Kitobni o'qish: «Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы»

Name: Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы
Author: Элисон Уэйр
ISBN: 978-5-389-28814-0

Shrift:

Моему дорогому дяде, Рэнкину Лоримеру Уэйру, в ознаменование его девяностолетнего юбилея.
А также памяти его любимой жены Дороти Уэйр.
А также моему крестному сыну Дэвиду Джонатану Марстону, по случаю его двадцать первого дня рождения.

Вот и эти дела (говорил народ) – не что иное, как королевские игры, только играются они не на подмостках, а по большей части на эшафоте¹.
Сэр Томас Мор

При нем [Эдуарде IV] и ради него, когда он добывал венец, удерживал его, терял его и вновь отбивал его, пролилось больше английской крови, чем при двукратном завоевании Франции².
Сэр Томас Мор

Короли и королевы. Тайные истории

Перевод с английского Веры Ахтырской

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

Подбор иллюстраций Александра Сабурова

Карты и схемы выполнены Александром Сабуровым

В оформлении использованы иллюстрации © Shutterstock/fotodom/ и © iStock/Getty Images Plus/Уэйр Э.

Благодарность

Я, как обычно, хотела бы выразить признательность моему редактору Джилл Блэк за неоценимую помощь и поддержку, а сотруднику издательства «Джонатан Кейп» Паскалю Кэриссу – за кропотливую и вдумчивую работу над сложной рукописью. Я хотела бы также поблагодарить Кэти Аррингтон за великолепный подбор иллюстраций, а моего литературного агента Джулиана Александра – за то, что он постоянно ободрял и воодушевлял меня.

Кроме того, я хотела бы с благодарностью отметить помощь, которую оказал мне мой деверь, профессор Йоркского университета доктор Рональд Уэйр, определивший денежный эквивалент цен XV века в современном выражении. И наконец, я хотела бы еще раз сказать спасибо моему мужу, Рэнкину, моим детям, Джону и Кейт, и моим родителям, Дорин и Джеймсу Каллен, за проявленное ими терпение, неизменную помощь и восторженную увлеченность, с которыми они поддерживали меня на протяжении более двух лет.

Введение

Работая над своей последней книгой, «Принцы в Тауэре», я осознавала, что в каком-то смысле излагаю лишь половину истории. Я писала о финальной стадии конфликта, получившего весьма поэтическое название «Война роз» и длившегося более тридцати лет, с 1455 по 1487 год. На самом деле таких войн было две: первую Войну роз, которая продолжалась с 1455 по 1471 год, вели между собой королевские дома Ланкастеров и Йорков, а вторую, длившуюся с 1483 по 1487 год, – королевские дома Йорков и Тюдоров. Лишь слегка коснувшись первой на страницах «Принцев в Тауэре», детально описывающих вторую фазу вооруженного конфликта, я почувствовала, что уместным дополнением к ним послужил бы «приквел». Таким добавлением и стала эта книга, история Ланкастеров и Йорков и первой Войны роз.

На стадии предварительных исследований я изучила множество источников, как старинных, так и современных, и поняла, что почти все современные сосредоточиваются главным образом на практических и военных аспектах моей темы. Разумеется, в книге я затрону эти стороны событий, а иногда даже буду говорить о них довольно подробно, однако в первую очередь я стремилась показать «человеческое измерение» истории, изобразить как личностей тех, кто был вовлечен в конфликт, сконцентрироваться на главных участниках одной из наиболее любопытных и продолжительных междоусобных войн в английской истории.

В центре этого кровавого раздора между отдельными кланами находилась жалкая фигура психически неуравновешенного Генриха VI, неспособность которого управлять государством в сочетании с некоей умственной слабостью стала причиной политической нестабильности, недовольства в обществе и разногласий между вельможами-землевладельцами, а эти противоречия в конце концов привели к войне и ожесточенной борьбе за сам английский трон. Главным соперником Генриха выступал Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, которому по закону первородства, как понимали его в те дни, надлежало взойти на престол. После смерти герцога Йоркского его притязания на трон унаследовал его сын, сделавшийся королем Эдуардом IV, безжалостным, беспощадным и обаятельным; он-то и низвергнет в конечном счете дом Ланкастеров.

Кроме того, эта книга повествует об ожесточенной и упорной борьбе женщины за права собственного сына. Супруга Генриха, Маргарита Анжуйская, обвиненная врагами в том, что подложила в королевскую колыбель бастарда, взялась за оружие, отстаивая интересы дома Ланкастеров, и много лет, несмотря на, казалось бы, непреодолимые препятствия, сражалась за права мужа и ребенка. Ее позиция сама по себе не могла не вызывать удивления, ведь она была женщиной в грубом, склонном к насилию мужском мире, где большинство представительниц ее пола считались всего-навсего движимым имуществом, подобием товара, неспособным иметь никаких политических взглядов.

В живых картинах, изображающих историю предательств и кровопролитных столкновений, можно различить множество иных неповторимых человеческих лиц. Сын Маргариты, Эдвард Ланкастер, с детских лет привыкший к насилию, потрясал современников своей чудовищной, не по возрасту, жестокостью. Ричард Невилл, граф Уорик, «Уорик Творец Королей», был идеальным воплощением безмерно могущественного аристократа эпохи позднего Средневековья, который возводил на трон и свергал монархов, однако по большому счету хранил верность лишь самому себе и блюл лишь собственные интересы. Войны роз ознаменуют не только падение одной королевской династии, но и исчезновение вельмож, подобных Уорику.

Я пыталась показать членов королевских домов Ланкастеров и Йорков как реальных людей, наделенных личными, индивидуальными чертами, имеющих свои слабости, а не ограничиваться упоминанием их имен на разветвленном фамильном древе. Бофорты, незаконнорожденные потомки Джона Гонта³, занимали положение принцев при дворе, а по слухам, обосновались даже в постели королевы. Тюдоры также состояли в весьма сомнительном родстве с королевским домом и, подобно Бофортам, неизменно поддерживали династию Ланкастеров, наследниками которой себя объявили. Вот перед нами короли: невротический, экстравагантный и расточительный Ричард II, узурпатор Генрих IV, царствование которого омрачали восстания и мучительные недуги, и не знающий жалости воин Генрих V, национальный герой, непродуманная внешняя политика которого обернулась катастрофой для его сына, Генриха VI. А вот перед нами королевы: элегантная и безнравственная Екатерина Валуа, после смерти своего супруга Генриха V нашедшая новую любовь – валлийского сквайра; Елизавета Вудвилл, под маской холодной красоты скрывавшая алчность и беспощадную жестокость. Кроме того, в нашей истории найдется место ярким, загадочным или трагическим фигурам: от печально известного Джека Кейда, возглавившего мятеж, до садиста Джона Типтофта, графа Вустерского, и от сонма могущественных лордов до нежных и слабых дочерей Уорика, Изабеллы и Анны Невилл, которым выпала несчастливая судьба. Все они так или иначе были вовлечены в описываемый конфликт. Перед нами и вправду история враждующих кланов, однако кланы эти состояли из конкретных людей, и именно они делают ее столь захватывающей и увлекательной.

Историю войн Алой и Белой розы неоднократно излагали множество ученых, но сегодня немодно придерживаться выдвинутой еще Тюдорами точки зрения, согласно которой причины этих вооруженных конфликтов следует искать в низложении Ричарда II, свершившемся более чем за пятьдесят лет до их начала. Впрочем, корни этого противостояния действительно можно проследить до указанных времен, а чтобы понять причины войн Алой и Белой розы и династический порядок наследования их главных участников, нам надо вернуться еще дальше в прошлое, в ту эпоху, когда Эдуард III, самый плодовитый из королей династии Плантагенетов, положил начало племени могущественных вельмож, состоявших в тесном родстве с английским правящим домом. Поэтому в этой книге повествуется не только о Войне Алой и Белой розы, но и о домах Ланкастеров и Йорков вплоть до 1471 года.

Источники, относящиеся к этому историческому периоду, весьма скудны, зачастую сомнительны и неоднозначны, но за последние сто лет наука предприняла немалые усилия, чтобы хотя бы отчасти пролить свет на эпоху, нередко именуемую сумеречным миром XV века. В ходе проведенных исследований были отвергнуты многие ложные концепции, однако этот династический конфликт до сих пор часто вызывает недоумение. Я неизменно ставила перед собой цель прояснить спорные моменты и представить историю этих войн в хронологической последовательности, подробно разбирая проблемы престолонаследия в ту эпоху, когда не существовало четких, однозначно сформулированных правил перехода власти от одного представителя правящей династии к другому. Кроме того, я пыталась по возможности воскресить на страницах книги мир XV века, описывая его в ярких и красочных деталях, реалистично и подробно, насколько это позволял объем, чтобы заинтересовать любого читателя, даже не принадлежащего к академической среде. Однако главным образом я старалась заново изложить удивительные и зачастую мрачные события, сопровождавшие борьбу за высшую власть в стране, борьбу, в которую был вовлечен ряд наиболее харизматичных персонажей английской истории.

Мой рассказ начинается в 1400 году с убийства одного короля и заканчивается в 1471-м убийством другого. Можно утверждать, что одно убийство явилось непосредственным результатом другого. История событий, произошедших между 1400 и 1471 годом, то есть история, излагаемая в этой книге, отвечает на вопрос, как это случилось.

Элисон Уэйр Суррей Февраль 1995 года

1. Богатства Англии

В 1466 году богемский дворянин Габриэль Тетцель посетил Англию и назвал ее «маленьким, окруженным морем садом». На итальянского ученого Полидора Вергилия, писавшего в конце XV века, большое впечатление произвели ее

приветные долины, услаждающие взор, пологие холмы, тенистые леса, обширные луга, возделываемая пахотная земля и великое множество чистых источников, бьющих повсюду. Воистину умилительно созерцать одну или две тысячи ручных лебедей на реке Темзе. Богатства Англии превосходят изобилие, которым могут похвастаться любые иные страны Европы. В Англии не найдется ни одного трактирщика, сколь угодно бедного и смиренного, который не ставил бы на свой стол серебряные блюда и кубки.

Англия, писал Пьеро да Монте, папский нунций при дворе Генриха VI, – «страна весьма и весьма богатая, где золото и серебро водятся в избытке, где вас везде окружают драгоценные предметы и где вас ожидают наслаждения и восторги».

Большую часть земли тогда покрывали леса и рощи. Повсюду паслись стада овец, так как престижная торговля шерстью являлась для королевства жизненно важным источником дохода. Везде можно было увидеть также крупный рогатый скот и стада оленей. Пахотную землю до сих пор часто делили на открытые участки, узкие и длинные, характерные для феодального земледелия, но во многих местах встречались покинутые деревни, приходящие в упадок вокруг разрушенных церквей. Уорикширский антикварий Джон Роуз говорит о «нынешней гибели и разорении деревень» как о «национальном бедствии». Многие села и деревни исчезли после того, как большая часть их обитателей умерла во время великой эпидемии чумы 1348–1349 годов, известной как «черная смерть». Это моровое поветрие просто опустошило некоторые деревни, а в других уменьшило число крестьян настолько, что они уже не могли обрабатывать землю. Тем, кто остался на месте, часто удавалось договориться об оплате своего труда наличными деньгами, а иногда даже воспользоваться новыми возможностями социальной мобильности, возникшими в новых обстоятельствах, и куда-то переехать. Другие деревни захватили фермеры и помещики, которые стали огораживать землю, прежде принадлежавшую крестьянской общине, чтобы обеспечить пастбищами овец, дававших прибыльную шерсть.

В Англии насчитывалось десять тысяч городков, но почти все они по размерам были сравнимы со многими современными деревнями. Лондон значительно превосходил прочие города: там жило 60–75 тысяч человек. В Йорке, втором по величине городе страны, численность населения не превышала 15 тысяч, в менее крупных городах проживало, возможно, самое большее 6 тысяч. Границами большинству мелких и крупных городов служили крепостные стены, а окружала их со всех сторон сельская местность. Города являлись средоточием торговли, которую контролировали купеческие гильдии.

Города и деревни соединяла сеть дорог, но проселков было мало. Как правило, содержание дорог входило в обязанности местных помещиков, но часто они не отличались добросовестностью. Во многих областях Англии путешественникам приходилось нанимать местных проводников, чтобы те доставили их до места назначения, а дождь и распутица часто превращали дороги в царство непролазной грязи. Судя по сообщениям того времени, климат тогда был более холодный и влажный, чем сейчас.

К 1485 году население Англии составляло от 750 тысяч до 3 миллионов человек. Оценки разнятся, потому что единственными доступными источниками информации являются сведения о подушном налоге 1381 года и свитки, содержащие протоколы заседаний парламента 1523–1524 годов. Впрочем, совершенно несомненно, что население Англии на протяжении XV века сокращалось и что многие люди переселялись в обширные районы Йоркшира, Восточной Англии и юго-западных графств, специализировавшихся на изготовлении шерстяных тканей. Примерно девять десятых населения было занято в сельском хозяйстве; посещавшие Англию в то время венецианцы сообщали, сколь малолюдной выглядит сельская местность, и отмечали, что население королевства «кажется несопоставимо малым по сравнению с плодородностью его земель, изобилием и богатством».

Венецианцы полагали, что англичане «необычайно самодовольны. Они думают, будто весь мир сосредоточен в одной их Англии». Англичане были глубоко консервативны: «Если король предложит изменить какое-нибудь издавна установленное правило, то всем англичанам без исключения покажется, будто их лишают жизни». Иностранцы, или «чужеземцы», как величали их островные англичане, вызывали раздражение и негодование и потому обыкновенно жили тесными землячествами, главным образом в Лондоне, городе более космополитичном, нежели остальная страна, или в Восточной Англии, где селились многие фламандские ткачи.

Бургундский хронист Филипп де Коммин видел в англичанах людей вспыльчивых, грубоватых и непостоянных, из которых, однако, выходят отменные, храбрые солдаты. В сущности, он считал их воинственные наклонности одной из главных причин войн Алой и Белой розы. Он полагал, что когда они не могут сражаться с французами, то начинают воевать друг с другом.

На многих иностранцев глубокое впечатление производил английский уровень жизни. Один венецианец отмечал, что всякий здесь носит роскошные одеяния, за трапезой поглощает горы яств и выпивает море пива, эля и вина. Английский ростбиф, по словам Полидора Вергилия, «не знает себе равных». Венецианский посланник был в качестве почетного гостя приглашен на пир, который давал лорд-мэр Лондона; сей пир длился десять часов и собрал более тысячи человек. Впрочем, особенно его поразило, что проходил пир в абсолютном молчании. Такая подчеркнутая сдержанность отражает тогдашнюю одержимость англичан хорошими манерами и этикетом. Свита венецианца, глубоко потрясенная, не могла не отметить исключительную вежливость островитян.

Северян и южан считали двумя различными народами, причем южанам приписывали бóльшую ученость и более высокий уровень образования, цивилизованность, склонность к измене и предательству, даже трусость и говорили, что они скорее напоминают гомеровского героя Париса, нежели мужественного Гектора. Северян же полагали дерзкими, горделивыми, жестокими, воинственными, охотно прибегающими к насилию, алчными, грубыми и неотесанными. Они имели печальную славу отъявленных грабителей, несомненно, из-за своего дикарского образа жизни, ибо если южане наслаждались роскошью, то северяне, испытывая вечную нужду, влачили жалкое существование. В итоге южане боялись северян в той же мере, в какой северяне негодовали на южан.

Как и сегодня, язык был представлен в форме местных диалектов, однако в XV столетии они отличались друг от друга настолько, что даже жители Кента и лондонцы с трудом понимали друг друга. Общество было обособленным и замкнутым, характеризовалось специфическими локальными чертами, а тогдашние англичане именовали своей «страной» управляемое местным феодалом или королевским шерифом графство, в котором жили; англичан, проживавших за пределами этих графств, они считали иностранцами.

Большинство путешественников, прибывавших в Англию из континентальной Европы, отмечали белоснежную, словно алебастр, оттеняемую нежным румянцем красоту и обаяние англичанок, а многих поражала их дерзость и готовность сделать первый шаг. Богемский путешественник Николай Поппель обнаружил, что «стоит только их желаниям пробудиться, как они обращаются в истинных дьяволиц». Впрочем, и его, и других чужеземцев восхищал английский обычай целовать знакомца в уста вместо приветствия: «В Англии рукопожатие, принятое в прочих странах, заменяют лобзанием».

В XV веке Западная Европа считала себя единой сущностью, а связующим началом выступала Вселенская католическая церковь и философия божественного миропорядка. Всякий, кто жил на исходе Средневековья, придерживался глубоко укоренившегося мнения, что общество также устроено Господом во благо человечеству, и эту концепцию божественного миропорядка принято было представлять в виде иерархической пирамиды, вершину которой образовывал Господь Вседержитель, ярус непосредственно под ним занимали монархи, далее, на нисходящих ступенях, располагались аристократы и князья церкви, рыцари и мелкопоместные дворяне-джентри, юристы и представители различных профессий, торговцы и йомены, а основанием пирамиды служила огромная масса крестьян. Любому человеку та или иная ступень в этой иерархии отводилась при рождении, и счастлив был тот, кто не подвергал сомнению свое место в жизни.

Божественный закон был изначальным, неколебимым законом мироздания, ниспосланным как откровение в Священном Писании, а также в боговдохновенном каноническом и гражданском праве, которое составляло опору церкви и государства. Власть, данная Господом, считалась священной и неприкосновенной. Мира и порядка можно было достичь, только когда все классы общества пребывали в гармонии друг с другом. Нарушение порядка, например ересь, мятеж или стремление занять место выше того, что указал Господь, рассматривалось как проявление сатанинских козней и, соответственно, как смертный грех. Одну из главных обязанностей короля часто видели в умении добиться, чтобы каждый его вассал жил именно так, как полагалось на отведенной ему по рождению ступени общественной иерархии. Принятые в этот период законы против роскоши, регламентирующие платье и поведение, предназначались для того, чтобы сохранить общественный порядок; необходимость в подобных законах свидетельствует о том, что некоторые традиционные идеалы уже подвергались сомнению.

К концу XIV века структура английского феодального общества стала обнаруживать признаки распада в результате социальной революции, вызванной «черной смертью». В XV веке единство христианского мира оказалось подорвано растущим недоверием к институту папства и церкви в целом, а также быстро развивающимися в странах Западной Европы националистическими тенденциями. Кроме того, европейцы все чаще задавались вопросом: так ли уж непогрешим привычный идеал общественного порядка? Предводители крестьянского восстания 1381 года вопрошали: «Когда за плугом шел Адам, / а Ева пряла, то каким / они служили господам?»⁴ В следующем столетии новые товарно-денежные отношения, выросшие на почве торговли и частного предпринимательства, породили зачатки капитализма, и в то же время прежняя, основанная на сельском хозяйстве экономика стала изменяться, откликаясь на новые хозяйственные потребности.

Эти изменения происходили не мгновенно. Порядок, навязанный обществу церковью и государством, в XV веке оставался могущественной силой. Церковь Англии тогда была частью «христианской республики» католической Европы, а значит, подчинялась папским законам и платила Апостольскому престолу налоги. Впрочем, князья церкви обладали меньшей властью, чем в прежние века, и постепенно уступали место светским феодалам в результате секуляризации государственного управления. Власть епископов была по своей природе скорее судебной, нежели духовной, и многие из них вели роскошный образ жизни, по мнению современников никак не соответствующий тому идеалу, что завещал Иисус Христос.

XV век был эпохой, когда внутри католической церкви Англии обозначились глубокие противоречия. С одной стороны, этот период был отмечен всплеском интереса к проповедям, пастырским наставлениям, благочестивому морализаторству и мистицизму; с другой стороны, еретики-лолларды, вдохновленные учением Джона Уиклифа, обрушивались на церковь с резкой критикой, обличая творимые ею злоупотребления и даже подвергая сомнению ее авторитет в духовной сфере. Взгляды лоллардов привлекали беднейшие слои населения, но столь беспощадно искоренялись несколькими поколениями королей, что в большинстве областей Англии их влияние едва ли не исчезло вовсе.

Рост антиклерикальных настроений означал, что духовенство часто становилось жертвой беззакония, распространившегося в ту эпоху повсеместно, а в судах рассматривалось множество насильственных преступлений против лиц духовного звания.

Религиозная вера оставалась столь же живой и глубокой, как и прежде. Англия по праву гордилась тысячами приходских церквей и не случайно прославилась как «остров, где никогда не смолкает колокольный звон». В этот период неуклонно увеличивалось число монастырских насельников и насельниц, хотя новые обители возводились не так уж часто. Впрочем, постоянно росло количество часовен, сооруженных для отправления заупокойных служб. Благочестивые люди оставляли в своем завещании деньги на возведение подобных капелл, где священники бессрочно служили обедню за упокой души почившего и его родных. Порой суммы были очень велики, так что на них содержались целые коллегии священников, которые служили в коллегиальных церквях, построенных на пожертвования сразу нескольких лиц. Многие приходские церкви превращали в такие коллегии и украшали соответствующим образом.

Религиозные наставления неизменно касались бренности и тленности земного существования. Памятуя о высокой младенческой смертности и относительно низкой продолжительности жизни, смерть воспринимали как неотвратимую неизбежность. Мужчины в среднем достигали возраста пятидесяти лет, а примерно пятая их часть доживала до шестидесяти. Женщины, которые подвергались многочисленным опасностям, связанным с деторождением, в среднем могли прожить не более тридцати лет, причем до половины всех детей умирали, не достигнув двадцатилетия. Англичане придерживались мнения, что те, кто много страдал в этом мире, получат воздаяние за гробом. Смерть всех уравнивала, и все – короли и папы вместе с купцами и крестьянами – рано или поздно дадут на Страшном суде ответ за совершенное в этой жизни. Поглощенность тогдашнего общества мыслями о неминуемой смерти находила выражение в том числе и в живописи, в литературе, в характере надгробных памятников: богатых людей иногда хоронили в гробницах с двумя изваяниями, причем верхнее изображало усопшего, каким он был при жизни, в роскошных одеждах, а нижнее являло его же в облике разлагающегося трупа, пожираемого весьма реалистично представленными червями.

Небеса тогдашние англичане представляли себе в образе величественного и неподкупного королевского двора, куда будут призваны благочестивые и праведные. Ад, судя по изобилующим красочными деталями изображениям Страшного суда, коими часто расписывались церковные стены, служил вездесущим и весьма действенным средством предупреждения греха.

Люди верили, что монархов во всех их деяниях ведет и направляет десница Божия. Кроме того, большинство было твердо убеждено в том, что победу на поле брани Господь дарует достойному, подтверждая его право одержать верх над недругом. Король считался помазанником Божиим, а помазание его на царство священным елеем – божественным благословением. Главные обязанности короля заключались в том, чтобы оберегать свой народ, защищая его от врагов, править справедливо и милосердно, а также соблюдать законы страны и требовать того же от своих подданных, а если понадобится, и принуждать их к повиновению. «Сражаться и вершить правосудие есть назначение монарха», – писал лорд – главный судья сэр Джон Фортескью в шестидесятые годы XV века. Для этого требовались такие качества, как мужество, мудрость и честность, поэтому характер монарха обретал исключительную важность, и от него зависели безопасность и благополучие подданных. На исходе Средневековья монархия представляла собой систему управления, в значительной мере определявшуюся личностью правителя: в этот период короли не просто царствовали, они правили страной и обладали огромной властью.

Впрочем, с течением времени управлять государственным аппаратом становилось все труднее и обременительнее, и короли передавали все более и более своих полномочий растущему числу «государственных департаментов», входивших в состав королевского двора. Все они выполняли свои особые функции от имени короля, тогда как монарх сохранял непосредственную ответственность за внешнюю политику, осуществление прерогатив, королевское покровительство и назначение высших государственных лиц, а также контроль за аристократией. Теоретически короли вольны были поступать, как им вздумается, однако эту их «вольность» ограничивали рамки закона и правосудия. «Благодать», ниспосылаемая монарху Господом, позволяла ему воспринимать новые идеи, одновременно храня верность древним обычаям и традициям королевства. Королевство Англия считалось собственностью монарха, однако, как указывал Фортескью, хотя король и обладал верховной властью, он не мог принимать законы или вводить налоги без согласия парламента.

Подданные ожидали, что монарх не только будет оберегать их от врагов и защищать королевство, но и что сам он проявит себя как искусный, умелый воин. Король, склонный к миролюбию, вызывал неодобрение общества, поскольку большинство людей весьма высоко ценило успех на поле брани, а репутация народа в глазах большинства зиждилась на его воинской славе.

Английские короли XV века не имели постоянной армии, но полагались на аристократов, которые должны были в случае необходимости предоставить им войска. Поэтому для монарха важно было поддерживать хорошие отношения со знатью и мелкопоместным дворянством, а те, если в сильной степени их спровоцировать, могли использовать имеющиеся в их распоряжении вооруженные силы против него. Кроме того, в обязанности монарха входило предотвращать междоусобные войны между крупными феодалами, в особенности если таковые войны угрожали безопасности королевства. Как мы увидим, неумение остановить междоусобицы могло привести к весьма мрачным последствиям.

Народ и «всеобщее благо» королевства зависели от наличия у монарха наследников, которые в силу своих физических и моральных качеств способны были править страной, внушать уважение подданным и, как следствие, могли рассчитывать на их верность. Но прежде всего не должно было подвергаться сомнению право короля на престол, ибо любые посягательства на его неоспоримость могли грозить и на деле оборачивались гражданской войной со всеми ее сопутствующими ужасами. В результате войн Алой и Белой розы к концу периода, охватываемого этой книгой, право короля на трон стало считаться не столь важным, сколь его способность этот трон удержать и успешно управлять государством.

В период позднего Средневековья закон о престолонаследии формулировался довольно расплывчато. По большей части монархи соблюдали право первородства, согласно которому трон передавался старшему сыну и его наследникам, однако здесь играли роль и другие важные составляющие, например признание светскими и духовными лордами, а впоследствии и способность обеспечить эффективное управление страной.

С XII века, когда дочь Генриха I Матильда предприняла катастрофическую попытку отнять корону у своего кузена короля Стефана, англичане отрицательно относились к идее женского правления, полагая, что оно противно природе и что женщины не способны достойно править. Впрочем, Салическая правда, не признававшая за женщиной права на наследование, не имела силы в Англии, где не существовало никаких «писаных законов», которые не позволяли бы женщине взойти на престол или передать притязание на престол своим потомкам. На самом деле на практике этот вопрос не оказывал хоть сколько-нибудь существенного влияния на общественную жизнь, ведь до XV века династия Плантагенетов не испытывала недостатка в наследниках мужского пола.

У англичан вызывали недоверие не только женщины на троне, им также внушала страх политическая нестабильность, неизбежно связанная с несовершеннолетием монарха, а она возникала в тех редких случаях, когда на трон всходил ребенок. До восшествия на престол Ричарда II в 1377 году, со времен завоевания Англии нормандцами, несовершеннолетний занимал престол только дважды; оба эти правления ознаменовались политическими смутами.

С 1399 по 1499 год претенденты на престол пытались завладеть короной с помощью междоусобиц, войн и заговоров, и происходило это не из-за недостатка наследников, а из-за слишком большого числа могущественных вельможных магнатов-феодалов, жаждущих верховной власти. В этот период престолонаследие стало в том числе определяться новым и весьма опасным обстоятельством: превосходством силы над правом. Этот печальный факт заставил англичан заново осознать потребность в официальном законе, регулирующем престолонаследие, а также вызвал спор о том, имеет ли законный наследник, получающий права по женской линии, больше оснований занять престол, чем непрямой наследник мужского пола. Однако в итоге корона доставалась силе и успеху: энергичный и деятельный правитель имел больше шансов удержаться на престоле, даже если его притязания на власть были сомнительны. Слабых монархов или тиранов неизменно ожидала катастрофа.

В XV веке предпринимались отдельные попытки упорядочить законы о престолонаследии, однако верховные юридические органы, опасаясь мести со стороны заинтересованных вельмож, неоднократно отказывались вынести ясное и недвусмысленное суждение по этому вопросу, ссылаясь на то обстоятельство, что здесь нельзя принять решение с опорой на общее право.

Войны Алой и Белой розы в первую очередь были конфликтами между крупными магнатами-феодалами. Класс вельможных магнатов-феодалов формировался из небольшого числа герцогов, обыкновенно состоявших в родстве с королевским домом, маркизов и графов, а также множества баронов, рыцарей и мелкопоместных дворян. Этим людям принадлежала бóльшая часть земельных угодий королевства, они обладали самым сильным влиянием в своих поместьях, где их уважали и нередко боялись.

Джон Рассел, архиепископ Линкольнский, в восьмидесятые годы XV века занимавший пост лорда-канцлера, видел в английской аристократии неколебимую скалу, гордо возвышающуюся посреди бушующего моря. Именно на аристократию была возложена ответственность за управление Англией. Аристократия ожидала от короны чинов, званий, титулов и наград за службу, будь то в политике, на поле брани, в административном аппарате королевского двора, на дипломатическом поприще или в местных органах управления.

Титул и положение решали всё. Во время войн Алой и Белой розы опытные, испытанные командиры подчинялись мальчикам-подросткам просто потому, что те были особами королевской крови. Чем выше титул, тем богаче был лорд. Крупный феодал, такой как, например, герцог Йоркский, имел годовой доход более трех тысяч фунтов⁵. Барон мог рассчитывать на получение годового дохода примерно в 700 фунтов, а рыцарь – от 40 до 200 фунтов. Строительство такого укрепленного замка, как, например, Кейстер в графстве Норфолк, обходилось примерно в шесть тысяч фунтов.

Начиная с XIV века число крупных вельмож-феодалов уменьшалось. Войны, эпидемии, междоусобицы и турниры привели к тому, что многие мужские линии прекратили свое существование. Титулы часто передавались через вступающих в брак наследниц, получаемые путем брака состояния в результате росли. Хотя к XV веку крупных вельмож-феодалов и насчитывалось меньше, чем раньше, они имели куда более обширные земли и были значительно богаче, нежели когда-либо прежде. К этому времени оставалось очень немного старинных англо-нормандских фамилий, но главные семейства этой эпохи: Монтегю из Солсбери, Кортни из Девона, Перси из Нортумберленда, а также Невиллы, Фицаланы, Бошаны, Стаффорды и Мортимеры – происходили от баронов и рыцарей и были почти неотличимы от представителей этой группы, из которой они зачастую выбирали девиц себе в жены. Многие рыцарские семейства, например Типтфоты и Бонвиллы, обладали крупными земельными угодьями и влиянием, а в XV веке удостоились звания пэров. Кроме того, они старались приумножить свои богатства, породнившись путем брака с семьями состоятельных купцов.

К середине века многие из крупных вельмож-феодалов накопили значительные богатства, вкладывая деньги в торговлю, а брачные союзы заключали благоразумно с целью увеличить свои поместья и усилить свое влияние. Так, по словам лорда – главного судьи Фортескью, сложился тип «слишком могущественного королевского подданного», которому присягало на верность огромное войско «держателей» – арендаторов господской земли – и челядинцев, безусловно преданных своему господину и по первому требованию являвшихся за него воевать. Действительно, престиж аристократа в этот период стал оцениваться по размеру его личной армии и его «свиты», то есть тех, кто обязался служить ему по договору.

К эпохе царствования Генриха VI (1442–1461) феодализм уступил место строю, часто описываемому как «бастардный феодализм». Представители всех классов общества извлекли финансовую прибыль из Столетней войны с Францией, а вернувшись домой, некоторые потратили эти деньги на то, чтобы обзавестись землей и стать родоначальниками новых помещичьих семей. Впрочем, их выживание зависело от возможности получить доход, позволяющий вести приличествующий помещику образ жизни, и многие из них отдавались под покровительство какого-либо могущественного вельможи, но не как феодальные вассалы, которые приносили своему лорду клятву верности и в обмен на его покровительство исполняли при нем, когда это требовалось, обязанности рыцарей, а как служители-челядинцы, одетые в его «ливрею» и заключавшие с ним договор. Этот договор, или двусторонний контракт, связывал феодала с челядинцем на условленный срок, иногда пожизненно. Челядинец вступал в свиту своего лорда, облачался в его «ливрею», то есть одежду его геральдических цветов, украшенную его эмблемой, и отныне сопровождал его в военных кампаниях. В свою очередь, лорд обеспечивал служителю «доброе попечение», то есть защиту от врагов и выплату дохода, который получил известность как «денежный феод». Кроме того, челядинец мог рассчитывать на вознаграждение за выполненную службу, зачастую довольно внушительное, в форме земельных наделов и прибыльных должностей.

Опираясь на подобную систему, богатые вельможи-феодалы могли сплотить вокруг себя свиты, которые составляли весьма устрашающее войско. Не будь подобных частных армий, войны Алой и Белой розы были бы невозможны.

Личная верность не играла особой роли в этих новых отношениях лорда и его служителя-челядинца. Лорд мог повелевать большой свитой лишь в том случае, если он был богат, влиятелен и легко добивался поставленных целей. Эгоизм, алчность и перспективы возвыситься стали определяющими для членов феодальных «ливрейных свит», решающими побудительными мотивами, «ибо, – как писал Фортескью, – люди последуют за тем, кто будет лучше содержать и вознаграждать их».

«Бастардный феодализм» зародился в XIII веке, однако его развитие обусловили упадок классического феодализма, Столетняя война, а также экономические и социальные последствия «черной смерти». К концу XIV века правительство было уже серьезно обеспокоено влиянием этой тенденции на отправление правосудия на местном уровне и издало законы, ограничивающие ношение ливрей. Впрочем, до царствования Генриха VI аристократов более занимали войны с Францией, чем создание политической опоры дома. Однако к 1450 году глубоко встревоженные власти осознали, что «бастардный феодализм» представляет собой угрозу не только миру на местах, но и стабильности самого центрального правительства. Частные армии аристократов фактически облагали сельские районы данью, требуя взяток, вымогая деньги и не гнушаясь насилием, и нарушали закон и порядок, запугивая местное население и угрожая ему всяческими карами, часто при поддержке знатных лордов, которые наняли их и в обязанности которых входило поддерживать мир в стране от имени короля. Это подрывало доверие к судебной системе. У англичан возникало ощущение, что справедливости в суде всегда добьются только те, кто сможет заплатить довольно за «правильное решение».

Фортескью предупреждал об «опасностях, которые представляют для короля чрезмерно могущественные подданные. Разумеется, не может быть для монарха пагубы большей, чем иметь подданного, во всем сравнимого с ним самим». Ряд крупных феодалов «по своему богатству и силе уже уподобился королю», а это не предвещало ничего хорошего миру в королевстве.

Некоторые владетельные феодалы были образованными, утонченными людьми, добросовестно исполнявшими свои обязанности. Как и вся их каста, они представляли себе идеальную структуру власти в виде треугольника с монархом на вершине и не сомневались в своем освященном веками праве поступать как главные монаршие советники. Французский хронист XIV века Жан Фруассар восхвалял английскую аристократию за ее необычайную «вежливость, любезность и отсутствие холодности и чванности», но на деле в XV веке так бывало далеко не всегда. Среди английских аристократов встречалось немало грубых, склонных к насилию людей, которые едва могли скрыть свою жестокость и низменные инстинкты за внешними атрибутами рыцарства. Находились среди них и те, кто, подобно Джону Типтофту, графу Вустерскому, заслужил печальную славу садистов.

Многие аристократы были лишены чувства политической ответственности. Они часто враждовали друг с другом или, руководствуясь мелкими клановыми интересами, становились на противоположные позиции и ни о чем не могли договориться. Те, кто обладал наивысшей властью в стране, нередко отличались продажностью, алчностью и пристрастностью во мнениях, проявляли жестокость и безжалостность, состязались между собой за покровительство короля, ревниво оберегали собственные интересы и были мало озабочены судьбами более слабых и не столь знатных. «Высшие чиновники в королевстве обирали народ до нитки и совершили множество злодеяний», – писал один хронист в пятидесятые годы XV века.

Самые влиятельные феодалы без зазрения совести пользовались щедростью такого слабого короля, как Генрих VI, и потому захватывали столько коронных земель, почетных должностей и выгодных постов, сколько могли, и богатели по мере того, как корона все более и более погрязала в долгах. Не ощущая сильной руки, способной положить конец такому произволу, эти феодалы буквально вышли из-под контроля и представляли собой еще одну угрозу безопасности королевской власти.

XV век был эпохой разительных перемен, затронувших все слои общества. Средние классы постепенно становились все более процветающими и влиятельными, а некоторые их члены даже бросали вызов издавна укоренившимся обычаям и вступали в браки с представителями помещичьего и рыцарского сословия, в то время как другие с помощью прибыли, полученной от торговых предприятий, обеспечивали себе уровень жизни, который прежде был дозволен только людям благородного происхождения. В то же время знать начала баловаться торговлей, а герцоги Саффолкские были всего-навсего потомками купца родом из города Халла (Гулля). Низшие классы, вдохновляемые учениями лоллардов, все чаще подвергали сомнению существующий порядок. Эти перемены обусловили рост анархических настроений в обществе и одновременно недоверия к власти и закону.

С начала царствования Генриха VI жалобы на коррупцию, беспорядки, мятежи и злоупотребления судебной властью стали раздаваться все чаще. К пятидесятым годам XV века ситуация в стране ухудшилась настолько, что все слои общества стали требовать от правительства решительных мер, долженствующих положить конец творящимся безобразиям. Закон и порядок рухнули, а от преступности буквально не было спасенья. Многих солдат, вернувшихся с войны из Франции, родина встретила неласково. Обездоленные, привыкшие к насилию и избавленные от необходимости подчиняться воинской дисциплине, они часто выбирали поприще разбоя и злодеяний. Некоторых из них богатые лорды нанимали запугивать своих врагов, нападать на них и даже убивать, причем эти их враги часто принадлежали к сословию мелкопоместного дворянства-джентри и не могли защититься от вооруженных бандитов, взятых на службу теми, кто стоял выше них на социальной лестнице.

Вину за воцарившийся по всей стране хаос можно возложить непосредственно на Генриха VI, в обязанности которого входило контролировать своих вельможных феодалов и добиваться соблюдения закона и порядка. Но король, отнюдь не пытаясь избавить своих подданных от претерпеваемых ими бесчисленных бедствий, ничего не предпринимал. Мировых судей, вершивших правосудие от его имени, и далее запугивали или подкупали, и англичане, по праву гордясь своей системой законов и процветающей профессией юриста, отнюдь не закрывали глаза на творимые сильными мира сего злодеяния и признавали извращение правосудия величайшим пороком своего века.

Хронист Джон Хардинг писал:

Во всяком графстве правит хаос, облаченный
В доспех и шлем солдатский, и сосед разит соседа.

Большинству преступников, по-видимому, бесчинства сходили с рук. Они могли предстать перед судом, если их ловили с поличным, однако их часто оправдывали, а даже если нет, короли Ланкастерской династии, в особенности Генрих VI, даровали тысячи помилований.

Смертной казнью каралась государственная измена, считавшаяся тягчайшим, намного превосходящим прочие преступлением, а также убийство и кража предметов стоимостью более шиллинга. Изменников по закону полагалось вешать, выпускать им кишки, а потом четвертовать, и прибегали к этой варварской практике с XIII века. Изменников благородного происхождения обычно избавляли от полного набора ужасных пыток и казнили через отсечение головы, однако людей не столь знатных никак не щадили. Некоторые изменники не представали перед судом, а приговаривались к казни и лишению титулов, званий и собственности актами об объявлении вне закона, которые принимал парламент. Впоследствии значительное число этих актов о государственной измене отзывалось, позволяя обвиняемому или его наследникам вернуться на родину «живым и невредимым» или получить назад отобранные поместья.

Как замечал один итальянский наблюдатель, «в этой стране нет ничего легче, чем бросить любого в темницу». В тюрьмах содержались главным образом несостоятельные должники и уголовные преступники, тогда как совершившие преступления против государства обыкновенно томились в лондонском Тауэре или других крепостях. Полиции как органа охраны порядка не существовало. Надзор за соблюдением закона и порядка входил в обязанности шерифов и их констеблей на местах, однако зачастую они были продажны или бездеятельны.

Царящий в эту пору хаос не помешал купеческому сословию накопить немалые богатства. После 1450 года торговля шерстью медленно начала терять свое прежнее значение, однако одновременно за границей стал расти спрос на другие английские товары, например шерстяное сукно, олово, свинец, кожу и резные изделия из алебастра, изготовлявшиеся в графстве Ноттингемшир.

Принадлежащий англичанам порт Кале на северо-западе Франции был главным рынком, где продавалась английская шерсть. Так называемая Складская торговая компания⁶ добилась получения монополии, которая позволяла ей продавать ввозимую в Кале из Англии шерсть купцам со всей Европы. Мир и спокойствие в Кале были необычайно важны для торговых сословий, однако мир этот часто оказывался под угрозой во время Войны Алой и Белой розы, когда враждующие феодалы избирали Кале местом своего изгнания или, еще того хуже, рассматривали этот город как своего рода плацдарм для вторжения в Англию.

Многие купцы, особенно жившие в Лондоне, разбогатели на ввозе предметов роскоши из Средиземноморья, куда стекались дорогие товары из еще более удаленных уголков мира: пряности, лекарственные снадобья, бумага, восточные шелка, рукописи, доспехи, вина, хлопок, сахар, бархатные ткани и драгоценные камни. Много веков англичане импортировали вино из Бордо и Гаскони, и, к счастью, завершение Столетней войны и победа французов не прервали этой торговли и даже не слишком сильно на нее повлияли.

Фортескью придерживался мнения, что «простолюдины в этой стране едят слаще и одеваются лучше, чем где-либо». Крепостное право после эпидемии «черной смерти» стало отступать, а из-за недостатка рабочих рук крупные феодалы и другие землевладельцы теперь соглашались платить крестьянам, готовым обрабатывать их угодья. Усилия правительства, пытавшегося установить предельную оплату крестьянского труда, не возымели успеха, а спрос на наемный крестьянский труд по-прежнему оставался высок. У многих лордов освободились участки земли для сдачи внаем, поскольку барщину быстро сменяла аренда, а плата за арендуемые наделы была соблазнительно низкой.

С исчезновением крепостничества крестьяне получили бóльшую личную свободу и свободу передвижения, однако их участь нередко оказывалась печальной, особенно зимой, когда им угрожал голод и холод. Многие крестьяне жили в крохотных хижинах, состоявших из одной-двух горниц, с земляными полами, маленьким оконцем и всего несколькими предметами обстановки. Скот держали тут же, в доме. Многие влачили жалкое существование в нищете и зависели от милостыни, подаваемой церковью или богатыми мирянами.

Впрочем, не так много крестьян пострадало от нужды в результате сельскохозяйственной депрессии, которая продлилась с конца XIV до примерно шестидесятых годов XV века и сопровождалась передачей пахотных земель под пастбища для овец. Депрессия привела к падению арендной платы за землю и цен вообще, а значит, крестьянское сословие, труд которого был столь востребован, стало преуспевать, как никогда прежде. Многие фермы оказались заброшены, особенно на севере, и землю можно было купить дешево. Отличительной чертой этой эпохи стал добившийся всего сам крестьянин, сумевший выкупить свою землю и процветающий. Один подобный фермер из Уилтшира получил большие прибыли от изготовления шерстяного сукна и по завещанию оставил своим наследникам две тысячи фунтов, огромную сумму для того времени.

Крестьянин в среднем зарабатывал от 5 до 10 фунтов в год; в 1450 году батракам платили по 4 пенса в день, тогда как искусные ремесленники зарабатывали от 5 до 8 пенсов в день. Построить крестьянский дом можно было примерно за 3 фунта 4 шиллинга (3,2 фунта). Впрочем, продукты питания по сравнению с XIV веком подешевели в два раза; например, яйца стоили 5 пенсов за сотню, молоко или пиво – 1 пенс за галлон, деликатесы вроде красного вина – 10 пенсов за галлон, сахар – 1 шиллинг 6 пенсов (0,075 фунта) за фунт, а перец 2 шиллинга (0,1 фунта) за фунт.

Управление страной осуществлял королевский cовет, который заседал почти непрерывно и состоял из лордов светских и духовных, а также из способных людей не столь высокого происхождения. Король иногда председательствовал на совете, однако его присутствие не всегда требовалось для бесперебойного функционирования этого органа; впрочем, любые решения принимались от имени монарха.

Главное назначение совета заключалось в том, чтобы помогать королю формулировать политику государства и выполнять текущие задачи управления страной. Долгое несовершеннолетие Генриха VI повысило престиж и полномочия совета, как и могущество вельможных феодалов, надолго пробудив в них вкус к верховной власти, утолить который им будет нелегко.

Королевством управлял именно совет, а не парламент. Парламент не играл столь важной роли, хотя на протяжении XV века его полномочия непрерывно возрастали. Парламент включал в себя три сословия королевства: лордов духовных и светских, а также общины, представленные в парламенте рыцарями из графств, управляемых от имени короля, или гражданами из городов, имеющих самоуправление. Главными задачами парламента были введение налогов и рассмотрение ходатайств. Кроме того, парламент выполнял функции Верховного суда.

Король мог созывать и распускать парламент, как ему заблагорассудится, однако существовали случаи, когда он не имел права действовать без его одобрения. «Не заручившись поддержкой своего парламента, король не может вести войну, – писал Коммин. – Это весьма справедливое и похвальное установление, и короли, опираясь на парламенты, обретают силу и лишь выигрывают. Король объявляет о своих намерениях и просит помощи у подданных; он не может ввести никаких налогов в Англии, кроме как на военный поход во Францию или в Шотландию или на какое-либо сравнимое предприятие. Это они одобрят с большой охотой, особенно если речь пойдет о нападении на Францию!» А еще без согласия парламента нельзя было принимать новые законы. Впрочем, выборы в парламент нередко фальсифицировали, а вельможи, когда это могло затрагивать их собственные интересы, не стесняясь протаскивали туда множество лиц из своей свиты.

Парламент можно было созвать на заседание в любом месте королевства, но обыкновенно он заседал в чудесном Расписном покое Генриха III в Вестминстерском дворце. Иногда палата лордов собиралась в Белом покое или в Маркульфовом зале дворца, а палата общин – в Трапезной Вестминстерского аббатства.

Центром решений в аппарате управления страной выступал необычайно влиятельный королевский двор, состоявший из собственно двора и различных государственных департаментов, в числе каковых наиболее важными считались Суд лорда-канцлера, Казначейство, Личные покои монарха и Гардероб. Они несли ответственность за юридические, финансовые и административные аспекты управления, а также обеспечивали всем необходимым двор и удовлетворяли официальные и личные потребности короля и его семьи, вплоть до предоставления ему лошадей, одежды и еды. Следовательно, королевский двор был неким политическим «мозгом» страны, а придворные служащие пользовались огромным влиянием просто в силу своей близости к монаршей особе.

Столицей государства и главным местом пребывания правительства, конечно, был Лондон, в ту пору занимавший примерно одну квадратную милю к северу от реки Темзы и обнесенный стеной с семью воротами, которые запирались на ночь. Главные оборонительные сооружения города были сосредоточены в лондонском Тауэре – одновременно крепости, дворце и государственной темнице, – и тогда он еще не обрел той мрачной славы, которой будет овеян впоследствии.

В Лондоне существовал всего один мост, выстроенный из белого камня на девятнадцати арочных пролетах, обрамленный домами и лавками и даже приютивший часовню. Темза была главной лондонской магистралью, а быстрее всего было передвигаться по городу водным путем, на барке или на пароме, ведь узкие, зловонные улицы часто оказывались запружены телегами, толпами или стадами скота. Соответственно, вдоль речных берегов было устроено множество причалов, и сотни лодочников развозили пассажиров по воде, где и так уже тесно было от торговых кораблей и частных судов. Плата за провоз пассажира в среднем составляла один пенс. Вдоль реки располагались набережные, доки, склады, верфи и портовые краны, а дальше, у Стрэнда, от вилл аристократов к реке спускались пышные сады, каждый со своей собственной маленькой пристанью.

Иностранных гостей поражало благородство местных зданий и сооружений, будь то возведенный в стиле «перпендикулярной готики» собор Святого Павла, Гилдхолл, изящные особняки вельмож, Вестминстерский дворец и соседствующее с ним аббатство, а также не менее восьмидесяти городских церквей. За городскими стенами постепенно росли и предместья, однако они долго оставались небольшими поселениями, и в 1483 году итальянский наблюдатель Доминико Манчини был чрезвычайно удивлен идиллической безмятежностью столичных пригородов, их зелеными лугами и пастбищами и широко раскинувшимися полями.

Лондоном управляли избранный лорд-мэр, олдермены и городской совет; все эти представители муниципальных властей набирались из рядов богатого купечества, ревниво охраняли городские привилегии и обладали немалым политическим влиянием. «Город принадлежит ремесленникам и торговцам», – заметил Манчини. Лондону предстояло сыграть одну из главных ролей в Войне Алой и Белой розы, и поддержка, оказываемая им тому или иному претенденту на престол, или отсутствие таковой имели решающее значение.

Некий чужеземный гость описывал Лондон как самый крупный и оживленный город на свете, а один миланский посланник полагал, что «это богатейший город во всем христианском мире». Впрочем, чрезвычайно удачно уловил и передал дух Лондона в стихотворении, сочиненном в девяностые годы XV века, шотландец Уильям Данбар:

Да будут твои стены нерушимы,
Пусть будет твой народ простым и мудрым,
Река – все так же ясна и красива.
И церкви пусть трезвонят ранним утром…
Пусть славятся купцы твои богатством,
А жены красотой дивят весь мир,
И флаги разных наций к вам на пир
Весною в устье Темзы заплывают…⁷

XV век был периодом, когда существенно вырос уровень жизни. Об этом свидетельствуют сохранившиеся церкви, замки и особняки, а также инвентарные описи мебели и собственности.

Несмотря на тревожные времена, мощных укрепленных замков возводилось совсем немного, а уже существующие модернизировались: в них достраивались прежде не предусмотренные просторные покои, прорезались широкие окна, домашняя обстановка заменялась на куда более роскошную. Богачи возводили для себя сельские виллы и помещичьи дома-мэноры, которые удовлетворяли их жажду удобства и эстетического наслаждения. Подобные дома не предназначались для защиты их обитателей, хотя многие из них и украшали такие оборонительные элементы, как крепостные рвы, бойницы и амбразуры, надвратная комната, из которой можно было контролировать вход в замок, – впрочем, теперь они выполняли сугубо декоративную функцию. Эта архитектурная мода доказывает, что владельцы подобных поместий с полной уверенностью рассчитывали на долгий мир и спокойствие в стране, а сохранение данной архитектурной моды даже во времена войн Алой и Белой розы свидетельствует, что эти вооруженные конфликты не возымели столь катастрофического воздействия на общественную и культурную жизнь народа в целом, как может показаться при чтении некоторых хроник того времени.

В дополнение к просторному пиршественному залу большинство домов теперь строились с целым рядом отдельных комнат для членов семьи, и здесь можно усмотреть пробуждение нового, прежде неведомого вкуса к уединению, к таимой от посторонних глаз частной жизни. Открытый очаг в центре комнаты сменился камином, окна сделались шире, стали впускать больше света и часто устанавливались теперь с резными переплетами, деревянными или каменными, стекло перестало быть роскошью, мало кому доступной, и богатые семьи заказывали для своих новых домов витражи, часто украшенные гербами. Предметов мебели, таких как кровати с пологом, скамьи-лари, столы, стулья, сундуки и буфеты, было немного, однако они отличались высоким качеством и изготавливались из прочного дерева. Украшенные затейливой резьбой кровати с роскошным пологом, ткаными шпалерами или расписными занавесями, а также золотые предметы обихода и серебряную посуду часто передавали наследникам, особо указывая в завещании, кому и что предназначается.

Это была великая эпоха возведения и украшения церквей. Английские искусные мастера особенно славились резьбой по дереву и алебастру, изготовлением декоративных металлических решеток и ярко окрашенного стекла. Кроме того, в этот период происходило быстрое и динамичное развитие английской музыки. Королевский двор Йорков был знаменит своими музыкантами и покровительством, которое оказывал композиторам. Особенно модными стали гимны, первоначально музыкальные сочинения в честь любого важного события в календаре, которые можно было пропеть или под которые можно было танцевать. Многие современные рождественские гимны из числа самых популярных относятся к этому периоду.

На английском к этому времени говорили все классы общества, а многие книги писались на родном, национальном языке. Большинство аристократов владели французским, ибо до конца XIV века это был придворный язык и язык законников и правоведов, а бóльшую часть образованных людей обучали латыни, которая все еще оставалась международным языком церкви и христианства. В этот период наблюдался постоянный рост грамотности среди всех сословий. Книги, хотя и считались по-прежнему предметами роскоши, так как переписывались от руки, сделались более доступными и уже не скрывались от глаз в церковных и университетских библиотеках. Многие аристократы, рыцари и купцы теперь коллекционировали книги, а некоторым удавалось создать впечатляющие собрания. XV век не породил литературных фигур масштаба Чосера, произведения которого все еще сохраняли широкую популярность. Самыми значительными авторами этого периода были Джон Гауэр, Томас Хокклив и Джон Лидгейт.

В эту эпоху появляется много школ, главным образом под патронатом церкви, хотя некоторые миряне учреждали светские грамматические школы в больших и малых городах страны. Во всех школах был принят суровый режим, руководствовавшийся заповедью «сбереги розгу, и испортишь дитя». Если сыновья знати получали военное и академическое образование издавна, то теперь и средние классы стремились открыть своим сыновьям дорогу к «глубокой учености и всесторонним знаниям», ибо понимали, что солидное образование позволяет возвыситься в земном мире. Многие поступали в университеты, а затем принимали духовный сан. Университеты развивались и расширялись по заранее задуманному плану, в основном для того, чтобы обеспечить церковь достаточным числом имеющих академическое образование клириков, но также и для того, чтобы предоставить честолюбивым молодым людям больше возможностей сделать светскую карьеру.

Формальное образование было доступно только мальчикам. Женщины считались низшими по сравнению с мужчинами существами, которым надлежит всецело пребывать во власти сильного пола. Автор «Парижского домохозяина»⁸ (ок. 1393) предписывал женам во всем угождать своим мужьям, ловя каждое их слово и каждый взгляд, как преданные собаки, а Маргарет Пастон из Норфолка в письмах обращалась к своему мужу Джону Пастону «достопочтенный супруг мой». Муж считался повелителем своего семейства и властвовал над ним, подобно тому как Господь царствовал над всей Вселенной. Следовательно, главной обязанностью жены считалось смирение и послушание. Вину за супружеские разногласия или бездетность брака автоматически возлагали на жену. Женщины в буквальном смысле были лишены всякой свободы, кроме той, что предоставляли им отцы или мужья. Однако, несмотря даже на столь строгие ограничения, многие женщины управляли ремесленными и торговыми предприятиями, лавками, фермами и поместьями и доказали, что ничуть не уступают мужчинам по своим деловым качествам.

Браки заключались по сговору, причем семьи, выбирая невесту или жениха, чаяли возвышения в обществе, финансовой выгоды или увеличения своих земельных владений. Представления о браке по любви не существовало, и потому такой скандал разразился в 1464 году, когда король Эдуард IV совершил импульсивный поступок, женившись на не принадлежавшей к высшей знати нетитулованной дворянке, которая отказалась стать его любовницей.

Жена была обязана управлять домом и имениями мужа в его отсутствие, подавать достойный пример детям и слугам и прежде всего рожать сыновей, наличие которых позволяло сохранить земельные владения и богатства ее лорда и повелителя в его семье. Дочери рассматривались как средство обеспечить удобные и выгодные брачные союзы, но всякий состоятельный человек жаждал иметь сына, который мог бы ему наследовать. За это желание высокую цену платили женщины. Многие из них умирали от родов или от истощения, вызванного многочисленными беременностями, к тридцати годам, а именно такова была ожидаемая продолжительность жизни для женщин в это время.

Брак рассматривался церковью как необходимое зло, в соответствии с изречением святого Павла, что «лучше жениться, чем разжигаться»⁹. Большинство людей вступали в брак, кроме подмастерьев или рукоположенных в сан священников и монахов, причем нередки были и детские браки. Одна наследница по имени Грейс де Сейлби к своему одиннадцатому дню рождения успела побывать замужем трижды; Джон Ригмардин был обручен в возрасте трех лет, а тринадцатилетний Джон Бридж, после того как его уложили в постель с невестой в первую брачную ночь, расплакался, умоляя, чтобы его отпустили домой к отцу.

Детей в XV веке отнюдь не баловали. Старшие строго требовали от них примерного поведения и безупречных манер и редко проявляли к ним теплые чувства. Родительская любовь выражалась в тех ожиданиях, которые родители возлагали на детей. Детям надлежало неукоснительно слушаться родителей, а малейшая провинность каралась поркой в их же собственных интересах. Один венецианский посланник писал: «Холодность и черствость англичан заметны в том, как они обращаются с собственными детьми». Когда он спрашивал некоторых родителей, почему они столь жестоки к детям, те «отвечали, что так они учат своих отпрысков вести себя достойно».

Детей высших сословий, даже наследников имений, редко воспитывали дома, но в раннем возрасте посылали ко двору какого-либо знатного и влиятельного дворянина, дабы там они росли и получали образование; ожидалось, что этот знатный лорд впоследствии обеспечит им продвижение по службе и возвышение в обществе. Домой потом возвращались лишь немногие из этих детей. «Девочки вступали в брак с женихом, избранным заранее их покровителями, а мальчики находили себе как можно более удачную партию». Детство завершалось рано. К двенадцати-тринадцати годам большинство детей вступали в брак, начинали обучаться какому-либо ремеслу или отправлялись в монастырь или университет.

XV век был бурной, беспокойной эпохой, и эта его особенность в Англии нашла отражение в гражданских войнах, известных как войны Алой и Белой розы, конфликте, который отнюдь не был непрерывным, но длился, то прекращаясь, то снова разгораясь, более тридцати лет. В этой книге и пойдет рассказ о борьбе Ланкастеров и Йорков.

Часть I
Происхождение конфликта

2. Племя могущественных вельмож

С 1154 года Англией правила династия Плантагенетов, и корона вполне мирно переходила от отца к сыну или от брата к брату. Короли этой династии – по легенде, потомки дьявола – являлись по большей части яркими личностями и выдающимися лидерами, энергичными, воинственными, смелыми, справедливыми и мудрыми. Их отличали правильные черты, орлиный нос, рыжие волосы, а также жестокий, свирепый нрав, вселявший ужас в современников.

Эдуард III (прав. 1327–1377) был типичным воплощением короля этой династии – высоким, горделивым, величественным и красивым, с точеными чертами и длинными волосами и бородой. Родившемуся в 1312 году, ему исполнилось четырнадцать, когда его отец, Эдуард II, был свергнут с престола и убит, и восемнадцать, когда он взял на себя личный контроль над управлением Англией.

В 1328 году Эдуард женился на Филиппе Геннегау (Филиппе д’Эно), которая родила ему тринадцать детей. Его случайные измены не омрачили этот счастливый и удачный брак, продлившийся сорок лет. Эдуард унаследовал печально известную вспыльчивость и склонность к приступам ярости и гнева, свойственную Плантагенетам, однако королева умела его сдерживать; особенно знаменитым примером ее умиротворяющего влияния на супруга стало успешное ходатайство за обреченных жителей Кале, который Эдуард захватил после долгой осады; тогда Филиппе удалось спасти им жизнь.

Эдуард жил в великой роскоши в монарших резиденциях, которые расширял и украшал, а его двор прославился как центр рыцарской культуры. Он особенно почитал святого Георгия, небесного покровителя Англии, и сделал весьма много, дабы возвеличить поклонение ему. В 1348 году он основал орден Подвязки, посвященный этому святому.

Прежде всего Эдуард жаждал снискать славу великими деяниями. В 1338 году, озабоченный набегами французов на герцогство Аквитанское, где сосредоточивалась процветающая виноторговля Англии, он предъявил права на французский трон, утверждая, что именно он – истинный наследник французского престола в силу своего происхождения, ибо его мать была сестрой последнего короля династии Капетингов. Однако Салическая правда, не позволявшая женщинам наследовать престол или передавать притязания на трон по женской линии, во Франции имела непреложную силу, а французы уже успели короновать кузена Эдуарда и наследника Капетингов Филиппа Валуа.

Разделив на четверти свой герб и поместив на двух английских леопардов, а еще на двух – французские геральдические лилии, Эдуард положил начало конфликту, впоследствии получившему название Столетней войны, ибо он тянулся с перерывами более века. Под предводительством Эдуарда английские войска сначала одержали несколько побед: в Слёйсском морском сражении в 1340 году, в битве при Креси в 1346-м и в битве при Пуатье в 1356-м. Это были первые крупные сражения, в которых английские лучники продемонстрировали свое превосходство над тяжеловооруженной французской кавалерией. Однако первоначальный успех англичанам закрепить не удалось, и в 1360 году Эдуард был вынужден вернуть некоторые из завоеванных областей по условиям мирного договора в Бретиньи, завершившего первую фазу Столетней войны. Когда Эдуард умер, из его французских владений в руках у англичан, кроме герцогства Аквитанского, оставалось только пять небольших городков и земля вокруг Кале, известная как Английский Кале или Пейл-Кале.

На царствование Эдуарда III пришлось много перемен. Парламент, разделенный теперь на палату лордов и палату общин, начал собираться регулярно и утверждать свою власть, требуя контроля над финансами страны. Основной функцией парламента в ту пору было голосование по налоговым вопросам, и в этом отношении он не всегда шел навстречу желаниям короля. В 1345 году суды навсегда обосновались в Лондоне и более не следовали за монаршей особой, сопровождая ее в официальных поездках по всему королевству. В 1352 году государственной измене впервые было дано определение в законодательном акте. В 1361 году была введена должность мирового судьи – на каковую должность мирового судьи, или магистрата, стали назначаться джентльмены, пользующиеся уважением в своих городах и весях, – а на следующий год английский вытеснил французский как официальный язык судопроизводства. Кроме того, царствование Эдуарда было отмечено расцветом купеческих классов и началом распространения образования среди мирян.

Король был великим покровителем художников, писателей и зодчих. В его царствование, пожалуй, берет начало такой архитектурный стиль, как «перпендикулярная готика». Кроме того, в этот период появляются первые великие имена английской литературы: поэты Ричард Ролл, Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Последний, автор эпической поэмы «Видение о Петре-Пахаре», обличает сильных мира сего, подвергающих бедных невыносимому гнету после «черной смерти», и Алису Перрерс, алчную фаворитку короля, который на склоне лет всецело попал под ее тлетворное влияние, сделавшееся притчей во языцех.

Эдуард умер в 1377 году. Лик деревянной статуи, которую пронесли в траурной процессии на его похоронах, создавался на основе посмертной маски, а опущенный уголок рта позволяет распознать симптомы удара, от которого скончался король.

У Эдуарда III было тринадцать детей, в том числе пятеро сыновей, доживших до зрелого возраста. Он обеспечил им состояние, женив на богатейших наследницах Англии, а затем создав для них первые в истории английские герцогства. Так он положил начало племени могущественных вельмож, связанных узами родства с королевским домом; их потомки в конце концов станут соперничать друг с другом, вступив в борьбу за английский трон.

Соблазнительно критиковать Эдуарда за то, что он наделил сыновей столь великой властью, подкрепленной земельными угодьями, однако общество ожидало, что он обеспечит сыновей наилучшим образом и сделает все возможное, чтобы его дети имели доход и вели образ жизни, соответствующий их королевскому происхождению. При жизни Эдуарда его беззастенчивое стремление соединить своих детей узами брака с высшими аристократическими родами и тем самым обеспечить им значительные наследства, одновременно усилив влияние королевского дома, рассматривалось как очень успешное предприятие. В 1377 году лорд-канцлер на последнем в жизни Эдуарда заседании парламента говорил о царящих в королевской семье любви и доверии, утверждая, что «ни у одного христианского монарха не было таких сыновей, как у нашего короля. Благодаря ему и его сыновьям королевство будет преобразовано, возвысится и обогатится, как никогда прежде».

Старший сын короля, Эдвард Вудсток, принц Уэльский, с XVI века был известен под прозванием Черный Принц. Всего шестнадцати лет от роду принц заслужил рыцарские шпоры в битве при Креси, а совершив в последующее десятилетие многочисленные подвиги, снискал славу величайшего рыцаря христианского мира. Своим прозвищем он был обязан цвету доспехов или, что более вероятно, своему бешеному, неукротимому нраву. Впоследствии, измученный недугами, он омрачил свою славу, запятнав себя печально известной резней в Лиможе. Он скончался прежде своего отца, в 1376 году, оставив единственного наследника, девятилетнего Ричарда Бордоского, который наследовал своему деду в 1377 году под именем Ричарда II. По иронии судьбы наследник многодетного Эдуарда III не оставит потомства, и это обстоятельство столетие спустя станет одной из косвенных причин войн Алой и Белой розы.

Второй сын Эдуарда, Лайонел Антверпенский, герцог Кларенс (1338–1368), заключил блестящий и чрезвычайно выгодный брак с Элизабет де Бёрг, единственной наследницей англо-ирландского графа Ольстерского, по материнской линии происходившей от короля Генриха III (1207–1272). Элизабет умерла в 1363 году, родив единственную дочь, Филиппу Кларенс (1355–1381). После смерти супруги Лайонел, пытаясь основать и возглавить некое подобие итальянского княжества, женился на Виоланте Висконти, дочери герцога Миланского, однако умер в Италии при загадочных обстоятельствах, возможно от яда, всего полгода спустя.

Брак Лайонела с Элизабет де Бёрг принес ему титул ирландского графа и наследственные земли семьи де Бёрг в Ольстере, хотя в Ирландии тогда царил столь ужасный хаос, что он мог осуществлять лишь номинальный контроль над своими владениями. Тем не менее здесь берет начало связь его семьи с ирландской землей и ее народом, которой суждено будет продлиться много веков.

Дочь Лайонела Филиппа сочеталась браком с Эдмундом Мортимером, третьим графом Марчем (1352–1381). В 1363 году, после смерти матери, Филиппа стала графиней Ольстерской в своем праве. Династия Йорков впоследствии будет обосновывать свое притязание на трон происхождением от Эдуарда III через Филиппу Кларенс, и, разумеется, по праву первородства, после того как угасла линия Черного Принца, корона должна была перейти к потомкам следующего по старшинству брата, Лайонела. Однако этого не произошло, и спорный вопрос о законности или незаконности прав Кларенсов неоднократно поднимался во время войн Алой и Белой розы.

Мортимеры были семейством могущественных баронов, главная сфера влияния которых располагалась вдоль пограничной полосы между Англией и Уэльсом, так называемой Марки, к названию которой и восходит их титул графов Марч. Их главными владениями были замок Уигмор, ныне лежащий в руинах, и замок Ладлоу. Благодаря брачным союзам они сосредоточили в своих руках поместья других «пограничных» баронов, Лейси и Дженвиллов. На пике своего могущества они были самыми богатыми вельможами и самым влиятельным семейством Валлийской марки. Они обладали обширными поместьями не только там, но и в Ирландии, Уэльсе, Дорсете, Сомерсете и Восточной Англии. Они расширили и заново обустроили замок Ладлоу, создав целый ряд великолепных домашних покоев, которые принято считать лучшим из дошедших до нас образцов личной резиденции аристократа эпохи позднего Средневековья.

Эдмунд Мортимер стал третьим графом Марчем в возрасте восьми лет после смерти отца; кроме того, он носил титул графа Ольстерского по праву своей жены. В 1379 году он был назначен лордом-наместником Ирландии, и эту должность исполняли несколько его потомков. Его же пребывание в этой должности продлилось менее трех лет, однако за это время он немало успел сделать. Он утонул при переправе через реку в графстве Корк в декабре 1381 года, оставив своим наследником сына Роджера (1373–1398).

Третьим выжившим сыном Эдуарда III был Джон Гонт (1340–1399), который получил титул герцога Ланкастерского по праву женитьбы на своей дальней родственнице Бланке, наследнице дома Ланкастеров, основанного Эдмундом Горбатым, графом Ланкастером, вторым сыном Генриха III, в XIII веке. Герцогство Ланкастерское представляло собой палатинат, то есть в буквальном смысле слова независимое государство, на которое королевская власть почти не распространялась.

Джон Гонт, высокий, худощавый человек с военной выправкой, был сказочно богатым принцем. Надменный и честолюбивый, он имел внушительную резиденцию, устроенную по примеру королевского двора, со штатом в пятьсот слуг. Он владел огромными поместьями, разбросанными по всей Англии и Франции, тридцатью замками и многочисленными особняками-мэнорами и мог собрать устрашающей численности войско из своих «держателей»-арендаторов, когда ему заблагорассудится. Любимыми резиденциями Джона Гонта были его лондонский дворец Савой, который своим великолепием не уступал Вестминстеру, но сгорел во время крестьянского восстания 1381 года, и замок Кенилворт в графстве Уорикшир, весьма и весьма любимый всеми потомками Ланкастеров. Сейчас он разрушен, однако от него сохранился величественный пиршественный зал с огромными окнами.

Он испытывал пристрастие к пышным церемониям и, подобно большинству представителей своего класса, придерживался законов рыцарства, как если бы они были его второй религией. Он был хорошо образованным человеком, любил книги, покровительствовал Чосеру и с упоением сражался на турнирах. Исполненный чувства собственного достоинства, со сдержанными манерами, немногословный и осторожный в речах, он также отличался миролюбием, редко обрушивал месть на тех, кто причинил ему зло, и заботился о своих арендаторах. Он проявлял милосердие к бедным и незнатным, сострадание – к вилланам, или крепостным, которые хотели обрести свободу, и даже к прокаженным, этим отверженным средневекового общества. Верша правосудие над мятежными крестьянами после подавления восстания, он поступал с честью.

Хотя Джон Гонт и принимал участие во многих военных кампаниях, он ни разу не сумел добиться значительного успеха на поле брани и, таким образом, остался в тени своего отца и старшего брата и, в отличие от них, никогда не снискал славы национального героя. Более того, к семидесятым годам XIV века англичане сильно его невзлюбили. Эдуард III, больной и одряхлевший, всецело пребывал во власти своей коварной и алчной фаворитки Алисы Перрерс; Черный Принц медленно умирал, измученный недугом. Победы Англии, одержанные в Столетней войне, давно ушли в прошлое, а ее правительство, не умея выработать последовательного курса, совершало одну фатальную ошибку за другой. На Джона Гонта, старшего представителя королевского дома, принимавшего активное участие в политической жизни, возлагали вину за промахи правительства и утрату некоторых английских территорий во Франции. Кроме того, у многих вызывали негодование его богатство и влиятельность, а после смерти Черного Принца распространилась молва о том, что он намеревался захватить престол. Ходили даже слухи о том, что Джон Гонт был на самом деле не королевским сыном, а безвестным фламандцем, которого в младенчестве тайно пронесли в опочивальню королевы, дабы подменить им мертворожденную дочь. Все это были сплошь ложные измышления, но когда его племянник Ричард II взошел на трон, Джон Гонт присягнул ему на верность, продемонстрировав подчеркнутое смирение, и всячески постарался отмежеваться от противников правления несовершеннолетнего короля. Отныне он полагал делом своей жизни заботиться о чести и достоинстве английской короны. Он сохранил верность Ричарду, от имени которого, до достижения им зрелости, он буквально правил страной, но тем не менее нажил лютых врагов, особенно в лице духовенства, которое не могло простить ему поддержки Джона Уиклифа, с гневом обрушивавшегося на церковные злоупотребления. Многие вельможи подозревали его в том, что он тайно жаждет завладеть престолом, но в действительности Джон Гонт мечтал лишь о троне Кастилии, на который он мог предъявить права от имени его наследницы, своей второй супруги Констанции Кастильской, хотя его попытки сделаться королем Кастилии не возымели успеха.

До девяностых годов XIV века Ричард II почитал принца Джона, доверял ему и полагался на него. Статус Джона Гонта как политика к этому времени настолько вырос, что даже его заклятый враг, хронист Томас Уолсингем, вынужден был описать его как человека достойного и верного своим клятвам. Чосер, свояченица которого стала третьей женой Джона Гонта, называл своего покровителя «уступчивым, на удивление сведущим, способным и разумным», в то время как Фруассар восхвалял его как «мудрого и наделенного богатым воображением».

По словам Чосера, посвятившего «Книгу о королеве» первой жене Джона Гонта, Бланка Ланкастерская была прекрасной, золотоволосой, высокой и стройной. Она умела читать и писать, немалая редкость в ту эпоху, когда женское образование не поощрялось, ибо давало женщинам возможность писать любовные послания. Однако репутация Бланки была безупречна, и потому она считалась целомудренной покровительницей писателей и поэтов. Она родила Джону Гонту восьмерых детей, из которых до зрелого возраста дожили лишь трое: Филиппа, вышедшая замуж за Иоанна I, короля Португалии, Елизавета, которая сочеталась браком с Джоном Холландом, первым герцогом Эксетерским, и Генри Боллингброк, наследник Джона Гонта. Бланка умерла во время третьей эпидемии «черной смерти» в 1369 году и была погребена в старом соборе Святого Павла.

Во второй брак с Констанцией Кастильской Джон Гонт вступил по политическим соображениям. У них родились двое детей, Джон, который умер в младенчестве, и Екатерина, вышедшая замуж за Генриха III, короля Кастилии. Констанция умерла в 1394 году.

13 января 1396 года в Линкольнском соборе принц Джон обвенчался в третий раз, и теперь уже женился по любви. К этому времени невеста уже четверть века была его любовницей. Звали ее Кэтрин Суинфорд, она была дочерью герольдмейстера Гиени и вдовой сэра Хью Суинфорда, который погиб в бою с французами в 1372 году. На момент заключения брака с принцем Джоном Гонтом ей исполнилось сорок шесть лет. Полагают, что она приходилась сестрой Филиппе Пикар – фрейлине королевы Филиппы Геннегау и кастелянше Бланки, герцогини Ланкастерской, а возможно, также жене поэта Джеффри Чосера.

Кэтрин впервые привлекла внимание принца Джона Гонта, когда была приглашена «гувернанткой» к его дочерям от герцогини Ланкастерской. Фруассар уверяет, что их роман начался за год до смерти Бланки. Он совершенно точно не прервался и после того, как Джон Гонт женился на Констанции, но не сделался предметом осуждения до 1378 года, когда, по словам Уолсингема, пара начала открыто жить во грехе. Три года спустя эта связь стала достоянием молвы. В расходных книгах Джона Гонта упомянуты дары, преподнесенные им Кэтрин между 1372 и 1381 годом, однако в этот год, истолковав ущерб, понесенный им во время крестьянского восстания, как свидетельство гнева Господня, он отверг Кэтрин, а в 1382 году она оставила свою должность и удалилась в линкольнширские и ноттингемширские имения, подаренные ей любовником.

Кэтрин родила Джону Гонту четверых детей, получивших фамилию Бофорт по названию феодального поместья и замка Бофóр во французской Шампани, которые некогда принадлежали ему, но были утрачены в 1369 году, еще до их рождения. Этим детям и их потомкам предстояло определять английскую политику в течение следующего века и даже дольше, и справедливо говорилось, что история Бофортов есть история Англии этого периода. Даты их рождения неизвестны, но старший, Джон Бофорт, вероятно, родился в начале семидесятых годов XIV века, потому что в 1390 году он уже одерживал блестящие победы на рыцарских турнирах во Франции, устраиваемых французским королевским двором в Сен-Энглевере. От Джона будут происходить Бофорты, герцоги Сомерсеты, а затем и королевская династия Тюдоров. Второй сын, Генри, изучал юриспруденцию в немецком Аахене, а потом в Кембридже и Оксфорде, после чего принял духовный сан и впоследствии возвысился до кардинальского звания и сделался одним из наиболее влиятельных людей в королевстве. Третий сын, Томас, был еще слишком юн, чтобы быть посвященным в рыцари в 1397 году, когда Бофорты были узаконены, однако в свое время стал герцогом Эксетерским и сыграл важную роль в войнах с Францией, тогда как Джоан, единственная дочь от этого союза, сочеталась браком с могущественным Ральфом Невиллом, первым графом Вестморлендом, и стала прародительницей весьма многочисленного и разветвленного семейства Невилл.

В 1388 году в знак признания того почета, который оказывал ей Гонт, Ричард II сделал Кэтрин Суинфорд кавалерственной дамой ордена Подвязки, и можно предположить, что в это время она и Гонт возобновили свои отношения. Враждебные хронисты сравнивали Кэтрин с Алисой Перрерс, браня ее авантюристкой и еще худшими именами: говорили, что она лишена обаяния Алисы, зато обладает куда большим влиянием. Священники обличали в проповедях ее пороки, а простолюдины плевали ей вслед, стоило ей показаться на публике. Однако в роскошных резиденциях Гонта и при дворе сильные мира сего склонялись перед Кэтрин и не стыдились передавать ей прошения, надеясь, что она употребит свое влияние им на пользу. Вступив в брак, она приобрела статус первой леди страны, до тех пор, пока Ричард II не женился на Изабелле Французской, хотя из-за своего низкого происхождения и скандального прошлого она и сделалась предметом сплетен знатных придворных дам, которые утверждали, что отказываются пребывать с нею под одной крышей. По словам Фруассара, они считали «стыдом и позором, чтобы такая герцогиня первенствовала над ними». Однако Кэтрин и далее вела себя столь благопристойно, с таким достоинством, что в конце концов им пришлось замолчать.

Четвертым сыном Эдуарда III был Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский (1341–1402), медлительный, нерешительный и бездеятельный, не наделенный особыми способностями и мало чего добившийся в жизни, ибо он был лишен честолюбия и энергии, свойственных его братьям. Судя по его останкам, извлеченным из гробницы в царствование королевы Виктории, он был коренаст и приземист, а рост его составлял пять футов восемь дюймов¹⁰. Хотя современники считали его красивым, у него был необычайно покатый лоб и слишком тяжелая, выступающая нижняя челюсть. На его скелете найдены следы нескольких ран, причем ни одна из них не была нанесена в спину, а значит, если Эдмунд и не блистал умом, то на поле брани отнюдь не проявил себя трусом. Его долгая военная карьера началась, когда ему исполнилось восемнадцать и он прибыл сражаться во Францию, но в последующие годы, хотя ему и случалось познать славу, его преследовали неудачи, и ему редко поручали независимое командование войсками.

В царствование Ричарда II в Эдмунде не видели хоть сколько-нибудь значимой политической силы; с ним считались как с особой королевской крови, однако он не пользовался реальным влиянием. Величайшей его страстью была соколиная охота, которую он и предпочитал всем политическим обязанностям. Хронист Джон Хардинг описывал Эдмунда как веселого и добродушного человека, который «никому не причинял зла», но, имея весьма скромные способности, не соответствовал роли, назначенной ему по рождению.

Эдмунд нерушимо хранил верность своему брату Гонту. В 1372 году он женился на Изабелле, младшей сестре второй жены Гонта Констанции. Ее останки также были исследованы учеными в Викторианскую эпоху: оказалось, что рост ее не превышал четырех футов восьми дюймов¹¹ и что у нее были странной формы, раздвоенные, зубы. По отзывам современников, она была хороша собой, вела весьма свободный образ жизни, неоднократно вступала во внебрачные связи, и самым знаменитым из ее любовников считался Джон Холланд, впоследствии герцог Эксетерский. Чосер сатирически изобразил их связь в поэме, озаглавленной «Жалоба Марса», тогда как монастырские хронисты называли Изабеллу «податливой и сладострастной распутницей, приверженной похоти и мирской тщете». Она любила окружать себя прекрасными вещами: в ее завещании перечислены такие предметы, как изысканные драгоценности, например сердце, обрамленное жемчугами, а также иллюминированные рукописи рыцарских романов. С годами она отринула любовников, стала хранить верность мужу, обратилась к вере и умерла в 1392 году «благочестивой и раскаявшейся». Изабелла оставила после себя троих детей: Эдварда (родившегося около 1373 года), наследника своего отца, Ричарда (родившегося примерно в 1375–1376 году) и Констанцию, которая вышла замуж за Томаса ле Диспенсера, впоследствии графа Глостера.

Эдмунд был основателем дома Йорков и получил свой герцогский титул от Ричарда II 6 августа 1385 года. В июле Эдмунд в числе прочих полководцев командовал войском во время неудачного похода на Шотландию и по пути туда останавливался лагерем в Йорке. Хотя Эдмунда ничто не связывало в особенности с этим городом, Ричард II, возможно, задумывал этот титул, чтобы подчеркнуть свою благодарность Йорку за недавно проявленное им гостеприимство, а также свое намерение превратить его в столицу Англии вместо Лондона, где Ричард, теряя популярность, в то время чувствовал себя очень и очень неуютно.

Пятым сыном Эдуарда III был Томас Вудсток, герцог Глостер, потомки которого с XV века носили титул герцогов Бэкингемских.

Правление Ричарда II выдалось одним из самых катастрофических в английской истории. Оно заложило основы борьбы за власть, которая продлится вплоть до следующего столетия и в конце концов приведет к войнам Алой и Белой розы. Ричард взошел на трон в слишком юном возрасте. С ранних лет он проникся чувством собственной значимости, несравненной и неповторимой, и впоследствии стал затаивать злобу на всякого, кто осмеливался его критиковать. Похвалы, которые он заслужил в возрасте четырнадцати лет своим мужественным поведением во время крестьянского восстания, убедили его в том, что он прирожденный лидер, способный вести за собой.

Он был шести футов ростом¹², строен, с очень светлой кожей, с темно-русыми волосами, которые он отпускал до плеч. Он имел весьма внушительный облик, но не был воином и никогда не принимал участия в турнирах. Однако он умел проявлять храбрость, был неизменно и пылко верен в дружбе. А еще по временам он бывал неуравновешен, расточителен, упрям, подозрителен, излишне эмоционален, безответствен, ненадежен и жесток. Недальновидный политик, он часто грубо отвечал своим собеседникам, мог вести себя оскорбительно, а иногда кричал на своих хулителей в парламенте, заставляя их замолчать. Однажды, в приступе яростного гнева, он попытался зарубить архиепископа Кентерберийского, и окружающим пришлось удерживать его силой.

Образованный монарх, Ричард широко покровительствовал искусствам и литературе. Глубокое впечатление на него производили французская культура и обычаи, в дворцовых кухнях готовили французские повара, и подданные видели в этом стремление примириться с врагом, которого, по их мнению, надлежало сокрушать на поле брани, одерживая победу за победой. Однако Ричард не искал воинской славы и предпочел бы скорее мир с Францией, то есть занимал позицию, весьма непопулярную в ту эпоху.

Король был наделен тонким эстетическим чувством, превратил культ и мистику монархии в некий жанр высокого искусства и тщательно продумывал ее церемониал, ритуалы и ее неотъемлемую принадлежность – пышные, торжественные зрелища. Он облачался в необычайно роскошные одеяния – один его плащ стоил тридцать тысяч марок – и был очень брезглив: ему приписывается изобретение носового платка, «маленького лоскутка ткани, дабы милорд король мог отирать и очищать нос свой». Он обладал безупречным вкусом, его двор служил отражением его страсти к искусству, и слава его двора придавала блеск его короне.

Ричард увлеченно возводил и совершенствовал королевские дворцы, вплоть до устройства ванных комнат с водопроводом и горячей и холодной водой, украшения покоев окнами с витражами и яркими росписями, изображающими геральдические символы, и выкладывания полов цветной плиткой. Он жил в небывалой роскоши, и Вестминстер-Холл, который он перестроил, остается сегодня памятником великолепию его царствования.

Его двор отличало изобилие, экстравагантность и расточительность. Уолсингем описывает его придворных как алчных и «проявляющих более доблести в постели, нежели на поле брани» и обвиняет их в том, что они развратили молодого короля. Многие хронисты подвергали суровой критике принятые при дворе диковинные чужеземные моды и особенно негодовали на высокие подкладные плечи и высокие воротники у мужчин, остроносые башмаки и узкие штаны, не позволявшие преклонить колени в церкви. Длинные рукава, метущие пол, гневно осуждались, ибо «в многочисленных прорезях их так и норовят угнездиться демоны».

В 1384 году, после тревожного периода несовершеннолетия, когда трон его в любой момент мог зашататься, король лично принял бразды правления. Однако его неумение управлять страной и стремление полагаться на фаворитов вроде Майкла де ля Поля, графа Саффолка, или Роберта де Вира, графа Оксфорда, вызывало ожесточенное противодействие аристократов. Первая супруга Ричарда, Анна Богемская, при жизни до некоторой степени оказывала на него сдерживающее, умиротворяющее влияние, но не всегда могла преуспеть, и хотя он глубоко и искренне любил ее, их брак остался бездетным.

Страстное увлечение Ричарда Робертом де Виром обернулось политической катастрофой. Де Вир был смелым, честолюбивым и изобретательным молодым человеком, а будучи вельможным феодалом, по праву мог играть важную роль в правительстве, но многие полагали, что он оказывает на короля пагубное, противоестественное влияние и что способности его всего лишь посредственны. Женатый на кузине короля, Филиппе де Куси, он вступил в скандальную связь с одной из чешских придворных дам королевы Анны, Агнессой де Ланцекрона, которую похитил и с которой стал сожительствовать. Затем он представил ложные доказательства, дабы расторгнуть брак с законной женой и вступить в новый, с любовницей. Как будто и этого было недостаточно, чтобы вызвать всеобщее негодование, по стране поползли небезосновательные слухи о том, что его отношения с Ричардом имеют гомосексуальную природу. Уолсингем говорит о «глубокой привязанности короля к этому человеку, которого он холил, и лелеял, и неподобающим и не вовсе пристойным образом приблизил к себе, по крайней мере, как иногда утверждали. Это вызвало негодование среди других лордов и баронов, ибо он ничем не превосходил их». В другом месте Уолсингем описывает отношения короля и де Вира как «бесстыдные».

Де Вир отягчал свои преступные деяния, постоянно убеждая Ричарда пренебрегать советами знати и указами парламента, и Ричард, совершенно очарованный де Виром, с легкостью уступал; говорили, что если бы де Вир назвал черное белым, то король не стал бы возражать. Он осыпал своего фаворита дарами, в том числе земельными владениями, почестями и богатствами, и закрывал глаза на творимое им прелюбодейство и на оскорбления, чинимые им своей жене, особе королевской крови, а это разгневало многих родственников Ричарда.

В особенности встревожило поведение короля его кузена, Генри Болингброка, наследника Гонта, до сих пор столь же преданного королю, сколь и сам Гонт.

Генри родился в 1367 году в замке Болингброк в Линкольншире. Почти всю свою юность он именовался графом Дерби, то есть носил один из младших титулов Гонта. Около 1380–1381 года он женился на Мэри, одной из сонаследниц Хамфри де Буна, графа Херефорда, Эссекса и Нортгемптона и потомка Генриха III. Одна из самых родовитых аристократических фамилий, Буны принадлежали к древней нормандской знати, а сестра Мэри Элинор вышла замуж за дядю Болингброка, Томаса Вудстока, впоследствии герцога Глостера.

Мэри, родившаяся около 1369–1370 года, ко времени своей свадьбы едва достигла отрочества. Ее воспитали для монашеской жизни, однако Гонт, желая приумножить богатства своего сына, захотел завладеть половиной родового состояния Бунов, полагавшейся ей как наследнице. Весьма неосмотрительно юной чете тотчас же позволили жить вместе, и в результате первый сын Мэри умер, едва родившись, в 1382 году. Пять лет спустя она родила своего следующего ребенка, Генри Монмута, а затем, одного за другим, еще пятерых: Томаса в 1388 году, Джона в 1389-м, Хамфри в 1390-м, Бланку в 1392-м и Филиппу в 1394-м. Последние роды стоили ей жизни. Верность Генри жене восхваляли при всех европейских дворах, и он искренне скорбел по ней.

Генри Болингборк был среднего роста, хорош собой, атлетического телосложения и мускулистый. Обследование его останков, проведенное в 1831 году, показало, что у него были здоровые зубы и волосы глубокого темно-рыжего цвета. При жизни он носил подкрученные усы и короткую раздвоенную бородку. Он был человеком, обладающим большими способностями, энергичным, упорным, смелым и сильным. Он был обаятелен и умел привлекать к себе сердца, наделен чувством юмора, вежлив и любезен, уравновешен и отличался некоторой сдержанностью и надменностью. Впрочем, он мог проявлять упрямство и горячность, а по временам поступал недальновидно.

Он был хорошо образован и прекрасно владел латынью, французским и английским. В быту же он предпочитал говорить на нормандско-французском наречии, традиционном языке английского двора. Опытный и искусный боец, он любил турниры и ратные подвиги и имел славу храброго рыцаря. Он обожал музыку и повсюду, куда бы он ни пошел, его сопровождал оркестр из барабанщиков, трубачей и флейтистов, да и сам он был талантливым музыкантом. Подобно своему отцу, он жил в роскоши и окружал себя большой свитой.

Болингброк отличался благочестием, придерживался подчеркнуто традиционных религиозных взглядов и щедро жертвовал на благотворительность. Он дважды принимал участие в Крестовых походах, сначала в 1390 году, с германским Тевтонским орденом, против литовских язычников Польши, а затем в 1392 году в походе на Иерусалим. Он пользовался популярностью и уважением и потому потенциально мог считаться грозным противником Ричарда II.

Для противодействия угрозе, которую представлял де Вир, Болингброк, создав оппозицию королевским фаворитам, объединился со своим дядей, Томасом Вудстоком, Ричардом Фицаланом, графом Арунделом, одним из крупнейших феодальных магнатов страны Томасом Моубреем, графом Ноттингемским, и графом Уориком. Поскольку они апеллировали к королю, прося восстановить в стране справедливое правление, то назвали себя «лордами-апеллянтами». В 1387 году Болингброк и его союзники одержали победу над де Виром в битве при Рэдкоте в графстве Оксфордшир, и королевский любимец в результате был вынужден отправиться в изгнание. После битвы Ричарду ничего не оставалось, кроме как уступить требованиям победителей, а в 1388 году, на заседании так называемого «Безжалостного парламента», лорды-апеллянты стали настаивать на казни других королевских фаворитов и конфискации имущества де Вира. После этого Ричард, хотя и подчиняясь пока притворно их воле, затаил злобу и стал лишь выжидать удобного момента, чтобы отомстить.

В 1389 году Ричард вырвал бразды правления у лордов-апеллянтов и следующие восемь лет правил самостоятельно, проводя благоразумную политику и добившись некоторого успеха в установлении контроля над Ирландией. Со смертью Анны Богемской в 1394 году исчезло сдерживающее, умиротворяющее влияние на короля. Отныне он отказывался прислушиваться к советам и стал править, обнаруживая все большее тяготение к самовластию.

В 1392 году де Вир умер в крайней нищете в Лувене от ран, нанесенных на охоте диким вепрем, однако в 1395 году король повелел перевезти его забальзамированное тело на родину, в Англию, и перезахоронить там. Большинство вельмож отказались присутствовать на церемонии перезахоронения, а те, кто явился, были шокированы, когда король приказал открыть гроб, дабы в последний раз узреть лицо де Вира и поцеловать руку своего друга.

В 1396 году он подписал с Францией перемирие сроком на двадцать восемь лет, скрепив его браком с Изабеллой, шестилетней дочерью Карла VI. И этот мир, и эта свадьба вызвали недовольство его подданных, которые предпочли бы, чтобы Англия вновь предъявила свои права на французские владения, однако, оглядываясь сейчас на прошлое, мы можем высоко оценить всю мудрость подобного решения, ибо, принимая его, король явно отдавал себе отчет в том, что у страны нет сил и ресурсов выдержать еще одну затяжную войну.

В эту пору, перед лицом столь мощной оппозиции со стороны крупных феодалов, Ричард делал все, чтобы заручиться поддержкой Гонта, и в том же году убедил папу Бонифация XI издать буллу, подтверждающую законность его брака с Кэтрин Суинфорд и их детей Бофортов. 9 февраля 1397 года Гонт и его семейство стали в палате лордов под церемониальный балдахин, согласно обычаю узаконивания представителей аристократии, король издал жалованные грамоты и королевский указ, объявив Бофортов законными детьми Гонта, согласно английскому праву, а затем королевское решение было подтверждено актом парламента. Вскоре после этого король даровал Джону Бофорту, старшему сыну Гонта и Кэтрин Суинфорд, титул графа и маркиза Сомерсета и посвятил его в рыцари ордена Подвязки, а в 1398 году изгнал стареющего епископа Линкольнского из его епархии, чтобы передать его сан Генри Бофорту.

Как гласит «Хроника Кёркстоллского аббатства», в 1397 году король явился подданным, озарив их собою, словно вышедшее из-за туч солнце, но в действительности примерно в это время он стал обнаруживать отчетливые признаки мании величия или даже психопатии. Его усугубляющаяся паранойя, отрыв от реальности, как и очевидная озабоченность его друзей, свидетельствуют о некоем нервном расстройстве; высказывались предположения, что король страдал шизофренией.

С 1397 года Ричард преисполнился желания сделаться абсолютным монархом и править без опоры на парламент. В этом году, не гнушаясь никакими средствами, он предпринял шаги, призванные обеспечить его сторонникам достаточное число мест в парламенте: его приверженцы должны были проголосовать за предоставление королю столь впечатляющих денежных сумм, чтобы он мог отныне никогда более не созывать парламент. После этого он распустил парламент. Это безумное, безрассудное деяние возвестило о начале его конца, о постепенном, но неумолимом приближении к краю пропасти: отныне он правил как тиран, изгоняя всякого вельможу, который ему перечил, и заявляя, что отныне он сам, своими устами, провозглашает законы Англии, полагаясь лишь на собственное сердце, и что он вправе распоряжаться имуществом и самой жизнью своих подданных, как ему заблагорассудится.

Он подделывал протоколы заседаний парламента таким образом, чтобы объявлять своих врагов вне закона без всякой судебной процедуры; он набрал внушительную личную армию, чтобы запугать противников и защититься от них; он вводил незаконные налоги; он не умел поддержать порядок в королевстве на местном уровне; он неудачно пытался избраться на трон императора Священной Римской империи; он сделался вспыльчивым, непредсказуемым и нарушал бесчисленные свои обещания. Просителей, даже архиепископа Кентерберийского, заставляли унижаться перед королем и стоять на коленях, а тот тем временем часами восседал на троне в полном безмолвии, окруженный всем своим двором; тому, на кого он устремлял взор свой, надлежало почтительно поклониться.

В этом году Ричард ощутил себя достаточно сильным, чтобы расквитаться со своим дядей, Томасом Вудстоком, которому не мог простить битвы при Рэдкот-Бридж и изгнания де Вира. Он повелел своему кузену Эдварду, графу Рэтленду, сыну герцога Йоркского, любыми средствами убить Глостера. По слухам, Рэтленд подослал двоих своих слуг на постоялый двор, где его дядя остановился в Кале, и те задушили его периной.

К этому времени Рэтленд сменил де Вира, сделавшись новой привязанностью короля. Он тоже, возможно, был гомосексуалистом, ведь его брак с Филиппой де Мойон остался бездетным. Внешне и характером он напоминал свою мать, уроженку Кастилии: он был умен и хорош собой, но впоследствии сильно располнел. Он скорее подвизался на придворном поприще, но, помимо этого, был высококультурным, образованным человеком и написал популярный трактат об охоте. По словам французского хрониста Жана Кретона, Ричард «любил его чрезвычайно, более, чем кого-либо в королевстве», и Рэтленд быстро превратился в самого влиятельного придворного.

Теперь Ричард приготовился отомстить и прочим лордам-апеллянтам. Томас Моубрей тайно предупредил Болингброка, что король намерен уничтожить их всех и что наибольшую ненависть вызывает у него дом Ланкастеров. Болингброк передал это предостережение Гонту, который тем не менее тотчас же отправился к королю и повторил перед ним слова Моубрея. Болингброк, присутствовавший при этой аудиенции, указал на Моубрея и обвинил его в изменнических речах, каковое обвинение Моубрей с жаром отверг, бросив в лицо Болингброку тот же упрек. Король провозгласил, что их ссору будет рассматривать совет лордов. В апреле 1398 года эти лорды объявили, что данное дело будет решаться «по законам рыцарства», то есть на испытании поединком, согласно древнему европейскому обычаю, когда судебный исход дела определялся вмешательством Господа, дарующего победу правому и повергающего в прах виноватого.

16 сентября, в Ковентри, герцоги встретились перед огромной стеснившейся толпой в присутствии короля и всего двора. Болингброк выглядел блестяще в полном вооружении, верхом на белом скакуне под сине-зеленым бархатным чепраком, расшитым антилопами и золотыми лебедями, поскольку лебедь был личной эмблемой герцога. Моубрей, облаченный в фиолетовый бархат, также поражал воображение зрителей.

В то самое мгновение, когда Болингброк и Моубрей должны были ринуться друг на друга, король, сидевший на возвышении, бросил наземь жезл и повелел прервать поединок. Затем он погрузился в задумчивость и два часа размышлял, пока герцоги ожидали его решения, сдерживая нетерпеливых коней. Потом Ричард вернулся на поле поединка и, без всяких предуведомлений, объявил, что приговаривает обоих к изгнанию, Болингброка на десять лет, а Моубрея навечно. Уолсингем замечал, что этот приговор не имел «под собой никакой правовой основы» и «был совершенно несправедлив», ибо давал королю предлог избавиться от обоих бывших противников. Оставшимся лордам-апеллянтам тоже не суждено было избежать монаршего гнева: Арундел в тот же год был казнен, а Уорик отправлен в пожизненное изгнание.

Едва успев изречь приговор, король призвал ко двору десятилетнего наследника Болингброка, Генри Монмута, в качестве заложника, долженствующего обеспечить послушание отца. Болингброк нашел приют в Париже, где один французский аристократ сдал ему в аренду особняк. Моубрей никогда больше не увидел Англию: он отправился в паломничество в Иерусалим, но умер от чумы на обратном пути.

Бездетность короля тревожила большинство его подданных, ибо королеве Изабелле предстояло достичь детородного возраста лишь через несколько лет. Пока же Ричард объявил своим наследником Роджера Мортимера, четвертого графа Марча, внука Лайонела Антверпенского, второго сына Эдуарда III. В 1398 году Роджеру исполнилось двадцать четыре; как и его отец, он служил короне на посту лорда-наместника Ирландии, хотя и не сумел подчинить непокорные, непрерывно враждующие между собой ирландские кланы. В июне этого года Марч попытался установить свою власть на тех землях, которые по праву принадлежали ему в Ирландии, но попал в засаду и был убит ирландцами в Кенлисе, в провинции Ленстер. У него остался сын, Эдмунд, всего семи лет от роду, – наследник не только графского титула своего отца, но и самого английского трона.

Ричард II и Гонт теперь в буквальном смысле прервали всякое общение друг с другом. Опечаленный изгнанием сына, Гонт заболел. Он умер в 1399 году в замке Лейстер и был погребен рядом с Бланкой Ланкастерской в соборе Святого Павла¹³. Гонт до конца любил Кэтрин Суинфорд, а в своем завещании назвал ее своей «дражайшей подругой». Она пережила его на четыре года и упокоилась под сводами Линкольнского собора.

Смерть Гонта роковым образом изменила судьбу Ричарда. Несмотря на все их разногласия, Гонт неизменно сохранял верность короне и поддерживал монарха, а теперь, когда его не стало, столкновение короля и Болингброка сделалось неизбежным.

Известие о кончине отца застало Болингброка в Париже. Хотя королевский приговор, обрекавший его на изгнание, не давал ему вернуться в Англию еще девять лет, его утешало сознание, что теперь он – герцог Ланкастерский, первый пэр королевства и сказочно богат, ведь наследство Ланкастеров намного превосходило любые английские владения. Перед его отъездом король заверил его, что его имениям ничто не угрожает, и в подтверждение издал особые жалованные грамоты.

Но затем Болингброка постиг сокрушительный удар: Ричард отозвал жалованные грамоты, конфисковал все его поместья и раздал эти земли своим сторонникам. Хуже того, изгнание Болингброка он объявил теперь пожизненным. Столкнувшись с таким предательством, Болингброк преисполнился решимости вернуться в Англию и положить конец вероломству Ричарда раз и навсегда.

В мае 1399 года Ричард II отплыл в Ирландию, предприняв, как потом окажется, неудачную попытку разрядить взрывоопасную ситуацию, сложившуюся там после гибели Марча. Перед отплытием он повелел провозгласить своим предполагаемым наследником маленького сына Марча и назначил Йорка регентом на время своего отсутствия. Рэтленд отправился в Ирландию вместе с королем. Ричард не мог этого знать, но его отъезд сыграет роковую роль в назревающем конфликте.

Предположительно 4 июля Болингброк высадился в йоркширском Рейвенспёре, порту, давным-давно исчезнувшем из-за эрозии прибрежных почв. Когда его корабль пристал к берегу, герцог преклонил колени и поцеловал родную землю. Он прибыл сюда, взбунтовавшись против законного, коронованного и помазанного на царство монарха, хотя поначалу и утверждал, будто намеревался всего-навсего защитить свои ланкастерские владения и реформировать правительство. Впрочем, он действительно признавал право Ричарда на трон и право графа Марча наследовать королю.

Ко времени вторжения в стране поднялась волна недовольства Ричардом, особенно в Лондоне, где Болингброк пользовался популярностью, а Йорку не под силу было собрать тех немногих сторонников Ричарда, что не отплыли с королем. С прибытием Болингброка перед Йорком возникла дилемма, ибо ему приходилось выбирать между верностью племяннику-королю и верностью сыну своего любимого брата, Гонта. Как это было ему свойственно, он медлил три недели.

По мере продвижения на юг Болингброк с удовольствием осознал, что поддержать его готовы очень и очень многие. Аристократы и простолюдины стекались под его знамена, и он быстро собрал большое войско, почти не встречая нигде сопротивления. Князья церкви предлагали ему помощь, а архиепископ Кентерберийский заверил всех, примкнувших к Болингброку, что им будут прощены грехи и непременно уготовано «место в раю». В Бристоле герцог обнаружил нескольких особенно ненавидимых советников Ричарда и без промедления повелел отрубить им головы, чем весьма угодил горожанам.

Из-за ненастной погоды и штормов весть о вторжении Болингброка достигла Ирландии и слуха короля лишь спустя какое-то время, а едва узнав о бедствии, Ричард отплыл домой, намереваясь собрать войско и встретиться со своим кузеном на поле брани. В конце июля он высадился в Южном Уэльсе, но не сумел привлечь достаточно сторонников; более того, многие из его людей бросали его, включая Рэтленда, который распустил оставшихся солдат короля и ускакал в стан Болингброка, чью сторону наконец, после долгих размышлений, принял и Йорк. Всеми покинутый, охваченный паникой, Ричард облачился в монашескую рясу и бежал в замок Конви, где сдался делегации, присланной Болингброком. В Личфилде, по дороге в Лондон, он попытался спастись, выбравшись из окна башни, но был пойман внизу, в саду. После этого его больше не оставляли в одиночестве, но неусыпно стерегли десять – двенадцать вооруженных стражников.

2 сентября Болингброк вступил в Лондон, где был встречен восторженно. Короля Ричарда, пленника в его свите, приветствовали насмешливыми возгласами и закидывали мусором с крыш, а под конец дня заточили в лондонском Тауэре. Ни у кого более не осталось сомнений, кто же теперь правит Англией. Тем не менее в Конви Генри поклялся, что Ричард «сохранит свою королевскую власть и земли».

На протяжении сентября король неоднократно требовал, чтобы ему позволили публично обратиться к парламенту. Даже проланкастерский хронист Адам из Аска, в это время посетивший Ричарда в темнице, преисполнился к нему сочувствия и отметил, «сколь великая тревога охватывает его, когда он говорит о судьбе, уготованной королям Англии». Несомненно, он снова и снова мысленно возвращался к участи Эдуарда II, низложенного, а затем убитого в 1327 году.

Тем временем Болингброк, запамятовав о своем обещании, назначил комиссию, которой предстояло решить, кто же будет королем Англии. Многих магнатов не радовала перспектива увидеть его на троне; несколько собраний лордов, изучив его притязания на престол по праву рождения, объявили их несостоятельными. Однако, по словам Адама из Аска, вельможи нашли достаточно причин отстранить Ричарда от власти: «Вероломство и нарушение клятв, святотатство, противоестественные преступления, насильственное взыскание поборов с подданных, низведение оных до рабского состояния, трусость и слабость правления». Казалось, что Генри остается единственной реалистичной альтернативой, ведь законный наследник, Марч, был еще ребенком. Адам из Аска утверждал, что Ричард «готов был отречься от короны», но это ланкастерское измышление. Готов он был пойти на столь отчаянный шаг или нет, «ради безопасности государства решено было низложить его властью духовенства и народа, для исполнения какового намерения их спешно и собрали от имени короля в Михайлов день».

На самом деле Ричард отнюдь не собирался отрекаться от престола, и Болингброк вполне осознавал это. Первым его побуждением было предать Ричарда высокому суду парламента, где его дело рассматривали бы пэры, однако прецедентов тому не существовало, а королевскую власть окружал такой мистический ореол, что ожидаемого результата Болингброк мог и не добиться. Поэтому он прибегнул ко всем находившимся в его распоряжении средствам, чтобы вынудить Ричарда отречься от трона, ибо стремился, чтобы низложение Ричарда и его собственное последующее восшествие на престол получили некие законные основания. Зная, что его притязания на трон весьма сомнительны, он выбрал официальную линию, согласно которой низложение Ричарда оправдывалось его дурным правлением. Законы же о престолонаследии лучше было при этом вовсе обойти молчанием.

Хотя поначалу Ричард не собирался отрекаться от престола, он вскоре понял, что ничего иного ему не остается. Целый месяц систематическим давлением и угрозами его принуждали к сотрудничеству, и в конце концов, измученный и сломленный, он сдался. По словам одного из его сторонников, францисканского монаха по имени Ричард Фрисби, он согласился отречься от престола «по принуждению, будучи заточен в темницу, а значит, его отречение не имело силы. Он никогда бы не сложил с себя власть, если бы пребывал на свободе».

Утром 29 сентября 1399 года несколько лордов, собравшихся на заседание парламента и сопровождаемых избранным комитетом законников, нанесли визит Ричарду, прибыв в Тауэр. Когда они вернулись после полудня, король с улыбкой подписал акт об отречении от престола, в котором требовал, чтобы на троне его сменил его кузен Болингброк. В знак доброй воли он послал Генри свой перстень с печаткой.

На следующее утро парламент собрался в Вестминстер-Холле. Ричард просил, чтобы его не заставляли предстать перед сим собранием «в ужасном облике» узника, и его желание было уважено. Вступив в зал, он остановился перед пустым троном, снял корону и, положив ее наземь, «отказал свое право Господу». Затем он произнес краткую речь, выразив надежду, что Болингброк будет ему милостивым сюзереном и позаботится о достойном его содержании. Хотя тут же были оглашены тридцать три обвинения в его адрес, ему не позволили сказать ни слова более, даже в свою защиту.

В официальном протоколе этой процедуры, записанном в одном из парламентских свитков, сказано, что Ричард зачитывал копию акта об отречении с видом бодрым и веселым, но это противоречит свидетельствам Адама из Аска и хрониста-монаха из Эвешема, которые изображают его во время этой церемонии глубоко скорбящим и опечаленным. В тот же день, позднее, архиепископ Карлайлский выразил сожаление, что напрасно Ричарду не позволили хотя бы ответить на выдвинутые обвинения, но его никто не поддержал.

Хотя этот так называемый парламент и был созван от имени короля, он в строгом смысле слова не являлся законным или обычным собранием. На его заседании не присутствовал спикер, а в зал пустили толпу враждебно настроенных лондонцев, возможно, для того, чтобы запугать бывшего короля.

После того как Ричарда увели назад в Тауэр, собравшиеся лорды объявили его низложенным. Свержение его с трона стало своеобразным катализатором династической и политической нестабильности, которой будет отмечено все следующее столетие. Вскоре после отречения Ричарда Болингброк вступил в Вестминстер-Холл, а перед ним шли четверо его сыновей и архиепископы Кентерберийский и Йоркский. В притихшей толпе раздался звучный голос сэра Томаса Перси: «Да здравствует Генрих Ланкастерский, король Англии!» Словно восприняв его слова как знак, собравшиеся подхватили этот возглас, повторяя: «Да! Да! Пусть королем станет Генри, и никто другой!»

Болингброк дал понять, что слышит их одобрительные восклицания и приветственные крики, а потом сел в кресло, которое прежде принадлежало Гонту, заняв его по праву герцога Ланкастерского. Однако оба архиепископа взяли его за руки и повели к пустому трону. В зале воцарилось безмолвие, когда он поднялся и, стоя, произнес: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, я, Генри Ланкастер, бросаю вызов всякому, кто станет оспаривать мое право взойти на престол Англии и возложить на себя английскую корону, ибо я происхожу по прямой линии от доброго лорда Генриха III, кровь коего течет в моих жилах, и через него унаследовал я это право, ниспосланное мне милостью Божьей, дабы я с помощью родных своих и друзей вернул его себе и исправил разрушенное недостойным правлением и извращением добрых законов».

Завершив свою речь, он показал собравшимся перстень с печаткой, переданный ему Ричардом, в доказательство того, что именно в нем, Генри Ланкастере, король видел своего преемника. Последовали восторженные аплодисменты, и палаты лордов и общин с восхищением признали его королем Англии и Франции. В конце заседания было официально объявлено, что Ричард отрекся от престола и что Болингброк наследовал ему, вступив на трон под именем Генриха IV. Некоторые из присутствующих публично возвысили голос против него. Им суждено было стать лишь первыми среди множества недовольных.

3. Династия узурпаторов

Разумеется, Генрих IV и короли Ланкастерского дома, которые ему наследовали, были узурпаторами. Генрих достиг королевского достоинства, низложив законного монарха Англии, и его право на трон обречено было навсегда остаться щекотливым вопросом. Свои притязания на английский престол он основывал на хитроумной лжи, которую, по словам Адама из Аска, уже отверг комитет лордов и духовенства. Генрих утверждал, что Эдмунд Горбатый, первый граф Ланкастер, от которого он вел свое происхождение через мать, Бланку Ланкастерскую, в действительности был не вторым, а старшим сыном Генриха III, отвергнутым и обойденным из-за своих физических недостатков в пользу «младшего» брата, Эдуарда I, предка его собственного отца, Джон Гонта. Это утверждение было чревато весьма серьезными последствиями, ибо, если бы его приняли, всех королей со времен Эдуарда I следовало бы считать узурпаторами. Кроме того, оно позволяло отсечь от престолонаследия детей Гонта от остальных жен, в особенности Бофортов, и поставить право Генриха, переданное ему матерью, выше того, что он получил через отца.

Хотя комитет и отверг этот нелепый вымысел, Генрих упорно держался за него, предпочитая скорее подчеркивать свое происхождение со стороны матери, нежели обосновывать его исключительно принадлежностью к линии Эдуарда III через Джона Гонта, для чего требовалось пренебречь притязанием на престол Мортимеров, которые явно имели преимущество в глазах закона. Новая, сфальсифицированная версия происхождения Генриха IV была отягощена противоречиями, поскольку, дабы противодействовать легитимистам – сторонникам законных наследников, он обосновывал ее Салической правдой, не позволявшей восходить на престол женщине или передавать престол по женской линии. Во Франции Салическая правда действительно определяла престолонаследие, и именно по этой причине французы не признали притязание на французский трон Эдуарда III через его мать. Англичане, в том числе и Генрих, неоднократно оспаривали справедливость Салической правды даже во Франции, хотя теперь он ссылался на нее, дабы отменить притязание законного наследника английского трона.

Очевидные попытки Генриха обосновать свое восшествие на престол, подтасовывая факты и распространяя ложь о своем королевском происхождении, никого не обманули. Хотя для Генриха было жизненно важно предстать перед подданными в образе законного короля, его право на престол обусловливалось тем, что он уже de facto сделался королем Англии. Его знатность, богатство, дарования, таланты и то обстоятельство, что у него было четверо рослых, сильных сыновей, убедили его подданных в том, что он – единственный приемлемый претендент на опустевший трон. Кроме того, он был единственным человеком, способным восстановить закон и порядок и твердое правление в стране. Генрих также обосновывал свое право Промыслом Божьим: Господь, даровав ему победу, тем самым призвал-де его на трон. Он совершенно точно не утверждал, что получил корону по итогам парламентских выборов; парламент всего-навсего подтвердил его притязания на престол. Генрих и его преемники из дома Ланкастеров подобным же образом были признаны всеми важными институтами церкви и государства, благословлены и помазаны на царство во время коронации и поддержаны крупными вельможами, которые принесли им клятву верности. Тем не менее Генрих установил опасный прецедент. Не имея прав на престол, Генрих взял его силой. Со временем и другие, имея более или менее законные права, чем Генрих, могли повторить его деяние. Предстояло еще посмотреть, сумеет ли Генрих IV удержаться на захваченном им троне.

Во время всех этих разбирательств и обсуждений никто и не подумал поддержать куда более обоснованное право на престол наследника по закону, семилетнего графа Марча. Генрих был прославленной, популярной фигурой, сильным человеком, пользовавшимся непререкаемым авторитетом и огромной властью, в то время как Марч был мальчиком, никому не известным и не имеющим никакого опыта государственного управления. Более того, архиепископ Арундел взял на себя смелость прочитать проповедь, оправдывающую отстранение ребенка от трона. Англией, по словам архиепископа, отныне будут править не дети, но мужи. В результате решения обойти Марча притязания на престол законных наследников не будут предъявляться еще шестьдесят лет после восшествия на трон Генриха IV, хотя само их существование останется вечной угрозой для дома Ланкастеров, поскольку им всегда будут готовы воспользоваться мятежники и недовольные. Сам Генрих IV считал юного Марча опасным соперником, и не без оснований, как мы впоследствии увидим.

13 октября Генрих был коронован в Вестминстерском аббатстве и помазан на царство миром, по преданию врученным Девой Марией святому Фоме Беккету для благословения монарха, который спасет королевство, утраченное его предками. К несчастью, в миг святого миропомазания архиепископ обнаружил, что в волосах короля кишат вши, а во время дароприношения Генрих уронил золотую монету, она куда-то закатилась, и найти ее не удалось. Суеверные сочли это дурными предвестьями.

Генрих ознаменовал свою коронацию основанием нового рыцарского ордена, ордена Бани, и первыми посвятил в его кавалеры четверых своих сыновей. Спустя два дня после коронации старший сын монарха, Генри Монмут, двенадцати лет от роду, был объявлен престолонаследником и удостоился титулов принца Уэльского, герцога Корнуолльского и графа Честерского, которые носил некогда Черный Принц и которые с тех пор присваивались старшему сыну правящего монарха.

После коронации Йорк, мучимый теперь недугами, удалился в свой любимый замок Лэнгли. Генрих назначил его главным королевским конюшим и сокольничим, тем самым предоставив ему возможность в уединении предаться любимой страсти к соколиной охоте. Предполагается, что эмблема йоркистов, изображающая сокола и лошадиные путы, появилась благодаря этому придворному званию. Йорк умер в 1402 году, и ему наследовал его сын, Рэтленд, ставший вторым герцогом.

Рэтленд пострадал из-за поддержки, которую оказал Генриху IV. Двадцать придворных, симпатизировавших низложенному Ричарду, бросили к его ногам свои перчатки, вызывая его на поединок. Всюду сталкивавшегося с презрением и ненавистью Рэтленда встречали бранью или гневным молчанием, стоило ему только показаться при дворе. Тем не менее теперь он пользовался благосклонностью короля, и Генрих защищал его от врагов, хотя и следил весьма бдительно за ним, некогда близким другом Ричарда II.

Генрих IV вскоре обнаружил, что узурпировать королевскую власть проще, чем удержать ее. Он клятвенно обещал править великодушно и справедливо, однако, из-за сомнительности его притязаний на престол, первое десятилетие его правления омрачили заговоры с целью его свергнуть. Он не осмелился подражать Ричарду II и полагаться на советы фаворитов и предпринял определенные шаги, чтобы все убедились в том, что он правит, опираясь на рекомендации и поддержку парламента. Дабы привлечь парламент на свою сторону, Генрих ратифицировал законы, дающие парламенту беспрецедентную власть, а также ввел обычай свободных дебатов и неприкосновенности членов парламента, освобождающий их от ареста, а значит, позволяющий им сколь угодно критиковать короля.

Перед Генрихом стояла весьма щекотливая задача: он должен был восстановить престиж трона, который он сам же и ослабил, узурпировав его, и одновременно не утратить верность тех, кто его поддержал. Однако харизма, привлекшая людей под его знамена, и бурный всплеск популярности, сопровождавший его восшествие на трон, вскоре стали спадать, особенно когда англичане осознали, что зло, причиненное стране дурным правлением Ричарда, нельзя исправить мгновенно. Генрих был деятельным и энергичным человеком, он хорошо разбирался в хозяйстве и управлении государством и мог проявлять жестокость, когда речь заходила об усмирении мятежников, однако он не в силах был справиться с вечным недостатком денежных средств, усугубляемым необходимостью подавления восстаний, и недоверием к нему некоторых феодалов, а потому в царствование его господствовала постоянная политическая напряженность. Он действительно обеспечил себе поддержку церкви, ратифицировав принятие закона «De heretic comburendo»¹⁴, обрекавшего еретиков на сожжение на костре. Целью этого закона было главным образом устрашение лоллардов, в которых Генрих видел угрозу трону, не столько в силу их религиозных верований, сколько потому, что многие из них поддерживали Ричарда II.

Хотя Генрих IV обогатил корону за счет огромного состояния герцогства Ланкастерского, а также значительной части наследства де Бунов, этого оказалось недостаточно. Поэтому он примирился с неизбежным и поневоле стал совещаться с парламентом, надеясь получить его согласие на денежные субсидии. Без преувеличений можно сказать, что банкротство королей Ланкастерской династии в большей степени подорвало стабильность в государстве, нежели узурпация ими трона.

Начиная с 1390 года правительство Карла VI Французского упорно отказывалось признать Генриха IV королем Англии, обвиняя его в измене своему законному сюзерену и величая его при обращении к английским послам «лордом, который отправил вас сюда». В результате в 1401 году Англия возобновила войну с Францией. В ту пору двор династии Валуа был разделен на две соперничающие партии, возглавляемые могущественными родственниками Карла VI, герцогом Бургундским и герцогом Орлеанским. Генрих IV научился искусно сталкивать этих аристократов, извлекая пользу из их противостояния, однако, несмотря на то что Англия объявила Франции войну, во Франции при Генрихе IV почти не происходило боевых действий.

Тем временем бывший король Ричард по-прежнему был заточен в Тауэре, под надзором сэра Томаса Рэмпсона. Томас Уолсингем не устает восхвалять Генриха IV за гуманное обхождение с Ричардом в эту пору, но вскоре Адам из Аска заговорит о том, что Ричарда держат в цепях.

21 октября 1399 года палата общин ходатайствовала перед парламентом, настаивая, чтобы Ричард ответил на выдвинутые против него обвинения. Один вельможа предложил казнить его, дабы обеспечить Генриху надежность трона, но Генрих решительно воспротивился. 23 октября парламент собрался на тайное заседание и стал обсуждать, что делать, заключив, что нельзя показывать Ричарда народу, дабы не дать простолюдинам естественного повода к восстанию. Поэтому большинством голосов было решено приговорить бывшего короля к пожизненному тюремному заключению в тайном месте, откуда никто не сможет вызволить его, и этот приговор был зачитан в парламенте четыре дня спустя. Лишенный всякой возможности высказаться в свою защиту, Ричард был облачен в одежду лесника и 28 октября тайно перевезен по реке из Тауэра в Грейвзенд, а оттуда в замок Лидс в Кенте, роскошный дворец, составлявший часть «вдовьей доли» английских королев. Однако ему недолго пришлось пребывать в столь уютных условиях, ибо всего через несколько дней его переправили на север, сначала в Йоркшир, в замок Пикеринг, потом в замок Нэйрсборо и, наконец, в замок Понтефракт, где поместили под надзор сэра Томаса Суинфорда, сына герцогини Ланкастерской от первого брака и верного сторонника Ланкастеров.

У Ричарда все еще оставались могущественные друзья, преисполненные решимости вернуть ему трон, а себе, таким образом, прежнее влияние. Они носили его эмблему с изображением белой лани, называли себя «питомцами Ричарда» и даже подобрали в своих рядах человека, готового выдать себя за него, – священника по имени Ричард Модлин. После Рождества четверо из этих лордов: графы Солсбери, Глостер, Эксетер и Суррей – совершили попытку убить Генриха IV и его сыновей. Однако Рэтленд, вовлеченный в заговор, выдал планы врагов королю, и тот, не теряя времени, собрал большое войско и выследил изменников. Троих мятежных лордов подвергла суду Линча и обезглавила озверевшая толпа, а еще двадцать шесть человек, включая Модлина, были казнены с соблюдением судебных формальностей. Король вернулся в Вестминстер, привезя с собой головы изменников, которые были публично выставлены в Лондоне в назидание другим потенциальным мятежникам. Это восстание глубоко потрясло Генриха, который постепенно стал осознавать, что трон под ним будет шататься до тех пор, пока Ричард остается в живых.

Приказ об убийстве Ричарда был отправлен в Понтефракт, возможно, вскоре после того, как его друзья были казнены в январе 1400 года. Адам из Аска говорит, что бывший король умер жалкой и недостойной смертью, «закованный в цепи в замке Понтефракт и медленно заморенный голодом по повелению сэра Томаса Суинфорда». Один французский источник живописует в страшных, ужасающих деталях, как, терзаемый нестерпимым голодом, Ричард зубами вырывал куски мяса из собственных плеч и ладоней и поглощал их. Большинство современников полагали, что его намеренно заморили голодом, хотя правительство утверждало, что, узнав о неудачной попытке заговорщиков спасти его, он впал в скорбь столь великую, что убил себя, добровольно отказавшись принимать пищу. Дойдя до крайней степени истощения, он попытался прервать голодовку, однако горло его сжалось настолько, что он уже не мог глотать: но так он избежал смертного греха самоубийства. В XVII веке экспертный совет антиквариев обследовал череп Ричарда и не обнаружил следов удара или раны, тем самым опровергнув другой распространившийся после его смерти слух: о том, что он якобы был забит дубиной.

Вполне предсказуемо официальных свидетельств о его судьбе сохранилось весьма немного. Даже точная дата его смерти неизвестна. В протоколах заседания Совета от 9 февраля 1400 года значится, что, если Ричард еще жив, его надобно содержать под строгим надзором, а если же он мертв, то его тело надобно показать народу. Судя по этой формулировке, он либо действительно умер, либо умирал долгой и мучительной смертью. Он совершенно точно скончался к 17 февраля, ибо в этот день казначейство выделило средства, дабы доставить его тело в Вестминстер.

Генриху IV было важно не только, чтобы Ричард умер, но и чтобы его увидели мертвым. Лишь в этом случае его сторонники не подняли бы восстание от его имени. Поэтому 27 февраля его тело было отправлено в Лондон, что обошлось казне в восемьдесят фунтов, а по пути было показано в наиболее многолюдных населенных пунктах, через которые перевозилось. Наконец оно на два дня было выставлено в соборе Святого Павла. Открытым для обозрения оставили только лицо, от лба до подбородка; тело же заключили, как в оболочку, под лист свинца. Пока останки Ричарда были выставлены для торжественного прощания, король Генрих посетил заупокойную мессу в соборе и возложил на гроб богатый погребальный покров. Кроме того, он повелел священникам при часовне, воздвигнутой на так называемый «заупокойный вклад», отслужить тысячу месс за упокой души Ричарда. 12 марта бывший король был погребен в церкви монахов-доминиканцев в Кингс-Лэнгли. Богато украшенную гробницу, декорированную геральдическими щитами и некогда, вероятно, скрывавшую тело Ричарда, можно увидеть там и сегодня.

Весной 1400 года Генриху IV могло показаться, что положение его упрочилось, но вскоре этой приятной иллюзии суждено было рассеяться.

Когда весть о смерти Ричарда передали его десятилетней вдове, горе столь потрясло ее, что она целых две недели пролежала без движения. Совсем юная, она догадалась, кто несет ответственность за гибель ее мужа, неизменно проявлявшего к ней доброту, а спустя год, возвращаясь во Францию, она «облачилась во вдовий траур, бросала на Генриха гневные, злобные взгляды и не проронила почти ни слова», как пишет Адам из Аска. Через восемь лет она выйдет замуж за поэта герцога Орлеанского, который будет ее обожать, и умрет от родов.

После смерти Ричард II пользовался куда большей любовью подданных, чем при жизни. Слухи о том, что он жив, продолжали упорно циркулировать в течение почти двадцати лет после его убийства, и многие столь доверяли им, что готовы были подстрекать соотечественников к восстанию и погибнуть смертью изменников, лишь бы вновь возвести его на трон. Некоторые соглашались выдавать себя за Ричарда, полагая, что он жив и где-то скрывается и явится, невредимый, как только будет устранен Ланкастер-узурпатор. Другие пытались убить Генриха IV: в сентябре 1401 года в его постели была обнаружена подметная рогулька с тремя отравленными шипами. Вскоре после этого французское правительство поручило Жану Кретону выяснить, вправду ли Ричард мертв, и он послал своим повелителям тайно полученное от неких высокопоставленных лиц свидетельство, убедительно доказывавшее к полному удовлетворению властителей Франции, что бывшего короля уже нет в живых. Однако многие полагали иначе.

В 1402 году монах Ричард Фрисби был предан суду за участие в заговоре с целью вернуть трон Ричарду II, чтобы сделать Генриха «герцогом Ланкастерским, каковым именно ему и надлежит быть». Фрисби и его сообщников задержали до того, как они успели что-либо предпринять. Когда у него спросили, что бы он сделал, узнав, что король Ричард еще жив, Фрисби отвечал, что за короля Ричарда он готов сражаться с кем угодно и, если понадобится, умереть. Монах сказал Генриху IV в лицо:

Я не утверждаю, что он жив, но если он жив, то именно он – истинный король Англии. Вы узурпировали власть. Если он мертв, то вы его убили. А если вы стали причиной его смерти, то утратили все свои притязания и право на королевскую корону.

Этими словами Фрисби подписал себе смертный приговор и был повешен, подвергнут пытке с вырыванием внутренностей и четвертован, облаченный в рясу своего ордена.

В 1407 году, по словам Уолсингема,

во многих лондонских приходах стали распространяться грамоты, в коих утверждалось, будто король Ричард все еще жив и возвратится во славе и великолепии, дабы вернуть себе королевство. Однако вскоре после того лживый шут, совершивший столь безрассудное деяние, был схвачен и наказан. Это сильно умерило радость, возбужденную во многих сердцах его обманом.

В то же самое время по Лондону бродил некто, выдававший себя за Ричарда. Лорд-мэр, сэр Ричард Уиттингтон, приказал арестовать его, и слухи затем ненадолго прекратились. Но хотя теперь распространение лживых слухов о том, что Ричард по-прежнему жив, каралось смертной казнью, ничто, особенно на севере, не могло помешать англичанам гадать, а не спасся ли он и в самом деле. Много лет ходила упорная молва, что Ричард укрылся в Шотландии, и шотландцы подогревали веру в его спасение, подучив безумца, известного под прозвищем Пугало¹⁵, выдать себя за бывшего короля. Хотя Генрих IV этим слухам не поверил, многие поддались на этот обман, а шотландцы, не оставляя своего коварного замысла, приберегали Пугало до 1419 года.

Генриху IV приходилось бороться не только с притворщиками и скоморохами, злонамеренно выдававшими себя за его покойного соперника. Шекспир называет первое десятилетие его царствования временем «смут и раздоров»¹⁶, поскольку на него выпала череда восстаний против короля.

Генрих полагал, что недовольные естественным образом объединят свои усилия вокруг юного Марча, и потому повелел, чтобы с мальчиком обращались милостиво, но содержали его под домашним арестом и под присмотром гувернантки. На эту должность король назначил свою кузину Констанцию Йоркскую, графиню Глостерскую, муж которой был казнен в 1400 году за участие в заговоре с целью его убийства. Как мы увидим, это был весьма неразумный выбор.

В это время куда большая угроза исходила из Уэльса. Оуэн Глендаур был безвестным валлийцем, потомком принцев Поуиса; он изучал право в Лондоне, а потом служил при Болингброке оруженосцем, в каковом качестве он проявил исключительные воинские способности. К 1400 году он обосновался в окруженном рвом деревянном помещичьем доме в валлийском местечке Сихарт с женой и целым выводком детей, но в этом году повздорил из-за прав на небольшое земельное владение в Валлийской марке с одним из советников короля, лордом Греем де Рутином, и их ссора повлекла за собой серьезный разрыв Глендаура с Генрихом IV. Глендаур обратился к валлийцам с призывом поддержать его и стал величать себя принцем Уэльским, вслед за чем король объявил его вне закона. После этого Глендаур вдохновил валлийцев на восстание против английского владычества и попытался изгнать захватчиков из Уэльса. Англичане ненавидели и боялись его, а благодаря стилю своей партизанской войны, предполагавшей использование множества коварных и смертоносных уловок, обманов и хитростей, он прослыл колдуном.

Оуэна отличали недюжинные способности и обаяние, и к 1404 году он достиг в Уэльсе такого могущества, что смог созвать валлийский парламент. В том же году он заключил договор с Францией и заручился ее поддержкой в войне с англичанами.

В 1402 году Глендаур одержал впечатляющую победу над англичанами при Пиллете в графстве Рэдноршир, и ему посчастливилось взять в плен сэра Эдмунда Мортимера, дядю Марча. Мортимер, знатный и богатый барон из Валлийской марки, был «ценным трофеем» и потенциальным козырем, который Глендаур мог использовать на переговорах, и потому победитель обращался с ним весьма милостиво. Вскоре он подпал под обаяние Глендаура и, уже негодуя на то, что его племянника лишили права на престол, нарушил клятву верности Генриху IV, заключил союз с Глендауром и получил в жены его дочь Кэтрин.

Генрих IV отнюдь не торопился платить выкуп за Мортимера, к великой досаде пожилого, но по-прежнему грозного Генри Перси, графа Нортумберлендского, и сына графа, храброго, переменчивого и легкомысленного Перси по прозвищу Хотспер (Сорвиголова), женатого на тете Марча, Элизабет Мортимер. Перси, могущественные лорды, пользовавшиеся на севере безграничной властью, служили для Генриха источником постоянного раздражения, и он опасался, что они объединятся с недовольным Мортимером, а именно это и случилось, когда Глендаур возгласил на весь свет о нежелании Генриха выкупить своего родственника и тем самым раздул пламя ненависти, снедавшей Мортимера.

В декабре 1402 года из своего штаба в Рэдноршире Мортимер дал знать своим арендаторам и сторонникам, что они с Глендауром намерены спасти Ричарда II, вновь возвести его на трон и закрепить за Глендауром права на Уэльс. Если же Ричарда действительно нет в живых, то королем станет Марч, «мой высокочтимый племянник, законный наследник трона». Потом Мортимер обратился за поддержкой к Хотсперу, и тот с готовностью предоставил ему помощь, и уже совсем скоро северяне подняли против Генриха IV восстание.

Это привело к открытой войне между королем и Перси. Хотспер послал формальный вызов на поединок «герцогу Ланкастеру», обвиняя его в нарушении своей клятвы не причинять Ричарду вреда, не вводить высоких налогов и соблюдать законы, а также в принуждении парламента провозгласить его королем в ущерб законному претенденту, Марчу. Генрих усмотрел в этом государственную измену и выступил против Хотспера на поле брани. В битве при Шрусбери 23 июля Хотспер был убит, а заговор сокрушен. Король повелел извлечь из могилы его изувеченное тело, засолить и разрубить на четыре части, а затем выставить их на всеобщее обозрение в различных городах. Нортумберленд бежал от гнева Генриха и попытался объединиться с Глендауром и Мортимером, которые намеревались вторгнуться в Англию.

Втайне от короля графиня Глостерская, гувернантка Марча, разделяла убеждение своего покойного мужа, что корона по праву принадлежит бывшему королю или его законному наследнику, Марчу. Она явно научилась скрывать свою нелюбовь к дому Ланкастеров, ведь Генрих доверил ей попечение не только о Марче, но и о его младшем брате. В конце 1404 года графиня узнала, что Глендаур овладел Гламорганом, и решила, что, если ей удастся как-то доставить туда своих воспитанников, они окажутся в надежных руках и на свободе, среди людей, готовых сражаться за их права на трон. В феврале 1405 года она сумела увезти мальчиков из Виндзора, отправиться на запад и добралась с ними до самого Челтнема, куда они и прибыли неделю спустя. Однако там их догнал король со своими воинами и поместил под арест. После этого юного Марча и его брата стали стеречь куда бдительнее.

После своего ареста графиня отомстила брату, новому герцогу Йоркскому, за то, что тот отрекся от Ричарда II. Она обвинила его в участии в заговоре с целью убить Генриха IV, чтобы возвести на трон Марча, и утверждала, что он якобы намеревался прикончить Генриха в постели. Король повелел арестовать Йорка и держать его под строгим неусыпным надзором в Тауэре, где тот коротал время за сочинением трактата об охоте под названием «Королевский егермейстер», каковой осмотрительно посвятил принцу Уэльскому. Никаких доказательств его вины найдено не было, и спустя девять месяцев его выпустили на свободу. К 1406 году он снова сделался «дражайшим и преданным кузеном» короля.

Вновь обретя монаршую милость, Йорк посвятил свой досуг возведению просторного клироса и другим усовершенствованиям церкви в Фозерингее, одной из главных своих резиденций. Основать в Фозерингее соборную часовню, посвященную Деве Марии и всем душам, задумал еще отец Йорка, однако он умер, не успев воплотить свой замысел. Йорк учредил там коллегию священников в 1411 году и пожаловал ей шесть акров земли между замком и недавно построенным домом настоятеля, а Генрих IV затем даровал коллегии ежегодную субсидию в размере 67 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов (67,33 фунта). В течение XV века дом Йорков будет неустанно украшать и отделывать это величественное церковное сооружение, задуманное как мавзолей герцогской династии. В конце концов там станут служить двенадцать капелланов, восемь клириков и тринадцать певчих, все находившиеся под началом настоятеля соборной церкви, а главная их обязанность будет заключаться в том, чтобы молиться за благополучие в земной жизни и за упокой души короля и королевы, принца Генри, герцога Йоркского и всей королевской семьи.

В Уэльсе Глендаур, Мортимер и Нортумберленд все еще вынашивали планы свержения Генриха IV. Осуществив свое намерение, они собирались поделить королевство между собой: Нортумберленд стал бы править севером, Мортимер – югом, а Глендаур – Уэльсом. Этот выбор был скреплен подписанием в феврале 1405 года в Бангоре документа, известного как Трехсторонний договор. Впрочем, заговорщики упустили из виду воинственного принца Уэльского, который мстительно обрушился на них во главе большого войска, подавил восстание в зародыше и начал постепенно и упорно, шаг за шагом, отвоевывать земли, которые успел захватить Глендаур.

В мае 1405 года, в битве при Шиптон-Мур, победоносный принц захватил в плен одного из главных сторонников восставших, Ричарда Скрупа, архиепископа Йоркского, родственника Перси, который дал церковное благословение мятежникам. Король увидел в этом высшее проявление измены и, несмотря на заступничество архиепископа Арундела, призывавшего его умилосердиться, настоял на казни Скрупа. Скруп принял смерть через отсечение головы на ячменном поле, принадлежавшем монахиням Клементорпской обители, причем привезли его туда, «обрекши на позор и поношение и посадив лицом к хвосту кобылы». Большинство англичан сочло казнь Скрупа поруганием всего святого и оскорблением веры, и довольно было одного этого деяния, чтобы подданные переменились к Генриху, охладели к нему и стали относиться к нему враждебно. Его почти наверняка отлучили бы от церкви за казнь высокого церковного сановника, если бы не раскол, терзавший в эти годы церковь, и не соперничество пап, борющихся за Святой престол. Впрочем, многие утверждали, что на могиле архиепископа происходят чудеса, и поговаривали, будто король убил святого.

После подавления восстания Нортумберленд бежал за границу, а Глендаур и Мортимер, осознав, что власть от них ускользает, затворились в на первый взгляд неприступном замке Харлех. В 1408 году Нортумберленд, вернувшийся воевать против короля, был убит в битве при Брэмем-Мур, а на следующий год, после полугодовой осады, замок Харлех сдался принцу Уэльскому. Пробив брешь в крепостной стене, принц обнаружил, что Мортимер «завершил свои жалкие дни», то есть умер во время осады. Три его дочери младенческого возраста, как и две взрослые дочери Глендаура, все еще находились в замке. Их принц отправил в Тауэр, где они вскоре и умерли.

Глендаур бесследно исчез. Он словно растворился в валлийских холмах, откуда некогда пришел, и переселился в мир легенд. Все источники, которыми мы располагаем, по большей части хранят молчание о том, что он делал и жил ли еще на свете после взятия Харлеха, хотя он, вероятно, умер к 1417 году, когда его сын получил монаршее помилование.

Право Генриха IV на престол было закреплено актом парламента, принятым в 1406 году. В 1407 году король предпринял дальнейшие шаги, дабы обеспечить в будущем безопасность своей династии, а именно исключил из числа законных наследников Бофортов, своих сводных братьев и сестру. Будучи единственным законнорожденным сыном Гонта, Генрих, возможно, втайне негодовал на возвышение Бофортов, и, хотя он и подтвердил узаконивающий их статут Ричарда II, он собственной жалованной грамотой добавил в этот статут поправку, гласящую «excepta dignitate regali»¹⁷ и, по сути, не позволяющую Бофортам и их потомкам претендовать на престол.

Впрочем, эта поправка имела сомнительную законность и вызвала некоторые споры, потому что она никогда не включалась ни в один парламентский акт и в принципе не получала одобрения парламента. Тем не менее она возымела определенное действие и понизила статус Бофортов, и только много позднее, в XV веке, законники и правоведы, исследовавшие эту поправку по их поручению, установят, что жалованные грамоты не могут отменять акт парламента и что, следовательно, Бофортов нельзя было исключать из числа законных престолонаследников. О том, что запрет Генриха IV не очень-то ревностно соблюдался, свидетельствовал тот факт, что в 1485 году сын одной из представительниц семейства Бофорт стал королем Англии.

Все Бофорты обладали знаниями, энергией и честолюбием. Не получив наследства от Гонта, чьи земли и титулы перешли к Генриху IV, они обрели поместья и богатство благодаря верной службе и неутомимому труду на благо королей династии Ланкастеров. И Джон, и Томас Бофорты были добрыми друзьями и советниками Генриха IV, без них не обходились ни принятие важных государственных решений, ни победоносные военные походы. Поместья Джона располагались в первую очередь на западе Англии, а его главными резиденциями были замок Корф в Дорсете и Уокинг в Суррее. Он был назначен управляющим королевского двора и капитаном Кале, а в 1410-м умер в госпитале Святой Екатерины возле Тауэра, что в Лондоне. Он был погребен в Кентерберийском соборе, а титул графа Сомерсета унаследовал его сын, который умер бездетным в 1418 году. Ему, в свою очередь, наследовал его младший брат, еще один Джон Бофорт.

Генри Бофорт оказался проницательным и одаренным юристом, занимавшим значительное число церковных должностей. Еще не достигнув тридцатилетия, он был назначен канцлером Оксфордского университета и архиепископом Линкольнским, а в 1399 году, будучи в Ирландии, отрекся от Ричарда II и поспешил примкнуть к Генри Ланкастеру. Архиепископ Бофорт владел значительным состоянием и вел роскошный образ жизни. Он был во всех смыслах слова князем церкви, а обет целомудрия не помешал ему содержать любовницу.

В 1402 году епископ стал членом королевского совета, а в 1404 году был переведен во влиятельную и самую богатую, приносившую ежегодный доход в четыре тысячи фунтов, английскую епархию, Винчестерскую, где сменил на посту Уильяма Уикема. Несмотря на свою молодость, он теперь играл значительную роль в английской политике, и ему доверялись важные дипломатические поручения. Его состояние неуклонно росло, пополняемое церковными доходами, прибылью от экспорта шерсти и от аренды поместий, и именно в это время он стал выступать как главный финансист дома Ланкастеров, которых он постоянно ссужал крупными денежными суммами и богато одаривал.

Бофорт отличался надменностью, непостоянством и вызывающим поведением и уже настроил против себя архиепископа Арундела, который приложил все усилия, чтобы убедить Генриха IV исключить Бофортов из числа потенциальных престолонаследников. Возможно, его враждебность была вызвана тем, что Бофорт соблазнил его племянницу и она забеременела от него.

Младший из братьев Бофорт, Томас, повзрослев, стал честным и мудрым человеком. Не столь алчный, как Генри, он добросовестно исполнял свои обязанности. В разное время Генрих IV назначал его на такие ответственные посты, как адмирал Северо-Западной Ирландии, Аквитании и Пикардии, командующий гарнизоном Кале и лорд-канцлер Англии. Он проявил себя как искусный стратег и осознал жизненную важность защиты английских владений во Франции. Томас женился на родственнице своего зятя, влиятельного Ральфа Невилла, графа Вестморленда, и так обрел верного друга и сторонника в лице графа и поддержку могущественного клана Невиллов и его свиты.

Генрих IV мог считать, что ему посчастливилось заручиться поддержкой своих сводных братьев Бофортов, потомки которых будут хранить верность дому Ланкастеров на протяжении следующих шестидесяти лет.

К 1409 году мятежники, непрерывно посягавшие на трон Генриха IV в первое десятилетие его царствования, были уничтожены. Теперь несколько улучшились его отношения с французами и шотландцами, да и собственными крупными феодалами, и, соответственно, упрочилась его власть. Однако ему по-прежнему не хватало денег, а в стране наблюдалось все более заметное пренебрежение законом и порядком. Но королю пришлось бороться не только с этими напастями: начиная с 1405 года он стал страдать от тягчайших недугов.

Согласно «Хроникам Брута», тотчас же после казни архиепископа Скрупа Генрих был поражен проказой, тогда «Англо-саксонская хроника» под редакцией Джайлса утверждает, что проказа постигла Генриха в самый час смерти Скрупа. Большинство людей, включая самого короля, видели в этом ужасном недуге кару Господню и свидетельство Его гнева. Первый приступ оказался поистине страшным: Генрих пронзительно кричал от боли, повторяя, что все тело его горит. Хуже того, он не только испытывал невыносимые муки, но был и изуродован болезнью. Джон Кэпгрейв говорит, что начиная с 1405 года «лицо короля утратило прежнюю красоту. Он сделался прокаженным и с каждым днем все более гнил заживо». Лицо его и руки покрыли крупные гнойники, «напоминающие сосцы», а нос расплылся, потеряв очертания. Нарывы и высыпания на коже столь обезобразили его, что лишь немногие находили в себе силы глядеть на короля. Впоследствии под носом у него выросла опухоль, а плоть начала разлагаться. Лекари ничем не могли помочь ему. Слухи о его состоянии ходили самые разные: французы полагали, что у него отгнили пальцы на ногах и на руках, а шотландцы – что он сморщился и усох, сделавшись ростом с ребенка.

Какая же ужасная болезнь поразила короля? Это совершенно точно была не проказа. Современные медики придерживаются мнения, что это мог быть сифилис или туберкулезная гангрена в сочетании с рожистым воспалением, вызывающим сильное жжение. Состояние хорошо сохранившегося лица Генриха, представшего очевидцам при эксгумации его останков в 1831 году, свидетельствует, что описания его обезображенного облика были несколько преувеличены. Однако в 1408 году король также перенес небольшой удар, и с тех пор его здоровье в целом стало ухудшаться. Он часто страдал приступами головокружения и какого-то сердечного недуга и, в сущности, сделался инвалидом, а иногда не в силах был даже ходить.

По мере того как состояние здоровья короля ухудшалось, Бофорты успешно усиливали свое влияние при дворе. Принц Уэльский, которому не терпелось возложить на себя корону, тщился подчинить себе страну и заключил союз со своими дядьями Бофортами, пытаясь захватить власть. Поэтому в отношениях между отцом и сыном воцарилось растущее напряжение, и в конце концов они совсем отдалились друг от друга. Несмотря на свой недуг, король не желал отречься от трона. Он намеревался самостоятельно править Англией до смертного часа, хотя все более и более ослабевал. По временам, когда бремя правления делалось для него невыносимым, он полагался на архиепископа Арундела, своего лорда-канцлера, который безуспешно пытался добиться отстранения от власти принца Уэльского и Бофортов. В 1409 году интриги молодого принца Генри вынудили Арундела оставить пост лорда-канцлера, и принц и его партия обрели при дворе несравненное могущество.

В 1412 году Генрих IV объявил Франции войну, ход которой он не надеялся увидеть, хотя и планировал возглавить вторжение в Аквитанию. Уолсингем писал: «Полагаю, он смог бы захватить Францию, если бы его телесные силы равнялись силам духовным».

20 марта 1413 года король, преодолевая боль, отправился пешком к мощам святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерское аббатство, где преклонил колени для молитвы. Внезапно он упал в приступе невыносимых мук. Слуги отнесли его в близлежащий Иерусалимский покой, названный так потому, что его украшали шпалеры с изображением истории Иерусалима. Когда к нему вернулся дар речи, Генрих вспомнил, что некогда изъявлял желание отправиться в последний крестовый поход и умереть в Иерусалиме.

Его положили на соломенный тюфяк у очага, но, несмотря на исходящее от огня тепло, он пожаловался, что у него мерзнут руки и ноги. Казалось, его томит сознание вины, ибо присутствующие услышали, как он прошептал: «Одному Господу ведомо, по какому праву я завладел короной». Явился королевский исповедник и взмолился, прося Генриха раскаяться в убийстве архиепископа Скрупа и узурпации трона. Генрих ответил, что уже получил отпущение грехов за казнь Скрупа; что же касается узурпации, то его сын никогда не позволит ему отречься от власти.

Он совершенно очевидно умирал. Обычай требовал, чтобы корону положили рядом с ним на подушку из золотой парчи, и ее немедленно принесли. К этому времени все сочли, что король умер, и закрыли его лицо платом. Призвали принца Уэльского; тот вступил в покой и поднял корону, намереваясь возложить ее себе на чело. В этот миг король шевельнулся. Какое-то время он говорил с принцем, и от его свиты не ускользнуло, что он раскаивается в том, что взял на себя правление Англией, ибо это бремя оказалось для него непосильным. Наконец он примирился со своим сыном и скончался, благословляя его.

Генрих IV был погребен за главным алтарем Кентерберийского собора, возле могилы Черного Принца и раки святого Фомы Беккета. Впоследствии в память его там было воздвигнуто пышное надгробие с мраморными изваяниями Генриха и его второй супруги Жанны Наваррской, которая пережила его на двадцать четыре года.

Генрих оставил Англию куда более процветающей и спокойной, чем до него: если он и не добился никакой славы для себя лично, то преуспел, победив врагов и усмирив оппозиционных баронов, и, хотя до сих пор находились те, кто считал его самозванцем с сомнительным правом на престол, его сын взошел на трон, не встречая возражений.

4. Цвет христианского рыцарства

В Страстное воскресенье, 9 апреля 1413 года, Генри Монмут был коронован под именем Генриха V в Вестминстерском аббатстве. Возложив на себя корону, он полностью преобразился: Уолсингем утверждает, что, «едва взойдя на трон, он внезапно превратился в совершенно иного человека, ревнующего о чести, скромности и степенном благолепии, и не было ни единой добродетели, которую бы он не стремился проявить». По словам его биографа Тита Ливия¹⁸, он совершенно изменил свою жизнь, избавившись от всех своих пороков, и сделался отныне поборником нравственности. Возвысившись до королевского достоинства, он отринул развратных друзей своей юности и стал прислушиваться к мнению опытных, искушенных в политике мужей своего совета. Главной его целью в начале царствования было дистанцироваться от образа правления, принятого его отцом, и тем самым заново обрести популярность и обеспечить поддержку Ланкастерам.

В молодости Генрих вел жизнь праздную и разгульную. Свидетельства его беспутства нельзя сбрасывать со счетов, хотя, возможно, впоследствии их несколько преувеличивали. Хронист Томас Элмхем писал, что «переступая границы всякой скромности, он без стыда служил Венере» и «всегда находил досуг, дабы предаться излишествам, как свойственно безудержной, необузданной, неуправляемой юности». Впервые он сражался на поле брани пятнадцати лет от роду и еще отроком снискал вполне заслуженную славу блестящего воина и военного стратега. Кроме того, он страстно любил петь и был талантливым музыкантом.

По словам Томаса Элмхема, «у него было пригожее овальное лицо с высоким открытым челом, прямым носом, румяными ланитами и устами, подбородком с глубокой ямочкой, маленькие, изящной формы уши, густые каштановые волосы, яркие зелено-карие глаза, а ростом он был выше среднего». В юности он гладко брился и коротко стригся, нося прямые волосы на нормандский военный манер. Он был худощав и атлетически сложен, проворен и очень силен. Французские послы однажды описали его как «принца утонченного, благородного облика и величественного роста. Выражение его лица свидетельствовало о некоей тщательно скрываемой надменности». Впрочем, французский священник Жан Фюзори полагал, что он более напоминает монаха, чем воина.

Генрих V не только любил музыку, но и был увлеченным охотником и спортсменом. Он с наслаждением предавался соколиной охоте, рыбной ловле, борьбе, состязаниям в прыжках и беге, в которых «обыкновенно побеждал всех без исключения», ибо отличался большей быстротой и проворством, чем пес или даже выпущенная из лука стрела. Как ни странно, его мало интересовали рыцарские турниры.

Своим величайшим сокровищем он считал книги. Он обладал обширной библиотекой и владел английским, французским, латынью и валлийским. Он увлеченно читал труды по истории, богословию и охоте, а также сочинения Чосера, Хокклива и Лидгейта. Кроме того, он слыл тонким ценителем искусств и зодчества, хотя и уступал в этом Ричарду II.

Английские хронисты единодушны в восхвалении Генриха V и не устают всячески превозносить его. Уолсингем описывает его как «осторожного, дальновидного, великодушного, твердого, упорного, воинственного и благородного». Впрочем, знавшие его лично говорили о нем как о весьма холодном человеке, вызывавшем у окружающих не столько любовь, сколько уважение. Молчаливый и немногословный, умеющий слушать и одаренный суховатым чувством юмора, он развил в себе способность к самодисциплине и требовал того же от других. Он умел внушать благоговейный трепет, обладал величественными и строгими манерами и несколько меланхолическим темпераментом, а в мгновения торжества принимал вид скорее задумчивый. Впрочем, он обыкновенно спокойно воспринимал неудачи.

Генрих был наделен значительным здравым смыслом, проницательностью и хорошо разбирался в людях, но также умел убеждать и быть очень настойчивым, если речь заходила об утверждении его собственных прав. Он отличался сдержанностью, если даже не скрытностью, но считал своим долгом обходиться со всеми чрезвычайно любезно. «Он всегда без обиняков приступал прямо к делу», – писал один французский посланник. По временам он мог показаться лицемерным святошей и педантом, выставляющим напоказ свои добродетели и не скрывающим того факта, что на протяжении семи лет после восшествия на престол сохранял целомудрие. Наихудшим его недостатком окажется беспощадная жестокость, которой он будет давать волю, только когда подвергнут сомнению его власть, право на трон и авторитет. Однажды, во время осады маленького городка, кто-то из жителей пустился в пляс на крепостной стене, издеваясь над королем и выдувая из трубы звуки, напоминающие выпускаемые кишечные газы; взяв городок, Генрих потребовал казнить обидчика.

Генриху V достались по наследству те же трудности, препятствия и угрозы, с которыми сталкивался его отец. Многие считали Ланкастерский дом династией узурпаторов и видели законного короля в Марче; находились даже те, кто верил, что все еще жив Ричард II. Впрочем, за четырнадцать лет правления Ланкастеров англичане в целом привыкли к новой династии, доверие к ней значительно возросло, а новый король сумел еще более его укрепить.

Генриху V посчастливилось обладать всеми качествами, необходимыми успешному средневековому правителю. Он был глубоко религиозен в общепринятом смысле этого слова, по многу часов каждый день проводил за молитвой и совершал паломничества к святым местам. Он мечтал также отвоевать Иерусалим у турок. Он сурово обходился с еретиками и буквально искоренил секту лоллардов.

Кроме того, он был блестящим полководцем, смелым лидером, лично интересовавшимся благополучием своих солдат и повседневной, бытовой стороной войны, однако одновременно выступал как сторонник строгой дисциплины, готовый на месте казнить всякого, кто его ослушался. Современники видели в нем воплощение всех «добродетелей, свойственных рыцарю без страха и упрека», как описывал его Чосер¹⁹, христианского короля-героя, имя которого вскоре будет овеяно легендами. Он воплощал все идеалы рыцарства как таковые, а его великолепная репутация не только производила глубокое впечатление на современников, но и оставила след в английской истории. Не случайно его величали цветом христианского рыцарства.

Он «стремился неукоснительно соблюдать справедливость, отчего бедняки любили его превыше прочих, ибо он неизменно готов был защищать их от насилия и злодеяний, чинимых над ними большинством знати». В глазах бедных он был открытым, простым и великодушным: справедливый и беспристрастный, он судил одним судом друга и врага, аристократа и крестьянина. Он не отличался милосердием, и его враги боялись его мести, а оттого, что слава его, какова бы она ни была, шла впереди него, противники не склонны были упорствовать и скорее сдавались в плен, облегчая его завоевания.

Генрих V был прирожденным лидером, взошедшим на трон удивительно уверенно и исполненным решимости обеспечить Англии «доброе правление». Посвятив себя выполнению этой задачи, он проявил качества незаурядного руководителя и непревзойденного политика и полагал, что процветание королевства всецело зависит от честности и ортодоксальной религиозности его правителя и что любая угроза монархии равносильна посягательству на божественно установленный порядок. Даже враги восхваляли его как мудрого правителя. Он избегал неоправданных трат, предпочитал не брать в долг и много заранее планировал свои расходы, а потому значительно пополнил казну. Генрих бдительно следил за чиновниками, служившими под его началом, и смещал с должности всякого, уличенного в коррупции.

Он постоянно старался заручиться поддержкой и сотрудничеством крупных вельмож-феодалов. Избранный им агрессивный военный курс сплотил их под его знаменами и одновременно привел Англию в авангард европейской политики. Согласие, воцарившееся в итоге между королем и его знатью, обеспечивало ему больший, чем прежде, успех в его начинаниях. Вместо архиепископа Арундела он назначил на пост лорда-канцлера Генри Бофорта, епископа Винчестерского, «своего старшего дядю и ближайшего советника», однако отношения между ними не всегда складывались безоблачно. В 1417 году честолюбивый Бофорт принял от папы римского кардинальский сан и должность папского легата, не потрудившись вначале испросить позволения у короля, как требовал того закон и обычай. Король пришел в ярость и заставил его отказаться и от кардинальской шапки, и от назначения, тем самым положив конец стремлениям Бофорта занять главенствующее положение в европейской церкви.

Впоследствии Шекспир изобразит Генриха V защитником Ланкастерского дома, своими подвигами и славой искупающим вину за узурпацию трона, которой запятнала себя его династия. В самом деле, столь достойно Англией не управлял никто со времен Эдуарда III.

В качестве стратегического курса Генрих выбрал политику примирения. Едва успев взойти на престол, он продемонстрировал твердую уверенность в своей власти, освободив из-под домашнего ареста графа Марча, уже двадцатиоднолетнего юношу, а также возвратив графство Нортумберлендское сыну Хотспера. За день до своей коронации на церемонии в лондонском Тауэре Генрих посвятил Марча и его брата Роджера Мортимера в рыцари Бани. Он явно не только не считал Марча соперником, но и не признавал его высшего права на престол, ибо назначил предполагаемым престолонаследником своего брата Томаса, герцога Кларенса. Марч не обладал никаким политическим весом, едва ли мог рассчитывать на поддержку вельмож и был неизвестен населению в целом, даже если среди сильных мира сего и встречались те, кто полагал, что именно он законный король Англии и что с ним поступили низко. Генрих V предпринял шаги, чтобы исправить эту несправедливость: он сделал Марча своим придворным и принял его в ближайший круг своих советников.

К счастью для Генриха, Марч не отличался честолюбием. Его детский опыт, возможно, лишил его уверенности в себе, и ему недоставало качеств, необходимых королю. Он был симпатичным человеком, любезным и добродушным, но ему были совершенно не свойственны энергия и целеустремленность, которые вели вперед Генриха V. Марч старался никому не доверять и испытывал благоговейный трепет перед своим грозным сюзереном.

Впрочем, Марч был молодым человеком, иногда проявлявшим импульсивность, горячность и упрямство. Вскоре после того, как был выпущен из-под ареста, он вступил в тайный брак с Анной Стаффорд, правнучкой Эдуарда III, не получив предварительно разрешения у короля. Чрезвычайно раздосадованный, Генрих наложил на графа пеню в размере 6666 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов (6666,67 фунта). Высказывались предположения, что, потеряв столь крупную сумму, Марч ожесточился, затаив злобу на своего сюзерена, однако, поскольку нет никаких письменных свидетельств, что он выплатил пеню, вполне возможно, что король, осознавая, сколь важна для него верность Марча, воспользовался своей прерогативой помилования и ограничился тем, что лишь показал кузену, как легко может его погубить.

Марч жил в роскоши в своей лондонской резиденции, замке Бейнардс на берегу Темзы. Сохранились его личные счета, и, судя по ним, Марч был неисправимым азартным игроком. Зимой 1413–1414 годов он проиграл 157 фунтов в карты, в триктрак, в кости и на ставках на петушиных боях. В доме в местечке Поплар, к востоку от Лондона, он содержал любовницу по имени Алиса и тратил на нее крупные суммы денег. Кроме того, он частенько захаживал в таверны и не гнушался водить дружбу с простолюдинами.

К 1415 году Марч снискал некоторую славу, и Жан Фюзори, прибывший в этом году к английскому двору из Франции, замечал, что многие предпочли бы видеть на троне его, а не Генриха. Однако вскоре, и весьма внезапно, их мнению суждено было перемениться.

Не прошло и двух месяцев с восшествия Генриха на престол, как на дверях Вестминстерского аббатства обнаружили прибитое гвоздями подметное письмо, гласившее, что Ричард II жив и скрывается в Шотландии. Монахи Вестминстерского аббатства продолжали оказывать поддержку тем, кто чаял вернуть трон Ричарду и прежде даже вступил во вдохновленный лоллардами заговор против Генриха IV, подавленный с неописуемой жестокостью: семерых преступников, чья вина была доказана, заживо поджарили в цепях на медленном огне, а еще двадцать четыре повесили.

Поэтому в 1413 году Генрих V повелел ночью перенести тело Ричарда II из Лэнгли в Вестминстерское аббатство, устроив для того пышную, торжественную церемонию. Повторное погребение состоялось при свете ста двадцати факелов в присутствии короля и многих скорбящих, на глазах у которых гроб опустили в могилу, где уже покоилось тело Анны Богемской. Генрих повелел перезахоронить Ричарда не для того, чтобы совершить некий акт искупления, а чтобы доказать народу, что он действительно мертв. Тем не менее дважды, в 1417-м и даже в 1419 году, раздавались голоса мятежников, утверждавших, что Ричард спасся. Только после этого они отказались от нелепого вымысла, будто низложенный король все еще живет на свете.

Прочно утвердившись на троне и предприняв шаги, чтобы нейтрализовать потенциальных противников, Генрих V сосредоточил свое внимание на воплощении честолюбивой мечты, которую лелеял с тех пор, как носил еще титул принца Уэльского, а именно на осуществлении своих наследственных притязаний на французский трон и на завоевании этого королевства. Приступая к этому плану, Генрих преисполнился твердой уверенности, что Господь на его стороне, что дело его правое и что он выполняет свой священный долг. Кроме того, он осознавал, что, добившись желаемого, неизмеримо упрочил бы свое положение и тем самым обеспечил бы будущее своей династии. Объединив своих подданных, знатных и простолюдинов, во имя завоевания Франции, он направил бы их энергию и их интересы в общее русло, соблазнив прибыльным предприятием, и так избежал бы всякой угрозы восстания.

Крупные феодалы, да и весь народ в целом, с восторгом приветствовали военную политику, объявленную Генрихом, и это воодушевление разделял парламент, незамедлительно проголосовавший за выделение средств на завоевательную экспедицию. Казалось, настал идеальный момент для нападения: во Франции правил безумный король Карл VI, ее раздирали соперничающие военно-политические партии «бургундцев» и «арманьяков».

Генрих, ослепленный желанием во что бы то ни стало добиться цели, не мог представить себе всю грандиозность своего замысла, к выполнению которого только приступил, и не предполагал, что ресурсов Англии не хватит для осуществления задуманного. Никому не приходило в голову, что успех военной политики Генриха зависит не только от него.

Однажды, летом 1415 года, когда приготовления к войне шли полным ходом, сэр Томас Грей из Хитона был вызван в Йоркшир, в замок Конисберг, к графу Кембриджу. Грей занимал важное положение в королевском совете и служил комендантом замков Бэмберг и Норем в своем родном Нортумберленде. Узами брака он был связан с семействами Невилл и Перси, считался весьма влиятельной фигурой и пользовался уважением на севере, поскольку отличился также и в военных кампаниях. Его сын был помолвлен с Изабеллой, четырехлетней дочерью графа Кембриджа.

Кембридж был кузеном короля, младшим сыном Эдмунда, герцога Йоркского, от Изабеллы Кастильской. Он родился примерно в 1375–1376 году в Конисберге, и эта мощная крепость, возведенная в XII веке и перестроенная его отцом, стала его личной резиденцией. Ричард Кембридж был наречен в честь своего крестного отца, Ричарда II, а в царствование Генриха IV поддержал по крайней мере одного заговорщика, выдававшего себя за покойного короля. После июня 1408 года, получив монаршее помилование, он женился на своей дальней родственнице Анне Мортимер, сестре Марча, которая родилась в 1390 году и провела детство в замке Уигмор на валлийской границе. Вторым ребенком Анны, родившимся 21 сентября 1411 года, был сын, названный Ричардом; впоследствии ему предстояло стать одним из главных участников войн Алой и Белой розы. К несчастью, Анна умерла вскоре после его рождения и была погребена рядом со своим свекром в церкви Кингс-Лэнгли. После ее смерти Ричард вступил в брак с Матильдой, сестрой Джона Клиффорда, зятя Хотспера, но этот союз остался бездетным.

В мае 1414 года в парламенте Генрих V подтвердил права Йорка, старшего брата Ричарда, на его герцогство. В то же время Йорк отказался от принадлежавшего его отцу графства Кембриджского в пользу короля, и тот даровал указанное графство Ричарду, обязанному в случае необходимости предоставить Генриху двоих рыцарей, пятьдесят семь сквайров, или оруженосцев, и сто шестьдесят конных лучников. Новый граф Кембридж был небогат и не имел средств для поддержания своего статуса. Обыкновенно, возводя кого-либо в звание пэра, монарх жаловал облагодетельствованному и некую денежную сумму, но в случае с Кембриджем Генрих V предпочел этого не делать. Титул был призван лишь потешить тщеславие Кембриджа, но не давал ему никаких реальных преимуществ, и он, весьма честолюбивый, втайне вознегодовал на эту обиду.

Делом, которое Кембридж хотел обсудить с Греем в Конисберге, была государственная измена, а именно убийство Генриха V и его братьев и провозглашение законным королем Ричарда II в лице шотландского Пугала. Если Пугало окажется самозванцем, лишь выдающим себя за короля, то на трон они возведут Марча. Кембридж был самым знатным заговорщиком, однако маловероятно, чтобы он задумал, разработал в деталях и привел в действие этот коварный план. Вероятно, эта честь принадлежала Генри, третьему лорду Скрупу из Мэшема, умному, одаренному и привлекательному человеку, которому, как и другим заговорщикам, король, казалось бы, мог безоговорочно доверять. Скрупу исполнилось сорок два года, он был знатен, связан родственными узами со многими влиятельными семействами и богат. Он состоял в родстве с архиепископом Скрупом, однако не принимал участия в возглавляемом им восстании. Он был серьезным и благочестивым человеком, с увлечением читавшим мистические религиозные трактаты и обладавшим библиотекой из восьмидесяти трех рукописей, весьма внушительной для той поры. Его гордостью и радостью была личная часовня, где в ризнице хранилось девяносто парчовых священнических облачений.

Скруп на протяжении нескольких лет был приближенным короля Генриха V, а по временам даже почивал с ним в одной постели; впрочем, этот обычай тогда не вызывал никаких ассоциаций с мужеложством, а рассматривался как знак особого монаршего благоволения. При Генрихе IV Скруп исполнял обязанности придворного казначея; Тит Ливий называл его «украшением рыцарства». Вторая жена Скрупа, Джоан Холланд, была вдовой отца Кембриджа, Йорка. Тем самым заговорщиков связывали прочные семейные узы, оказавшиеся более важными в их глазах, чем верность короне.

Зачем Скруп вступил в заговор с целью убийства короля, остается загадкой. Большинство современников полагали, что его соблазнило финансовое вознаграждение, – по мнению некоторых, целый миллион фунтов, хотя эта сумма, вероятно, сильно преувеличена, – которое предложило ему французское правительство, решившее во что бы то ни стало помешать англичанам вторгнуться во Францию. В пользу такой гипотезы говорит время, выбранное для заговора, а взятки могли передать злодеям французские посланники во время своего недавнего визита ко двору в Винчестер. Впоследствии Скруп отрицал, что подстрекал остальных; не признал себя зачинщиком и Кембридж; оба уверяли, что их вовлекли в заговор другие.

Граф Нортумберлендский тоже вступил в заговор, и, возможно, именно он предложил Кембриджу заручиться поддержкой Грея. В Конисберге граф открылся Грею и посвятил его в подробности заговора. Грей восторженно заявил о своей поддержке заговорщиков, и они с Кембриджем поскакали на юг, навстречу остальным. В случае если бы заговор оказался успешным, наибольшую пользу из него извлек бы для себя Кембридж: его сын Ричард был наследником Марча, который пока оставался бездетным. Граф лелеял мечту, что когда-нибудь его сын возложит на себя корону.

Как только Кембридж и Грей добрались до Саутгемптона, Грей разыскал Скрупа, после чего заговорщики несколько раз собирались, чтобы обсудить детали государственного переворота. На этой стадии в заговор вовлекли Марча. По-видимому, остальные через его капеллана уговорили его предъявить свои права на трон, потому что трон-де принадлежит ему по праву. Кроме того, Марч задолжал Скрупу крупную сумму денег и, возможно, намеревался получить прощение долга благодаря участию в заговоре, однако весь этот замысел не вызывал у него восторженного энтузиазма, он опасался гибельных последствий, если их план не удастся, и не был посвящен во все его детали.

Теперь заговорщики встречались в поместье Марча в Крэнбери, неподалеку от Винчестера, и в некоем доме в деревне Итчен-Ферри, под стенами Саутгемптона. Они выдвигали различные предложения, как именно убить короля, например поджечь его флот, отплывающий для завоевания Франции, но большинство из них были отвергнуты. В конце концов был разработан следующий план: Нортумберленд поднимет восстание на севере, в то время как Марч водрузит свой штандарт в Нью-Форесте и двинется на Уэльс, где заклеймит Генриха V, объявив его узурпатором трона. Шотландцам и валлийцам бросят клич, чтобы они поддержали мятеж, и даже легендарного Глендаура, если удастся его найти, призовут из его таинственного убежища. Печально известный мятежник-лоллард, сэр Джон Олдкасл, скрывавшийся в ту пору в Валлийской марке, поможет поднять восстание в юго-западных графствах, а король будет убит 1 августа, после чего Марч взойдет на трон под именем Эдмунда I. Этот тщательно продуманный план, включавший в себя все тайно или явно роптавшие против Генриха элементы английского общества, стал одним из опаснейших заговоров позднего Средневековья и имел весьма высокие шансы на успех.

Впрочем, вовлекши в заговор лоллардов и тем самым запятнав его ересью, Марч прогневил Скрупа, придерживавшегося весьма традиционных религиозных взглядов. Скруп хорошенько выбранил его за то, что он губит их предприятие, и тут Марчу изменило мужество, и всегда-то не особенно впечатляющее, и он попробовал отговорить Скрупа от его чрезвычайно рискованных планов. Когда Скруп остался глух к его мольбам, Марч решил признаться во всем королю.

Еще до того Генрих повелел построить флот для вторжения во Францию. 1 августа, в тот самый день, на который заговорщики назначили его убийство, он инспектировал войска в замке Порчестер. Ночью в его стан явился граф Марч, настоял на немедленной аудиенции и во всем признался королю. Генрих тотчас же понял, что «эти известья грозят ему бедой, суля погибель». Он был глубоко оскорблен изменой Скрупа, которая большинству людей той эпохи и вправду представлялась чудовищным злодеянием.

Генрих тотчас же стал действовать, призвав к себе вельмож, которые в этот момент находились в его свите. Спешно обсудив происходящее, они порекомендовали королю арестовать изменников и предать суду. Все они были схвачены той же ночью, обвинены в государственной измене и заключены в Саутгемптонский замок, где признались в своих преступлениях.

Грей предстал перед судом 2 августа в общем зале нынешнего трактира «Красный лев» на Лоуэр-Хай-стрит в Саутгемптоне. Он дал письменные показания, признав свою вину, и был приговорен к казни, положенной государственным изменникам. Он самым жалким образом умолял пощадить его, однако мольбы его не были услышаны, хотя король милостиво смягчил приговор, заменив ужасные пытки простым отсечением головы. После этого он был доставлен из импровизированного суда к так называемым Крепким вратам, северному въезду в город через крепостную стену, и обезглавлен возле них. Голову его отправили в Ньюкасл в знак предостережения северянам, которые вздумают бунтовать.

В тот же день Кембридж и Скруп, будучи пэрами королевства, потребовали, чтобы их судили равные им по званию. Заслушать их был назначен комитет из двадцати лордов, включая Марча и брата Кембриджа Йорка. 5 августа они предстали перед судом, были признаны виновными и приговорены к смерти. После этого из Саутгемптонского замка, где он пребывал в заключении, Кембридж написал королю, прося сохранить ему жизнь, но Генрих остался неумолим, и в тот же день графу отсекли голову у Крепких врат. Его голову и тело погребли в часовне странноприимного дома Божьего в Саутгемптоне, а все его звания, титулы и имения, как было в тот же день объявлено, отошли короне.

Приговоры Грею и Кембриджу были смягчены, но такого милосердия не удостоился вероломный Скруп, которого сочли самым коварным злодеем из всех заговорщиков и на которого, следовательно, в полной мере обрушили кару, достойную государственных изменников. В своем завещании он просил похоронить его в Йоркском соборе рядом со своими родственниками, однако король повелел выставить его голову на всеобщее обозрение над городскими вратами, выходившими на главную улицу Йорка – Миклгейт-Бар.

По словам Уолсингема, Генрих оплакивал судьбу Кембриджа и Скрупа, но беспощадная жестокость, проявленная им к заговорщикам, обеспечила ему спокойствие в будущем, ибо до конца его царствования серьезных возмущений против дома Ланкастеров больше не было. Марч был помилован и отныне неизменно сохранял верность королю, служа под его началом во Франции и помогая защищать страну от любых вражеских вторжений с моря. В ноябре парламент подтвердил вынесенные Саутгемптонским судом приговоры, задним числом объявив вне закона тех, кто уже был осужден. Разгром заговора упрочил позиции Генриха, поскольку народ был склонен видеть в его спасении произволение Господне. С королем примирился даже Нортумберленд, а впоследствии, после казни мятежника в 1417 году, и сын Олдкасла.

В 1421 году родственник Марча сэр Джон Мортимер предпринял тщетную попытку возвести графа на трон. Он был арестован и заточен в подземной темнице Тауэра, откуда сумел бежать, но снова был схвачен и стал содержаться отныне под более бдительным надзором. Предприятие Мортимера получило весьма незначительную поддержку; на самом деле лишь очень и очень немногие восприняли его серьезно, и в 1424 году, после второй попытки к бегству, он был признан виновным в государственной измене, повешен, подвергнут пытке через вырывание внутренностей и четвертован.

В конце лета 1415 года Генрих V переправился через пролив Ла-Манш во Францию во главе войска из десяти тысяч человек, осадил город Арфлёр и взял его. Во время осады многие его солдаты умерли, но в большинстве своем не от ран, а от дизентерии. Далее король повел свою поредевшую армию в Кале. Хотя он насаждал строгую дисциплину и запрещал блудниц и вино, марш его солдат по Северной Франции был отмечен преступлениями, убийствами, грабежами, поджогами и изнасилованиями, да и сам Генрих нисколько не щадил мирное население.

В октябре англичане одержали неожиданную и блестящую победу над цветом французского рыцарства в битве при Азенкуре. Войско Генриха значительно уступало по численности французскому, и, если бы не его несравненный полководческий талант, победу точно одержали бы французы. Снова, подобно тому как было это при Креси и при Пуатье в царствование Эдуарда III, исход сражения решило искусство английских лучников. Стрелы, выпущенные англичанами из больших, в человеческий рост, луков, несли смерть, пробивая тяжелые доспехи французских рыцарей, а те, когда их сбрасывали с коня, зачастую не могли подняться на ноги и в любом случае с трудом сражались пешими. Генрих выстроил свои войска таким образом, что поначалу французам пришлось наступать по болотистой земле, и держал свою собственную тяжелую кавалерию в резерве, пока французская тяжеловооруженная конница не обратилась в паническое бегство под градом английских стрел.

По словам Уолсингема, Генрих «сражался не как король, а как рыцарь, стоя во главе своего войска, первым бросаясь на врага, обрушивая на него и получая в ответ жестокие удары». Впрочем, после битвы он настолько забыл обеты рыцарства, что повелел уничтожить всех разоруженных пленников, знатных и простолюдинов, и его пехотинцы, глубоко потрясенные, в ужасе взирали, как две сотни лучников закалывали, забивали палицами и заживо сжигали захваченных в плен.

Вернувшись в Англию, Генрих V был встречен на родине бурей восторга, и подданные на протяжении девяти часов чествовали его живыми картинами и торжественными процессиями, кульминацией которых стал благодарственный молебен в соборе Святого Павла, сопровождавшийся звоном лондонских колоколов. По рассказам очевидцев, во время всех этих празднеств суровый король ни разу не улыбнулся, хотя его подданные были вне себя от радости и непрерывно выкрикивали ему приветствия.

Значение битвы при Азенкуре нельзя преуменьшать. Она не только деморализовала французов, но и окрылила воображение каждого англичанина, превратила Генриха V в народного героя и содействовала росту национализма среди его подданных. Мало кто стал бы теперь подвергать сомнению право Ланкастеров на престол, ибо и сам Генрих, и его народ полагали, что Господь утвердил его в его притязаниях, даровав ему столь впечатляющую победу. Благодарный парламент радостно проголосовал за предоставление королю дальнейших субсидий для продолжения войны, хотя цена кампании достигла заоблачных высот и легла тяжким бременем на и так уже истощенную казну.

Англичане понесли под Азенкуром очень мало потерь. Единственным погибшим аристократом был Эдвард, герцог Йоркский, который командовал во время боя правым флангом войска. Он был крупным и весьма тучным человеком, и потому ходили слухи, будто он либо задохнулся в своих доспехах, либо умер от сердечного приступа в пылу битвы в образовавшейся давке. Тело его опустили в огромный котел с водой и варили всю ночь, так чтобы плоть распалась и кости можно было перевезти назад в Англию, где их затем и похоронили в соборной церкви Фозерингея. Изящный монумент в память Йорка был впоследствии воздвигнут по приказу Елизаветы I, и увидеть его можно до сих пор.

У Йорка не осталось детей, и с его смертью его герцогский титул был временно отменен. Его покойного младшего брата Кембриджа король объявил вне закона, а значит, четырехлетний сын Кембриджа, Ричард, не мог унаследовать этот титул, хотя ему и полагались имения, закрепленные за титулом графа Кембриджского и не отчуждаемые от него, но не сам титул. Впрочем, указы об объявлении вне закона часто отзывались, и некоторые предвидели, что этот маленький мальчик со временем унаследует не только герцогство Йоркское, но и, через свою мать, огромное состояние Мортимеров, ведь он считался также наследником бездетного графа Марча, своего дяди с материнской стороны. Пока же, однако, осиротевший Ричард пребывал под опекой короны и воспитывался в Йоркшире, в замке Понтефракт и в Метли-Холле, под бдительным присмотром королевского слуги Роберта Уотертона.

В 1417 году Генрих V начал хорошо спланированную кампанию с целью завоевать Нормандию, наследственное владение своих предков. В этом году он взял Кан и Лизьё, а в 1418-м – Фалез, Донфрон и Лувье. Столица Нормандии, Руан, сдалась в 1419 году после долгой, ожесточенной осады, к великому ликованию лондонцев. Затем Генрих отправился дальше, намереваясь захватить Париж, столицу французского королевства. В 1419 году герцог Бургундский, союзник Англии, был убит сторонниками дофина Шарля, наследника Карла VI. Это убийство заставило его сына, нового герцога Филиппа Доброго, еще теснее сблизиться с англичанами, от чего король Генрих чрезвычайно выигрывал.

По мере того как война затягивалась, короля все чаще и чаще с полным основанием упрекали в жестокости. При осаде Руана он столь безжалостно поступил с мирным населением: женщинами, детьми и стариками, – что обрек двенадцать тысяч человек на смерть от голода и холода. Один французский монах из аббатства Сен-Дени обвинил Генриха в том, что тот злоупотребляет «правом королей наказывать непокорных». Всякого вооруженного человека, отказывавшегося ему сдаться, казнили, а однажды Генрих повелел заживо похоронить дезертира на глазах у его пришедших в ужас товарищей. Когда пал Кан, две тысячи человек согнали на рыночную площадь и перебили, так что по городским улицам потекли реки крови. Сам Генрих предпочитал не слышать крики убиваемых горожан, пока не наткнулся на обезглавленный труп женщины с мертвым младенцем на груди. Только тут он приказал прекратить резню, хотя по-прежнему дозволял своим солдатам грабить и насиловать. Когда он проезжал мимо на своем боевом скакуне, суровый и беспощадный, толпы охваченных ужасом людей падали на колени, моля о милосердии.

К 1420 году Генрих подчинил себе Нормандию, Бретань, Мэн, Шампань и герцогство Аквитанское (или Гиень). Однако в Англии уже наблюдался рост антивоенных настроений. Король неумолимо требовал от своих подданных все больших усилий, а по мере того как постепенно забывалась победа при Азенкуре, англичане выражали все меньше восторга при мысли, что им придется служить под его началом во Франции. Некоторые его солдаты дезертировали и, вернувшись в Англию, предавались там разбою и разгулу.

Генрих V игнорировал недовольство подданных, ведь его ожидал главный трофей, который, казалось, вот-вот окажется у него в руках. 21 мая 1420 года во французском Труа короли Англии и Франции заключили мирный договор, по условиям которого Генрих V и его потомки объявлялись законными наследниками Карла VI. Нормандия официально передавалась Генриху, и он назначался регентом Франции до тех пор, пока не вступит в свое новое наследство. Договор, заключенный в Труа, по сути, лишал прав на престол и дом Валуа, и дофина Шарля и ознаменовал вершину военных и политических достижений Генриха V во Франции. Впрочем, подписание его никак не влияло на ход войны, и боевые действия продолжались по-прежнему, тогда как дофин, нищий изгнанник, основал соперничающий с королевским «альтернативный» двор в Бурже.

Договор, заключенный в Труа, был скреплен браком Генриха V и Екатерины Валуа, младшей дочери Карла VI; их «великолепное венчание» состоялось 2 июня в соборе города Труа. Брак этот задумывался с целью придать некое династическое правдоподобие его новому статусу наследника французского трона, а обеты он, по словам одного хрониста, произносил с таким видом, «точно ему в этот миг принадлежит весь мир».

Перспективы этого брака обсуждались с 1414 года, и, согласно «Хронике Мартина», Екатерина «страстно жаждала» заключения этого союза; едва только она узрела Генриха, как «принялась неотступно молить мать, чтобы ей позволили выйти за английского короля, пока ее наконец не выдали за него». Она, несомненно, отличалась правильностью черт и изяществом, если и не была признанной красавицей, однако Генрих, вероятно, не стал бы возражать, будь она даже вовсе дурна собою; для него она олицетворяла Францию. Он никогда не притворялся нежным, заботливым супругом, и Екатерина, по-видимому, испытывала перед ним нечто вроде благоговейного трепета. По сути, их брак был династическим союзом, и едва ли любовь играла в нем большую роль.

Екатерина родилась в 1401 году в Париже от отца-безумца и нимфоманки-матери, Изабеллы Баварской. Детство ее выдалось на редкость мрачным: ее и ее сестру Мишель не замечали родители, и никто особо не заботился об их здоровье и благополучии. Они ходили неопрятные и немытые, часто голодали, а их слуги, которым не платили жалованья, часто бросали их одних, предоставляя самим себе. Принцессам приходилось питаться объедками или полагаться на то, что оставшиеся слуги все-таки сжалятся над ними и накормят.

Их редко приводили пред очи отца, внушающего ужас и часто склонного к насилию, но однажды, в один из периодов просветления, он потребовал, чтобы ему объяснили, почему его дочери столь грязные и нечесаные. Их гувернантка сказала ему правду, и он дал ей золотой кубок, чтобы она продала его и на вырученные деньги купила девочкам самое необходимое. Иногда их посещала королева Изабелла, но она была слишком поглощена своими многочисленными любовниками и политическими интригами, чтобы уделять время огромному выводку своих детей, далеко не всех из которых она родила от короля. В конце концов Екатерину поместили для получения образования в монастырь в Пуасси, где она, хотя и мало преуспела в науках, выучила по крайней мере один язык. Видимо, она была не особенно умна и способна, да и не одарена живым, веселым нравом, однако, выйдя из монастыря, могла похвалиться приятной внешностью, высоким положением и преждевременно развившейся чувственностью, а также чрезвычайно любезными манерами. Бургундский хронист Жан де Ваврен называл ее «прекрасной дамой, с изящной фигурой и приятным лицом», а судя по ее надгробному изваянию в Вестминстерском аббатстве, у нее была высокая, изящная шея, элегантное тонкокостное сложение и длинный, как у всех представителей династии Валуа, нос.

Генрих и Екатерина вернулись в Англию в декабре 1420 года, а с корабля на берег их торжественно перенесли на своих плечах бароны Пяти Портов. Екатерина была коронована с подобающим великолепием в феврале 1421 года, а летом того же года король оставил ее беременной, возвращаясь во Францию, дабы начать там военный поход, которому суждено было стать последним в его жизни. По слухам, перед отъездом он запретил ей переезжать в Виндзор для родов, ибо древнее пророчество гласило, что «Генри Виндзорский будет править долго и все утратит».

Екатерина ослушалась его. Осенью она отправилась в Виндзор и там вечером, в четыре часа, в Николин день, 6 декабря, долго промучившись, разрешилась от бремени сыном, который при рождении получил титул герцога Корнуолльского. Весть о появлении на свет сына и наследника достигла Генриха, когда он осаждал город Мо, и он отправил Екатерине послание, наказывая ей окрестить сына Генри и без промедления отслужить мессу во имя Святой Троицы и посвятить младенца Господу. Обряд крещения совершил архиепископ Чичелли, а восприемниками от купели стали следующий по старшинству брат короля, Джон, герцог Бедфорд, епископ Бофорт и Жаклин, герцогиня Геннегау (д’Эно). Вся страна возрадовалась. Принц быстро рос и развивался, здоровый и крепкий, и в январе 1422 года его нянькой была назначена некая Джоан Эстли.

Генрих V так и не увидел своего сына, а когда принцу исполнилось полгода, Екатерина, оставив его в Англии на попечение дяди, Хамфри, герцога Глостера, младшего брата Генриха, отправилась во Францию, решив воссоединиться с мужем.

Генриху V не суждено было сделаться королем Франции. Тяготы войны и бесконечные изнурительные завоевательные походы преждевременно состарили его. В конце жизни он отрастил бороду и отпустил волосы, предпочитая длинную прическу с кудрями. Каменная статуя Генриха в Йоркском соборе, выполненная около 1425 года и, как недавно было установлено, представляющая собой точное портретное изображение, имеет как раз такой облик; так же он выглядит и на аверсе своей большой печати. Он кажется измученным и усталым, и действительно, начиная с 1419 года периодически был терзаем недугами.

В июне 1422 года, когда Генрих пребывал в Санлисе вместе с королем и королевой Франции, герцог Бургундский попросил у него помощи, чтобы вызволить гарнизон одного замка на Луаре, осаждаемого людьми дофина. Хотя король плохо чувствовал себя, ибо «заразился долгой и мучительной болезнью вследствие непрерывных тяжких трудов» во время осады Мо, которая завершилась в мае, он тем не менее отправился в еще одну военную экспедицию, попрощавшись с женой, как оказалось, навсегда. Он мужественно старался не замечать своего недуга, проявлявшегося в форме сильного жара и мучительной дизентерии, но в конце концов столь обессилел, что уже не мог ехать верхом и его пришлось нести на носилках. Даже это причиняло ему ужасную боль, и приближенные вынуждены были перевезти короля, передавшего командование брату, герцогу Бедфорду, в лодке по Сене в Венсенский замок близ Парижа.

Прибыв в Венсенский лес, он настоял, что поедет в замок верхом, но выдержал всего несколько шагов. Его свита перенесла его, полуобморочного, на носилки, где он лежал, обезумев от боли. Недуг настолько лишил его сил, что лекари не осмеливались давать ему никаких снадобий, и всем было очевидно, что он умирает.

31 августа король потребовал, чтобы ему открыли правду о его состоянии. Лейб-медики сказали, что жить ему осталось не более двух часов. Попрощаться с ним прибыл Бедфорд и другие его командиры: Томас Бофорт, герцог Эксетер, и Ричард де Бошан, граф Уорик. Королева Екатерина по-прежнему находилась в Санлисе со своими родителями. 31 августа, ближе к ночи, страдания короля усилились. Его внутренние органы, гениталии и легкие разлагались. Незадолго до двух часов утра 1 сентября 1422 года Генрих прошептал, что всегда жаждал отвоевать Иерусалим у турок. А потом, сжав в руке распятие, тихо проговорил: «In manuas tuas, Domine, ipsum terminum redemisti»²⁰ – и умер.

Как писал Уолсингем, его «искренне оплакивали повсюду», ибо «после его смерти не осталось ни одного равного ему среди христианских королей или принцев. Вспоминая о его незабываемых деяниях, люди ощущали трепет при мысли о его внезапной и ужасной кончине», которая, как покажет будущее, оказалась трагедией куда более страшной, чем могли предвидеть его современники.

Генрих умер, исхудав, как скелет, так что на костях его почти не осталось плоти, которая могла бы подвергнуться тлению, и потому тело его было убрано для погребения обычным образом, без удаления внутренностей. Дабы от него не исходил дурной запах по пути на родину, в Англию, его забальзамировали, умастили ароматными травами, обернули вощеным льном, накрыли свинцовым листом и шелковой тканью и положили в гроб. Оный гроб установили на окутанном черной пеленой катафалке, на который водрузили изваяние в королевской мантии и в короне, и, в сопровождении целого сонма скорбящих плакальщиков, траурная процессия отправилась через Францию за море, домой, к месту последнего упокоения Генриха. Главной плакальщицей выступала королева, и именно она заказала изящную гробницу из пурбекского мрамора, которая была воздвигнута в память Генриха в новой часовне, сооруженной для чтения заупокойных молитв, рядом с гробницей святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. На ней возложили деревянную фигуру короля, посеребренную и позолоченную, с головой из цельного серебра. В тридцатые годы XVI века, во время Реформации, уполномоченные Генриха VIII конфисковали все серебро, украшавшее гробницу, оставив лишь обезглавленное изваяние. Так оно и простояло более четырех веков, до семидесятых годов XX века, пока голову не восстановили по прижизненным портретам Генриха.

Как монарх Генрих V добился исключительного успеха: он обеспечил мир внутри страны правлением твердым, справедливым и милосердным и объединил свой народ под своими знаменами, дав ему общую возвышенную цель. Его победы придали блеск имени Ланкастеров, и он восстановил престиж и авторитет короны. Более того, современники приравнивали его достижения едва ли не к чудесам, а его первые биографы оставили о нем преувеличенно лестные отзывы, положив начало легенде о короле-герое, наивысшим выражением которой стала пьеса Шекспира и под обаяние которой до сих пор подпадают авторы, пишущие об английской истории. Только теперь, в XX веке, открылись некоторые весьма нелицеприятные факты, касающиеся его царствования.

Его смерть стала для Англии абсолютной катастрофой. Англии предстояло завоевать еще столько французских земель, что даже с таким лидером, как Генрих, ее ожидала тяжелейшая, трудновыполнимая задача: при короле-младенце, сколь бы добросовестны и усердны ни были его регенты, Англия не могла надеяться выиграть эту войну, ибо ее ресурсов явно недоставало для победы. Генрих V добился многого, но невероятной ценой, и даже при его жизни страна втайне роптала. Парламент уже не столь охотно предоставлял королю средства на войну и отказывался вводить новые налоги; в конце царствования, чтобы финансировать свои кампании, Генриху приходилось полагаться на займы. Так корона оказалась на грани банкротства под бременем чудовищных долгов. Генрих не в силах был выплачивать даже жалованье своим слугам; как же можно было в таком случае финансировать английское завоевание Франции?

Генрих V возобновил Столетнюю войну с намерением открыть для Англии новую эру процветания и славы. Вместо этого он обрек ее на десятилетия безумных трат и унижений, которые в конце концов и повлекут за собой падение его династии. Даже двойная монархия, гарантируемая условиями договора, заключенного в Труа, была непрочным, шатким установлением, которое, возможно, не удержал бы от распада и сам Генрих. Французы отвергали его, а значительные части Франции все еще оставались незавоеванными. По сути, нападение Генриха V больше, чем любые другие факторы, способствовало росту во Франции националистических настроений.

После его смерти мнения о том, стоит ли продолжать войну с Францией, неизбежно разделились, а значит, английские вельможи-феодалы объединились в две партии: одна выступала за сохранение военной политики покойного короля и дальнейшее ведение войны, а другая ратовала за мир и окончание кампании. Эти разногласия приведут к тому, что на протяжении более полувека в Англии будут править соперничающие группировки, подрывая закон и порядок, насаждая нестабильность и подвергая угрозе саму корону. Хуже того, трон теперь перешел от сильного, уважаемого правителя к беспомощному младенцу, обрекая Англию на неизвестность, неопределенность и опасности, неминуемо вызываемые правлением малолетнего монарха. Не случайно говорится: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок…»²¹

5. Отрок на троне

Генрих VI наследовал своему отцу в нежном возрасте девяти месяцев 1 сентября 1422 года. 11 октября окончил свое жалкое существование на земле его дед, Карл VI, и Генрих по условиям договора, заключенного в Труа, был также провозглашен королем Франции. Однако большинство французов отказывались признать его своим монархом, полагая, что на трон своего отца должен взойти дофин Шарль. Впрочем, пока верх одерживали англичане, ведь наивысшим могуществом пользовалась во Франции Бургундия, а она была верной подругой и сторонницей Англии.

Генрих V высказывал заветное желание, чтобы сын его когда-нибудь отправился в Константинополь и «схватил турка за бороду», и все англичане искренне надеялись, что с возрастом маленький король во всем уподобится своему отцу и последует его блестящему примеру. Как выразился хронист Уильям Вустерский, от его жизни зависело благополучие Англии.

Более важной проблемой в 1422 году стало учреждение регентства при малолетнем государе. Согласно не дошедшему до нас завещанию Генриха V, Бедфорду предписывалось занять пост наместника Нормандии и регента Франции, а Хамфри, герцогу Глостеру, – лорда-протектора Англии и опекуна маленького короля при поддержке графа Уорика. Впрочем, желания покойного короля не имели законной силы.

28 сентября вельможи присягнули на верность Генриху VI. Затем они приступили к планам по формированию правительства на период несовершеннолетия короля, созвали от имени короля парламент и учредили регентский совет, состоявший из наиболее влиятельных лордов и епископов государства. Глостер был назначен лордом-протектором и защитником королевства и церкви Англии, а также главным советником монарха до тех пор, пока он не достигнет совершеннолетия; эти посты Глостер получил «по воле короля»: фактически это значило, что совет в любой момент мог отменить королевское распоряжение и снять его с этих постов. Лорды совета делали все, чтобы не позволить Глостеру сосредоточить в своих руках неограниченные полномочия и принять любой титул, «который наделял бы его верховной властью». Его обязанности ограничивались поддержанием мира и созывом и роспуском парламента, а когда в Англии пребывал Бедфорд, Глостеру надлежало уступать ему главенствующую роль. Глостер неоднократно утверждал, что Генрих V намеревался передать именно ему бразды правления, но к нему не прислушались: лорды – члены совета упорно стояли на том, что он лишь номинальный глава правительства, выступающий как уполномоченный короля, и что он обязан согласовывать с ними все свои действия. Вину за такое положение вещей Глостер возлагал на своего дядю, епископа Бофорта, влияние которого ни в коем случае нельзя было недооценивать и который и сам желал занять место регента. Глостер решительно и громогласно возражал против перспективы такого назначения и сейчас был убежден, что Бофорт ему отомстил. Пока король не достигнет совершеннолетия, по сути, от имени короля монаршие прерогативы осуществлять будут лорды совета, и, естественно, таким образом вельможные феодалы могли втайне добиться достижения некоторых собственных целей.

Королеве никакой политической роли при регентстве не отводилось, а по требованию Генриха V ответственность за безопасность, воспитание и обучение короля возлагалась на его двоюродных дедов, Томаса Бофорта, герцога Эксетера, и епископа Бофорта.

Лорды подтвердили назначение Бедфорда регентом Франции. Это была неблагодарная задача, ведь ему предстояло удерживать под властью Англии земли Франции, уже занятые Генрихом V, защищать интересы двойной монархии и продолжать завоевания тех частей Франции, которые англичане еще не успели захватить. Он рассчитывал, что, проводя такую политику, может полагаться на союзника Англии, Филиппа Бургундского, который по личным причинам желал гибели дома Валуа.

Джон Ланкастерский родился в 1389 году и удостоился титула герцога Бедфорда в 1414-м. В 1423 году, дабы упрочить свою дружбу с Бургундией, он женился на сестре герцога Анне. Он имел немалый опыт управления государством, и Генрих V, безоговорочно доверяя брату, назначил его регентом Англии на время своих французских походов после смерти герцога Кларенса. Заняв пост наместника Нормандии, Бедфорд взял курс на политику примирения, давая понять, что станет уважать древние традиции герцогства. Он был мудрым, справедливым, просвещенным и уважаемым государственным деятелем и смелым полководцем, почитаемым своими солдатами. Тех, кто притеснял местное население, он немедленно подвергал суровому наказанию, ведь главной целью Бедфорда было сделать английское правление приемлемым для французов, и в этом он добился некоторых успехов. При его жизни английские интересы во Франции были весьма надежно защищены. Тем не менее Глостер, завидовавший своему старшему брату, не уставал критиковать его, а по временам даже делал все, чтобы разрушить жизненно важный союз Англии с Бургундией. Впрочем, Глостер, не умевший реалистически смотреть на вещи, поступал в ущерб прежде всего самому себе.

Родившийся в 1390 году, Хамфри Ланкастерский удостоился титула герцога Глостера в 1414 году и, возможно, даже посещал Бейллиол-колледж Оксфорда. Он был одним из наиболее образованных принцев средневековой Англии, ценителем классического знания, известным во всей Европе покровителем ученых-гуманистов, а также таких писателей, как Тит Ливий Фруловизий, Леонардо Аретино, Джон Лидгейт и Джон Кэпгрейв. Подарив Оксфордскому университету коллекцию из двухсот шестидесяти трех книг, он заложил основы Библиотеки герцога Хамфри в составе Бодлианской библиотеки, хотя в XVI веке это собрание и было разделено.

Глостер отличался необычайным честолюбием, а единственной его целью в жизни было возвыситься любым путем. Хотя на деле он обладал немалой властью, это его не удовлетворяло, и он постоянно завидовал более высокому положению, занимаемому Бедфордом, а также богатству и влиянию епископа Бофорта. Его надменность, безответственность, изменчивый и непостоянный нрав и упрямое желание любой ценой добиться своего, пусть даже это и повредит интересам и благополучию страны, не позволяли ему осуществить свои планы.

Глостер командовал отрядом и был ранен в битве при Азенкуре, а также служил под началом Генриха V в более поздних кампаниях; он был смелым воином и тщился снискать славу на поле брани. Он боготворил Генриха V как героя, хранил верность памяти брата и был полон решимости продолжать его военную политику, в чем видел свой священный долг, завещанный братом. Он был благочестив, хотя и склонен к беспорядочным любовным связям, которыми, по слухам, и подорвал свое здоровье, еще не достигнув тридцати. Кроме того, он был милостив и любезен к представителям всех классов, чем и заслужил популярность среди простолюдинов и прозвище Доброго Герцога Хамфри. Вельможи, которые знали его лучше, вполне могли дать ему совсем другое имя.

Епископ Бофорт, главный соперник Глостера, был хитрым, проницательным политиком, интеллектуально превосходившим герцога: Глостеру редко удавалось взять над ним верх. Епископ был наиболее энергичным и деятельным из сыновей Гонта от Кэтрин Суинфорд и стремился в первую очередь стать церковным сановником европейского уровня. Прежде всего он лелеял мечту сделаться папой, но, хотя в 1426 году он и удостоился кардинальской шапки, желание взойти на папский престол он так и не осуществит.

Хронист Эдвард Холл описывает Бофорта как «человека безмерно богатого». Он получил огромную прибыль от торговли шерстью и использовал свое несметное состояние, дабы достичь власти. Его ссуды короне, в период 1406–1446 годов составлявшие более 213 тысяч фунтов, поддержали истощенную королевскую казну. Глостер пытался обвинить Бофорта в ростовщичестве, которое церковь в ту пору осуждала как смертный грех, но не сумел представить никаких доказательств, что Бофорт действительно требовал проценты со своих займов. Изучение приходно-расходных книг Бофорта лишь недавно подтвердило, что он и в самом деле получал от ссуд немалый доход. Бофорт старался не только обогатиться, но и использовать свое богатство для достижения власти, чтобы оспорить лидерство Глостера в совете и самому добиться политического превосходства.

Бофорт имел огромное влияние на маленького короля, который величал его «нашим дражайшим дядюшкой, необычайно щедрым и великодушным». На протяжении всего несовершеннолетия монарха Бофорты будут составлять сплоченный, могущественный клан. Эксетер был опекуном короля, его племянник Эдмунд Бофорт – членом совета (старший брат Эдмунда Сомерсет томился в ту пору во французском плену), а кардинал всем правил.

Королеве Екатерине, которой, по условиям завещания ее мужа, было отказано во всякой политической роли в период регентства, было хотя бы позволено не расставаться с сыном, пока он еще мал. После похорон Генриха V она увезла младенца в Виндзор и затворилась там с ним на целый год. Затем они подолгу жили либо в замке Хартфорд, либо во дворце епископов Уолтемских, приезжая в Вестминстерский дворец только по торжественным случаям. Роль вдовствующей королевы Екатерина исполняла идеально. Она никогда не вмешивалась в политику и, в свою очередь, удостаивалась всех почестей, полагавшихся ей по ее положению. Ее жизнь ограничивалась домашней и церемониальной сферой.

Глостер и члены совета были весьма озабочены ее будущим, поскольку она была все еще хороша собой, немногим старше двадцати, и трудно было вообразить, чтобы она рано или поздно не захотела вновь выйти замуж. Трудность заключалась в выборе жениха, когда придет время. Прежде вдовствующая королева ни разу не вступала в брак в Англии, и, если бы Екатерина вышла за английского лорда, он почти наверняка преисполнился бы политических амбиций и попытался бы оказывать влияние на короля. Если бы она вышла за одного из чужеземных монархов, то этот выбор тоже повлек бы за собой серьезные политические последствия. К счастью, пока королева занималась только воспитанием сына и не проявляла желания выйти замуж, а потому о проблеме можно было спокойно забыть.

Регентский совет состоял из двадцати лордов и епископов. Одним из его неофициальных приоритетов была защита интересов аристократии, а его членов вознаграждали за участие в делах государства, время от времени выделяя им щедрые пожертвования и голосуя за пожалование им внушительных сумм. Кроме этого безвозвратного выделения денежных средств самим себе, особой коррупции среди членов совета не наблюдалось. Большинство его членов искренне старались достойно править королевством и осуществлять прерогативы короля. Совет, пытаясь объединить аристократию и простой народ, изо всех сил тщился следовать политике Генриха V и достиг в этом определенного успеха. Тем не менее несовершеннолетие юного короля давало и без того могущественной знати идеальную возможность расширить сферу своего влияния и упрочить свою власть, и расхождения между членами самого совета отразились в формировании аристократических группировок, соперничающих за награды, которые обеспечивала высокая должность.

Главную роль в совете играли Глостер и Бофорт, раздорам которых предстояло влиять на английскую политику следующие двадцать пять лет. Соперничество между ними не ослабевало ни на миг и превращалось в смертельную вражду: один пытался хитростью или силой погубить другого, а их ожесточенные распри к 1422 году привели к расколу в совете. Глостер был убежден, что войну с Францией следует продолжать, тогда как Бофорт, видя успехи французского войска, возглавляемого Жанной д’Арк, и недостаток средств на родине, к 1430 году уверился, что единственный выход – это заключение почетного мира. Приезжая в Англию, Бедфорд пытался взять на себя роль посредника между ними, но без особого успеха. Впрочем, большинство советников делали все, чтобы соперничество Глостера и Бофорта не подорвало нормальную работу правительства, и изо всех сил старались показать, что совет выступает единым фронтом. Кроме того, многих заботило соблюдение закона и порядка, все чаще нарушаемого на местном уровне, хотя преступность еще не сделалась тем невыносимым злом, каким она станет несколько позднее. Когда с Глостером повздорил граф Марч, то в интересах сохранения единства его поспешно отправили от греха подальше в Ирландию, где, подобно своему отцу и деду, он стал служить на посту лорда-наместника, получая заоблачное жалованье 5000 марок в год.

Следовательно, как ни странно, несовершеннолетие короля выдалось на удивление мирным периодом. Никто ни разу публично не подверг сомнению право короля на престол, не произошло ни единого восстания. Если учесть всю сложность задач, которые ему пришлось решать, совет правил ответственно и весьма недурно.

В начале 1423 года законным опекуном короля был назначен грозный и всеми почитаемый Ричард де Бошан, граф Уорик. 21 февраля дама Алиса Батлер, леди, которую описывали как «мудрую и многоопытную», назначили королевской гувернанткой, и совет от имени короля дал ей «право время от времени наказывать нас в разумных пределах», ибо «в нашем нежном возрасте нас надлежит наставлять и обучать хорошим манерам, наукам и прочему, что пристало особе королевской крови». Кроме того, запрещалось «досаждать даме Алисе, оскорблять или унижать ее» в будущем за то, что она подвергала своего монарха порке.

Впервые Генрих VI появился на публике при открытии сессии парламента в ноябре того же года, в возрасте примерно двух лет. В субботу, 13 ноября, королева Екатерина привезла его из Виндзора и остановилась на ночь в Стейнсе. Воскресным утром Генриха хотели посадить в паланкин, в котором предстояло перевезти его в Кингстон, но тут он «принялся кричать, плакать, биться и упорно не желал двигаться далее. Что бы ни придумывала королева, дабы успокоить его, он никак не хотел уняться». Он так кричал, что в конце концов она подумала, уж не занемог ли он. Наконец «его снова унесли на постоялый двор, и там он пребывал целый день. В понедельник его отнесли в карету [паланкин] его матери, причем к тому времени он повеселел и укрепился духом, и они отправились в Кингстон».

В среду, 16 ноября, «он прибыл в Лондон, в настроении радостном и бодром, на коленях у матери в карете проехал по всему городу до Вестминстера, а утром был привезен в парламент», опять-таки на коленях у матери, на переносном троне, который влекли белые лошади. «Странное это было зрелище, и впервые предстало оно взорам англичан: они увидели, как младенец на коленях у матери, еще не умеющий даже говорить на родном своем языке, по праву самодержавного монарха открывает парламент. Однако так все и было, и королева озарила блеском публичное собрание сословий, явив ему своего царственного младенца».

В этом свидетельстве, заимствованном из одной лондонской хроники примерно 1430 года, впоследствии видели подтверждение проявившейся еще в детстве склонности Генриха VI к благочестию, ибо в ту пору полагали, что отказ его отправиться в путешествие в воскресенье доказывал его зарождающуюся набожность. Современные родители скорее описали бы его поведение как приступ истерики, характерный для двухлетнего ребенка, но англичане XV века более расположены были видеть в этих детских вспышках божественные знамения.

В январе 1425 года в замке Трим в Ирландии умер от чумы в возрасте тридцати трех лет граф Марч. Его тело было доставлено в Англию и похоронено в соборной церкви в местечке Стоук-бай-Клэр в графстве Саффолк, рядом с гробницами его предков. Он был последним в мужской линии рода Мортимеров и не оставил законных наследников, а значит, его право на трон, его богатства и его имения, титулы графа Марча и графа Ольстерского по праву должны были перейти к сыну его сестры Анны, Ричарду Кембриджскому, которому теперь исполнилось четырнадцать. Тем не менее совет 22 мая 1425 года решил передать земли Марча под опеку епископа Бофорта, а надзор над замком Бейнардс поручить королеве Екатерине. Поскольку отец Ричарда в свое время был объявлен вне закона, Ричард никак не мог повлиять на это решение, и наследство Мортимеров еще несколько лет находилось во власти короны. Другой, и куда более опасный, дар, который Ричарду полагалось унаследовать от дяди, то есть право Мортимера на трон как «наследника по закону» Ричарда II, не был никем признан и не будет признан еще много лет.

Впрочем, со 2 февраля 1425 года Ричарду было позволено именоваться герцогом Йоркским и официально считаться наследником того его дяди, который погиб в битве при Азенкуре. К этому времени молодой герцог уже был женат. До 18 октября 1424 года (точная дата неизвестна) он вступил в брак с Сесили Невилл, младшей дочерью Ральфа Невилла, графа Вестморленда, от Джоан Бофорт. Сесили родилась в 1415 году в замке Рейби в графстве Дарем и за свою красоту получила прозвище Роза Рейби. Она была двадцать вторым ребенком своего отца, и многие ее братья и сестры сделали блестящие партии; таким образом, вступив в брак, Ричард оказался связан узами свойства со многими крупными магнатами Англии, а это в будущем поможет ему создать многочисленную мощную свиту из своих сторонников.

Отцу Сесили пришлось выкупить за три тысячи марок право Ричарда на брак у короны, воспитанником которой он считался. В декабре 1423 года Ричард переселился в замок Рейби, где жил отныне в окружении младших детей Вестморленда, а это позволило ему близко познакомиться с невестой. Его тесть выделял по двести марок в год на его содержание и, вероятно, полагал, что разумно потратил эти деньги, поскольку выдать дочерей за Ричарда мечтали очень и очень многие по причине его высокого происхождения и ожидаемого им наследства. Несомненно, совет считал, что графу, как никому иному, пристало доверить воспитание Йорка, так как Вестморленд с 1399 года был верным сторонником дома Ланкастеров и сделает все, дабы его подопечный был взращен так, чтобы у него не закралось и мысли о собственном династическом статусе.

В апреле 1425 года королева снова привезла короля в Лондон. Когда процессия остановилась у собора Святого Павла, Глостер вынул Генриха из паланкина, а потом вместе с Эксетером подвел трехлетнего короля к главному алтарю собора, где тот послушно прочитал молитвы с видом серьезным и торжественным. Потом его вынесли на паперть, к восторгу народа, посадили на коня, и король во главе торжественной процессии отправился в город. Спустя два дня он вместе с матерью явился открывать заседание парламента. При этом выглядел он столь умилительно, что толпа стала кричать ему благословения, повторяя, что он как две капли воды похож на своего знаменитого отца, и выражая надежды, что он, выросши, проявит ту же воинственность и боевой пыл.

Примерно тогда же совет решил, что королю надобно расти среди сверстников, и объявил, что все знатные мальчики, пребывающие под опекой короны, будут воспитываться вместе с Генрихом при дворе. 19 мая 1426 года король был посвящен в рыцари Бедфордом, а затем, в свою очередь, возвел в рыцарское достоинство нескольких своих юных товарищей и Ричарда Кембриджского, которому в тот же день официально было возвращено герцогство Йоркское. В том же году скончался герцог Эксетер, на которого была возложена ответственность за воспитание короля.

В 1427 году Генриху был назначен первый «наставник». Это был Джон Сомерсет, монах, состоявший на службе у Глостера, однако он умер, когда Генриху исполнилось девять, научив его английскому и французскому и пробудив в сердце его любовь к христианской вере, так что Генрих теперь мог повторить наизусть всю церковную службу. Мальчику было куплено много книг, в том числе богословские трактаты, «Церковная история английского народа» Беды Достопочтенного и труд под названием «О правлении государей», посвященный тому, как надлежит вести себя монарху и как должно ему служить моральным примером своим подданным. Генрих был не единственным мальчиком, извлекавшим пользу из подобных наставлений, ведь каждому из «подопечных» короны, воспитывавшемуся при его дворе, был назначен личный учитель и, таким образом, создана аристократическая привилегированная школа.

В 1427 году, когда он приближался к своему шестому дню рождения, король был изъят из-под опеки женщин. Теперь он попеременно проживал в таких своих резиденциях, как замки Виндзор, Беркхемстед, Уоллингфорд и Хартфорд, и лишь изредка виделся с матерью, хотя они по-прежнему были очень привязаны друг к другу. Он ни разу не забыл выбрать для нее милые подарки к Новому году – например, в 1428 году одарил ее рубиновым перстнем, полученным им от Бедфорда.

1 июня 1428 года опекун короля граф Уорик был также назначен его гувернером и наставником; на него возлагалась единоличная ответственность по приказу совета от имени короля обучить его хорошим манерам и этикету, грамоте и языкам. Как и Алисе Батлер до него, Уорику предоставлялось право «время от времени подвергать нас разумному, взвешенному, умеренному наказанию». Уорик не берег розгу, однако Генриху VI посчастливилось: его обучал один из выдающихся умов своего времени.

Уорик был сыном одного из лордов-апеллянтов, взбунтовавшихся против Ричарда II в 1388 году. Принадлежащий к плеяде блестящих полководцев, сражавшихся под началом Генриха V в Нормандии, он покрыл себя славой, а после смерти своего сюзерена остался во Франции и столь же верно и столь же блестяще служил Бедфорду. На императора Сигизмунда, встречавшегося с Бедфордом в Англии, его рыцарственный облик и манеры произвели впечатление столь глубокое, что он прозвал Уорика «воплощением благородства и учтивости». Действительно, именно эти качества он прививал юному Генриху VI наряду с великодушием и благочестием, каковое последнее отличало и самого графа, совершившего полное опасностей паломничество в Иерусалим.

В так называемом Свитке Роуза, составленном антикварием Джоном Роузом в восьмидесятые годы XV века, дабы увековечить деяния графов Уориков, содержится рисунок пером, изображающий гувернера Генриха VI в полном вооружении, который держит маленького короля на руках. Уорик и в самом деле внушал к себе уважение, а от своего подопечного требовал дисциплины и твердости характера. Воспитание Генрих получал строгое, но справедливое и уже вскоре, испытывая благоговейный трепет перед своим наставником, «стал чаще воздерживаться от поступков неблаговидных и чаще склонялся к добродетели и учености». Уорик обучил его грамоте и языкам, а также рыцарским искусствам: верховой езде, фехтованию, участию в поединках, самообороне и военной стратегии, – всеми этими знаниями и умениями Уорик владел столь блестяще, что трудно было найти для Генриха лучшего учителя. Впоследствии Генрих не стремился снискать рыцарскую славу, но заповедей, привитых ему Уориком, он будет придерживаться всю свою жизнь и так обретет силу и стойкость, какие бы несчастья и унижения на него ни обрушивались.

В период между 1425 и 1429 годом королева Екатерина влюбилась в валлийца Оуэна ап Маредиза ап Тьюдура (Тюдора). Роман их окружен тайной. О личной жизни Екатерины известно мало, хотя она и ее свита жили при дворе короля по крайней мере до 1430 года, а за это время она, по-видимому, родила Тюдору одного ребенка. Впрочем, скрыть беременность в ту эпоху, возможно, было не так уж трудно, поскольку женские платья шились тогда с высокой талией и с пышными, ниспадающими складками спереди.

Многие хронисты более позднего времени утверждали, что Екатерина и в самом деле тайно сочеталась с Тюдором браком; действительно, законность их союза стали подвергать сомнению лишь в XVII веке, да и то на ложных основаниях. Весьма вероятно, что венчание пришлось держать в тайне потому, что, выходя за человека столь ниже ее по положению, королева, как писал хронист эпохи Тюдоров Эдвард Холл, «руководствовалась скорее своими чувственными желаниями, чем соображениями чести и приличий». Первое упоминание об их браке встречается в так называемой «Хронике Грегори» за 1438 год, где говорится, что простой народ ничего о нем не знал. Совету и королю почти наверняка было известно о заключении этого союза, однако они предпочли не тревожить неравную чету, чтобы избежать скандала и не запятнать пересудами королевский дом.

Тьюдуры, или Тюдоры, как впоследствии стали их называть, были процветающими представителями мелкопоместного дворянства с острова Англси, что в Северном Уэльсе. В свое время они примкнули к восстанию Глендаура и в наказание были лишены всех своих земель. Старшая ветвь этого семейства в конце концов добилась, чтобы ей возвратили имение в Пенминизе, и, приняв фамилию Теодор, жила там в безвестности до XVII века, не замечаемая своими знаменитыми родственниками.

Оуэн Тюдор служил во Франции в свите сэра Уолтера Хангерфорда, впоследствии управляющего двором Генриха VI. Возможно, именно при его посредничестве Тюдор затем получил должность Хранителя королевского гардероба королевы Екатерины. Холл описывает его как «красивого джентльмена, благообразного и пригожего, щедро одаренного природой», тогда как «Хроника Грегори» величает его «человеком незнатным и не имеющим состояния». Он никогда не был посвящен в рыцари, а его доход никогда не превышал сорока фунтов в год. Он принял английское подданство, однако англизировал свое имя, изменив его на «Тюдор», только в 1459 году.

Много фантастических, ничем не подтвержденных слухов окружают роман Екатерины Валуа и Оуэна Тюдора. Среди них есть романтические, есть сенсационные, и почти все, вероятно, вымышленные, однако из них напрашивается следующий вывод: Екатерина, якобы побуждаемая чувственной страстью, взяла инициативу в свои руки, пренебрегая всеми предупреждениями своих придворных дам, что Тюдор для нее неподходящая партия. Сейчас невозможно как-то подтвердить или опровергнуть более поздние слухи о том, что он-де упал ей на колени во время танцев или что она увидела, как он купается обнаженным; их истинные отношения скрывает пелена легенд.

Однако Екатерина совершенно точно родила Тюдору детей, и те из них, кто дожил до зрелого возраста, стали верными сторонниками дома Ланкастеров. Старшим их сыном был Эдмунд, родившийся около 1430 года во дворце Мач-Хэдем в Хартфордшире, кирпичном особняке XII века, на протяжении восьмисот лет принадлежавшем епископам Лондонским и сохранившемся до наших дней. Вторым сыном был Джаспер, который появился на свет примерно в 1431 году в особняке епископов Илийских в хартфордширском Хэтфилде. В 1432 году Екатерина, беременная третьим ребенком и будучи на сносях, решила навестить короля в Вестминстере, как вдруг у нее преждевременно начались схватки и ей пришлось прибегнуть к помощи монахов Вестминстерского аббатства, где она и родила сына Оуэна. Дитя забрали у нее тотчас после рождения и воспитали среди братии; Полидор Вергилий говорит, что этот сын Екатерины и Тюдора впоследствии принял постриг в этом бенедиктинском аббатстве, где, видимо, получил имя Эдварда Бриджуотера. Там он и умер и был похоронен в 1502 году. Полидор Вергилий упоминает также о дочери Екатерины и Тюдора, постригшейся в монахини, но о ней не сообщает более ни один источник.

На протяжении двадцатых годов XV века война с Францией продолжалась под началом Бедфорда. В 1423 году англичане одержали победу в битве при Краване, а затем в 1424 году при Вернёе. К концу 1425 года они контролировали Мэн и Анжу.

В 1428 году граф Солсбери, игнорируя предупреждение Бедфорда, двинулся в наступление на войска дофина и осадил Орлеан. Бедфорд встревожился, так как осознавал, что, несмотря на правительственную пропаганду, предназначенную воодушевить и поднять народ на войну, все меньше англичан хотело сражаться с французами, а парламент отказывал короне в финансовой поддержке, потому что казна опустела.

До сих пор под контролем дофина находилась часть Франции, расположенная к югу от Луары и за пределами занятого англичанами герцогства Аквитанского. К 1428 году удача совсем изменила ему, и его люди были совершенно деморализованы. В этот момент к его двору прибыла крестьянская девица Жанна д’Арк, которая утверждала, будто слышала ангельские голоса, призывавшие ее освободить Францию от английского владычества. Наконец она убедила дофина позволить ей возглавить защиту Орлеана. Последовала блестящая победа французов, ознаменовавшая поворотный пункт в войне: судьба отныне благоприятствовала французам, и, напротив, после битвы при Орлеане фортуна отвернулась от англичан, которые с появлением Жанны д’Арк стали вести счет своим неудачам. Их разгром при Орлеане в 1429 году стал первым крупным поражением, которое они понесли после смерти Генриха V. Но впереди их ждали худшие катастрофы.

После еще одной победы под Пате в 1429 году Жанна повела дофина в Реймс. Там, в стенах собора, видевшего венчание на царство его предков, он был коронован под именем Карла VII и помазан священным елеем 18 июня в ее присутствии. Даже сейчас англичане, возможно, могли спасти положение. Они не сделали этого по той простой причине, что их усилиям препятствовали ожесточенные раздоры знати в совете.

5 ноября в Англии тоже состоялась коронация: Генрих VI был венчан на царство в Вестминстерском аббатстве. Коронация оказалась серьезным, долгим испытанием для мальчика, которому не исполнилось и восьми лет, но Генрих выдержал его с достоинством, степенно и торжественно, несмотря на то что корона была слишком тяжела и носить ее было неудобно. Это событие не сопровождалось многочисленными празднествами и увеселениями; в Лондоне, вопреки обычаю, водоводы не били бесплатным вином, ибо совет опасался, что король увидит пьяных на улицах. Вместо этого вино наливалось каждому в кубок. Несмотря на предосторожности, на улицах собрались такие огромные толпы, что несколько человек задохнулись в давке. Для кое-кого из карманников этот день завершился в темнице, а в Смитфилде желающих ожидало альтернативное развлечение – сожжение на костре еретика.

Ритуал коронации должен был ознаменовать восшествие Генриха на трон и начало его самостоятельного правления, однако он явно был еще слишком юн, чтобы властвовать самодержавно. Совет по-прежнему будет править от его имени несколько лет под началом Глостера и Бофорта, все еще смертельно враждовавших друг с другом. Коронация, кажется, вскружила юному Генриху голову, ибо вскоре после нее Уорик стал жаловаться совету, что король слишком преисполнился сознания своего монаршего статуса и «по оной причине весьма вознегодовал на телесные наказания его королевской особы». Совет вызвал Генриха пред свои очи и предупредил, что он, пусть отныне и король, обязан слушаться гувернера. Но Уорик не всегда прибегал только к строгой дисциплине и, по-видимому, искренне привязался к своему воспитаннику. В 1430 году он изготовил для королевской лошадки маленькую упряжь, отделанную золотом, и разыскал для Генриха несколько игрушечных мечей, «дабы король учился играть с ними в нежном своем возрасте».

В 1439 году, к великой радости англичан, герцог Бургундский взял в плен Жанну д’Арк и продал ее своему союзнику, Бедфорду. В мае 1431 года, признанная виновной в колдовстве, она была передана церковью светским властям и сожжена на костре в Руане в присутствии кардинала Бофорта. Впрочем, ее смерть вовсе не предвещала, что удача вновь начнет улыбаться англичанам во Франции.

Генрих VI во время суда над Жанной находился в Руане, но не присутствовал при ее казни. Вскоре после этого он с кардиналом отправился в Париж. Бедфорд отчаянно пытался вернуть власть над Францией, пока не станет слишком поздно, и решил, что надобно возложить на Генриха французскую корону, дабы тем самым уменьшить эффект от коронации Карла VII, состоявшейся годом ранее. Соответственно, Генрих был коронован в соборе Нотр-Дам 16 декабря 1431 года.

Французы возроптали против английского короля. Воодушевленные прежде невиданным, небывало энергичным подъемом национализма, они вознамерились изгнать захватчиков и возвести на трон Карла VII. В те самые часы, когда проходила коронация Генриха в Париже, на улицах бесчинствовала толпа, а некоторые аристократы спешили на помощь Карлу. Коронация оказалась одной из немногих неудач Бедфорда, и он осознавал это. Решив, что французами владеют настроения весьма опасные, он почти тотчас же отослал Генриха домой в Англию, завершив тем самым его первый и единственный визит на континент.

Встретив восторженный прием у своих подданных, Генрих вновь приступил к учению. Он делал немалые успехи, прочитал много хроник английской истории и в особенности заинтересовался Альфредом Великим, которого впоследствии тщетно попытается канонизировать. В 1432 году, в возрасте одиннадцати лет, Генрих все еще проявлял упрямство, а по временам так бунтовал против воспитательных мер, что его измученный гувернер снова пожаловался совету на своеволие и капризы мальчика. Лорды уверили его в своей поддержке. По-видимому, Генрих весьма негодовал на телесные наказания, которым подвергают его за провинности, и часто угрожал обрушить на Уорика страшное возмездие, когда достигнет совершеннолетия. Однако лорды совета дали понять королю, что Уорик прибегает к наказаниям с их полного одобрения. Кроме того, совет позволил Уорику отсылать любых товарищей – сверстников короля, которые отвлекали его от занятий и оказывали на него дурное влияние.

Ричард, герцог Йоркский, достиг совершеннолетия в 1432 году, когда ему исполнился двадцать один год. За два года до этого он был назначен на высокий пост лорда – верховного констебля Англии, то есть отвечал отныне за оборонительные сооружения страны, а в 1431 году сопровождал Генриха VI во время его визита во Францию. Сейчас, 12 мая, Йорк был официально признан графом Марчем, Ольстерским и Кембриджским по наследственному праву, хотя прежде его отец был объявлен вне закона, лишен титулов и земель. Впрочем, ему позволили вернуть себе имения только после того, как он согласился заплатить королю в течение пяти лет 1646 фунтов 0 шиллингов и 6 пенсов (1646,025 фунта) за оказанную ему честь. В 1433 году его посвятили в рыцари ордена Подвязки.

Несмотря на его огромное состояние и близкое родство с королем, а может быть, именно поэтому Йорку не предложили место в королевском совете и не пригласили участвовать в управлении государством. В окружении короля нашлись те, кто опасался, что Йорк, если предоставить ему слишком много власти, попытается захватить трон, и потому было решено назначать его исключительно на военные посты.

Теперь Йорку принадлежали обширные земельные угодья в Уэльсе, Ирландии и в тринадцати английских графствах. Основная часть его земель располагалась к северу от Валлийской марки. От своего дяди Марча он унаследовал сказочное состояние Мортимеров, сделавшись богатейшим вельможей и крупнейшим помещиком Англии. Кроме того, он владел величественными замками Ладлоу и Фозерингей, а также замком Бейнардс в Лондоне. В 1436 году его доход составлял по крайней мере 3231 фунт, возможно, и в два раза больше, а к 1443–1444 годам его прибыль от одних только пограничных валлийских поместий выросла до 3430 фунтов чистого дохода. Хотя он сохранял верность королю, богатство и множество могущественных родственников и свойственников превращало его в потенциально опасного соперника в борьбе за власть, с которым приходилось считаться.

В 1433 году в истории Ланкастеров наметились две гибельные тенденции. Первая заключалась в том, что Бургундия стала охладевать к Англии, а их дружественные узы – ослабевать. После того как в 1432 году умерла от родов жена Бедфорда Анна Бургундская, Бедфорд вступил в брак с Жакеттой Люксембургской, прекрасной дочерью графа де Сен-Поля. Герцог Бургундский возражал против этого союза по различным политическим причинам, и с тех пор Англия и ее крупнейший союзник постепенно стали отдаляться друг от друга.

Сейчас стало очевидно, что у Англии нет средств для продолжения войны. Бедфорд тяжело заболел, и его главным желанием было заключить с французами почетный мир, пока Англия не потерпела позорное поражение. Глостер предсказуемо препятствовал любым его попыткам убедить совет, что именно это – самый разумный образ действий, зная, что, если война завершится, Бедфорд вернется в Англию и лишит его власти, сместив со всех постов. К 1434 году герцог Бургундский уже вел собственные мирные переговоры с Карлом VII и в этом же году отправил Генриху VI письмо, в котором извещал об официальном разрыве их союза. Увидев, что герцог Бургундский в своем послании обращается к нему не как к королю Франции, юный Генрих расплакался, а когда весть об охлаждении герцога Бургундского к Англии достигла Лондона, в городе вспыхнули мятежи и проживающих в стране фламандцев, подданных Бургундии, стали линчевать на улицах. Впрочем, было ясно, что без поддержки Бургундии англичанам Францию не одолеть.

Кардинал Бофорт и многие другие члены совета согласились с Бедфордом, что единственным выходом остается заключение мира, но Глостер упорно стоял на своем: политику Генриха V надобно продолжать до победного конца. Совет зашел в тупик.

Вторая опасная тенденция заключалась в том чрезмерном влиянии, которое приобрел на королевский двор Уильям де ля Поль, граф Саффолк. В 1433 году Саффолк был назначен управляющим двора благодаря своей дружбе с юным королем и умению притворяться эдаким благодушным, снисходительным дядюшкой. Однако в сущности он был алчным, честолюбивым, эгоистичным человеком, преследующим только собственные цели, а в своем назначении видел идеальную возможность обогатиться сверх всякой меры.

Де ля Поли происходили от купца-уроженца Халла (Гуля), который снискал королевское расположение, ссужая деньги Эдуарду III. Дед Саффолка, Майкл де ля Поль, был фаворитом Ричарда II, который и удостоил его графского титула. Его сын, второй граф, в 1399 году поддержал Болингброка и был вознагражден обширными поместьями в Восточной Англии. Он погиб в Арфлёре в 1415 году, а его сын, третий граф, пал под Азенкуром.

Уильям де ля Поль приходился третьему графу дядей. Семнадцать лет он верно служил дому Ланкастеров во Франции, где подружился с графом Солсбери. Солсбери поддерживал кардинала Бофорта, а в 1430 году, после смерти Солсбери, Саффолк женился на его вдове, Алисе Чосер, внучке поэта Джеффри Чосера, и примкнул к группировке Бофорта. К 1434 году он стал энергично выступать за заключение мира с Францией.

Наделенный приятной внешностью и любезными манерами, он был опытным и сведущим воином, разделяющим высокие идеалы рыцарства. Подобно многим крупным феодалам, он часто ставил свои интересы выше интересов королевства, хотя действительно искренне верил в необходимость заключения мира, единственный политический курс, который он когда-либо последовательно поддерживал. Приверженность его любым другим политическим линиям и стратегиям зависела от того, насколько популярны они были среди его сторонников и населения, ибо он никогда не предпринял бы ничего, что могло ослабить его позиции.

Саффолк обладал не очень большими земельными владениями, поэтому стремился обрести богатство и с этой целью начал оказывать значительное влияние на короля. Мальчик был совершенно очарован им и, в свою очередь, непрестанно осыпал Саффолка дарами, будь то земли или доходные посты и назначения.

Благодаря основательному, серьезному обучению у Уорика Генрих, к немалой тревоге совета, стал проявлять преждевременный интерес к политике. Лорды не готовы были позволить двенадцатилетнему мальчику вмешиваться в управление государством, даже если этот мальчик был их монархом. Более того, стало очевидно, что Генрих легко подвергается чужому воздействию, и совет, осознав это, в 1434 году предупредил его, чтобы он избегал придворных интриг и противился влиянию посторонних лиц, жаждущих добиться от него чего-либо. Время от времени он посещал заседания совета, а однажды выступил посредником между Глостером и Бофортом. Как и все остальные, он опасался вражды между своими дядьями, а как-то раз повелительным тоном приказал им перестать ссориться из-за пределов власти, данной и одному, и другому.

К осени 1435 года, когда стало понятно, что французы нарушают условия договора, заключенного в Труа, в Англии последовали жаркие дебаты, какую же политику избрать в ответ на это коварство, причем Глостер хотел навязать французам соблюдение договора силой, а Бофорт, занимавший более реалистичную позицию, настаивал на заключении мира. Европейские державы провели мирную конференцию в Аррасе, на севере Франции, и англичане отправили туда свое посольство. Впрочем, их посланники стали предъявлять французам чрезмерные требования и проявили неуместное упрямство, когда речь зашла об отказе Генриха VI от притязаний на французский трон. Глубоко возмущенные, они покинули совещание, невольно дав герцогу Бургундскому карт-бланш на ведение мирных переговоров с Францией на своих условиях, и подорвали доверие к «партии мира» в Англии, временно передав бразды правления Глостеру.

Пока Бургундия и Франция обсуждали свой союз, Бедфорд умер в Руане в ночь на 15 сентября 1435 года. Шесть дней спустя Филипп и Карл подписали Аррасский договор, возвестивший завершение ланкастерского владычества во Франции. Услышав эту весть, Генрих VI разрыдался.

Смерть Бедфорда, последовавшая тотчас же после побед Жанны д’Арк и предательства Бургундии, сокрушила англичан во Франции и ознаменовала падение империи Плантагенетов. А еще она предвещала Англии трагедию, ведь никто, кроме Бедфорда, не в силах был сдерживать соперничество и амбиции Глостера и Бофорта. После его смерти их постоянная борьба за власть сделалась более напряженной, особенно с тех пор, как Глостер сменил своего брата в качестве предполагаемого престолонаследника и почувствовал, что этот статус должен отныне обеспечить ему надлежащее превосходство.

Кроме того, совет озаботился вопросом, кто же теперь, во время кризиса, займет место Бедфорда во Франции. В Англии трудно было найти человека подобного масштаба, и такое решение нельзя было принимать в неуместной спешке. Тем временем точка зрения Глостера возобладала, и оставшиеся во Франции английские войска обрушились на оккупированные территории с яростью, призванной устрашить мятежное население и усмирить его раз и навсегда. Эта политика выжженной земли недорого обошлась англичанам, если говорить о финансовой стороне кампании, но стоила куда больше в долгосрочной перспективе, ибо французы теперь вдвойне преисполнились решимости изгнать их.

События осени 1435 года побудили юного короля, теперь приближавшегося к своему четырнадцатому дню рождения, во всеуслышание заявить о своих политических взглядах и глубже заинтересоваться политикой. Бофорт и Саффолк сумели убедить его, что политику его отца нельзя продолжать и что мир остается единственным реалистичным выбором.

В начале 1436 года совет решил, что на посту наместника Нормандии и регента Франции Бедфорда должен сменить Йорк. Еще молодой летами, он тем не менее был первым вельможей королевства, а его высокое положение требовало назначения на высокую должность. Совет надеялся, что это назначение удовлетворит его амбиции и удержит его от вмешательства в политику в Англии. Однако Йорку не хватало военного опыта, и он получал недостаточную поддержку в совете и в парламенте, а последний раз за разом отказывался дать ему требуемые средства на ведение войны. Вместо этого от него ожидали, что он будет выплачивать денежное довольствие солдатам, финансировать свои кампании и тратить деньги на административные нужды из собственного кармана. Он не добился особых успехов, воюя с французами, которые в апреле 1436 года вернули себе Париж, изгнав англичан, чья власть теперь ограничивалась Нормандией, Гасконью, Аквитанией и Английским Кале (Пейл-Кале). Единственным, что удалось обрести Йорку, был военный опыт, который весьма пригодится ему в будущем.

Как будто судьба уготовила Генриху недостаточно несчастий, в 1436 году он осознал, что его мать умирает, возможно, от рака. В этом году, беременная своим последним ребенком, королева Екатерина удалилась в аббатство Бермондси, обитель, любимую представительницами королевской семьи и знати, дабы там за ней ухаживали монахини. Опека над ее детьми от Тюдора была поручена Саффолку, а королю постоянно сообщали о ее самочувствии. Нет никаких свидетельств, которые подтверждали бы более поздние слухи о том, что совет якобы только тогда узнал о тайном браке королевы и в наказание заточил ее в аббатстве.

Впрочем, сколь бы сдержанно ни повела себя Екатерина, удаляясь в Бермондси, королевская семья не вовсе сумела избежать скандала. Молодая вдова Бедфорда, Жакетта, в 1436 году произвела фурор, выйдя замуж за нортгемптонширского сквайра Ричарда Вудвилла, значительно уступавшего ей знатностью рода и не имевшего никаких достоинств, кроме привлекательной внешности. Но в конце концов пересуды об этом союзе утихли, и молодая чета поселилась в Графтоне, где у них родилось шестнадцать детей. Впрочем, засим Вудвиллы отнюдь не исчезли с исторической сцены.

В Бермондси состояние здоровья Екатерины быстро ухудшилось. 1 января 1437 года, зная, как она выразилась в завещании, что приближается к «безмолвному финалу этого долгого и мучительного недуга», она отдала последние письменные распоряжения. В них она не упоминала ни Оуэна Тюдора, ни их детей. Вместо этого она назначала Генриха VI своим душеприказчиком и просила его «непременно с нежностью и заботой исполнить мое желание»: она не уточняла, какое именно, но король, вероятно, знал об этом. Он почти наверняка навещал ее во время болезни, и почти наверняка ее просьба касалась ее детей и, возможно, мужа.

Королева родила дочь, вскоре умершую, и затем, 3 января, после тяжких страданий, скончалась. Король председательствовал в парламенте, когда ему принесли горестную весть. Екатерина была погребена с королевскими почестями в приделе Богоматери Вестминстерского аббатства, но величественная гробница, воздвигнутая в память ее Генрихом, была разрушена, когда часовню снесли, чтобы освободить место для часовни Генриха VII в 1509 году, и с тех пор тело ее оставалось непогребенным и как некая жутковатая диковина было выставлено в открытом гробу на всеобщее обозрение. В 1669 году мемуарист Сэмюэль Пипс созерцал его, дерзко заключил в объятия и поцеловал, «предаваясь размышлениям, что я и вправду облобызал королеву». В XVIII веке кости Екатерины все еще не распались, обтянутые истончившейся плотью, напоминающей дубленую кожу, и лишь в 1878 году они пристойно упокоились под древней алтарной плитой в часовне, воздвигнутой на «заупокойный вклад» Генриха V.

После смерти Екатерины Оуэн Тюдор попытался вернуться в Уэльс, но был перехвачен людьми Глостера и заточен в тюрьме Ньюгейт. В чем именно заключалось его преступление, нигде не зафиксировано письменно, и, по сути, все это дело держалось в строжайшем секрете. Нельзя исключать, что совет, не желая предпринимать что-либо против Тюдора, пока была жива мать короля, сейчас возжаждал покарать его за то, что он ее скомпрометировал. Именно такую причину приводит Полидор Вергилий, писавший в царствование внука Тюдора, Генриха VII. Однако совет тщетно пытался сохранить эту историю в тайне, поскольку, пока Тюдор пребывал в Ньюгейтской тюрьме, в обществе быстро распространилась весть как о его аресте, так и о его браке с покойной королевой.

После этого детей Екатерины от Тюдора отдали под опеку Екатерины де ля Поль, сестры Саффолка, настоятельницы аббатства Баркинг. Эдмунда и Джаспера, а возможно, и их сестру, впоследствии принявшую постриг, поселили в аббатстве Баркинг в Эссексе, а настоятельнице выдавали по пятьдесят фунтов в год на их содержание. Она обязалась предоставить им стол, кров и одежду, и обоим разрешили иметь при себе слуг, которые ходили за ними, как полагалось им по положению, ведь они были сводными братьями короля.

К концу 1437 года совет, раздираемый враждующими группировками, перестал действенно функционировать, а коррупция и неэффективность, уже царившие в местных органах управления во многих областях, начали поражать и центральное правительство. Влияние Саффолка, прежде ограничивавшееся королевским двором, подчинило себе и совет, где он сплотил вокруг себя группу знатных лордов, во что бы то ни стало желавших заключить мир с Францией, а возглавлял ее Бофорт, который давно выступал за подобный политический курс. Война опустошила казну, и корона давно уже находилась на грани банкротства, а доходы ее упали более чем на треть. Король задолжал своим заимодавцам 164 тысячи 815 фунтов и не мог заплатить долги, поскольку его ежегодный доход тогда составлял всего 75 тысяч 100 фунтов. Совет не в силах был решить и эти проблемы.

Не лучше обстояли дела и во Франции, где предсказывали, что совсем скоро англичан изгонят и с тех земель, которые они еще удерживали. Йорк, с помощью великого военного стратега Джона Толбота, графа Шрусбери, сумел вытеснить французские войска из Нормандии, и совет, зная, что срок его службы завершится в апреле 1437 года, попросил его остаться. Йорка не соблазнило предлагаемое финансовое вознаграждение и весьма разгневало нежелание правительства выплатить ему те суммы, что оно ему задолжало, а потому он отказался и вернулся в Англию. Совет снова столкнулся с проблемой, кто же будет командовать английской армией во Франции.

Сейчас Генриху VI, шестнадцати лет от роду, предстояло не только решать эти многотрудные задачи, но и утвердить свою власть над лордами совета, которые столь долго держали в своих руках бразды правления. 12 ноября 1437 года он объявил себя совершеннолетним и взял на себя управление страной. С окончанием несовершеннолетия монарха совет вернулся к своей традиционной роли совещательного органа при короле, хотя он неизмеримо укрепился за пятнадцать лет независимого правления. Прочно утвердившись на троне, Генрих VI заново назначил всех членов совета на те должности, которые они занимали прежде, при условии что они пообещают не разбирать никаких важных государственных дел, не посоветовавшись первоначально с королем. Достигнув совершеннолетия, король освободил Уорика от обязанностей гувернера и назначил его своим наместником во Франции, где он занял пост, оставленный Йорком, и с честью служил королю до самой своей смерти в 1439 году.

Хотя молодой король неизменно поддерживал мирную политику Бофорта, он не готов был отказаться ни от французских земель, все еще удерживаемых англичанами, ни от титула французского короля. Ему недоставало силы и опыта открыто противостоять Глостеру, особенно когда герцог с жаром заводил речь на свою любимую тему, о том, что священный долг Генриха – исполнить желания его могущественного отца. Чтобы упрочить свое положение, Генрих пытался заручиться поддержкой приближенных, награждая их необычайно щедрыми дарами, жалуя обширные земли и крупные денежные суммы тем, в чьей дружбе был заинтересован. Совет, обеспокоенный столь неумеренной расточительностью, вскоре уже предостерегал его от граничащей с мотовством щедрости и напоминал о необходимости копить деньги.

Если бы в Англии в это время появился сильный и решительный правитель, это могло бы спасти положение, ведь могущество знати он направил бы тогда в другое русло, твердой рукой насаждал бы закон и порядок и успешно продолжил бы войну с Францией или заключил бы с ней почетный мир. Генрих VI не был сильным королем, и ему не суждено было стать таковым; к тому же его нисколько не привлекала воинская слава. В этом-то и заключалась трагедия дома Ланкастеров.

1.Мор Т. История короля Ричарда III (неоконченная) / Перевод с англ. и лат. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова // Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973. С. 139.

2.Там же. С. 132.

3.Прозвище Джона Гонта (англ. John of Gaunt) происходит от средневекового английского названия города Гента во Фландрии, где он появился на свет.

4.Цитата из проповеди Джона Болла (John Ball), отлученного от церкви священника, участника крестьянского восстания под предводительством Уота Тайлера. См.: Алексеев М. П. Литература средневековой Англии и Шотландии. М., 1984. С. 135–137.

5.Цены 1450 года можно примерно представить в ценах 1995-го, умножив на 234. Таким образом, доход герцога Йоркского в ценах 1995 года составлял бы около 702 тысяч фунтов. Множитель 234 получен путем следующих подсчетов.
Цена квартера пшеницы в 1450 году по сравнению с 1914 годом возросла в 4,68 раза.
Уровень цен в период между 1914 и 1995 годом вырос в 50 раз. После 1914 года пшеница не может считаться надежным показателем цен (поскольку расходы на еду упали вместе с ростом доходов, а искусственные цены на пшеницу 1930-х годов не дают представления о ее реальной стоимости). Поэтому за надежный показатель можно принять индекс розничных цен в период с 1914 по 1995 год, который вырос в 50 раз: 4,68 × 50 = 234. Этими подсчетами я обязана доктору Р. Б. Уэйру, ректору Дервент-колледжа Йоркского университета и преподавателю истории экономики. – Примеч. автора.

6.В оригинале «The Merchants of the Staple». Речь идет о торговой компании, зарегистрированной особым королевским указом в 1319 году и в 1363 году получившей от английского короля разрешение на монопольный экспорт английской шерсти через склад во французском городе Кале, в занятой англичанами в ходе Столетней войны Нормандии. Несмотря на скромное название, компания обладала значительным весом и могуществом и весьма способствовала развитию английской торговли.

7.Цит. по: Колесников Б. И. Традиции и новаторство в шотландской поэзии XIV–XVIII веков (к вопросу об исторических корнях английского романтизма). М., 1970. С. 62.

8.«Парижский домохозяин» («Le Ménagier de Paris», 1393) – сборник наставлений, касающихся правил благопристойности и ведения домашнего хозяйства. Строится в форме предписаний, даваемых пожилым мужем молодой жене. Вариант французского Домостроя.

9.1 Коринфянам 7: 9.

10.Около 173 см.

11.Около 143 см.

12.Около 183 см.

13.Их гробница погибла во время Великого лондонского пожара 1666 года. – Примеч. автора.

14.«О сожжении еретиков» (лат.).

15.В оригинале безумец носит прозвище «the Mummet». Словом «Mummet» («Mommet») в Йоркшире, Уорикшире и Девоншире обозначался призрак, демон, бродящий по ночам и несущий гибель смертным. Своим обликом (неестественной худобой, истощенностью и лохмотьями, в которые был облачен) походил на извлеченный из могилы скелет и напоминал пугало. Изначально, видимо, ассоциировался с человеческой жертвой, которую в древние времена погребали на возделываемом поле, чтобы вымолить у потусторонних сил обильный урожай.

16.См.: Шекспир У. Генрих V. Акт I. Сцена 1. Перевод Е. Бируковой.

17.Кроме королевского достоинства (лат.).

18.Речь идет о Тите Ливии Фруловизии (Тите Ливии Фруловези) (англ. Titus Livius of Forli, итал. Tito Livio da Forli, 1400–1456 (1457?)), итальянском поэте, историке и гуманисте.

19.В оригинале «parfait, gentil knight»; цитируется описание рыцаря из «Общего пролога» к «Кентерберийским рассказам» Джеффри Чосера. («Как истый рыцарь, скромность соблюдал» / Перевод с англ. И. Кашкина // Чосер, Джеффри. Кентерберийские рассказы. М., 1973. С. 35).

20.В Твои руки, Господи, в самом конце предаю себя (лат.).

21.Екклесиаст 10: 16.

Bepul matn qismi tugad.