугало меня ещё больше. Я попыталась придвинуться ближе к нему, прижаться плечом, неосознанно ища утешения, но Доннел удержал меня на расстоянии, сжав рукой шею. Сжал слегка, ласково, но я всё равно ощутила себя кутёнком, взятым за шкирку.

И прозвучавшие затем слова Ральфа только усилили это чувство, захлопнули ловушку, которая неумолимо смыкалась вокруг меня последние дни.

– Тебе не надо радоваться, Лапка. Потому что, если даже у младшего Бурхаева всё получится, ты никуда не поплывёшь с ним и своей подругой. Ты в любом случае останешься здесь.

Как можно не верить в приметы и предчувствия, если знамения окружают нас на протяжении всей жизни? Я уже не говорю про голос-без-слов, неоднократно подсказывавший мне выход из трудных ситуаций: его я давно научилась воспринимать, как нечто обыденное. Но даже у меня пробежали по коже мурашки, когда я увидела, что ночь Яринкиного побега оказалась именно такой, какой пригрезилась мне в мимолётном видении больше года назад.

Полная оранжевая луна плыла по небу, простирая через море колеблющуюся дорожку золотистого света. Звёзды стыдливо померкли в её самодовольном сиянии.

– Как светло! – в страхе пискнула нетвёрдо шагающая рядом со мной Яринка. – А если охрана заметит лодку?

– Не заметит. – Утешение, не имеющее под собой никаких оснований, но больше я ничем не могла её утешить. – Зато волн почти нет. Вот где повезло.

Это действительно было везением. Будь море неспокойным, никакая лодка не подошла бы к камням Русалкиной ямы вплотную, а значит, Яринке пришлось бы самой как-то плыть до неё. Плавать она умела неплохо, но не в том состоянии, в каком находилась сейчас. Трещина в ребре давала о себе знать постоянной болью, лицо и тело покрывали синяки, но и это бы ещё ничего, вот только подруга совсем ослабела от выматывающей смеси страха и надежды. Я чувствовала её до предела натянутые нервы, как свои.

Мы миновали последнюю освещённую улочку и вышли на ночной пляж. Теперь впереди были только море и темнота, позолоченная лунным светом. Я придержала Яринку за локоть, настороженно огляделась вокруг. Как и ожидалось, гости в такую погожую ночь не желали сидеть по своим номерам. Даже сейчас, в самый глухой час, ближе к утру, они и не думали идти спать. В отдалении несколько мужчин плескались в море, кто-то звенел бокалами на шезлонгах, неподалёку звучал пьяный смех. С одной стороны, это было даже хорошо: на нас никто не обратит внимания, не заподозрит ничего дурного в ещё двух гуляющих под луной фигурах. Но с другой – вдруг кому приспичит любоваться лунным морем именно в тот момент, когда лодка Яна будет отходить от острова?

Яринка наверняка думала о том же и нервно кусала губы, вцепившись в мою руку. Сегодня в нашем тандеме она была ведомой. И не только по причине болезненного состояния. Начиная со вчерашнего вечера, когда я принесла ей письмо Яна, мне пришлось буквально заставлять подругу пойти на этот побег.

Когда, помня о возможной прослушке, я с разрешения доктора увела её из клиники на одну из скамеек в тени пальм и сказала, что должна остаться на острове, Яринка закатила мне истерику. Мы чуть не поссорились впервые за всю историю нашей дружбы. Я сдавленным шёпотом кричала о том, что мне, в отличие от неё, оставаться здесь безопасно: Ральф никому не даст меня в обиду. Яринка так же приглушенно, но не менее эмоционально живописала то, какой она станет эгоисткой, предательницей и просто сволочью, если бросит меня одну.

Не помню, сколько времени мы препирались: я была ужасно зла, и от того, чтобы не взять подругу за плечи и не начать трясти, как грушу, меня удерживало лишь её плачевно-побитое состояние. Но не факт, что удерживало бы и дальше, продолжай она упрямиться; однако этого не произошло. В какой-то момент Яринка замолчала на полуслове и разрыдалась, обняв меня так порывисто и внезапно, что я чуть не свалилась со скамьи вместе с ней. «Прости, я очень боюсь!» – шептала она мне сквозь слёзы, а я гладила её по потускневшим волосам и только повторяла, что правильно боится, что Бурхаева надо бояться, что он не оставит её в покое, и, если есть шанс бежать, то глупо им не воспользоваться.

Яринка так и не сказала «да», но я всё решила и сделала за неё. Собрала в небольшую сумку кое-что из вещей, разведала наиболее быстрый и скрытый путь до Русалкиной ямы и, наконец, уговорила доктора отпустить подругу ночевать домой. Она весь вчерашний вечер и весь сегодняшний день молчала, держа глаза на мокром месте, я постоянно ловила на себе её полный боли взгляд. В такие моменты мне хотелось закричать и заплакать, безудержно разрыдаться, как сделала сама Яринка на скамье перед больницей, но я держалась. Да, было очень трудно, почти невозможно представить свою жизнь без лучшей подруги, единственного теперь (Ральфа я больше вряд ли могу таковым считать) близкого человека. Как представить бесконечную череду дней и ночей без наших разговоров, прогулок, без её шуток и дурачества? К кому я теперь пойду, когда станет одиноко, кому пожалуюсь в тоскливый час? Ради кого буду бороться? Яринка уходила, и с ней уходили моя сила, моё упрямство, моя надежда на что-то лучшее, всё то, благодаря чему я держалась здесь все эти месяцы…

Но такие мысли были слишком безнадёжны, поэтому я заперла их в подвале своего сознания, закрыла на сто замков. Потом. Потом, когда Яринка будет в безопасности, у меня хватит на это времени, уж тогда мне ничто не помешает плакать хоть целыми днями. А пока надо просто делать то, что должно, и не допустить ошибки. Второй попытки нам никто не даст. И, как бы мне ни было плохо без Яринки, это будет в тысячу раз лучше, чем снова увидеть её избитой, истерзанной, с погасшим взглядом заплывших глаз…

Поэтому сейчас я решительно тянула подругу за собой, несмотря на праздно шатающихся неподалёку гостей, несмотря на яркую, как прожектор, луну, заливающую всё вокруг оранжевым светом, несмотря на то что не знала, насколько ещё хватит моей решительности.

Мы двигались вдоль пляжей в тени домов, не прячась, но и не высовываясь на открытое пространство. Если сейчас нас встретит кто-то из охранников, вряд ли у него возникнут какие-то вопросы: гулять по острову никому не возбранялось в любое время суток. Насторожить могла разве что Яринкина сумка, перекинутая через моё плечо, но про неё мы знали, что сказать. В Русалкиной яме нам тоже ничего не грозило. Вряд ли там кто-то мог появиться в тёмное время суток: здешние легенды берегли это место лучше всякой охраны даже днём. Пожалуй, только время играло против нас. Оно неуклонно двигалось к рассвету, а до этого момента лодка, на которой Ян увезёт Яринку, должна уже скрыться за горизонтом.

Не иначе, как подруга читала мои мысли, потому что шепнула на ходу:

– Как думаешь, он уже там? Если ещё нет, мы не успеем…

– Должен быть там, – тем же заговорщическим тоном, хотя вокруг никого не было, ответила я. – В письме же написал, что подплывёт с темнотой и будет ждать в камнях.

– Если только его не заметили раньше. Если охрана не поймала…

– Да ну! – нарочито небрежно отмахнулась я. – Тогда бы уже все об этом знали, тут же сплетни вмиг разлетаются! И Бурхаев бы визжал на весь остров…

Яринка нервно хихикнула. Кажется, мне удалось частично её успокоить, но сама я никакого спокойствия не испытывала. Если охрана засекла подходящую к берегу лодку и встретила её, то это не обязательно должно было стать известно обитателям Оазиса. По крайней мере не сегодня. Тогда мы могли прождать в Русалкиной яме до рассвета. А вернувшись в дом ни с чем, обнаружить там Бурхаева и Ирэн, жаждущих расправы над несостоявшимися беглянками.

Постепенно смех, голоса и звон бокалов отдалялись. Чем дальше мы уходили от центральных пляжей, тем реже встречались цветные фонарики и качающиеся на ветру перемигивающиеся гирлянды. Теперь справа от нас тянулись нежилые здания: склады, подстанции, бетонные коробки без окон непонятного назначения, за стенами которых что-то мерно гудело. Когда и они сменились глухим забором, я невольно замедлила шаг: Русалкина яма была совсем рядом. Русалкина яма, а с нею – момент истины.

– Дайка… – жалобно шепнула рядом Яринка, видимо охваченная тем же смятением. Но её слабый дрожащий голос придал мне решимости, и я, покрепче сжав руку подруги, устремилась вперёд. Чем быстрее всё закончится, тем лучше. Да и луна, миновав точку зенита, угрожающе клонилась к западу, напоминая о приближающемся рассвете.

Вообще этому яркому до неприличия светилу следовало отдать должное. Не знаю, чем я думала, не взяв с собой даже планшета, чтобы подсвечивать им дорогу в кромешной темноте южной ночи, но не будь луны, мы бы добрались до места назначения с разбитыми носами и лбами: нагромождения камней перед Русалкиной ямой и днём представляли собой сложное препятствие. Но сегодня благодаря жёлтому лунному свету, заливающему окружающее пространство, нам удалось достичь цели без потерь.

Яринка, которую до этого мне приходилось волочь чуть ли не на буксире, почуяв конец пути, вырвалась вперёд и резво скакала по камням, кривясь на один, помятый Бурхаевым бок. Я слышала её прерывистое, со всхлипами, дыхание и на какой-то миг испугалась, что она начнёт в голос звать Яна. Не начала, только едва слышно что-то шептала на ходу. Я различила слова «мамочка» и «пожалуйста», из чего сделала вывод, что это была своеобразная молитва. И мысленно горячо присоединилась к ней, обращаясь сразу ко всему сущему: морю, небу и луне, прося у них помощи и защиты в этот смутный опасный час.

Словно в ответ на нашу общую мольбу длинные чёрные тени глыб Русалкиной ямы потянулись нам навстречу, спеша обнять, укрыть и спрятать. В моём сознании на миг ярко ожила картина из прошлого: я и Яринка, пригнувшись, бежим через открытое, освещённое фонарным светом пространство к ночной церкви, стремясь быстрее укрыться в её тени. История всегда повторяется дважды…

Подруга впереди негромко вскрикнула, и моё сердце оборвалась. Засада? Я неловко замерла, силясь разглядеть что-либо в темноте каменных нагромождений. Луна оранжевым прожектором била в глаза, и сделать это было нелегко. А потом уже не понадобилось.

Сквозь лёгкий плеск прибоя до моих ушей долетел счастливый Яринкин смех, звуки поцелуев, обрывки восторженных восклицаний: «Пришёл… пришёл за мной!» – и, облегчённо выдохнув, остаток пути я преодолела уже не торопясь, давая влюблённым возможность насладиться встречей наедине. Правда, для этого времени им понадобилось куда больше, чем мне, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние даже неспешным шагом. Я терпеливо стояла рядом, деликатно глядя в сторону, а они всё обнимались, целовались, и, кажется, оба ревели, шумно шмыгая носами. Ян безостановочно просил у Яринки прощения за то, что ей пришлось пережить, а подруга утешала его. Мне эта мелодрама уже начала надоедать, и я принялась скучающе оглядываться, благо, к тому времени глаза почти привыкли к царящей среди глыб тьме. И вздрогнула.

– Привет! – довольно дружелюбно поздоровалась со мной неподвижная фигура, застывшая в стороне и только сейчас мною замеченная.

– П… привет, – испуганно отозвалась я, силясь разглядеть это новое, возникшее на сцене лицо.

Лицо оказалось высоким и стройным парнем – узнать что-то большее мне не позволила темнота. Но, к счастью, наш обмен приветствиями отвлёк Яринку и Яна друг от друга, вернув в суровую действительность.

– Здравствуй, Дайка, – Чуть смущённый Ян шагнул ко мне, протянул руку. – Спасибо тебе за помощь.

Мне доводилось много раз видеть Яна со стороны: и одного, и с Яринкой, – но вот общаться нам до сих пор не пришлось, поэтому сейчас я с интересом, хоть и тоже не без некоторого смущения, обменялась с ним неловким рукопожатием.

– Привет. И тебе спасибо, что приплыл.

Яринка, державшая Яна за локоть и волшебным образом мгновенно вернувшая себе обычную насмешливую уверенность, закатила глаза.

– Да-да, всем привет, всем спасибо! Может, уже перейдём к тому, зачем мы здесь собрались?

– Э, нет! – неожиданно ответил ей стоящий в стороне незнакомый парень, и, судя по тому, как Яринка подпрыгнула от неожиданности, она его до сих пор тоже не замечала. – Давайте уж соблюдём все правила приличия и представимся друг другу.

– Да. – Ян протянул руку своему спутнику. – Это Ига, мой лучший друг и единомышленник. Он помог мне обойти береговую охрану и пересечь фарватер, вряд ли без него вообще что-то получилось бы.

– Не так уж это было и трудно, – с ноткой пренебрежения отозвался друг и единомышленник со странным именем Ига. – Я бы даже сказал – возмутительно легко.

Он подошёл к нам почти вплотную, и теперь я могла более-менее разглядеть четвёртого участника нашей авантюры. Довольно худой парень, очень молодой, возможно, даже моложе Яна, со светлыми волосами, живописно растрепавшимися под морским бризом.

– Ига, это Ярина, моя девушка и будущая жена, – не обратив внимания на хвастливое замечание друга, продолжил Ян и приобнял Яринку за плечи. – А это её лучшая подруга Дайка.

Мы с Игой обменялись вежливыми кивками. До меня только сейчас дошло, что непонятное имя Ига – скорее всего, сокращение от Игоря. Видимо, за пределами приютских стен искажения православных имён порицались не так строго, как я привыкла считать.

– Идёмте! – Решив, что знакомство состоялось, Ян двинулся между глыбами к морю, увлекая за собой Яринку. – Мы сумели вытащить лодку на берег и спрятать в камнях, теперь понадобится некоторое время, чтобы снова спустить её на воду. Потом ещё часа два грести в темпе марша.

– Отсюда до земли всего два часа на лодке?! – изумилась я, прежде чем успела сообразить, какую чушь ляпнула. После года жизни на острове мне бы уже полагалось знать, что земля, находящаяся на расстоянии двух часов вёсельного хода, была бы видна на горизонте. По крайней мере с Айсберга точно.

Но никто не засмеялся. Ига вздохнул:

– Если бы…

А Ян грустно объяснил:

– Два часа – это только, чтобы уплыть из зоны слышимости на вёслах и иметь возможность запустить мотор.

Велико было искушение спросить: а как далеко вообще до материка: неважно, на вёслах ли, на моторе? Какое расстояние отделяет меня от свободы, сколько километров синей глади? Но я промолчала, боясь сморозить новую глупость. Да и время уже не позволяло отвлекаться на болтовню.

Гуськом мы пробрались через нагромождение глыб и снова вышли под лунный свет уже со стороны моря. И там я сразу увидела лодку.

В Маслятах лодки тоже были. На них наши рыбаки ходили по безымянной речушке, на берегу которой стояла деревня. Но то были тяжёлые неповоротливые «ящики» из плохо оструганной древесины. Здесь же лодка оказалась надувной, овальной, аккуратной, на вид лёгкой и звонкой, как поплавок. Не составляло труда представить, как игриво запрыгает она на морской зыби, взлетая с волны на волну. Я даже губу закусила от обиды, что плыть по ночному морю на таком воздушном чуде предстоит не мне…

Ига и Ян наклонились, с двух сторон подхватили лодку и, спотыкаясь на камнях, понесли её к воде. Только сейчас в свете луны я заметила, что оба парня насквозь мокрые: видимо, пристать к крутому берегу Русалкиной ямы оказалось делом непростым даже на таком судёнышке.

– Дайка… – Яринка неслышно подошла, горячей ладонью сжала мой локоть, и я вздрогнула от неожиданности. – Дайка, пойдём с нами, пожалуйста. Уплывём вместе.

Я только вздохнула. Она говорила мне это много раз, начиная со вчерашнего вечера. И я неизменно отвечала одно и то же. Что Доннел (да, теперь только Доннел, не Ральф!) поставил мне бескомпромиссное условие: или я обещаю ему остаться на острове, и тогда он позволит спастись моей подруге, или письмо Яна попадёт в руки папаше Бурхаеву. Что я дала такое обещание. Что это самое разумное решение, учитывая то, насколько опасно стало для Яринки находиться в Оазисе.

Я отвечала так столько раз, сколько раз она спрашивала. Ответила и сейчас, равнодушно, заученно, без каких-либо эмоций. Эмоции потом. Но теперь Яринка, выслушав меня, не сникла, как раньше, а упрямо тряхнула волосами, прищурила оттенённые синяками глаза.

– К чёрту обещания! – Даже голос её стал прежним, она больше не шепелявила разбитыми губами. – Ты никому ничего не должна! Просто садись с нами в лодку – и всё. Твоего Доннела здесь нет, и остановить тебя он не успеет. А когда спохватится, мы будем уже далеко. А там как-нибудь выкрутимся. Главное, чтобы вместе!

Раздался громкий всплеск. Парни уронили лодку в воду с метровой высоты, и теперь Ига придерживал её за весло, а Ян, торопливо прыгая по камням, направлялся к нам.

Яринка потянула меня к себе, глядя умоляющими глазами. Но я не двинулась с места.

Нет, не данное Доннелу слово держало меня. После нашего последнего разговора я считала себя полностью свободной от любых обязательств по отношению к нему. Кроме разве что оговорённых условиями контракта. И сейчас я бы, не задумываясь, нарушила своё обещание, если бы знала, что это приблизит меня к свободе и не будет иметь негативных последствий. Но это было не так. Не могу сказать, откуда мне это было известно, но грозное предупреждение разливалось в ночном воздухе, в золотом лунном свете, оно звучало в плеске прибоя, морским бризом посвистывало в ушах.

И проигнорировать его было невозможно.

Я подалась вперёд, крепко, до дрожи обняла Яринку. Она вскрикнула от боли в надтреснутом ребре, но не отстранилась, только всхлипнула. Чтобы не дать ей расплакаться и не заплакать самой, я быстро заговорила:

– Ты всё помнишь? Наш тайник в лесу! Оставь в нём письмо, а я доберусь туда в любом случае, рано или поздно.

Это мы обсудили ещё вчера ночью, когда Яринка незаметно выбралась из палаты, и мы долго шептались, спрятавшись в кустах за клиникой. Поклялись найти друг друга на материке, местом встречи выбрали лес за забором приюта, способом связи – тайник под поваленной сосной, где целую вечность назад прятали наши рогатки. Да, далеко. Да, ненадёжно. Но после всего пережитого это уже не казалось проблемой.

– Я не уеду на Запад без тебя, – сказала Яринка, прижимаясь лбом к моему лбу и заглядывая в глаза. – Я буду ждать, сколько нужно. Убеги отсюда, Дайка. Уплыви, улети! Ты сможешь.

– Смогу, – спокойно и честно подтвердила я, потому что в тот момент сама верила в это.

– Любимая, нам пора, – извиняющимся тоном сказал Ян, который, оказывается, уже какое-то время стоял рядом с нами. Осторожно взял Яринку за плечо и потянул к себе.

Она успела поймать мою руку, наши пальцы переплелись, и ещё какую-то секунду мы были вместе. А потом парень, который отныне занял в Яринкиной жизни моё место – место самого близкого человека, – повёл её прочь.

Он ничего не спросил, хотя наверняка ожидал, что в лодку мы сядем вместе, но, видимо, о чём-то догадался, потому что, перед тем как уйти, внимательно посмотрел на меня и склонил голову.

– Спасибо тебе. Мы не забудем.

Я лишь кивнула в ответ, боясь, что не сдержу слёз, если заговорю. И потом только смотрела, как Яринка и Ян спрыгивают с камней в лодку, как устраиваются в ней – парни у бортов, Яринка на носу, лицом ко мне. Как поднимаются и опускаются вёсла, отталкиваясь от вод Русалкиной ямы, и маленькое, почти игрушечное судно начинает скользить прочь, качаясь на лёгкой зыби. Как Яринка машет мне тонкой рукой, пока пелена всё-таки пролившихся слёз не скрывает от меня и её, и море, и безжалостный лунный свет…

Глава 18

Ссора

Не знаю, сколько времени я ещё провела на берегу Русалкиной ямы. Помню только, что сначала до боли в глазах всматривалась в морскую лунную даль, надеясь в последний раз увидеть там чёрную точку – лодку, увозящую мою единственную подругу. Потом опустилась на один из камней, обняла руками колени и сжалась в комок. Слёз больше не было, как не было и радости от того, что побег увенчался успехом, а Яринка теперь в безопасности. Все эмоции остались позади, и я не имела ничего против такого состояния, даже не отказалась бы остаться в нём навсегда, но в глубине души знала, что это лишь краткая передышка, минутка затишья перед бурей. Всё потом будет: и невыносимая тоска по Яринке, и чёрное одиночество, и, несмотря на это, – гордое понимание того, что я сделала всё как надо. Им я и утешусь, уж его-то у меня никто не отнимет. А пока можно и отдохнуть, наслаждалась абсолютным штилем и пустотой в душе.

Странно, но даже находиться в Русалкиной яме посреди ночи оказалось совсем не страшно. Я больше не думала ни о зловещей глубине рядом, ни о том, что это место было последним, что увидели в своей жизни девушки, тоже воспользовавшиеся Русалкиной ямой как путём на свободу. Но сейчас я сама стала её частью, слилась с темнотой и безлюдьем, и мне здесь ничего не грозило.

Тем более что я была не одна. Чувствовала это совершенно точно, как до этого чувствовала, что нельзя пытаться бежать с Яринкой. Поэтому не встревожилась и не оглянулась, услышав сзади приближающиеся шаги. Не пошевелилась, когда они стихли у меня за спиной. И, лишь когда тёплая рука легла мне на плечо, нехотя подняла голову.

– Я горжусь тобой, – тихо и серьёзно сказал Ральф.

Луна мягко светила ему в лицо, скрадывая морщины, оттеняя глаза и губы, делая его почти красивым. Но для меня это была теперь чужая и отталкивающая красота.

Не дождавшись ответа, наверняка почувствовав, как закаменело моё плечо под его рукой, Доннел тем не менее не отстранился. Напротив, сказал мягко, почти ласково:

– Надо уходить, Лапка. Скоро начнёт светать, и лучше к этому времени тебе быть в своей постели.

Ещё несколько секунд я не шевелилась, пытаясь продлить состояние спасительной пустоты в душе, потом медленно поднялась. Не потому, что боялась ослушаться Ральфа, просто понимала: сколько ни тяни, а время не остановишь. Новый день неотвратимо приближался, и встречать его лучше не здесь.

Оказавшись на ногах, я бросила последний взгляд на простертую через море лунную дорожку, по которой уплыла от меня Яринка. Попыталась представить, как несётся она сейчас по волнам, вольная, счастливая, а вокруг неё – только бескрайнее море и небо. В добрый путь, родная…

– Осторожно! – Ральф подхватил меня под локоть и удержал на ногах, когда я, ничего не видя из-за вновь набежавших слёз, шагнула с очередного камня в пустоту. И уже не отпускал, пока мы не оставили за спиной нагромождения тёмных глыб и не ступили с гальки на песок.

Там я остановилась и присела на корточки, словно для того, чтобы потуже завязать шнурки на ботинках, но на самом деле избавляясь от руки Ральфа. Я вообще надеялась, что он уйдёт: ведь я осталась на острове и уже никуда не денусь, – но Доннел терпеливо стоял рядом, пока я возилась с обувью. Наконец, поняв, что отделаться от него не удастся, я поднялась и побрела по пляжу, песок которого под лунным светом выглядел почти красным, марсианским, если верить астрономической энциклопедии, когда-то раздобытой для нас Дэном.

Ральф молча шагал рядом со мной, не то оберегая, не то конвоируя, но взять за руку больше не пытался. Русалкина яма осталась позади, как и мрачные нежилые строения на её берегу, и теперь слева снова уютно горели разноцветные фонари и развешанные на деревьях гирлянды. Но ни смеха гостей, ни звона их бокалов больше не слышалось: даже самые развесёлые гуляки угомонились в этот предутренний час.

Я представила, как возвращаюсь в пустой номер, где уже никогда не зазвучит Яринкин смех, как ложусь в холодную постель и слушаю влетающий в открытое окно шум прибоя – неизменное звуковое сопровождение моей здешней жизни… И съёжила плечи от первого, но далеко не последнего, в чём я была уверена, приступа глухой тоски. Какое ещё бесчисленное множество раз мне предстоит засыпать и просыпаться одной на этом проклятом Богом (если Он, конечно, есть) рукотворном острове?

Впрочем, почему одной? И кто сказал, что остаток ночи я проведу в нашем домике?

Я покосилась на шагающего рядом Доннела. Вот кто по-прежнему решает, где и с кем мне спать. Разве не за этим он оставил меня в Оазисе?

– Мне идти к тебе в номер? – спросила я и сама удивилась тому, как холодно и отстранённо прозвучал мой голос. Никогда раньше я не позволяла себе разговаривать с Ральфом таким тоном.

Он ответил не сразу, словно тоже был удивлён. Но когда, наконец, заговорил, я не услышала в свой адрес ни нотки досады или раздражения:

– Как тебе угодно, Худышка. Хочешь пойти ко мне?

– Нет! – быстро ответила я. Быстрее и резче, чем мне бы хотелось, но Ральф не рассердился и на этот раз.

– Как тебе угодно, – повторил он.

Я уловила в его голосе нотку сожаления и испытала мгновенную злую радость. Сударь Доннел думал, что, шантажом и угрозами разлучив меня с Яринкой, сумеет оставить в своём владении не только моё тело, но и душу? А вот не выйдет.

Молча мы дошли до первой лестницы, уводящей с пляжей наверх, через хитросплетения узких улочек и переулков Оазиса к сияющему над всем этим, как исполинская елочная игрушка, Айсбергу. Здесь, у поворота к нашему домику, я не выдержала и, остановившись, задала вопрос, который не давал мне покоя с момента нашего с Ральфом последнего разговора:

– Если бы я села в лодку с Яринкой, что бы ты сделал?

Ральф молчал; я видела, что он не хочет отвечать, но упрямо стояла на месте, вопросительно глядя снизу вверх на его резкий профиль.

Наконец Доннел коротко сказал:

– Я был бы вынужден сделать то, что обещал. Остановить вас всех.

Я удовлетворённо кивнула сама себе: правильно сделала, что не поддалась на Яринкины уговоры и не провалила этим всю затею. Значит, и жалеть не о чём. Хорошо.

– Я пойду? – Ральф оставался моим хозяином, и я не осмелилась просто взять и уйти, не получив на это его разрешения.

– Нет, – неожиданно он одной рукой резко взял меня за плечо и развернул лицом к себе, а второй придержал за подбородок, не давая отвернуться. Заглянул в глаза.

– Ты помнишь, что я тебе говорил? Почему я не могу тебя отпустить?

Я помнила. Отлично помнила наш разговор в день его возвращения, когда он передал мне письмо Яна и поставил перед выбором: свобода Яринки в обмен на мою. Конечно, первое, о чём я спросила, услышав такое, – почему? Ответ меня не убедил.

Наверное, именно это сейчас отразилось на моём лице: я услышала, как Ральф с бессильной досадой скрипнул зубами.

– Да пойми, глупая, ты же совершенно не социолизированный ребёнок! Ничегошеньки не видела, кроме своей деревни в лесу, потом приюта и вот теперь – этого острова. Почему ты не можешь просто поверить в то, что здесь тебе будет лучше и, главное, – безопаснее?

Теперь заскрипела зубами я. А почему бы ему просто не понять, что для меня возможность быть рядом с Яринкой важнее безопасности?! Нашёл чем пугать!

Ральф продолжал говорить, но всё это я уже слышала в прошлый раз. Да, он заботится обо мне. Да, я представления не имею о том, на что обрекла бы себя, даже если бы сумела найти Дэна, Михаила Юрьевича и всех других. Да, при самом удачном раскладе мне предстояло лишь несколько тяжёлых лет в подполье, которые всё равно рано или поздно закончились бы арестом, а то и гибелью. Да, побега на Запад мне не видать, как своих ушей, потому что это всего лишь замануха для вербовки наивных глупцов, придуманная кучкой вредителей, возомнивших себя сопротивлением. Да, он – Ральф Доннел, взрослый, видавший виды человек, и он прекрасно понимает, какие последствия может иметь моё опрометчивое стремление к свободе, и потому принял решение не позволить мне совершить ошибку, которая впоследствии обязательно меня погубит. Да, сейчас я могу сколько угодно дуться и злиться, но когда-нибудь пойму, что он всё сделал правильно. И скажу спасибо.

Последнее меня добило. Спасибо? За что?! За те минуты, когда я не могла даже в последний раз посмотреть на свою уплывающую подругу из-за застившей глаза пелены слёз? За то, как была вынуждена раз за разом отказывать ей в том, чего сама хотела больше всего на свете, – умчаться прочь вместе, повторить восторг нашей звездопадной ночи побега из приюта? За то, что не могу быть уверена, что когда-нибудь увижу её снова? За предстоящие мне бесконечные дни, недели, месяцы, а возможно, и годы одиночества?

Руки непроизвольно сжались в кулаки. Теперь Ральфу уже не нужно было придерживать меня за подбородок, чтобы не дать опустить глаза, – я сама уставилась на него, испепеляя взглядом. И, наверное, ярость моя в тот момент была настолько осязаема, что разошлась вокруг незримой ударной волной, и Ральф отдёрнул руку, даже отступил на шаг, растерянно замолчав. А я, не в силах контролировать злость и обиду, даже не столько на него, сколько на всю свою нескладную жизнь, негромко, но непримиримо сказала:

– Ты всё врёшь. Тебе просто жаль терять то, на что ты потратил деньги. Тебе хочется и дальше трахать меня, когда и как вздумается, ведь я не могу тебе отказать. Так не стесняйся этого, я ведь и сама знаю своё место и никогда его не забуду!

Лицо Ральфа дрогнуло. На миг брови поднялись знакомым домиком, рот приоткрылся, но тут же губы сжались в тонкую черту, скулы закаменели. Он молчал какое-то время, выжидающе глядя на меня, словно думал, что я сейчас возьму свои слова обратно. Потом криво усмехнулся:

– Значит, такого ты обо мне мнения? Что ж, не стану тебя разубеждать и отнимать роль жертвы: она имеет свои преимущества. Скажу только, что отныне не предъявляю никаких прав на твоё общество. Ты по-прежнему можешь прийти ко мне, но только тогда, когда сама захочешь. А до тех пор избавляю тебя от своей деспотичной персоны.

С этими словами Ральф отвесил в мою сторону что-то вроде полупоклона и быстро зашагал вверх по улице. Но за долю секунды до того, как он отвернулся, я снова успела увидеть выражение почти детской обиды на таких обычно жёстких чертах лица.

«Вот теперь я осталась совсем одна», – подумалось мне, и внезапно пришло острое сожаление о сказанных Ральфу словах: я даже невольно потянулась вслед за ним – догнать, извиниться! Но тут же вспомнила, какими глазами смотрела на меня из лодки Яринка, как отчаянно переплелись наши пальцы в последнюю секунду… и осталась на месте.

А когда в начавшей уже сереть предрассветной темноте подходила к крыльцу дома, снова заплакала.

Яринки хватились только к вечеру. Доктора обеспокоило то, что она не явилась к нему на ежедневный осмотр, и он сказал об этом Ирэн. Ирэн, в свою очередь, побеспокоила Аллу, Алла – меня. Я, проспавшая до обеда и пребывающая в самом мрачном расположении духа, – думаю, не надо объяснять, почему, – вяло огрызнулась, заявив, что Яринка в клинике, где ей и положено быть после того, до чего её довела чудесная местная работа. Алла посмотрела на меня странно, но ничего больше не сказала.

Здесь я и совершила ошибку, впоследствии ставшую роковой. Мне следовало изобразить крайнюю обеспокоенность Яринкиным исчезновением, ведь все знали о нашей дружбе. Если бы я предусмотрела это и начала самостоятельные поиски подруги, стала бы тормошить Аллу, доктора и Ирэн, бегать по Оазису, поднимать всех на уши, – думаю, тогда в отношении меня не возникло бы подозрений. Скорее всего, через какое-то время Яринку сочли бы очередной отчаявшейся, что предпочла быструю смерть в глубине Русалкиной ямы новым издевательствам своего постоянника. Но я вела себя слишком спокойно, и это не прошло не замеченным.

Возможно, следующую ночь охрана Оазиса посвятила бесплодным поискам пропавшей, не знаю: я спала. Но утром, когда стало ясно, что Яринки на острове нет, ко мне снова подошла Алла. И, отводя глаза в сторону, сообщила, что Ирэн велит немедленно явиться к ней. Я пожала плечами и явилась. Никакого страха не было – чувство потери, не отпускающее меня с момента нашего с Яринкой прощания на берегу, притупило все эмоции.

В роскошном кабинете управляющей Ирэн оказалась не одна. Здесь же, на небольшом кожаном диванчике, том самом, на котором я сидела больше года назад, во время подписания контракта с Оазисом, развалился грузный пожилой мужчина. Я никогда не видела Бурхаева-старшего, но сразу поняла, что это он. Словно далёкая теперь Яринка вдруг шепнула мне это на ухо.

– Здравствуйте, – бесцветным голосом сказала я в пространство, едва переступив порог, и стала смотреть на шикарный пейзаж за панорамным окном.

– Здравствуй, – холодно ответила Ирэн, Бурхаев же не удостоил меня приветствием, только скосил водянистые глаза.

Сесть мне не предложили, но я была не в том настроении, чтобы ждать предложений. Сама прошла к столу и опустилась в одно из кресел, расположившись напротив Ирэн. Её тонкие безупречные брови взметнулись вверх. Бурхаев крякнул.

– Где твоя подруга? – Ирэн не стала тянуть и сразу перешла к делу.

– Не знаю. – Я тоже не затруднила себя многословием.

– Как это – не знаешь? Тебя не беспокоит, что её второй день никто не видел?

– Беспокоит. – Я посмотрела в тщательно накрашенные глаза управляющей и слегка пожала плечами. – Но ведь если кто-то и может знать, где она, то только вы.

Ирэн дёрнула уголком рта. Надо думать, оценила мой ход. Покивала.

– Нападение – лучшая защита, да? Хочешь сказать, что я могла, к примеру, продать Ярину в другое заведение, и теперь ломаю перед всеми комедию?

Я ответила, как мне хотелось думать, смиренным взглядом.

Ирэн поднялась, обошла стол и угрожающе нависла надо мной. Ещё недавно в такой ситуации я бы сжалась от ужаса, но сейчас даже не опустила глаз. Чем она теперь может меня напугать?

Напугать Ирэн и не пыталась. Она попыталась обмануть. Её колокольчиковый голос вдруг стал сладким и тягучим, как мёд, обволок со всех сторон:

– Дайника, ты, конечно, можешь не верить, но нам небезразлична судьба Ярины. Я не знаю, как ей удалось покинуть остров, но за его пределами она в куда большей опасности, чем была бы здесь. Я понимаю, что имели место некие… хм… причины. – Тут управляющая бросила быстрый взгляд на молчащего Бурхаева. – Но, к сожалению, это издержки местной жизни. Обещаю, что не стану наказывать Ярину, если ты сейчас расскажешь, где она может быть. Мы просто постараемся её вернуть, и всё будет как раньше.

Ах ты, лживая гадина.

Не станешь наказывать, значит? Конечно, не станешь, ведь, если тебе удастся добраться до Яринки, ты просто отдашь её Бурхаеву, верно? Комплимент постоянному клиенту от проштрафившегося заведения. Получите виновницу своих неприятностей, делайте с ней, что хотите, и давайте забудем об этом досадном инциденте?

Голову я не опустила, продолжала молча смотреть в глаза управляющей и видела, как в них притворная ласковость постепенно сменяется сначала раздражением, а затем неприкрытой злобой. Она опустила ладонь на мою кисть, лежащую на подлокотнике кресла, и неожиданно сильно сдавила. Длинные ярко-красные ногти глубоко вдавились в кожу, но я не дрогнула. И неизвестно, чем бы закончилось наше безмолвное противостояние, но тут Бурхаев счёл нужным напомнить о себе.

Он завозился на диванчике, угрожающе запыхтел и изрёк:

– Уважаемая Ирина… э-э-э… сударыня. Долго мне ещё ждать?

Сказано это было сварливо-ядовитым тоном. И готова спорить, что Бурхаев не забыл отчества Ирэн, но нарочно пренебрёг им, желая напомнить о том, кто здесь платит, а следовательно, заказывает музыку.

На щеках управляющей вспыхнули алые розочки румянца. Но когда она заговорила, голос продолжал сочиться мёдом:

– Одну минутку, пожалуйста. Дайника умная девочка, она понимает, что на самом деле будет лучше для её подруги, и всё нам расскажет. Не правда ли, дорогая?

Я не успела ответить, потому что Бурхаев внезапно взревел:

– Да мне насрать, кто тут у вас умный, а кто дебил! Мой сын пропал вместе с моими деньгами! И это ваша рыжая прошмандовка его надоумила! Пока вы тут кудахчете, они могут свалить куда угодно! Сделайте уже что-нибудь, или я пущу ваш бордель по миру!

Его рёв был ужасен, особенно после медового голоса-колокольчика Ирэн, но я обрадовалась. Раз Бурхаев так психует, значит, Яринка и Ян имеют все шансы скрыться бесследно. И он, по крайней мере пока, не имеет никакого представления о том, где их искать.

Ирэн стремительно выпрямилась, её глаза сверкали. На миг мне показалось, что сейчас она взревёт не хуже Бурхаева, но управляющая справилась с собой, и, хоть теперь её голос уже не звучал тепло, он остался подчёркнуто вежливым.

– Сударь, я ещё раз приношу вам свои извинения за случившееся и обещаю, что заведение исправит свою оплошность и компенсирует вам все издержки.

Бурхаев скривился:

– Компенсирует, как же… Вы знаете, сколько бабла было в том сейфе, который подчистил мой сынок по наущению вашей шлюшки? Чтобы это компенсировать, нужно всех вас продать с потрохами!

Я вдруг поняла, что ситуация меня забавляет. Было интересно наблюдать, как Ирэн борется с собой, пытаясь оставаться вежливой. Её кулаки сжимались и разжимались, губы нервно дёргались, но через силу складывались в извиняющуюся улыбку.

– Сударь, я прошу, дайте мне несколько минут, и у нас будет информация.

Ага, будет. Информация о том, куда вам парочкой следует поспешно отправиться и откуда желательно подольше не возвращаться. Уж такую информацию с удовольствием предоставлю.

Я вдруг поняла, что улыбаюсь. Весело и открыто, словно не сижу тут на допросе, который вот-вот перейдет в пытки, а валяюсь на пляже с девчонками, потягивая холодный сок и болтая о пустяках. Заметили мою улыбку и Ирэн с Бурхаевым. Заметили и оба замолчали, уставившись на меня, как бараны на новые ворота, отчего мне стало ещё смешнее.

– А знаете, что?! – вдруг взвизгнул папаша Яна неестественно высоким голосом. – Оставьте меня с ней, и я мигом узнаю всё, что мне нужно! От ваших бабских увещеваний толку не будет!

– Боюсь, это невозможно… – всё тем же ровным делано вежливым тоном начала Ирэн, но Бурхаев истерично перебил её:

– Ну, хорошо, хорошо, я заплачу! Я куплю эту разрисованную шалашовку на час, так уж и быть, потрачусь ещё раз! В вашем притоне без этого никак, понятно! Сколько она стоит?!

– Боюсь, это невозможно, – терпеливо, но явно уже еле сдерживаясь, повторила Ирэн. – Эта девушка куплена другим гостем на продолжительный срок и больше ни с кем не работает.

– Ну так я её перекуплю! – Бурхаев вскочил на ноги, полез за пазуху, выхватил бумажник и затряс им перед собой. – Просто назовите уже сумму, чёрт вас дери! Или это будет продолжаться бесконечно?!

Он вдруг стремительно приблизился, схватил меня за руку и выдернул из кресла с такой силой, что я растянулась бы на полу, не поймай Ирэн мою вторую руку.

– Пожалуйста! – Она судорожно попыталась освободить меня от бурхаевского захвата, – Отпустите девушку, мы не имеем права оказывать на неё физическое воздействие! Наш постоянный гость…

– Да мне насрать на вашего гостя и на вас заодно! – Бурхаев усилил хватку, и я вскрикнула от боли в безжалостно вывернутой кисти. – Или она сейчас же рассказывает, где может быть мой сын, или я ей шею сверну!

Что-то крича друг другу, они продолжали дёргать меня в разные стороны так, что моя голова болталась на плечах, а зубы лязгали. Я уже совершенно перестала что-либо соображать и была готова издать вопль ужаса, когда пришла неожиданная помощь.

Тяжёлая, тёмного дерева входная дверь вдруг распахнулась без стука, и на пороге появился Ральф. Его волосы были взъерошены, словно он только что поднялся с постели, рубашка застёгнута лишь на нижние пуговицы, глаза, сейчас снова казавшиеся чёрными, грозно блестели.

– Что здесь происходит? – вопросил он очень спокойным, даже учтивым голосом, который совершенно не вязался с его внешним видом.

От неожиданности Ирэн и Бурхаев одновременно отпустили меня, и я всё-таки плюхнулась попой на ковёр, продолжая изумлённо таращиться на так внезапно появившегося Доннела.

– Ральф? – воскликнула Ирэн, удивлённая не меньше меня. Она судорожно поправляла волосы, растрепавшиеся во время противостояния Бурхаеву, а в расширившихся глазах появился неподдельный испуг. – Что ты здесь…

– Да вот решил заглянуть, – оборвал её Доннел, решительно пересекая кабинет. – И, как выяснилось, не напрасно.

Он остановился возле меня, помог подняться на ноги, окинул быстрым, но внимательным взглядом. Убедившись, что со мной всё в порядке, обернулся к застывшей управляющей и повторил вопрос:

– Так что происходит? Почему Дайника оказалась здесь без моего ведома? Почему к ней прикасается другой гость? Насколько я помню, это противоречит условиям договора.

Ирэн нервно прокашлялась, её зрачки бегали.

– Произошло ЧП, – наконец сказала она, избегая смотреть на Ральфа. – С острова пропала девушка, она была подругой Дайники. Вот я и хотела узнать, может быть, ей что-то известно.

– Неужели? – Ральф держал ладонь на моём плече, и у меня не появилось желания высвободиться. – И поэтому вы двое трясли её, как грушу?

Он перевёл глаза с Ирэн на Бурхаева, который, в отличие от управляющей, не выглядел смущённым. Скорее, раздосадованным. И взгляд Доннела встретил уверенно.

– Это было недоразумение, – быстро сказала Ирэн. – Мы все на нервах. Случилась череда неприятностей, и…

– Это ваши проблемы! – отрезал Ральф. – Что вы хотите от моей девочки?

Разумеется, он сказал «моей девочки», имея в виду вовсе не то значение, какое обычно вкладывают в такие слова, но мне всё равно стало неожиданно приятно. Я даже выпрямилась, подняла опущенную до этого голову, расправила съёженные плечи. Что бы ни произошло между мной и Ральфом ранее, но в эту секунду я снова была ему искренне благодарна.

– Она должна что-то знать! – воскликнула Ирэн. – Они с пропавшей девушкой попали сюда вдвоём и всегда держались вместе!

Ральф указательным пальцем приподнял мой подбородок, посмотрел сверху вниз.

– Ты что-то знаешь, Худышка?

У меня хватило ума потрясти головой.

– Ей ничего не известно, – сообщил Доннел Ирэн. – Ты довольна?

Ты? Неожиданно меня тревожно царапнуло такое свойское обращение Ральфа к нашей управляющей. Насколько я знала, во всём Оазисе тыкать Ирэн позволялось лишь доктору Ватсону, гениальному Бранко да её заместителю Карлу.

– Нет, не довольна! – вспылила Ирэн и, словно разом забыв о Ральфе, вперила в меня пронзительный взгляд. – Хочешь сказать, что твоя Ярина пропала, а ты так спокойно на это реагируешь?! Алла говорит – спишь как сурок, а доктор ни разу не видел тебя в клинике после того, как вы ушли оттуда вдвоём! И ты думаешь, я поверю, что тебе ничего не известно?!

Я пожала плечами: не хотите – не верьте. А Ральф перешёл в наступление:

– Девочка потеряла единственную подругу, она расстроена и напугана! А тут ещё вы вцепились в неё, как клещи! Ты получила ответ на свой вопрос, чего ещё хочешь?

– Ральф! – В голосе Ирэн зазвучало отчаяние, а меня снова задела их панибратская манера общения. – Мы в очень трудном положении! Последствия и убытки, которые грозят заведению, если девицу не найти, могут быть чудовищными! А ты, вместо того чтобы помочь, начинаешь сводить старые…

Тут она замолчала так резко, словно окончание фразы кто-то обрубил ножом. Метнула злой взгляд на меня, нервно сцепила руки в замок.

Ральф какое-то время, приподняв брови, ждал продолжения, а не дождавшись, с плохо скрытым злорадством ответил:

– Я помог. Спросил у девочки о том, что вас интересовало, и получил ответ. Чего тебе ещё надо? Прикажешь её пытать?

Бурхаев, до этого стоящий посреди кабинета и медленно переводивший тяжёлый взгляд с Ирэн на Доннела и обратно, вернулся к диванчику и развалился на нём, всем своим видом демонстрируя ангельское терпение. Выглядело это зловеще и не предвещало ничего хорошего даже на мой неискушённый взгляд. А уж Ирэн, наверняка хорошо знающая нрав отца Яна, внезапно приняла решение с отчаянием загнанного в угол животного.

– Сударь Доннел, – заговорила она металлическим отстранённым голосом. – Я приношу свои извинения, но вынуждена просить вас покинуть кабинет, а девушку оставить здесь. Позже заведение будет готово компенсировать вам доставленные неудобства, но сейчас, в связи с возникшей чрезвычайной ситуацией, это необходимо.

– Вот как? – вкрадчиво поинтересовался Ральф, выслушав её заявление. – А позволь спросить, Ирочка, что ты сделаешь, если я проигнорирую твою так называемую просьбу? Вызовешь охрану?

Взгляд Ирэн снова заметался, словно в поисках чего-то, что подскажет ей ответ. Такого не нашлось, и она заговорила прежним истерично-отчаянным тоном:

– Ральф, тебе обязательно делать это сейчас?! Ты… ты дискредитируешь меня в глазах… – Она выразительно глянула на меня и на Бурхаева по очереди. – Я не могу этого допускать! Я – управляющая заведением и, если понадобится прибегнуть к помощи охраны, буду вынуждена так поступить!

Она перевела дыхание, попыталась улыбнуться, как мне показалось, многообещающе.

– Мы ведь можем обсудить всё позже и, я уверена, придём к согласию. Но сейчас мне необходимо…

– Мне наплевать на то, что тебе необходимо, – оборвал её Доннел. – Мы уходим. Очень надеюсь, что впредь у тебя хватит благоразумия не делать чего-либо за моей спиной.

Последнюю фразу я не совсем поняла, да и не старалась. Мне хватило уже того, что Ральф взял меня за руку и повёл прочь. Я ещё успела увидеть застывшее, как маска, побелевшее от злости лицо Ирэн. Бурхаева, продолжавшего сидеть с самым мрачным видом. А потом дверь за нами захлопнулась, отрезая их полные ненависти взгляды, и я смогла жадно перевести дыхание, чувствуя себя так, словно до этого не дышала вовсе.

Не говоря ни слова, продолжая сжимать мою руку, Доннел довёз меня в лифте до первого этажа, вывел на улицу, под яркое солнце и обманчивый простор, и только тогда отпустил. Мы стояли рядом на высоком крыльце, глядя на раскинувшееся до горизонта синее море, и, кажется, оба не знали, что делать дальше. Наконец, Ральф негромко произнёс:

– Иди к себе. Ирэн вряд ли посмеет ещё кого-то прислать за тобой, но на всякий случай не соглашайся никуда выходить, говори, что я запретил. Тебе, конечно, было бы спокойнее у меня в номере, но не буду настаивать. Мои слова в силе – придёшь, только если сама захочешь.

Я кивнула. Теперь, когда рядом не было ни Ирэн, ни бешеного Бурхаева, моя обида на Ральфа вернулась. Впрочем, это даже обидой нельзя было назвать, ведь обижаться можно только на кого-то равного себе, а он своим поступком раз и навсегда указал мне моё место. И я, помня об этом, не думала, что когда-нибудь между нами всё может стать, как прежде. Да и было ли это «как прежде», или я просто нафантазировала, будто наше общение когда-то выходило за рамки оговорённых условий договора моей купли-продажи?

Не дождавшись ответа, Ральф развернулся и исчез в дверях Айсберга, возвращаясь в свой номер, а я стала спускаться с крыльца…

…Домик встретил меня настороженной тишиной. Несколько девочек, в их числе Алла и Вика, сидели в столовой за столом, что-то оживлённо обсуждая. Но при моём появлении разговор стих, взгляды опустились. Никаких вопросов, никакого праздного любопытства или вежливого сочувствия. Я тоже не подала виду, будто заметила, что нахожусь тут не одна. Прошла к холодильнику, достала оттуда распечатанный пакет сока (в горле пересохло после всего недавно произошедшего) и мимо девушек, которые чуть заметно отшатнулись при моём приближении, прошла наверх. Я не осуждала соседок за их внезапное отчуждение. Своя шкура всегда ближе к телу, а общаться с той, кто, возможно, имеет отношение к самой злостной из всех провинностей, которые только могут быть совершены здесь, – к побегу, себе дороже.

Изображать обеспокоенность отсутствием Яринки после целого дня и двух ночей равнодушия было бы глупо и неубедительно, поэтому до наступления ночи я не покидала комнату. Несколько раз заходили то Ася, то Вика, но, взяв что-то из своих вещей, торопливо исчезали, словно боясь, что я заговорю с ними о чём-то, чего бы им знать не хотелось. Я и не говорила. Смотрела в окно, усевшись на подоконник, как давным-давно любила сидеть в приюте. Лежала на Яринкиной кровати, пытаясь уловить остатки её запаха. Пролистывала наши фотографии в планшете. Но больше просто смотрела в пространство перед собой и думала. Пыталась представить: где сейчас моя подруга, её возлюбленный, а также их белокурый друг Ига? Удалось ли им найти безопасное укрытие? Куда они двинутся дальше? Я не знала, что собирался предпринять Ян после того, как сумеет вырвать Яринку из Оазиса. Не знала, был ли у него вообще какой-то план дальнейших действий. Не знала и, вспоминая взбешённого Бурхаева, была рада этому. Ведь благодаря своей неосведомлённости я не смогу выдать друзей, даже если меня станут заставлять.

Ещё я думала об Ирэн. О том, что она, почему-то невзлюбившая меня после аукциона, теперь, когда я стала причиной и свидетельницей её капитуляции сначала перед Бурхаевым, а после – перед Ральфом, окончательно станет моим врагом. И почему так получилось? Когда-то Ральф сказал мне, что давно знаком с Ирэн и у них даже было что-то вроде общего дела. Допустим, это объясняет свойскую манеру их общения, но не объясняет непонятной и плохо скрытой враждебности. Что означала недосказанная фраза Ирэн о сведении старых счётов? Какая кошка пробежала между ними в прошлом? И как это дало Ральфу право вести себя здесь не как гостю, но как хозяину? Ведь и Бурхаев, совершенно бесцеремонно оравший до этого на Ирэн, самому Доннелу не сказал ни слова…

От Бурхаева мои мысли снова вернулись к Яринке и Яну. Яринка пообещала, что без меня не убежит на Запад, значит, скорее всего, они займутся поисками Дэна, Михаила Юрьевича и остальных, тех, кого Ральф называет террористами и вредителями. Других. Но даже если у них всё получится, я узнаю об этом только из послания, которое будет ждать меня в ямке под поваленной сосной, в необозримом будущем. Если ещё сумею туда добраться… А вообще символично, что мне в любом случае предстоит вернуться к исходной точке, к приюту, в сосновый лес, куда я когда-то убегала стрелять из Пчёлки.

Я вдруг заметила, что держу левую руку перед собой так, словно сжимаю в ней рукоять рогатки. И почему мне ни разу не пришло в голову смастерить здесь вторую Пчёлку? Уж тут-то за это никто не стал бы меня наказывать. Может, потому и было неинтересно? Да и скучала я именно по той Пчёлке, которая познакомила меня с Дэном, ещё больше сблизила с Яринкой, сопровождала в коротком, но ярком путешествии, последовавшем за побегом из приюта. Знать бы тогда, куда оно приведёт…

А после полуночи, когда на остров легла бархатная темнота, домик наш опустел, а тишина стала невыносимой, я встала с постели, оделась и, почти бегом миновав многочисленные закоулки и лестницы Оазиса, поднялась в Айсберг, к Ральфу. Я понимала, что могу снова застать в его номере черноволосую девицу или кого-нибудь не менее грудастого (возможно, даже Аллу), но это меня не остановило.

Просто больше мне не к кому было пойти.

Глава 19

Одиночество

– Тебе это совсем не нравится? – спросил меня Ральф, когда мы, обнажённые, улеглись рядом и накрылись одеялом, а я не смогла сдержать долгий вздох облегчения от того, что вот и ещё один раз остался позади.

Вопрос заставил меня виновато замереть. Ведь сегодня я пришла сама, никто меня не звал и тем более не заставлял. Сама пришла, сама разделась и сама залезла в постель к уже спящему на тот момент Доннелу. Он был один. Никакой Аллы, никакой черноволосой девицы, лишь початая бутылка коньяка на прикроватной тумбочке. Ждал ли он меня? Знал, что я не выдержу пытку одиночеством? Судя по неподдельному удивлению, с каким Ральф открыл глаза, когда я нырнула под его одеяло, – нет. По крайней мере, не сегодня, не так быстро. Возможно, предполагал, что я буду дуться до его отъезда, но появлюсь потом, когда он приплывёт на остров в следующий раз, а я к тому времени успею соскучиться.

Мне было стыдно за свою скорую капитуляцию, я прятала лицо в подушке и не хотела смотреть Ральфу в глаза, когда он принялся осторожно покрывать поцелуями сначала мои плечи, потом спину. Ёжилась и прижимала локти к бокам, жалея о том, что не додумалась принести с собой пижаму, чтобы не пришлось сейчас лежать в одних трусиках, словно я явилась за сексом. Наверное, Ральф так и подумал, потому что секс у нас состоялся незамедлительно.

И теперь я не знала, что ответить на его вопрос. Соврать, что нравится? Это даже будет не совсем враньё, ведь мне действительно нравятся некоторые моменты, но, к сожалению, лишь те, что считаются прелюдией. Поцелуи, объятия, ласки – ничего более. Нравится потом лежать, обнявшись, растворяясь в тепле и неге, постепенно погружаясь в сон. За этим я и пришла. Меня пугала долгая ночь в пустом номере под мрачный рокот прибоя, я не думала, что смогу уснуть там, где нет и не будет больше Яринки, где соседки теперь избегают меня, как прокажённой. Я чувствовала себя бесконечно несчастной, и Ральф виделся мне единственным источником тепла, островком света в ночи. Он большой и сильный, он сможет окружить меня собой, обнять, прижать, согреть своим дыханием, так, что одиночество и тоска не смогут ко мне подступиться. Тогда я усну. А завтра станет уже легче, как всегда бывает: утро нового дня приносит облегчение.

Так бы и случилось, не задай Ральф своего вопроса. Я бы свернулась в его объятиях и нашла там желанное забвение. Но вместо этого теперь судорожно придумывала ответ, который бы не поссорил нас снова. Валентина Карловна, наша здешняя преподавательница-психолог, не раз повторяла, что ни в коем случае нельзя подвергать сомнению способность мужчины быть великолепным любовником. Это самая вопиющая ошибка, какую только можно допустить в нашей профессии. Мужчины затем и прибывают сюда, к нам, чтобы почувствовать себя героями-любовниками, отдохнуть от воспитанных в пуританстве жён, считающих, что приличная женщина не может получать удовольствия от плотских утех и уж тем более это удовольствие демонстрировать.

– Мне больно, – наконец виновато буркнула я, поняв, что отмолчаться не выйдет.

Рука Ральфа, до этого ласково перебирающая мои волосы, замерла.

– Больно? Почему ты никогда не говорила мне этого?

Я снова засопела, не зная, что ответить. Да потому и не говорила, что учили всегда выглядеть на вершине блаженства! Если я скажу, что мне больно, значит, не получаю удовольствия. Если не получаю удовольствия, то не выполняю свою прямую обязанность – создавать у мужчины иллюзию его сексуального могущества.

– Я предполагал, что тебе бывает больно в самом начале в силу твоих малых размеров, поэтому всегда старался быть осторожен, – продолжал Ральф, не дождавшись моего ответа. – Но, если больно постоянно, выходит, ты ещё совсем не выросла для всего этого. Скажи, тебе действительно плохо со мной?

Решив, что терять нечего, я попыталась растолковать ему, что именно мне нравится, а что нет, и почему я молчала до сих пор. Ральф внимательно слушал мои путаные объяснения, и, хоть я сама не совсем себя поняла, ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса. А когда я, наконец, замолчала, чувствуя невыразимое облегчение от того, что больше не нужно притворяться, снова начал поглаживать мои волосы.

Я притихла под ласкающей рукой, ожидая реакции на свою откровенность. Из-под опущенных ресниц вглядывалась в грубое мужское лицо, слабо освещённое ночником, и пыталась понять, какие эмоции вызвала в своём хозяине. Он не выглядел рассерженным или раздосадованным, что обрадовало бы меня в другой ситуации. Но сейчас я заметила нечто, напугавшее меня куда больше. Глубокую неподдельную печаль.

За три месяца нашего знакомства мне довелось видеть Ральфа разным: весёлым, пьяным, задумчивым, ласковым, ругающимся и даже хохочущим, задорно, как мальчишка. Но никогда – таким, каким он вдруг стал сейчас. Его брови не поднялись знакомым домиком, но вокруг рта залегли скорбные морщины, уголки губ устало опустились, а глаза потемнели, снова из тёпло-карих став чёрными и бездонными. И он продолжал гладить меня по голове, словно пытался заполнить этим возникшую паузу.

Из далёкого, теперь уже кажущегося нереальным прошлого, ко мне пришло воспоминание, от которого я похолодела, несмотря на духоту июльской ночи и близость тёплого мужского тела.

До лайки Зуйки, которая была у нас в Маслятах на момент конца деревни, мои родители держали Балуя, здоровенного сибирского медвежатника. Его я плохо помнила, потому что была тогда совсем маленькой. Но один эпизод врезался в мою память навечно. Однажды Балуй вернулся из тайги страшно израненный, мы обнаружили его утром у крыльца, куда он из последних сил сумел доползти, да так и остался лежать на красном от крови снегу. Не знаю, что с ним случилось, но сразу стало ясно, что Балуя не спасти. Отец принёс ружьё, а мама, вытирая мокрые глаза, поспешно увела меня в дом. Последнее, что я увидела, – папа опустился на колени перед умирающим псом и бережно гладит его шерсть, стараясь не задевать открытые раны.

Выражение его лица при этом было точно таким же, как сейчас у Ральфа.

Внутренне ощетинившись, сжавшись в ожидании новой беды, внешне я осталась неподвижна, только закрыла глаза. Интересно, понимал ли Балуй, что должно последовать за последней хозяйской лаской?

– Лапка, – сказал Ральф, и моё сердце ухнуло в пустоту – столько сожаления было в его голосе, – Лапка, наверно даже к лучшему, что меня какое-то время не будет. Ты подрастёшь и, когда мы увидимся в следующий раз, будешь воспринимать и чувствовать всё иначе.

– Почему тебя не будет? – через силу выдавила я, прекрасно понимая уже, что к этому всё и шло, это и предвиделось, ведь беда никогда не приходит одна. – Когда – в следующий раз?

– Не раньше Рождества, – сказал Ральф так быстро, словно боялся потом не решиться. – Скорее всего, к весне. Как раз, чтобы успеть заплатить за тебя ещё раз.

Я оценила расчёт. Сообщить плохую новость и сразу, не дав опомниться, – хорошую, смягчить удар, сгладить вину, пусть я и сомневалась, что Доннел может чувствовать себя виноватым передо мной.

– Ты хочешь купить меня на второй срок? – уточнила я и сразу пожалела: настолько цинично это прозвучало.

Ральф чуть поморщился, но ответил мягко:

– Худышка, меня беспокоит твоя безопасность, хоть ты и не веришь в это. И я не хочу, чтобы до тебя добрался какой-нибудь психопат вроде Бурхаева или Ховрина. Сейчас мне нужно уехать очень далеко: я не смогу вернуться на Русь раньше следующей весны, но когда вернусь, то сделаю всё от меня зависящее, чтобы тебе и дальше ничего не угрожало.

Я не стала спрашивать, куда уезжает Ральф и зачем: привыкла уже, что о его жизни мы не говорим. Но обещанию обрадовалась. Обрадовалась именно настолько, чтобы, как, наверное, он и рассчитывал, не пустить слезу о скорой разлуке. Вряд ли Доннел думал, будто я влюблена в него, но точно понимал, что его отъезд станет для меня ударом, особенно сразу после утраты единственной подруги. Ведь я останусь совсем одна, и мне уже не к кому будет прийти посреди ночи, спасаясь от этого одиночества…

Но он пообещал купить меня на второй срок, а значит, мой долг перед Оазисом будет закрыт. И я смогу покинуть опостылевший остров, чтобы отправиться искать Яринку.

Словно прочитав мои мысли, Ральф сказал:

– Я не стану указывать тебе, что делать или чего не делать в моё отсутствие: всё равно не смогу этого контролировать. Но буду надеяться на твоё благоразумие. Просто живи и жди меня. Ирэн тебя не тронет, но лучше вам лишний раз не пересекаться: после сегодняшнего она очень зла. Понимает, что пропажа твоей подружки без тебя не обошлась, хоть и не может этого доказать.

Я снова прокрутила в уме утренние события, вспомнила короткий, но эмоциональный разговор, состоявшийся между Ральфом и управляющей, и осторожно заметила:

– Ирэн сказала, что ты сводишь с ней старые счёты…

Ральф презрительно скривил губы:

– Если бы я хотел свести с ней счёты, она бы сейчас тут задницу не грела.

Ободренная его ответом, я осмелилась спросить:

– Вы поссорились в прошлом?

Ральф снова усмехнулся:

– Ссорятся дети. А она просто оказалась неблагонадёжным человеком, отчего потеряла моё доверие.

– Ты с ней спал? – ляпнула я и тут же пришла в ужас, настолько бестактно, пошло, и глупо это прозвучало.

Но Ральфа мой вопрос позабавил. Он иронично заломил бровь и посмотрел на меня с живым интересом.

– Ревнуешь? Неожиданно, конечно, но, признаюсь, – приятно.

Я засопела и уткнулась носом в подушку, мысленно дав себе клятву никогда больше не задавать Доннелу личных вопросов. К счастью, он не стал заострять на этом внимание, как не стал и отвечать. Вместо этого вдруг легко чмокнул меня в висок и сказал:

– У меня есть кое-что для тебя, Лапка. Хотел подарить перед отъездом, но подарю сейчас, может, удастся поднять тебе настроение.

Я удивилась. Ральф и раньше никогда не прибывал на остров с пустыми руками, но обычно вручал мне презенты сразу. И если в этот раз почему-то тянул с подарком, то не должен ли этот подарок быть особенным?

Так и оказалось.

Через три дня я провожала Ральфа до причала. Точнее, до проходной на причал, до ворот, дальше которых меня не пустила бы охрана. Глаза с утра были на мокром месте, несмотря на полученную вчера весточку от Яринки. Спасибо Доннелу, он не поленился сплавать на берег, туда, где у него была возможность воспользоваться телефоном. И, как только оказался вне зоны действия местных глушилок, сразу получил кучу уведомлений о пропущенных звонках от Яна и, наконец, СМС, в котором моя далёкая подруга сообщала, что она в безопасности. И пусть я прекрасно понимала, насколько иллюзорна безопасность в её положении, но с души всё равно свалился камень.

В порыве благодарности за принесенную добрую весть я даже попыталась отблагодарить Ральфа единственным способом, которому меня здесь научили, но он мягко отстранился. И последнюю совместную ночь мы просто спали рядом, под одним одеялом.

А сейчас Ральф, которого уже ждал покачивающийся на волнах катер, положил руки мне на плечи и, пристально глядя в глаза, строго напутствовал, забыв о своём обещании не указывать мне, что делать:

– Старайся ни с кем не конфликтовать, не привлекай к себе внимания. Если хочешь продолжать петь в Айсберге, я не могу тебе запретить, но не советую. Будет лучше не попадаться на глаза ни Бурхаеву, ни Ховрину, ни другим мужикам, которые могут тебя захотеть. Чем незаметнее для всех ты станешь на время моего отсутствия, тем лучше.

Я пожала плечами. Сама не была уверена, что захочу снова выступать. Петь перед гостями теперь, когда я, наконец, в полной мере осознала, каким жестоким и лицемерным местом является Оазис? Увольте. И пусть это разнообразило бы мои будни, ведь я плохо представляла, чем займу себя сейчас, когда рядом не будет ни Яринки, ни Ральфа, но больше не хотела видеть сытых рож местных завсегдатаев.

– И я тебя умоляю, – продолжал Ральф, – не предпринимай никаких авантюр, не пытайся сбежать!

Я снова пожала плечами. Сбежать? Интересно, как он себе это представляет? Уплыву на дощечке в голубую даль?

Ральф понял, о чём я думаю. Досадливо повёл плечами:

– Да кто тебя знает? Я уже ничему не удивлюсь.

– Я буду ждать тебя, – сказала я, успокаивая скорее себя, чем его, желая в очередной раз услышать обещание вернуться.

– И дождёшься, – не разочаровал меня Доннел, а потом обнял и на несколько секунд крепко прижал к себе.

Я закрыла глаза, стараясь как можно лучше запомнить, как это – когда тебя обнимают, когда ты кому-то небезразлична. Но от причала нетерпеливо прогудел катер, и Ральф, в последний раз быстро поцеловав меня в губы, зашагал прочь.

Я смотрела ему вслед и думала о том, что так и не узнала, какие обстоятельства заставили его уехать и почему так надолго. И что, может, оно к лучшему. Если Ральф не вернётся (а я заставляла себя допускать такой вариант), то пусть у меня будет возможность придумать для этого какую угодно причину, кроме той, что я просто стала ему больше не нужна.

Катер, переваливаясь на волнах, уплывал в открытое море, а я не сводила с него глаз, глупо надеясь, что Ральф покажется на палубе, чтобы помахать мне рукой. Но, конечно, этого не произошло: Доннелу были чужды подобные сантименты. Вот Яринкин Ян махал бы ей на прощание, пока не скрылся из виду…

Когда катер превратился в чёрную точку на бескрайней водной глади, я развернулась и побрела вдоль берега. На этот раз слёз не было: проводы Ральфа дались мне легче, чем Яринкины. Но пустоты в душе и вокруг прибавилось. И мне не хотелось ничем её заполнять: пустота была лучше боли, она дарила иллюзию безразличия. Чтобы продлить эту иллюзию, я не пошла обратно в Айсберг, где ещё на двое суток Ральфом был оплачен наш номер, а побрела вдоль берега, невольно повторяя не так давно проделанный нами маршрут к Русалкиной яме. Меня перестало пугать это место. Страх ушел, когда появилась уверенность в том, что, какая бы судьба ни ждала меня, я никогда не увижу бледную Яринку, плывущую в ночном море и рассекающую волны серебристым рыбьим хвостом. Она уже далеко…

И сегодня я спокойно переступила границу песка и гальки, направляясь к мокрым от брызг прибоя валунам. Влезла на камень, тот самый, на который в прошлый раз меня подсадил Ральф, и свесила ноги над водой. День был солнечный, по-настоящему летний, море играло всеми красками, белые чайки с криками носились надо мной, и больше вокруг не было ни души. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Я медленно потянула с плеча лямку пляжной сумки, запустила руку внутрь. Достала прощальный подарок Ральфа – тяжёлую спортивную рогатку. С рукояткой из прочного пластика, нейлоновыми тяжами, стальными рогульками и кистевым упором. Такая рогатка, сказал Доннел, является, по сути, полноценным метательным оружием, годится для охоты на птиц и мелкого зверя и даже используется в военном деле. Но подкупило меня не это. Ральф выбрал рогатку ярко-жёлтого цвета и вместе с ней привёз мне моток чёрной изоленты, которую я сразу использовала по назначению.

– Пчёлка…

С того дня, когда я сидела на одном из валунов Русалкиной ямы, баюкая в руках своё вновь приобретённое именное оружие и глядя в морскую даль, поглотившую Ральфа, и начался для меня долгий период томительного одиночества.

Долго стояла невыносимая июльская жара. Я много времени проводила в море, научилась неплохо плавать и нырять, загорела до черноты. Больше заниматься было нечем. Вопреки своему недавнему решению больше не петь, я пыталась вернуться на сцену, но музыканты, пряча глаза, сказали, что мой номер с «Медвежьей колыбельной» убран из программы по распоряжению Ирэн. Мне осталось пожать плечами и уйти. Я даже не расстроилась, пожалела только о том, что больше нельзя заниматься сольфеджио на репетициях, но и это после всего пережитого быстро забылось.

В августе я перешла на ночной образ жизни. Когда закат гас над морем, выскальзывала из дома и уходила к Русалкиной яме, которая стала моим убежищем, единственным местом на острове, где я могла остаться одна. Ложилась спиной на свой валун (мне нравилось думать, будто он до сих пор хранит тепло наших с Ральфом тел) и смотрела на яркие августовские звёзды. Просто смотрела, как они незаметно для глаза смещаются по небосклону. Были среди них и падучие, но ни разу я не видела звездопад, подобный тому, что мы с Яринкой наблюдали два года назад в приютском лесу. И желаний больше не загадывала.