Kitobni o'qish: «Причал бумажных кораблей»

© Гремячевская Елизавета, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Анна Головина, вёрстка, 2025

* * *

«Был закат…»

 
Был закат,
Во дворе не стихали болтливых овсянок трели.
Дочке мать
Сокровенное что-то шептала над колыбелью.
Было всё
В том чарующем слух полушёпоте-полупесне:
«Спи, глазок.
Спи, не зная, что в мире есть горести и болезни.
 
 
Пусть тебе
Не придётся прожить всю жизнь в неприглядной бедности.
В цвете лет
Отыщи, с кем ты встретишь старость в любви и верности.
Не держись
За ненужных людей, за обиды и слёзы прошлые.
Это жизнь,
Выметай всё, что портит нервы, моя хорошая».
 
 
Знаешь, мам,
В тёплом коконе песен твоих так уютно спится.
Ты сама,
Не иначе, когда-то была голосистой птицей.
И ещё
Было что-то в той песне, пропитанной сладкой дрёмой,
Только что —
У меня, почему-то, никак не выходит вспомнить.
 

Лужа

 
Сейчас шагну и в небо полечу.
Мне это, точно знаю, по плечу!
Мне скоро девять, я уже большая.
Я знаю про Полярную звезду,
Как мерить широту и долготу,
И что Земля имеет форму шара.
 
 
А где-то там, за шторкой облаков,
Сидит мой папа, весел и здоров,
В своём большом блестящем луноходе.
Он в космосе почти что девять лет.
Мы с мамой ждём, а папы нет и нет.
Он не звонит и писем не приходит.
 
 
Мой папа – очень важный человек!
Он ловит неопознанный объект!
Он занят, но мы с мамой не в обиде.
А времени всё меньше, скоро май,
И я решила полететь сама —
С ним встретить день рожденья на орбите.
…
Сейчас шагнёт и детская мечта
Про папу, что скучает где-то там,
Утонет в чёрной луже безвозвратно.
Оставшиеся на воде круги
И мокрый след от маленькой ноги
Вернут на Землю дочку космонавта.
 

Кукла

 
В домике на дереве,
Что так дорог сердцу,
Из посуды крошечной
Пили с куклой чай.
Тайну ей доверила:
«В доме по соседству,
Старом и заброшенном,
Злой живёт Бабай!»
 
 
Листья одуванчиков
Плавали в кастрюле,
Три пушинки тополя,
Жёлуди с дубка —
Блюдо подходящее
Для любимой куклы.
Возле речки строили
Замок из песка,
 
 
Собирали с ней вдвоём
По полям ромашки,
И ловили бабочек
Стареньким сачком.
В небе нежно-голубом
Видели барашков,
Эскимо на палочке,
Пряники и дом.
…
Где-то, в мыльных пузырях
И съедобной вате,
Там, где чудеса кругом,
И полно затей,
С алой лентой в волосах,
И всё в том же платье,
Кукла спит волшебным сном —
Ждёт моих детей.
 

Детство

 
(акростих)
 
 
Дом там, где живёт твоё сердце.
Он пахнет счастливым детством,
Муслиновым полотенцем,
Теплом материнских рук,
Арбузом, клубникой, сиренью,
Мукой, пирогом с вареньем,
Глухой небольшой деревней,
Дубами, что встали в круг,
Еловым чарующим бором,
Живицей и косогором,
Игрой за резным забором
В компании детворы,
Ершами, извилистой речкой,
Теплом от белёной печки,
Трескучим огарком свечки,
Ворчаньем из конуры.
О чём же кручинится сердце,
Едва я припомню детство?
Сыскать бы такое средство,
Его хоть на день вернуть.
Резвиться, забыв про заботы,
Дружить и делить невзгоды,
Целительный дух свободы
Ещё хоть разок вдохнуть…
 

Варежки

 
Мерно дышит мёрзлая дорога
Под моей усталою ногой.
Ни пролога нет, ни эпилога,
Только холод: жгучий и тугой.
 
 
Стужа надавала мне пощёчин,
И глаза слезятся на ветру.
Так продрогла – просто нету мочи!
Зябнут руки – холодно нутру.
 
 
Ничего, небось не околею,
Если спрячу пальцы в рукава.
Мне осталось вдоль узкоколейки,
Что уже полвека не жива,
 
 
Метров восемьсот по монохрому
Серебристо-пепельной глуши…
Поскорей бы очутиться дома:
Чай хлебать и варежки сушить.
 

Вор

 
Идёт по лесу рыжий вор
И дышит горячо,
Бруснично-клюквенный ковёр
Забросив на плечо.
 
 
Обрушивая кроны ниц,
Обходит водоём,
И грампластинки с пеньем птиц
За пазуху суёт.
 
 
С лесной поляны без помех,
Отмычек и ключей,
Берёт копыта, кожу, мех —
Не брезгует ничем.
Хотел нажиться, но, увы,
Опять не повезло,
Ведь всё награбленное вмиг
Становится золой.
…
Бродя под сенью лесосек,
Не забывай о том:
Огонь впускает человек
В зелёный щедрый дом.
 

Рыбалка

 
Я помню, как горланил коростель,
Что свил гнездо на дальнем сеновале.
А мы ловили тощих карасей,
И, оценив добычу, отпускали.
 
 
Нам грел нутро смородиновый чай,
Впитавший вкус железного стакана.
И мы сошли пустыми на причал
На побережье илисто-песчаном.
 
 
Уставшие, пропахшие костром,
Мы возвращались в дом глубокой ночью,
А ненасытный комариный рой,
Казалось, был намерен нас прикончить.
 
 
Мы начерпали воду в сапоги
И грелись у чугунной батареи,
Но там, на берегу ночной реки
Дыханье жизни чувствуешь острее.
 

«На Земле неспокойно который год…»

 
На Земле неспокойно который год.
Пандемии и войны. Устал народ.
Этот мир не прогнил, но уже замшел.
Может, в космос поедем на ПМЖ?
 
 
Я с Венеры, ты с Марса. К тебе? Ко мне?
Или лучше поселимся на Луне?
В ледяной, оглушительный синеве,
Чуть скучая о матери и траве.
 
 
Телевизор не ловит и Интернет.
Атмосфера крутая – её там нет!
Гравитация меньше, ходить легко
До Тельца с Козерогом за молоком.
 
 
На поверхности пусто? Какой пустяк!
Возле кратера высадим лунапарк.
Будет трудно без саженцев и теплиц,
Но ведь как-то же вырастил Розу Принц.
 
 
Там такая свобода – не то, что здесь.
Говорят, на Луне даже море есть.
Будем жить без гражданства, прописки, виз.
Собирайся! Поехали! Не бои́сь!
 
 
Газировку возьмём и большой магнит,
Если Знайка всё правильно говорит.
Купим пару скафандриков оверсайз,
И отправимся в космос перекрестясь.
 

Дикое западное

 
Было мне 17 лет.
Джон был годом старше.
У него был свой мушкет,
Шляпа, конь и ранчо.
 
 
Он увёз меня с собой
В край чужой, неблизкий,
Курит «Мальборо» ковбой,
Попивает виски.
 
 
Слов не помня наизусть,
Напевает регги.
Он верхом, а я качусь
Сзади, на телеге.
 
 
Еле едет наш прицеп.
День сменился ночью.
Конь немолод, полуслеп
И идти не хочет.
 
 
Но у Джона и коней
Разговор короткий —
Заходила по спине
Кожаная плётка.
«Ра-аз! – сказал угрюмо Джон —
Ты, видать, стареешь!»
Зафырчал с обидой конь,
И пошёл быстрее.
 
 
Но уставший от ходьбы,
Голода и жажды,
Конь поднялся на дыбы
И заржал отважно.
 
 
Чуть не сбросил ездока,
Но у Джо всё просто —
Шпоры врезались в бока,
Приструнив прохвоста.
 
 
Конь мотает головой:
Снова неудача!
«Это два», – сказал ковбой.
Поскакали дальше.
 
 
Джон рассержен, он устал.
Курит поминутно.
Конь споткнулся и упал
В прерии безлюдной,
 
 
И лежит, не может встать.
Бросив сигарету,
Джон хватает рукоять
Старого мушкета,
 
 
Грянул выстрел в тишине
Возле гор Монтаны.
Следом «Три!» и ясно мне —
Конь уже не встанет.
 
 
Слёзы брызнули из глаз:
«Ах, какое горе!»,
Только Джон сказал мне:
«Ра-аз…», я не стала спорить.
 
 
И не спорю с той поры,
Разве только малость.
Я боюсь услышать «Три».
«Два» – уже случалось.
Нашей Бэт 17 лет,
Пролетело детство.
Для нее прекрасней нет
Парня по соседству.
 
 
У него есть старый кольт,
«Форд-Мустанг» и ранчо,
В жёны дочку он возьмёт
Через год. Не раньше.
 
 
Славный малый, чудный зять,
Но хотелось, чтобы
Паренёк умел считать
Хоть до четырёх бы.
 

«У Ли́лит на кухне зелёное солнце…»

 
У Ли́лит на кухне зелёное солнце,
Вшитое в потолок.
Здесь пляшется, пьётся, поётся, смеётся,
Читаются Хармс и Блок.
 
 
Здесь слёт одиноких, стареющих мошек,
Выжатых вдоль хребта.
Здесь хлещут нектар, вспоминая о прошлом,
По праздникам или так.
 
 
Здесь режутся в карты, поют под гитару,
Так, что соседи мрут.
И каждый мечтает найти себе пару
На сколько-нибудь минут.
 
 
В чём магия кухни улыбчивой Ли́лит?
Страшно и молвить вслух:
Порочно-зелёное, злое светило
И есть повелитель мух.
 

«Приближаясь к новой вехе…»

 
Приближаясь к новой вехе
Задаю себе вопрос:
Что важнее в человеке,
Гендер, возраст или рост?
 
 
Статус? Счёт в известном банке?
Вера? Цвет волос? Диплом?
Или ровная осанка
И душевное тепло?
 
 
Сколько в доме чайных ложек,
Дорогих старинных блюд?
Или сколько бедных кошек
Обретает в нём приют?
 
 
Совершенству нет предела…
Ну и ладно, ну и пусть.
 
 
Важно то, что я всецело
Человеком остаюсь.
 

«Распахнуто окно в июль…»

 
Распахнуто окно в июль
И лето ускоряет шаг.
И лягушиное «люблю»
Впитал пергамент камыша.
 
 
Лучится утренний алтын
За облаками цвета ржи.
Блаженно щурятся коты
И куст чубушника жужжит,
 
 
И наливаются сады…
Сквозь бездыханное окно
Глазами, полными беды,
Глядит иссушенный больной.
 
 
Он принимает препарат
По назначению врача.
На шее – ключ от райских врат,
А от июля – нет ключа.
 

Рука

 
Мы мотыльки под небом октября,
Лишённые природного хитина.
Не видно ног у юной балерины
Под тусклым освещеньем фонаря.
 
 
С нас стёрли серебристую пыльцу
Квадратные бесчувственные пальцы.
Теперь нам не кружить в изящном танце.
Не до веселья – ясно и глупцу.
 
 
За что Рука так с нами? Для чего
Из Божьей твари делать инвалида?
Всё кончено! Зовите Айболита!
Пускай скорее вколет H²O.
 
 
А что в дальнейших планах у Руки? —
Укоротить цикадам языки.
 

Бабушка

 
В дому бесхитростном твоём
Устало ноют половицы.
Подушка – пухлым кораблём
Стоит в фате «новьё-новьём»
И не закончено шитьё
Прихватки в форме рукавицы.
 
 
Твой бальзамин зазеленел
И закустились помидоры.
А чуни в бархатной тесьме,
Как лодки, севшие на мель,
Из-за пробоин на корме
Пришвартовались в коридоре.
 
 
Ещё синицы доклюют
Кусочек сала за окошком.
Соседям горькую нальют
За память светлую твою,
И в незнакомую семью
Поедет жить сиротка-кошка.
 
 
Ты говорила: «Отболит.
Ну не к апрелю, значит к маю…»
В саду камней, в долине плит
Лампадка алая горит,
С гранита бабушка глядит,
Едва заметно улыбаясь.
 

«В неизъяснимой, ноющей тоске…»

 
В неизъяснимой, ноющей тоске
Рисую круг неровный на песке.
Стираю. Начинаю всё сначала…
Вдруг ты меня касаешься лучами,
И вот уже печали вдалеке.
 
 
Из кожи, бледной, точно молоко,
Своей горячей, бережной рукой
Вытягиваешь бурые веснушки.
Бежит тепло от пяток до макушки,
Даруя безмятежность и покой.
 
 
С небесной выси, но не свысока,
Взираешь на травинку и жука,
Сквозь облаков потрёпанную марлю.
Ты исполин, а не какой-то карлик.
Сияющий и добрый великан.
 
 
И если я сойду на полпути,
Ты для других, пожалуйста, свети,
Пока под сенью дуба векового
Я прорастаю молодой травою,
И только собираюсь зацвести.
 

Баллада о стрекозах и абрикосах

 
На потёртую смуглую кожу рук
Села пёстрая стрекоза,
И угрюмый старик улыбнулся вдруг
И тихонечко ей сказал:
«Время стёрло из памяти прежних нас,
Но всегда я вернуться рад,
Пусть хоть мысленно, пусть хоть всего на час,
В абрикосовый старый сад.
 
 
Говорливая, шумная “стрекоза”…
Я был так очарован ей,
Изумрудно-каштановые глаза
Прочих в тысячу раз милей.
Неиспитую бархатность, мёд и хмель,
Загорелых её ланит,
Чьих нежнее не встретилось мне досель,
Абрикосовый цвет хранит.
 
 
Я, робея, касался её руки,
Пробегала по телу дрожь,
И порхали ажурные мотыльки
(Если любишь – тогда поймёшь).
Мне любовь и весна щекотали нос
Ровно юность тому назад.
Упоительный запах её волос —
Абрикосовый аромат».
 
 
Улыбался старик, вспоминал тайком,
Летний вечер сменила ночь.
Стрекоза, очарованная цветком,
Навсегда улетела прочь…
«Не грусти обо мне, хорошо живи,
И не смей уступать тоске.
Мне ж напомнят о первой, хмельной любви
Абрикосы в моей руке».
 

Молитва

 
Ждала письма, боялась новостей.
Супруг почти полгода, как на фронте.
Дитя не унималось в животе,
На печке спали старшие – погодки.
 
 
Как рассказать детишкам, где отец?
Такое разве объяснишь ребёнку?
Наш воин. Наш защитник. Наш храбрец.
Убереги Господь от похоронки!
 
 
В светлице, на коленях, у икон
Молилась хриплым голосом сквозь слёзы:
«Прошу, пусть поскорей вернётся он».
Крестилась и в поклонах билась оземь.
 
 
«Молю, пускай обходят стороной
Его и смерть, и голод, и раненья.
Я заклинаю! Возвратись живой!»
Иссякли слёзы. Затекли колени.
 
 
Стучат в окно. Всё замерло внутри.
Едва встаёт, держась за подоконник…
Нет! Здесь не похоронка! Посмотри!
Здесь без конверта жёлтый треугольник!
 
 
Вот пишет: «…время мало… утром в бой…
Был ранен, но поправился… как дети?»
На лавку опустилась: «Он – живой!
Благодарю, Господь, Тебя за это!»
 

«Неуёмному сердцу сегодня опять гореть…»

 
Неуёмному сердцу сегодня опять гореть.
Вольной птицей биться о тесную рёбер клеть.
Отбивать чечётку и что-то невнятно петь
От волнения.
До предела калиться нежному, докрасна.
Как увидеть его не терпится, кто бы знал.
В гробовом молчании замер ночной вокзал.
Вот мучение!
 
 
Загудят, содрогаясь, железные две струны,
И усталый поезд, проехавший полстраны
Отстучав ритм сердца обоймой колёс стальных,
Остановится.
Оживёт вокзал и раскатисто загремит.
Зазвучит из рупора гулкое «До-ре-ми»,
А подъехавший эшелон зашипит дверьми,
И откроется.
 
 
Пассажиров сейчас же обступят со всех сторон.
Говорливая толчея наводнит перрон.
На платформу, хромая, выйдет смущённый он,
Растеряется.
Дождалась! Что плачешь? Вот он стоит – живой,
Пахнет солнцем палящим и луговой травой,
И, как будто не видел госпиталей и войн,
Улыбается.
 

«Занесло из-за дальних пашен…»

 
Занесло из-за дальних пашен
Незнакомые семена.
Прорастила побеги вражьи
Наша, русская целина.
 
 
Пробивается рыжий стебель
Отголоском лихой войны,
Но под этим могучим небом
Только русские снятся сны.
 
 
Приходи не с мечом, а с плугом.
Не топчи понапрасну трав.
Но скитаются по округе
Юго-западные ветра.
 
 
Было восемьдесят июней
В назидание нам даны,
Только жалко – опять воюют
Плодородных земель сыны.
 

«Хрустальной змейкой по окну…»

 
Хрустальной змейкой по окну
Сугроб усталый пробежал.
Он жил на крыше, ждал весну,
Но мне его совсем не жаль.
 
 
Выходит, мы с тобой смогли
Дожить до солнечного дня,
И в осязаемой дали
По окнам капли зазвенят.
 
 
Водоворотом вешних вод
Растает груз пустых обид.
Открытое окно пахнёт
Цветущим садом. Он таит
 
 
Пьянящий, лёгкий аромат —
Так пахнет жизнь, её ростки,
Что к небу тянутся спеша.
И юный ветер у щеки
 
 
Наполнит сердце теплотой,
Вернёт к началу всех начал,
Зашепчет трепетной листвой:
«Люби! По-новой! Сгоряча!
 
 
Пускай щекочет в животе,
И ночью будет не уснуть…»
Навстречу солнцу и мечте
Сегодня начинаем путь.
 

«Мне в окна шептала чернильная ночь…»

 
Мне в окна шептала чернильная ночь,
Вплетая в слова аромат медуницы:
«Я слышала, ты до сказаний охоч,
А знаешь легенду о пламенной птице,
 
 
Чей ангельский щебет врачует тотчас
Телесные хвори, душевные боли?
Её кольцевали, пленили не раз,
Но птица всегда погибает в неволе.
 
 
Могучие крылья бренчат на ветру,
Сверкают, как бронза, при солнечном свете.
В ночи так пылают, тесня темноту,
Что люди внизу восхищаются этим,
 
 
И молвят: “Она на земле не живёт.
Ей служит пристанищем край поднебесья,
Но всё же она прилетает раз в год,
И людям поёт свои дивные песни”.
 
 
Её повстречать – несказанный успех,
Сулящий победы, здоровье и радость.
Но птица откроется взору лишь тех,
Кто в сердце хранит добродетель и благость.
 
 
Увидишь – проси. Ей под силу помочь.
А главное – верь. Всеобъятно. Всецело.
И кстати, сегодня та сама ночь!
Не веришь? Как знаешь, хозяйское дело…»
…
К утру шёпот стих, горизонт стал багрян,
А я на постель опустился бессильно.
Мне снился густой золотистый туман,
И ласковый шелест увесистых крыльев.
 

Маршрут построен

 
Этот день я встречаю в постели, в плену подушек.
За стеной болтовня. Я стараюсь её не слушать.
Мне так сладко спалось. Нет будильникам. Нет работе.
То ли снилось, а то ли привиделось на восходе,
 
 
Будто мой чемодан говорил, неустанно вторя,
Что весь год где-то там без меня волновалось море.
Бушевало и билось о берег в порыве злости,
Но стихало, не веря, что я не приеду в гости.
 
 
Чемодан говорил: «Просыпайся! Вставай скорее!
Без тебя не танцуют дельфины, вино не зреет,
Не гудят корабли, солнце спряталось, стонут пальмы,
Если ты не приедешь – всё кончено! Всё пропало!
 
 
Ну чего ты задумалась? Нам собираться нужно!
Нас заждались в далеких краях, неизменно южных,
Там, где волны целуют кожу, а солнышко красит,
И как раз поспевают арбузы и ананасы…»
…
Там не слышно людей, только пение чаек слышно.
Я, как будто, не здесь родилась, а из моря вышла.
Мне бы хвост отрастить и резвиться в морских просторах…
Чемодан, собирайся. Мы едем. Маршрут построен.
 

«Ты – часть моей истории…»

 
Ты – часть моей истории,
Корабль из акватории
Несбывшихся надежд.
По борту – волны синие
Ласкают ватерлинию
И проникают в брешь.
 
 
Скучали в тихой гавани.
Нам так хотелось в плаванье —
Куда-нибудь.
И от родного берега
Искать свою «Америку»
Пустились в путь.
 
 
Поверхностными водами,
С другими мореходами,
За сотни миль.
Там грабили фрегаты мы,
И пили ром с пиратами,
Скучая в штиль.
 
 
Мы научились с возрастом
Кричать охрипшим голосом:
«На абордаж!»
Глядим в трубу подзорную:
Предстала суша взору бы —
Сплетём шалаш.
 

«В носу свербил солёный бриз…»

 
В носу свербил солёный бриз.
По нашей улице и вниз
Шумело море.
Бурлило пенною волной,
Трепало берег подо мной,
Въедалось в поры.
 
 
Морской воды густой поток,
Как будто переменный ток
Мне щиплет раны,
А если выплеснуть её
На сердце бедное моё —
Уже не встану.
 

«До последнего не верилось…»

 
До последнего не верилось,
В то, что лето всё же кончится.
Улетают птицы на́ зиму,
Вот и мне бы крылья вырастить.
Я бы запросто осмелилась,
Бороздя седую облачность,
Прочертить небесный азимут
С косяком пернатой живности.
 
 
Разглядеть в полёте бреющем
Города и страны дальние,
Обрести бы, птахой малою,
Сердцу милое пристанище.
И, под солнцем южным млеючи,
Свить гнездо над старой пальмою.
Крылья остудить усталые
В океане не смолкающем.
 
 
А у нас пустеют улицы.
Сырость, холод и депрессия,
Все прохожие мне хмурятся,
И деревья, точно мумии.
Только знаешь, если вдуматься,
Здесь бывает тоже весело.
Если крылья не проклюнутся —
Значит здесь перезимую я.
 

Желтоликая

 
Отражаясь тут и там,
В лужах бликами,
Шла за мною по пятам
Желтоликая.
 
 
С крыш нахохленных домов
Ноги свесила,
Про взаимную любовь,
Видно, грезила.
 
 
Пробежалась по реке,
Вспомнив прошлое,
На соседнем чердаке
Пела с кошками,
 
 
Танцевала со звездой
В платье облачном,
И просилась на постой,
Полуночная.
 
 
Провожала до крыльца,
Желтоликая.
Говорила без конца
Да хихикала.
 
 
Мне ложилась на плечо,
Будто пьяная.
Целовала горячо
На прощание.
 
 
Мне бы только не спугнуть
Темноокую.
Просто было не уснуть —
Одиноко ей.
 
 
«Я такая же как ты —
Дура круглая!»
А она из темноты
Подмигнула мне.
 

Териберка

 
В краю цветного мха
И вечной мерзлоты,
Где к октябрю поспеет вороника —
Отменная уха,
Большущие киты,
И корабли, чьи головы поникли.
 
 
Ежи и гребешки,
Гольфстрим и океан,
Песчаный пляж и ледяные горы.
Там греет позвонки
Гигант Левиафан,
Под изумрудным пламенем Авроры.
 

«Ветер радостных открытий…»

 
Ветер радостных открытий
Треплет волосы всё реже.
В нём с годами меньше прыти.
Знаю, это неизбежно.
 
 
Геоточка переменных
Размещений в этом мире,
Сделав круг вокруг вселенной,
Расплылась в одной квартире.
 
 
И за мной, что стала старше,
И оформилась как личность,
Ежедневно строгим маршем
Ходит нудная практичность.
 
 
Мне теперь чужие дети
Уступают место всюду.
Растрепли мне кудри, ветер.
Я хочу поверить в чудо!
 

«Робко сжимает цветной мелок…»

 
Робко сжимает цветной мелок
Маленькая ладошка.
Криво рисует, но в том урок:
Жизни и опыта скромный срок —
Ты подрасти немножко.
 
 
Юность, и новые рубежи:
Ручка, фломастер, маркер,
На чистовую, и так спешит —
Хочется шумно и ярко жить,
И ошибаться ярко.
 
 
Входит размеренно в жизнь пастель —
Где-то слегка за тридцать.
Время подумать: Я всё успел?
Сколько ещё неотложных дел?
Разбогатеть? Влюбиться?
 
 
Зрелость, как масляный натюрморт:
Ваза на тёмном фоне.
В главных ролях простота, комфорт…
В сущности, в жизни и счастлив тот,
Кто это к сроку понял.
 
 
Руки в морщинках… Рисунок стал
Сереньким, карандашным,
Техника выше любых похвал,
Но выясняется (кто бы знал),
Это не так уж важно…
 

«Рассказ немого полотна…»

 
Рассказ немого полотна
В бордово-бежевых тонах,
Услышь, пожалуйста.
Оно тоскует посреди
Других непризнанных картин.
Его не жалуют.
 
 
На полотне изображён
Немецкий альт и патефон,
Пластинка кружится…
И в вечном круге бытия
Кружит земля. Кружусь и я,
И верю в лучшее.
 
 
Обычный с виду натюрморт.
Он здесь уже не первый год
Висит неузнанный.
Но если с ним наедине
Остаться в полной тишине —
Услышишь музыку.