Kitobni o'qish: «Тьма у трона»

© Лилит Э., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

I
Чума

Глава 1
После победы

Великая княжна Александра уехала на следующий день. Куцая вереница последовавших за ней бесогонок была столь малочисленна, что недотягивала даже до отряда: многие пали в бою, других – смыла волна возмущения, прокатившаяся по высшему обществу. В ночь, когда благородные семейства сбивались в кучу за закрытыми дверьми особняков или в полутемном прибежище церквей, ни у кого бы не вышло скрыть свое отсутствие. Те, кто, несмотря ни на что, вышли защищать город, раскрыли свою тайну так же верно, как те, кому в пылу сражения не повезло потерять двухцветную маску. Семьи всеми силами старались держать слухи в узде, но те все равно разлетались со скоростью лесного пожара, и множество молодых девиц уже «изъявило желание» удалиться в монастырь или далекое провинциальное имение. А уж сколько оказалось под домашним арестом, можно было только гадать. Те же, кто последовал за Александрой, уходили навсегда. Как и она сама.

Граф Пален вошел с известием об отъезде Александры, как раз когда Алексей кончал зачитывать составленный Толем рапорт о потерях. Император помрачнел так, что стало ясно: до последнего не верил, что дочь в самом деле уедет.

– Ну хорошо же, – процедил он. – Посмотрим, как ей понравится общество замшелых московских стариков или нравы тех, кто живет в глубинке.

Алексей дочитал рапорт. Здесь не было фамилий, только числа. Но за каждой цифрой скрывались надгробие, раздавленная горем семья и дыра в строю. Затыкать эти дыры было некем.

Император словно прочитал его мысли.

– Скоро вернутся войска фельдмаршала. Первый Консул великодушно пообещал, что и захваченных пленных вернет без выкупа. До тех пор обойдемся подкреплениями из ближайших городов и гвардией.

– Ни в гвардии, ни в войсках за границей нет бесогонов, – заметил Алексей.

– Знаю. – Император отложил перо, которым подписывал бумаги, пока слушал рапорт, и потер виски. – Но с главной угрозой покончено, мы можем позволить себе сократить число патрулей, а гвардия сейчас важнее бесогонов. Цесаревич вчера верно сказал: союз с Францией не понравится многим.

– Вы слишком плохо думаете о своих подданных, ваше величество, – добродушно возразил Пален. На его дружелюбной медвежьей физиономии сияла особенно приятная улыбка. – После такой победы вас будут возносить до небес. Вам бы теперь устроить огромное торжество, чтобы еще больше укрепить этот радостный дух…

Император скривился.

– О каком торжестве может идти речь, когда я потерял двух дочерей и столько хороших людей?

От того, как он ставил Александру в один ряд с погибшей Еленой, Алексею стало не по себе.

– Разумеется, выдержать траур необходимо, – не смутился Пален. – Я понимаю, что сейчас вашему величеству противны мысли о веселье, но нужно ведь думать и о том, как сохранить этот добытый кровью мир.

Император со вздохом отбросил поднятое было перо.

– Тогда вы этим и займетесь. Но не раньше, чем через две недели.

Пален почтительно поклонился.

* * *

Несмотря на исключительные обстоятельства, утренний развод войск проходил как всегда. Александр из-за своего ранения был освобожден от обязанностей, но с Константина и прежде дотошный донельзя император спрашивал даже строже обыкновенного, распекая Измайловский полк за мельчайшие оплошности. Великий князь кривил губы, но не отвечал – понимал, что пререкаться с отцом себе дороже.

Аркадий Нелидов, адъютант императора, сегодня держался от него на еще более почтительном расстоянии, чем обычно. Несчастный юноша был бледен и то и дело нервно оглядывался, точно боясь, что его в любую минуту могут арестовать и отправить на гауптвахту. Император же брата своей изгнанной фаворитки не замечал вовсе.

Вчерашние мысли и разговоры теперь казались Алексею блажью. Все осталось прежним: пасмурным и тягостным. Солнце было скрыто непроницаемым пологом туч. Шрам от Разлома исчез. Жизнь вернулась на круги своя.

Когда со смотром было покончено, император велел подать лошадей и бросил Алексею:

– Проедьтесь со мной. Хочу посмотреть, что сталось с городом, но без топочущего позади охранного эскорта.

На первый взгляд казалось, что город живет своей жизнью, будто вчерашнего и не было. Прохожие спешили по делам, колеса карет и копыта лошадей месили снег. Офицеры и чиновники, знавшие императора в лицо, выскакивали из экипажей, чтобы отдать ему должные почести, простые же люди не признавали государя во всаднике в простом военном мундире и продолжали думать о своем. Но чем дальше они ехали, тем отчетливее Алексей понимал, что царившее вокруг спокойствие обманчиво. Многие лица покрывала засохшая корка горя и страха, да и полоумных оборванцев, скитавшихся по переулкам, как будто стало больше. И взгляды у всех были какие-то ошалевшие… Бесов простые люди не видели, но, как кошки, чуяли в воздухе что-то темное и тревожное, так что едва ли кто-то из них спал спокойно прошлой ночью. И конечно, там, где разломные твари в первую же минуту смели солдатские заслоны, они принесли на своих крыльях смерть. Приказ горожанам скрываться в церквях был отдан, когда битва уже началась, так что Алексей не сомневался: ближайшие к разлому дома доверху набиты обугленными трупами. Хорошо хоть он больше не комендант – пусть Пален с Долгоруковым разбираются, куда девать все эти тела.

И все-таки кое-где нет-нет да раздавались радостные восклицания. Из распахнутых дверей трактира донесся громогласный тост за здоровье императора, божьей силой спасшего их от французских нехристей. Откуда те взялись посреди столицы, оратор умалчивал. Император, услышав это, усмехнулся.

– Если мы вчера еще и каких-то французов побили, то надо в этом месяце выдать солдатам двойное жалование. Проследите за этим, граф.

Алексей до того не привык к новому титулу, что чуть было не закрутил головой в поисках того, к кому его величество обращался.

Они свернули к реке, и лошади зацокали по камням набережной. Редкие льдинки пухли на Мойке, как сгустки жира в бульоне. Не отрывая глаз от воды, император сказал:

– Граф Орлов вчера погиб.

Алексей встрепенулся.

– Разве он участвовал в битве?

– Не должен был. Когда-то он учился в вечернем классе, но при моей бабушке и уж тем более при матери силой в черно-белую гвардию никого не тащили. Ну а я не желал видеть в своих войсках убийцу моего отца, да и стар он уже был для военной службы. – Император прикрыл глаза, такие же серые, как наледь на плитах набережной. – Они с дочерью были в фамильном особняке, нашли убежище в домовой церкви. Но когда бесы вырвались из разлома, Орлов выбежал на улицу со шпагой и погиб в бою.

– Это… храбро, – сказал Алексей, хотя, возможно, правильнее было сказать «глупо». Что взбрело в голову цареубийце, чтобы тот решился на такой самоубийственный поступок? Неужели искал искупления грехов?

– Храбро, – не стал спорить император. – Прожить жизнь достойно он не сумел, но хоть умер доблестно. Только дочь его жаль. Тяжело это – стоять на похоронах своего отца.

Алексей сглотнул. Он это испытал на своей шкуре.

Император обернулся к нему:

– Покажите-ка вашу шпагу.

Алексей недоуменно повиновался.

Император, придержав лошадь, наклонился, разглядывая клинок. Щелкнул по нему пальцем, прицокнул языком.

– Заряда в ней почти не осталось. Вам нужна новая – эта в любой стычке может не выдержать.

Алексей подскочил в седле.

– Не может быть, чтобы уже! – вырвалось у него.

– Вы сами знаете, дольше четырех месяцев холодное оружие из освященной стали обычно не служит. То, что эта шпага не подводила вас так долго, заслуга всех церквей и соборов, где ее освящали. Но даже у такой мощной закалки есть срок.

– Но… – Алексей чуть было не брякнул «но она же особенная!». Да, шпага была особенной – для него. От этого она не поднималась над законами природы.

Император вгляделся в его исказившееся лицо.

– Чего это ты? Уж для тебя-то сыщем шпагу не хуже. А если Мальта снова станет нашей, то, может, оттуда пришлют что-нибудь особо выдающееся.

Сокровища госпитальеров Алексея не интересовали.

– Ничего, ваше величество, просто… Эта шпага мне столько раз жизнь спасала, обходиться без нее будет трудно.

– Разве это причина? Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку. Если дело только в этом…

– Не только, – выдавил Алексей сквозь душащее смущение. – Это подарок вашего величества. Он мне очень дорог, и мне нравится иметь его при себе.

Секунду император молчал. Потом его глаза довольно блеснули.

– Ну так бы сразу и сказал, – приподняв уголки губ, он вернул Алексею шпагу. – Тогда посмотрим, что можно сделать. Церковь повторным освящением не занимается, но я спрошу у графа Литте – быть может, у госпитальеров есть свои способы.

Алексей вложил шпагу в ножны и послал лошадь вслед за тронувшимся в путь императором.

«Нелидова права, – подумал он, чувствуя, как распирает грудь молчаливая светлая благодарность. – Конечно же, он добрый – даже от таких мелочей не отмахивается…»

Если бы только его величество с Александром верили друг другу больше…

Когда на обратном пути лошади миновали Дом вольного экономического общества, рядом остановился едущий мимо экипаж. Алексей ожидал привычного ритуала приветствия, но выпрыгнувший из кареты мужчина крикнул:

– Ваше величество, я вас весь день ищу!

Это был лорд Уитворт.

Они остановили лошадей. Если смотреть на него с седла, английский посланник уже не казался таким высоким и напыщенным. Надменную чванливость сегодня заменяло взволнованное раздражение.

За его спиной в глубине кареты сидела женщина с надменно вздернутым подбородком, и не подумавшая вылезти вслед за своим спутником. Приглядевшись к ее точеному профилю, Алексей признал госпожу Жеребцову.

– Искали? – удивился император. – Зачем? Вы забыли, как испрашивать аудиенции?

Уитворт ответил хмурым взглядом.

– Если слухи правдивы, генерала Бонапарта вы не заставляли испрашивать аудиенции.

– Первого консула Бонапарта, – поправил император. – Согласитесь, правители стран общаются между собой по иным правилам. Но говорите, если вам так угодно. Я слушаю.

Уитворт подождал, не сойдет ли император на землю, но тот остался в седле. Помрачнев еще сильнее, Уитворт вздернул подбородок.

– Так это правда? Ваше величество заключили мир с Францией?

– Официального объявления еще не было. – Император поднял глаза к пасмурному небу. – Но если вам так важно знать, да. Боевые действия будут прекращены, а наша армия – возвращена назад. Господин первый консул оказал мне неоценимую услугу, я считаю своим долгом ответить ему той же любезностью.

– И вы так запросто нарушаете прежние договоренности? – Уитворт точно не верил своим ушам.

– Я нарушаю договоренности? – император сверкнул глазами. – Страны коалиции не оказали моим заграничным войскам и десятой доли поддержки, которую обещали! А уж вам и вовсе легко говорить – вы, англичане, разбрасываетесь золотом, но не людьми. Если думаете, что, отсиживаясь на своем острове, можете попрекать меня тем, что я недостаточно усердно воевал, вы так же глупы, как госпожа Жеребцова, которая думает, что я не разгляжу ее в полумраке этой кареты. Вы, Ольга Александровна, верно, забыли, как полагается приветствовать своего императора?

Силуэт в карете вздрогнул, и из сумрака вынырнула женщина, облаченная в серебристое платье из дорогого шелка. На ее лице одновременно читались опаска и приторная любезность. Ступив на талый снег, Жеребцова присела в глубоком реверансе.

– Извините, ваше величество, – выдохнула она, хлопая ресницами. – Я задремала прямо в карете, можете себе это представить?

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, – заметил император без улыбки. – Правила одинаковы для всех. Я вправе приказать арестовать вас за неуважение к государю.

Жеребцова побледнела. Мимо как раз проходил отряд гвардейцев, пришедших сменить караул.

– Вы, надеюсь, шутите, – вмешался Уитворт, хмуря брови. – В Петербурге теперь и женщин на гауптвахту отправляют?

Его величество ведь известен своими легкомысленными остротами…

– Отчего же не отправлять? Женщины – такие же мои подданные, как и все прочие. Или Ольга Александровна успела принять подданство Англии?

Выпад был лишен изящества, но Алексею и самому порядком надоело коченеть под зимним ветром. Ладно бы ради чего полезного, а тут – чванливый англичанин да сестра проклятых Зубовых, которая в ногах у его величества валяться должна за то, что тот не выслал ее вместе с братьями. И у них еще хватает наглости изображать оскорбленное достоинство…

– О нет, – отрывисто произнес Уитворт. – В том, что вы не делаете скидок женщинам, я имел возможность убедиться еще вчера.

Алексей не сразу осознал, что именно тот имеет в виду, но когда понял – несколько секунд был уверен, что император сейчас же затопчет английского посланника насмерть.

Вместо этого тот, сузив глаза, крикнул:

– Господа гвардейцы!

Патруль тотчас повернулся, готовый исполнить любое повеление. Император холодно улыбнулся.

– Будьте добры арестовать госпожу Жеребцову. Я начинаю подозревать ее не только в неуважении к государю, но и в опасных связях. Поручите ее заботам полицмейстера Чулкова.

Не дожидаясь ничьей реакции, он пустил лошадь к дворцу. Алексей поскакал следом. За спиной послышались шумные препирательства, но едва ли они могли чем-то помочь. Оглядываться Алексей не стал, однако от вопроса не удержался:

– Ваше величество, вы в самом деле собираетесь посадить ее в крепость?

Император поморщился.

– Разумеется, ее отпустят еще до ночи. Но если она хоть вполовину так же труслива, как ее братья, это отучит ее клевать носом рядом с императорским дворцом. Я дурак, что сразу не избавил себя от всего их семейства. – Он помрачнел. – А может, я дурак, раз на пятом десятке, уже вступив на престол, не могу забыть обиды, нанесенные мне в угоду моей матери. И как тут быть великим государем, если так и так окажешься шутом?

Алексей не сдержал удивления.

– Никто не посмеет назвать ваше величество шутом ни за проявленное милосердие, ни уж тем более за то, что вы не прощаете мерзавцам старых прегрешений!

– Да какие там прегрешения? – император фыркнул. – Так, мелкие пакости. Самому смешно от того, что до сих пор помню, как однажды имел неосторожность согласиться в чем-то с Платоном Зубовым, а тот всему столу объявил, что в таком случае, должно быть, сморозил страшную глупость. Такое незачем помнить, а я помню. Разве не глупо?

– Я вашему величеству не судья, – Алексей отвел глаза. – Но я вот помню в лицо каждого, кто поколачивал меня в кадетском корпусе.

«И слишком многие из них – все еще живут припеваючи».

– Да? – заинтересовался император. – А прогнал бы ты их всех со службы, будь это в твоей власти?

– Нет, ваше величество. – Они подъехали к крыльцу и спрыгнули в слякоть. – Если люди толковые – пусть гнут спины.

«И смотрят, как высоко вознесся я».

– Да были б толковые, – хмыкнул император.

И зашагал к лестнице.

Своих покоев цесаревич не покидал, на обедах и ужинах не присутствовал. Алексей надеялся, таковы были распоряжения лекаря, а не императора, но спрашивать, так ли это, боялся. Выходило, что осведомиться о здоровье Александра можно было только лично, но дел навалилось столько, что улучить минутку удалось только через неделю.

Александр сидел в кресле и читал что-то в бледном свете туманного дня. Больная нога покоилась на бархатной подушке, и приветствовать гостя ему пришлось сидя.

– Ты все-таки обо мне не забыл, – Александр улыбнулся, но как-то вяло. Может, лекарь поил его дурманящими снадобьями. – Садись, что на пороге стоять? Можем вместе почитать.

Алексей опустился на соседнее кресло и заглянул в дряхлую рукопись, поглотившую внимание Александра.

– Что это?

– Протокол допроса царевича Алексея. Видишь? Здесь подписался Петр Андреевич Толстой и сам Петр Великий.

– Зачем вы это читаете?

– Его величество прислал, – улыбка Александра трещала по швам. – С припиской, что из этого чтива я извлеку больше пользы, чем из трагедий Вольтера. Пока что извлек только то, что под пытками из человека можно вытащить любое признание.

По загривку прошелся холодок. Алексей открыл рот, чтобы подобрать оправдание, но не сразу нашел. Даже если это шутка, то слишком злая.

Помявшись, он выжал:

– Его величество просто предостерегает вас от новых необдуманных поступков. Вы же знаете, он никогда бы не поступил с вами так, как Петр Великий – со своим сыном. Да и Тайная Экспедиция уже не пытает людей.

Чего уж там, хотя вначале своего правления император велел установить на площадях виселицы – мрачное напоминание для тех, кто помышляет нарушить закон, – за эти два с половиной года никого еще не приговорили к смерти. Нет, император бы никогда…

Александр стеклянно рассмеялся.

– Какой хороший воспитательный прием. Странно, что бабушка не включила его в свое наставление о том, как полагается воспитывать детей.

– Ваше высочество…

– Не зови меня так! – Александр сам вздрогнул от своего резкого тона. Закрыл лицо рукой. – Господи… И зачем только он отменил указ о престолонаследии? Сделал бы цесаревичем Константина или Николая, а меня бы оставил в покое. Можно подумать, я хочу править! В гробу я видел и престол, и все эти придворные интриги.

– Александр Павлович, – голос Алексея до того не подходил для ласковых увещеваний, что он сам поморщился. – Вы слишком близко к сердцу принимаете слова, которые ваш отец сказал в гневе, в самый тяжелый день своей жизни.

Александр отшвырнул рукопись, будто ядовитую гадюку.

– Мне это прислали не в тот же день, – процедил он. – Графа Строганова не в тот же день отослали с дипломатической миссией. Александра уехала не в тот же день. И ты не заметил, что матушка с Куракиным все еще не возвратились из Гатчины?

– Потому что в городе пока небезопасно. Даже фасад дворца еще кое-где осыпается. Я бы тоже повременил возвращать сюда супругу с маленькими детьми.

Александр поморщился.

– Ты сам знаешь, что дело не в этом. Так никто не выскажет ему, что думает. И за меня некому вступиться.

Алексей устал повторять одно и то же.

– Вы так говорите, будто вас уже арестовали и готовятся заключить в крепость. Вам запрещено покидать покои?

– Моя нога мне запрещает.

Значит, нет.

– И, судя по тому, как хорошо вы осведомлены, кого куда отправляют и не отправляют, гостей к вам тоже пускают свободно.

– Некоторых – лучше бы не пускали, – буркнул Александр. – Граф Панин, кажется, вообразил себя моим новым лучшим другом. Все ходит справляться о моем самочувствии. Решил, что нашел во мне собрата по галлофобии.

– Так почему вы ведете себя так, будто вас держат в застенках Петропавловской крепости?

На лице Александра застыла тоска.

– Ну конечно ты во всем с ним согласен.

В этом дворце с тысячью ушей даже простое «не во всем» могло стать для Алексея роковым. Он вздохнул.

– Это правда, я слуга своего императора. Но еще я ваш друг. Мало кто желает мира между вами двумя так, как я. И если я верю, что еще не поздно все исправить, неужели не верите вы?

Грустная улыбка коснулась губ Александра.

– Кроме веры, мне ничего другого и не остается.

Сегодня он куда меньше походил на ангела и куда больше – на понурого щенка. Даже захотелось встрепать ему волосы, будто он не наследник престола, а его младший брат.

– Не горюйте, Александр Павлович. – Алексей поднялся с кресла. – И ради всего святого, почитайте что-нибудь не такое мрачное. Хотите, пришлю вам что-нибудь по военной тактике?

Глава 2
Черная хворь

Народные гулянья развернулись с таким размахом, что даже стали поговаривать о возвращении екатерининского века. До Рождества оставалось еще несколько дней, но горожане высыпали на улицу в ярких нарядах и незатейливых украшениях. Никто уже не ныл о запрете шляп, жилетов и особенных сочетаний цветов. Все хотели лишь одного: сбросить гнет минувшего ужаса и навсегда о нем позабыть.

Проезжая с утра по городу, Алексей всюду видел веселые лица, раскрасневшиеся от мороза и горячительных напитков. Оскальзываясь на льду, носились друг за другом ребятишки. За ними, заливаясь возбужденным лаем, рысили собаки. Тут и там торчали припорошенные снегом еловые ветви: кто-то прилаживал их на запятки карет, кто-то – к торцам крыш, кто-то – в пустующие зимой навесные горшки, заботливо укрепленные металлическими решетками в соответствии с последним указом императора. Даже о таких мелочах, как падающие на головы прохожих горшки с цветами, его величество находил время позаботиться… Впрочем, сейчас бо́льшую угрозу несли сосульки, всюду нависшие ледяными гроздьями. Однако Алексей, сам побывавший комендантом, понимал, что борьба с ними – сизифов труд, и не спешил пенять Долгорукову за нерадивость.

Торжественный прием в Зимнем дворце был столь большим и важным событием, что не явиться было нельзя, даже если внимания требовали дела позначимее. Пока не был назначен новый директор кадетского корпуса, взять на себя обязанности покойного генерала Мелиссино пришлось Алексею. Прежде бросить дела в училище на самотек до назначения нового директора считалось нормальным, но Алексей слишком хорошо помнил истаивающего отца и пронизывающий до костей холод.

Так что теперь к уже привычным стопкам бумаг на столе ежедневно прибавлялась еще одна. Следовать своему правилу становилось все труднее – полезная для государства привычка выносить решения по всем вопросам в день их поступления плохо сказывалась на здоровье. Алексей снова чудовищно недосыпал: приходилось выбирать между черными тенями под глазами и насквозь черной радужкой. Пока он удерживался и не жег бесовскую энергию напропалую – не хватало снова впасть от нее в зависимость. Но наваливавшаяся по вечерам тупая усталость была немногим лучше прежней чудовищной слабости.

В зале, мерцающем тысячей свечей, и шагу было не ступить, ни с кем не столкнувшись. Дамы в роскошных платьях тянули улыбки, военные в строгих мундирах чопорно раскланивались друг с другом. И все всех поздравляли, хотя половина и повода сегодняшнего торжества не понимала. Рождество? Нет, оно не сегодня. Достижение цесаревичем двадцати двух лет? Нет, ходят слухи, что тот едва ли не под арестом. Новая победа фельдмаршала? Нет, с Францией, кажется, заключен мир. Но большинство поводом и не интересовалось: посудачить да повеселиться, раз император в кои-то веки позволяет, – чем не повод?

Алексей напрасно искал среди беседующих и танцующих вельмож хоть кого-нибудь, с кем хотелось бы заговорить. Отсутствие императрицы, великих княжон и главного придворного весельчака Куракина бросалось в глаза не меньше, чем пустое место рядом с Елизаветой Алексеевной. Супругу цесаревича развлекал беседой Адам Чарторыйский, но, сколько Алексей ни вглядывался, других молодых друзей наследника он не увидел.

Алексей неуютно поежился. Неужели Александр прав и император намеренно отставляет от двора близких сыну людей? В то, что выслали не только известного своими якобинскими симпатиями Строганова, но и живущего в его доме Новосильцева, Алексей еще мог поверить, но Кочубей был племянником и воспитанником князя Безбородко – его так запросто не уберешь. Правда, и самого канцлера Алексей в последние недели не видел…

Нелидовой, разумеется, тоже не было. Алексей заметил только ее брата, неприкаянным призраком шатавшегося по залу. Как это бывало со всеми, кому со дня на день предрекали опалу, вокруг бедняги разрастался пузырь отчуждения, ведь императорская немилость, подобно заразному недугу, могла перекинуться на людей по соседству.

Незнакомых лиц тоже хватало: многих военных перевели в Петербург по службе – восполнять понесенные в битве за город потери, а другие хотели узнать, отчего в столице давеча поднялся такой переполох. Полно было и назначенцев, заменявших тех, кого его величество отставил со службы за нерадивость. Украдкой шутили, что так недолго и людям в стране закончиться, но Алексея эти шутки раздражали. При покойной императрице бездельники и лизоблюды годами сидели на незаслуженных постах, так что пусть уж лучше все всех сменяют, пока не подберутся достойные люди.

– Кого-то потеряли, граф?

Алексей вздрогнул – совсем не заметил вставшего рядом графа Ростопчина. Возвращенный из отставки за пару недель до решающей битвы, тот не замедлил вернуться к чванливым манерам тайного советника и теперь картинно покачивал в изящной руке бокал вина.

– Князя Безбородко что-то не видать, – процедил Алексей, невольно подобравшись. Еще со времен Гатчины он привык ждать от Ростопчина только подколок да завуалированных насмешек.

Но тот окинул зал беглым взглядом.

– Действительно. Я его с той ночи не видел. Значит, болен или в немилости – это сейчас одно и то же.

Алексей забыл, что хотел ответить, – его отвлекло происходящее на другом конце зала. Императору воодушевленно говорил что-то статный мужчина, за руку которого держалась чернявая девушка в малиновом платье. Император выслушивал мужчину с необыкновенной благосклонностью – Алексей видел это по наклону его головы. Потом и вовсе рассмеялся, сказал несколько слов и повернулся к спутнице мужчины. С улыбкой протянул ей руку. Девушка с готовностью оперлась на нее, и под грянувший виток мелодии пара поплыла в медленном танце.

– Это еще кто? – Алексей не потрудился изгнать из голоса неприязнь.

Ростопчин прищурился.

– Дочь Петра Васильевича Лопухина. Он московский сенатор, а ее многие называют самой прелестной девицей в старой столице. Впрочем, это, разумеется, вопрос вкуса.

«И что же этот Лопухин здесь забыл?»

Но мысли Ростопчина уже были о другом.

– Глядите, вон граф Пален. У него и спросим о судьбе нашего дражайшего канцлера. Петр Алексеевич! Вы, случайно, не знаете, что сталось со светлейшим князем?

При виде повернувшегося к ним осанистого губернатора Алексей внутренне поморщился. Этого еще не хватало…

– С князем Безбородко? – Пален одарил их обоих дружелюбной улыбкой. – Я слышал, ему нездоровится.

И вечно он все про всех знает…

– Ах вот оно что, – на лицо Ростопчина наползла скука. – А мы-то с графом Аракчеевым уже решили… – он не докончил, оставив конец фразы зловеще болтаться в воздухе.

– О многом начинаешь думать по-другому, когда живешь под девизом «memento mori», – загадочно улыбнулся Пален. – Так вы все о светлейшем князе? Мне показалось, вы обсуждали господина Лопухина.

– Да, граф спрашивал, кто он.

– Это наш новый генерал-прокурор. – Алексей ненавидел, когда Пален пытался заглянуть ему в глаза. Так игнорировать его становилось сложнее. – Могу вас представить, если хотите.

Алексей открыл рот, чтобы отказаться, но тут в дверях зала появился граф Кочубей. Впервые в жизни Алексей обрадовался его появлению – все-таки Александр ошибался.

К его удивлению, Кочубей направился прямо к ним.

– Виктор Павлович! – с улыбкой приветствовал его Пален. – Как здоровье вашего дядюшки?

Лицо Кочубея было бледным и блестело от пота.

– Он очень плох. Мне нужно немедленно поговорить с его величеством. Не могли бы вы попросить его уделить мне немного времени?

Пален с Ростопчиным переглянулись. Отрывать его величество от празднества, когда тот, кажется, неплохо проводил время, могло быть чревато непредсказуемыми последствиями. Но что-то в напряженном лице Кочубея подсказывало: дело важное. Тогда не докладывать еще опаснее…

Алексей решился.

– Я спрошу, не угодно ли его величеству вас выслушать.

Не дожидаясь ответа, он подошел к краю периметра, внутри которого вертелись танцующие. Вот танец закончился, но, вопреки надеждам Алексея, император не спешил уходить из центра зала. Пришлось самому проталкиваться сквозь милующиеся парочки, ловя недружелюбные взгляды и шепотки: «опять этот бес!» По чистой случайности Алексей едва не задел плечом держащую под руку лорда Уитворта Жеребцову. Та глянула с брезгливым отвращением. Алексей оскалился в ответ. Выходит, недавние злоключения так и не сбили с нее спесь…

Император, не замечая никого вокруг, с улыбкой выслушивал лепет своей партнерши, восторгавшейся красотами Зимнего дворца. Когда Алексей продрался к нему, он как раз отвечал:

– Вот увидите, мой новый замок, когда его достроят, понравится вам не меньше.

Потом заметил Алексея, недоуменно вскинул брови:

– Алексей Андреевич, вы же, кажется, не танцуете.

И почему все так уверены, что он не умеет танцевать?..

Не дожидаясь ответа, император зачем-то решил его представить:

– Анна Петровна, это граф Аракчеев, мое доверенное лицо.

Ручка Лопухиной взлетела к губам.

– Это его все называют бесом?

Алексей, уже решивший, что лицо у нее глуповатое, пришел к выводу, что не только оно. Чем же она заинтересовала императора, если не остроумием? Чернобровая и чернокудрая, девица была недурна собой, но у нее не было ни величественности Марии Федоровны, ни непринужденной грации Нелидовой.

Император усмехнулся.

– Не слушайте злых языков. Человека честнее вы не найдете.

– А как же ваше величество?

Император на это только улыбнулся и снова перевел взгляд на Алексея:

– Алексей Андреевич, вы что-то хотели?

– Да, ваше величество. Граф Кочубей желает с вами говорить.

– Ах, граф Кочубей, – губы императора поджались. – Мало ли, чего он хочет. Сейчас разгар праздничного вечера. Кажется, друзья его высочества берут с него пример и начинают позволять себе слишком многое.

Алексей неуютно поежился.

– Я не думаю, что дело в этом, ваше величество. Кажется, что-то неладное с князем Безбородко. Не думаю, что он при смерти, но…

– Да хоть бы и при смерти, – император досадливо тряхнул головой. – Я император, а не духовник светлейшего князя. У меня подданные каждый день умирают, он не особенный.

На этом следовало остановиться, но что-то толкало Алексея вперед. Он надеялся, передавшаяся от Кочубея тревога, а не раздражение на то, как быстро император нашел новую фаворитку.

– Он показался мне очень встревоженным, ваше величество. Больше, чем если бы его дядя просто умирал.

Снова заиграла музыка. Император махнул рукой.

– Тогда пусть подождет. Идите и передайте ему это.

Алексей смиренно поклонился и пустился в обратный путь.

Весь танец Кочубей переминался с ноги на ногу, изнывая от нетерпения. Когда закончили играть музыканты, император возвратил свою партнершу в руки заботливого родителя и лишь тогда подошел к их небольшой группе. Кочубей тут же метнулся к нему.

– Ваше величество! – Его не смутили ни холодный взгляд, ни насмешливый изгиб губ императора.

– Что у вас?

Кочубей заговорил так тихо, что вряд ли стоявшие рядом с Алексеем Пален и Ростопчин разобрали хоть слово:

– Ваше величество, с моим дядей что-то совсем неладное. Это не простая болезнь, это… какая-то бесовщина! У него по всему телу пошли черные пятна. Лекари ничего не понимают. Он три дня уже не приходил в сознание, но сегодня вдруг очнулся и принялся звать ваше величество.

С каждым новым словом император мрачнел. Будто позабыв и про бал, и про неприязнь к друзьям сына, он быстро кивнул.

– Я поеду с вами. Господа, составьте мне компанию.

Дом Безбородко ни капли не изменился: все та же гранитная набережная, сдерживающая натиск темной воды, те же бледные стены, те же сжимающие в челюстях цепи медные львы. В прошлый раз пробираться сюда пришлось тайком, сегодня – они вошли парадным ходом, в сопровождении двух десятков гвардейцев. Тех оставили у входа в покои князя – зрелище было не для чужих глаз.

Единственный канделябр едва освещал спальню. В щель приоткрытого окна сочился мороз, но он не мог прогнать затхлый дух болезни. Изредка налетавший ветер трепал пламя свечей, и в неверном оранжевом свете тени зловеще плясали по стенам.

Кочубей первым подошел к постели умирающего. Император настороженно шагнул следом. Алексей, отлично видевший сквозь полумрак, и со своего места мог разглядеть беспамятного старика. Сведенные судорогой морщинистые губы раздвигались лишь для того, чтобы раз в десяток секунд прерывисто схватить воздух – и тут же с присвистом его выдохнуть. Лицо было бледно, лежавшие поверх одеяла руки напоминали окоченевшие лапки голубя. Но страшным было не то, что канцлер умирал – пускай заменить его и было некому, – страшными были темные подтеки, выступившие на коже десятком почернелых синяков. Алексей сглотнул. Он слишком хорошо знал, как выглядят ожоги тьмой.

– Покойная императрица выглядела почти так же, – заметил подступивший к постели Ростопчин.

Император искоса глянул на Алексея.

– Да, что-то есть.

Сердце подскочило к горлу, но император как ни в чем не бывало продолжил:

– Виктор Павлович, вы были при дяде, когда шла битва?

– Да, ваше величество. Мы были в Лавре с самого вечера. Собирались уйти с рассветом, но потом пришли вести о прорыве разлома, и мы остались там до самого конца. Вышли, только когда сказали, что опасность миновала.

Император не успел задать следующий вопрос. Глаза умирающего распахнулись.

Алексей невольно подступил ближе – не мерещится ли? Нет, в самом деле: радужку и даже белки затопила клубящаяся тьма, как будто в глазницах старика копошились жуки. Кочубей вскрикнул, Ростопчин отшатнулся. Рука императора метнулась к шпаге.

С морщинистых губ сорвался надтреснутый шепот:

– Ваше величество… – Один взмах век, и Алексей снова засомневался, правда ли видел то, что видел. Тусклые глаза канцлера снова были карими.

– Его величество здесь, – Кочубей снова склонился над дядиной постелью. – Вы хотели с ним говорить?

Безбородко его не слышал.

– Ваше величество… Завещание…

Император резко выпрямился. Отрывисто приказал:

– Выйдите. Все.

Алексей тоже было повернулся, но император поймал его за руку:

– Нет, вы останьтесь.

Последним вышел Кочубей, беспокойно оглянувшись и затворив за собой дверь. В опустевшей спальне Безбородко снова захрипел:

– Ваше величество… Государыня… Завещание… Вы не должны… Вы не видели…

– Да он не меня вовсе звал! – выдохнул император. – Он потерял разум. Но глаза, ты видел его глаза?

– Видел. Только… – Алексей замолчал. Взгляд Безбородко упал на него. Лицо старика исказил мучительный ужас.

– Ты! Ты…

Порыв ветра с лязгом грохнул створкой окна. Пламя свеч дрогнуло и потухло, все размылось тенистыми силуэтами – светили только далекие фонари снаружи да лунный свет отражался от сугробов внизу. Но Алексей видел: вместо глаз у старика снова разверзлись черные провалы.

Рука со скрюченными пальцами подскочила с одеяла, вцепилась в обшлаг императорского мундира.

– Ты будешь править коротко и умрешь бесславно, – проскрежетало нечто, не похожее ни на обходительный голос канцлера, ни на человеческий голос вообще. Слова бухали в тишине, тяжелые и чудовищные: – Ты утонешь в собственной осени, в своем вечном ноябре, и никогда не увидишь весну. Ты…

Алексей ударил по сухому запястью старика. Хватка ослабла, император с яростным ужасом выдернул из нее рукав. Под его кожей всколыхнулось холодное белое пламя, но не успел свет упасть на искаженное лицо Безбородко, как император отскочил в угол комнаты, рвано дыша и выставив перед собой шпагу. Алексей бы тоже схватился за свою, но сегодня пояс был пуст – драгоценное оружие было передано на попечение графа Литте.

Безбородко закашлялся. Алексей понял, что ударил не только рукой, но и тьмой, и теперь остатки жизненных сил стремительно покидали старика. Темнота вокруг постели сгустилась так, что даже Алексею пришлось отступить, чтобы не ослепнуть в ней.

С последним надсадным хрипом Безбородко затих.

Алексей обернулся. Рука императора все еще пылала, острие шпаги покачивалось в воздухе.

– Ваше величество?

Ответа не было, только судорожные вздохи. Алексей опасливо шагнул вперед, не сводя взгляда с лезвия. В отличие от обычного оружия, освященная сталь запросто могла отправить его на тот свет.

– Ваше величество, он умер.

На расстоянии выпада Алексей нерешительно застыл. В трепетном белом свете искаженное лицо императора казалось безумным.

«Он меня не ударит».

Затаив дыхание, Алексей сделал еще один шаг.

Медленно, словно продираясь сквозь густое болото, шпага скользнула обратно в ножны. Но белое пламя продолжало гореть. Неужели император…

Алексей стянул перчатку и потянулся вперед.

– Ваше величество, позвольте я…

– Не трогай меня!

Алексей отпрянул, как от пощечины.

Их взгляды встретились. Миг, и бушующее серое море замерло – как штиль, внезапно наступивший посреди яростного шторма.

– Дай руку, – глухо приказал император.

Алексей снова протянул раскрытую ладонь. Император до боли стиснул его пальцы, одним глотком вбирая всю гнездящуюся внутри тьму. Царский огонь побледнел и потух. Они остались в темноте. Иссякшее черное пламя больше не помогало видеть, и только по сжимавшей его ладонь руке и неровному дыханию Алексей мог определить, где стоит император, чтобы наклониться и спросить, тихо, в самое ухо:

– Вы больше не можете им управлять?

– Могу, – отрезал император. – Просто теперь это сложнее.

Ослабевшие было пальцы снова сомкнулись на руке Алексея – железно, до боли. Император прошипел:

– Но ни одной живой душе ты об этом не скажешь. Особенно моему сыну.

– Да, ваше величество.

Сейчас точно не время оправдывать Александра. Алексей не знал, чем провинился, но чувствовал, что одно неверное слово может поколебать доверие императора к нему. Не сейчас.

Император выпустил его онемевшую руку, вслепую нашарил на ночном столике спички и зажег светильник. Оранжевое пламя осветило застывшее тело канцлера Безбородко. Оно было обезображено черными разводами, расползшимися по коже, как пятна гнили на фрукте.

Император прошел к двери и властно подозвал ожидавшую снаружи троицу. Кочубей, увидев дядю мертвым, оцепенел, но Пален и Ростопчин выглядели скорее озадаченными, чем опечаленными.

– Петр Алексеевич, – обратился император к Палену. – Вам докладывали что-нибудь о трупах, не обугленных дочерна, но выглядящих вот так?

Пален медленно моргнул.

– Такие донесения были, но очень немного, ваше величество. Не больше десятка.

– «Не больше десятка»? И почему же мне не доложили?

– Мы с комендантом Долгоруким сошлись на том, что это все равно, что обычные жертвы…

– Меня не волнует, на чем вы сошлись! – Потрясение императора с легкостью перетекло в ярость. – Вы должны докладывать мне обо всем, слышите? Иначе я в два счета найду кого-то более подходящего и на пост губернатора, и на пост коменданта!

Алексей бы позлорадствовал, не мелькни в голове вечный усталый вопрос: «Интересно, где?»

Пален с достоинством поклонился.

– Приношу свои извинения. Я лишь пытался сократить количество бесполезных донесений, зная, что вашему величеству и так приходится работать за четверых.

– Как видите, отличить полезное от бесполезного вам не удалось. – Однако гнев император понемногу утихал. – Где их находили? В тех же домах, что и остальных, сожженных бесами?

– Нет, ваше величество. Обычно их выносило на берег реки. Но нескольких мы нашли в проулках и тупичках, занесенных снегом.

– И что это были за люди?

– Бедняки в обносках, ваше величество. Находить их начали несколько дней назад, но из-за мороза сложно сказать, когда именно они умерли. Мы думали, что в день битвы, но, если их смертям предшествовала болезнь, как у светлейшего князя, может быть, они умерли позже, а на улицу их выбросили, потому что не нашли денег на похороны.

– Их еще что-нибудь объединяло? – подал голос Алексей. – Кроме черных отметин?

Пален устремил на него бесстрастный взгляд.

– В основном это были старики. И один младенец.

– То есть те, кого простые бесы выбирают своими жертвами, – заключил император. Нахмурившись, покачал головой. – Впредь докладывайте мне о каждом таком случае. Я хочу знать все. И предпишите городским лекарям уведомлять вас, если какие-то больные будут демонстрировать схожие симптомы.

– Он что-нибудь еще сказал? – полюбопытствовал Ростопчин, кивая на неподвижное тело. – Может, что-то о своем недуге?

Император сузил глаза.

– Нет. Зато сказал кое-что другое. – Он обернулся к Кочубею: – Граф.

Вздрогнув, тот поднял глаза.

– Да, ваше величество?

– Вы и все обитатели этого дома будете подвергнуты допросу обер-секретарем Тайной Экспедиции.

Кочубей отшатнулся.

– По поводу дядиной болезни? Я и вашему величеству или графу Палену все могу рассказать, зачем же здесь Тайная Экспедиция?

Император окинул его ледяным взглядом.

– Если бы моему прадеду кто-то сказал то, что я сейчас услышал от вашего дядюшки, вы все уже были бы на дыбе. Я же просто хочу, чтобы вы ответили на несколько вопросов. – Заметив, что Кочубей снова открыл рот, он повысил голос: – Ответили, а не задавали их! Слышите вы меня? Вы, кажется, опять забыли, что говорите со своим императором! Граф Пален и граф Ростопчин проследят, чтобы мои распоряжения были исполнены. Алексей Андреевич, пойдемте.

В обратный путь они пустились вдвоем, щурясь от летящих в лицо снежинок. Под копытами лошадей захрустел лед.

– Ваше величество, – осторожно позвал Алексей, когда они отъехали от особняка. – Вы думаете, то, что сказал князь Безбородко, в самом деле говорил он?

Император долго молчал, прежде чем ответить.

– А кто, по-твоему, мог это сказать?

«Тьма».

Этот простой ответ звучал безумно, но оказалось, что император и сам думал о том же:

– Если со мной говорила сама Изнанка, ничего хорошего это не сулит. Лучше бы Безбородко просто помешался. Вот только откуда он взял эту несчастную весну? До весны недолго осталось, два месяца с небольшим. Если тут заговор…

Алексей не мог не спросить очевидное:

– Но зачем светлейшему князю интриговать против вас? Он ведь и так был одним из самых влиятельных вельмож в империи.

Император фыркнул.

– Да ты, я вижу, совсем ничего не понимаешь в заговорах. Это хорошо, пусть так и останется. Правда, покойного князя я и сам бы не отнес к авантюристам – слишком умен он был для этого и слишком стар. Но вот его племянник…

Алексей похолодел. Неуверенно выговорил:

– Вы подозреваете его, потому что он друг цесаревича?

– А, что-то все-таки да понимаешь, – император скривился. – Никогда мне не нравился этот их кружок. Один бывший якобинец, другой участвовал в польском восстании, и все как один одержимы своими великими идеями просвещения. Но я не думал, что эти бездельники способны на что-то, кроме пустой болтовни.

– А теперь думаете?

– Теперь – уже не знаю. Но с Александра я глаз не спущу, можешь так ему и передать.

Алексей сморгнул налипшие на ресницы снежинки. Навалилась тяжелая муть. Неужели это он слепец, раз верит, что примирение отца и сына возможно?

Пересилив себя, Алексей заметил:

– По-моему, цесаревич очень тяжело переносит немилость вашего величества.

– В таком случае цесаревичу следовало заранее думать головой, – отрезал император. – Видно, я всем им позволял слишком много, раз даже мои дочери… И как приструнить целую страну, если собственные дети меня не слушаются?

Не дожидаясь ответа, он послал лошадь вперед, взрывая фонтаны снега.

В Зимнем дворце император сразу послал Кутайсова за генерал-полицмейстером и обер-секретарем Тайной Экспедиции. Алексей хотел было пойти к Александру, но потом рассудил, что чем позже тот узнает о приключившемся с его другом несчастье, тем лучше. Может, к тому времени граф Кочубей уже будет на свободе.

Развернувшись на полпути, Алексей направился к себе, но в коридоре столкнулся с неприкаянным Нелидовым. Генерал-адъютант был бледен, понур и смотрел в окно с таким видом, будто подумывал из него броситься. Завидев Алексея, он выдавил вялое приветствие. Очень удивился, когда Алексей ответил тем же, и вдруг схватил его за руку.

– Граф, – пробормотал Нелидов, задыхаясь. – Умоляю, скажите мне, решено уже?

– Что решено? – не понял Алексей.

– Обо мне. – Губы у Нелидова тряслись. – Не могу больше, еще немного, и с ума сойду! Никто со мной не разговаривает, и его величество ничего не говорит… Если ему угодно меня спровадить, почему не отправил меня вместе с сестрой?

Алексей нахмурился.

– А меня-то вы чего спрашиваете? Я его величеству не духовник и даже не секретарь.

– Но вы же все время с ним, вы должны знать! Алексей Андреевич, прошу вас, ради моей сестры, скажите мне, чего я могу ждать? – Несчастный едва не плакал.

Адъютантов его величества Алексей в основном недолюбливал – все они казались ему недостаточно надежными. Да и что это за дурь – к его дружеским чувствам к Екатерине Ивановне взывать?

Но дурь эта, к сожалению, работала. Если бы Алексей мог заверить Нелидова, что все образуется, он бы это сделал. Вот только стоит ли ждать милости от императора теперь, когда тот еще больше прежнего уверен, что стоит на секунду закрыть глаза, как вокруг сплетется паутина заговора?

– О планах на вас его величество мне ничего не сообщал, – Алексей постарался говорить не так резко, как обычно. – Просто не делайте глупостей и приносите пользу там, где можете. Его величество милостив к тем, кто проявляет усердие.

– Вы думаете? – Нелидов поднял к нему посветлевшее лицо. – Значит, не все еще потеряно?

Этого Алексей не говорил, но разубеждать Нелидова было бы жестоко.

– Поступайте по совести, и будь что будет, – посоветовал он со вздохом. Высвободил руку, хлопнул Нелидова по плечу. – Я должен идти, меня ждут дела. Мужайтесь, Аркадий Иванович.

В спину донеслось:

– Спасибо вам огромное! Я этого не забуду, Алексей Андреевич.

«Знать бы еще, хорошо это или нет», – устало подумал Алексей, не сбавляя шага.

Нелидова выслали из столицы через два дня.

Глава 3
Лазарет

В первую неделю наступившего года был дан большой праздничный парад. Он вышел бы еще значительнее, если бы дождались возвращения фельдмаршала из Европы, но, может, парад и нужен был для того, чтобы всем показать: даже так все по-прежнему на своих местах и идет своим чередом.

Так же, как населявшая Изнанку тьма порой казалась единым организмом, сплоченный строй шагающих в ногу солдат казался одним большим существом, живущим и дышащим ради одной цели – служить своему императору. Глядя на безупречные ряды вымуштрованных военных и слушая печатное клацанье подошв по плацу, Алексей чувствовал себя спокойнее. И еще спокойнее – когда видел довольную улыбку его величества.

Все было правильно.

После парада император велел зайти к нему в кабинет. К досаде Алексея, воскресла его старая привычка всегда в себе сомневаться: первой мыслью было – что он сделал не так? Парад прошел безупречно, в делах Алексей за собой оплошностей не помнил… Вменить ему в вину можно было разве что короткий разговор с Нелидовым, но их никто не видел. Да и велик ли грех? В тот вечер отставленный генерал-адъютант еще не был официально объявлен нежелательным лицом.

Нет, бояться нечего – его совесть чиста. Вот только из головы не шло белое как снег лицо императора и его яростное: «не трогай меня!» Воспоминание донимало, будто ушедшая под ноготь заноза. В минуты гнева император многих ранил резкими словами, ничего необычного тут не было… Только Алексей уже слишком привык не считать себя одним из «многих».

«Ну и дурак», – подумал он, спешно шагая за императором. Незаменим в этой стране только один человек. Особенно нынче, когда на горизонте появился еще один Темный.

Теперь, когда все разломы были закрыты, а новое французское правительство было прочно занято расхлебыванием проблем, оставленных старым, император сообщался с Бонапартом только письмами. Но о чем они столько говорили в тот день, когда Первый Консул объявился на разрушенной Дворцовой площади? Мрачные предупреждения Германа и необъяснимый ужас Александра висели на душе тяжелой мрачной тучей.

Но в кабинете Алексея ждал приятный сюрприз. Прислоненная к письменному столу, в лучах пасмурного дня поблескивала его шпага. У Алексея вырвалось:

– Так быстро?

– Госпитальеры свое дело знают. – Император подошел к окну. – А до Гатчины ехать недолго.

Мальтийцы теперь обитали там, обжив возведенный специально для них Приоратский дворец.

– Напомнил бы кто об этом князю Куракину, – продолжал император. – Я послал за ним вчера утром, а его все не видать.

– Только за ним?

– Да. Я хочу понять, что происходит в городе, прежде чем возвращать сюда ее величество с детьми.

– Нашли другие тела?

– Только одно. Недалеко от Летнего сада наткнулись на околевшую старуху. – Император помрачнел. – Веришь ли, ту самую, что говорила с нами перед прорывом Разлома. Я ее узнал.

Алексей тяжело сглотнул.

Император подхватил с пола шпагу и протянул ему:

– Держи. Пусть служит во благо.

Благо… Доискаться бы еще этого блага, когда темные волны плещутся у самых ног.

Повинуясь порыву, Алексей опустился на колено, принимая древнее оружие. Император принял это как должное, но скользнувшая по губам улыбка говорила, что жест он оценил.

Из-за двери долетел смех. Тут же узнав голос Куракина, император встрепенулся:

– Ну наконец-то! Вот и мой бриллиантовый князь.

Но на пороге Куракин объявился не один. Позади него решительно шагала Мария Федоровна. Алексей поспешил поклониться, скрывая недоумение.

Император мигом растерял благожелательный настрой:

– Как это понимать?

Императрица страшно похудела – Алексей с трудом узнавал в ее бледном измученном лице прежнюю красавицу. Под глазами лежали тени бессонных ночей, но еще более глубокая тень – тень невосполнимой утраты – пряталась на дне зрачков. И без того невеселая улыбка императрицы после такого приветствия сделалась еще горше.

– Ваше величество теперь так встречает любящую супругу?

– Любящей супруге были даны четкие распоряжения, где ей следует находиться, – процедил император. – А вы, Александр Борисович? Вас не смутило, что моими приказами пренебрегают?

Куракин, лучившийся лоском даже после долгой поездки в карете, примиряюще вскинул руки, но ответить не успел – Мария Федоровна его опередила.

– Александр Борисович, будь он теперь хоть трижды канцлер, не имеет права запрещать что-то императрице.

– Так же, как императрица не имеет права идти против воли своего мужа, – отрезал император, багровея. – Если, конечно, у нее за плечами не стоит гвардия, готовая замазаться в крови.

Алексею и так было не по себе: он ненавидел становиться свидетелем ссор в императорском доме, а тут стало попросту страшно. Довольно того, что император обрушил немилость на сыновей – Александр отсидится в своих покоях, а Константин утопит обиду в вине. Но Мария Федоровна – она ведь такая чувствительная…

Куракин всплеснул руками.

– Господь милосердный! Павел Петрович, что вы такое говорите? Какая гвардия? Мария Федоровна просто не может выносить разлуку с вами и тревожится за сыновей. Это правда, что цесаревич очень болен?

– Очень болен? – император фыркнул. – Да этот притворщик уже неделю мог бы бегать, просто ему нравится разыгрывать из себя мученика. Константин вам, кажется, так и написал.

Мария Федоровна ахнула.

– Вы вскрываете их письма!

– Конечно, я вскрываю их письма! – огрызнулся император. – Один влез в интригу с французской шпионкой, другой знал, что Александра и Елена впутались в полк Нелидовой, и ни слова мне не сказал. Прикажете мне за все это их по головке погладить?

Мария Федоровна нередко печалилась или сердилась, но впервые Алексей увидел ее в настоящем гневе. Она топнула ногой.

– Да что с вами такое?! Почему вы поступаете с нашими мальчиками так же, как с вами обходилась ее величество? Неужели ваши страдания вас ничему не научили?!

В гневе она перешла на немецкий, и резкие очертания лающих слов только усилили ее натиск. Император отшатнулся. По его лицу прошла судорога.

– Ваши упреки несправедливы и безосновательны, – голос императора скрипел морозом. – Я прощаю их вам только потому, что верю: в вас говорит горюющая мать. Александр мой наследник, он им и останется, если не опустится до настоящей измены. Что до вас – вы своими необдуманными действиями рискуете не только навлечь на себя опасности, которыми еще полон город, но и подрываете мое к вам доверие. Прежде чем закатывать очередной скандал, извольте подумать об этом. – Его подбородок задрожал. Он дернул губами и махнул рукой: – Прочь из моего кабинета. Все.

Алексей охотно последовал за притихшим Куракиным и поджавшей губы императрицей.

Стоило им оказаться в приемной, Мария Федоровна залилась слезами. Алексей оглушенно замер, но Куракин, к счастью, поднаторел в таких делах побольше его.

– Ну-ну-ну, – подскочил он к рыдающей подруге. – Ваше величество, ну что вы в самом деле? Будто не знаете Павла Петровича! Он посердится и остынет, он просто очень огорчается, когда что-то не по его, с самого детства таким был. А помните, как он вам целую инструкцию написал, чего делать и чего не делать, когда вы должны были идти под венец? Разве такие вот причуды мешали ему любить вас все эти годы? Ну не горюйте так, у меня сердце разрывается.

Капли слез, которые Мария Федоровна роняла Куракину на камзол, искрились так же, как бриллианты, которыми был обвешан его наряд. Алексею Куракин никогда не нравился: шумный, бестолковый, нерасторопный, слишком близкий к императору… Но сейчас он молча порадовался – Марии Федоровне нужен был человек, который поддержит и утешит ее в эти непростые времена.

Сам Алексей не знал, куда себя девать. Уйти не попрощавшись нельзя, подать голос посреди такой сцены – тоже. К счастью, Мария Федоровна скоро взяла себя в руки и утерла глаза услужливо поданным Куракиным платком. Ее влажно блеснувшие глаза остановились на Алексее.

– Алексей Андреевич, вы видели, как умерла моя дочь?

Вопрос на мгновение его оглушил.

– Нет, ваше величество. Я защищал императора. – Александр все еще ни словом не упрекнул его за то, что, выбирая между отцом и сыном, Алексей выбрал его величество, но память об этом лишала произнесенные слова и чести, и сладости. – Я… очень соболезную вашей потере. Мне жаль, что я не смог сделать больше.

– Вы не виноваты, – Мария Федоровна покачала головой и снова всхлипнула. – Бедная моя девочка… Не знаю, за что нашей семье все эти испытания…

Алексей и сам задавался этим вопросом.

– Но как же он мог отослать Александру… – императрица будто говорила сама с собой. – Это чудовищно – все, что сейчас происходит. Правда, что Виктора Павловича держат в Секретном Доме?

Хоть здесь у Алексея были хорошие вести.

– Графа Кочубея отпустили сегодня утром. Ему не предъявлено никаких обвинений.

Другое дело, что формальных объявлений и не нужно – император мог отделаться от кого хочет под каким угодно предлогом, на то он и император. Но хоть не скажут, что его величество возводит на кого-то напраслину лишь потому, что этому кому-то не посчастливилось быть другом его сына.

– Ну слава богу. Александр, наверное, весь извелся от тревоги. Надо ему рассказать, если еще не знает. Александр Борисович, вы остаетесь?

– Да, я подожду здесь, пока Павлу Петровичу не будет угодно меня принять. – Куракин уже облюбовал мягкое кресло, в котором обычно считал мух бездельник Кутайсов. – Вы тоже возвращайтесь. Вот увидите, он уже забудет, что хандрил.

Выходило, что честь сопровождать императрицу выпала Алексею. Они неспешно направились в покои великокняжеской четы. Куда раньше, чем было способно обычное человеческое ухо, Аракчеев различил за запертой дверью взволнованные голоса.

– Ну неужели ты не можешь остаться? – это говорил Александр, да еще с таким жаром, какого Алексей от него давно уже не слышал. – Все еще может обойтись! Твоего дядю так уважали, уж конечно…

– «Уж конечно» что? – перебил другой голос – графа Кочубея. – Уж конечно, меня не отдадут Тайной Экспедиции во второй раз? Нет, Александр, извини меня, но сидеть здесь и ждать, когда подо мной земля разверзнется, я не могу, даже ради тебя. По-моему, его величество и при желании не смог бы намекнуть яснее.

Прозвучало еще что-то неразборчивое. Потом третий голос:

– Я тебя провожу.

Шаги, двери распахнулись. На пороге выросли Чарторыйский с Кочубеем: первый – со своей обычной каменной мордой, второй – страшно взволнованный. Увидев императрицу, оба застыли. Потом, спохватившись, поклонились.

– Ваше величество, – выговорил Кочубей. – Мы и не знали, что вы вернулись.

– Только сейчас. – Глаза императрицы еще были красными от слез, но она улыбнулась. – Вижу, вы торопитесь? Я вас не задерживаю. Спасибо, что не забываете о его высочестве.

Кочубей, смутившись, отвел глаза, Чарторыйский молча кивнул. Оба поспешили прочь. Алексей проводил их неприязненным взглядом. Императрица, позабыв усталость и печаль, подпорхнула к порогу.

Александр сидел все в том же кресле, но в этот раз – в обществе жены. Живот у Елизаветы Алексеевны уже заметно округлился – похоже, она сильно повременила с объявлением о своей беременности. Прежде молодые супруги за пределами формальных случаев почти не проводили друг с другом время, но то ли ожидание ребенка, то ли посыпавшиеся на голову цесаревича проблемы их сплотили.

Первым делом Александр впился взглядом в Алексея. Потом понял, кто стоит рядом, и усталая тревога слетела с его лица.

– Матушка! – Он хотел было вскочить, но Елизавета Алексеевна шикнула на него, и цесаревич остался в кресле.

Алексей, чувствуя себя лишним на семейном воссоединении, счел это лучшей возможностью откланяться. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть за собой дверь, как Мария Федоровна заключает сына в объятия.

Душу вдруг полоснула нестерпимая тоска по дому. Пальцы привычно нащупали висящий под рубашкой образок, который мать повесила ему на шею, когда Алексей впервые покидал родительский дом. И речи не могло быть о том, чтобы съездить в родные края, – слишком много обязанностей, да и разве может он уехать, когда отношения в царской семье так накалились?

«Твой дом теперь здесь».

Не в захолустном именьице на берегу озера и не в пожалованном ему Грузино, даже не в отстроенном особняке на Мойке. Его жизнь была неотделима от службы императору, и хотя эта мысль наполняла гордостью, от нее веяло удушливой меланхолией. Алексей придумал только один способ привести расстроенные чувства в порядок – навестить вечером братьев.

Казармы, в которых размещался лейб-гвардии артиллерийский батальон, стояли погруженные в сон. Еще бы, часы показывали уже половину третьего, на дворе – кромешная тьма, но раньше вырваться просто не удалось. Натруженные глаза болезненно пульсировали, однако морозный воздух их немного успокоил. А когда Алексей походя впустил под кожу пролетавшего мимо беса, стало еще лучше.

Андрей ждал его у дверей, надежно защищенный от холода теплым зимним мундиром и бутылкой вина в руке. Алексей поморщился.

– Ты каждый день пьешь?

– А ты каждый день ворчишь? – Андрей криво усмехнулся. – Опаздывает на три часа и еще нотации мне читает. Я уже жалею, что у меня так быстро восстановился слух.

– Ты прекрасно знаешь, что я не ради удовольствия ворчу, – огрызнулся Алексей. – О тебе же пекусь. Его величество не терпит пьяниц. Если тебя во время службы на чем-то таком поймают, мало не покажется.

Обоих его братьев повысили в чине после одержанной победы, но падение Нелидовой всем напомнило, как непостоянна императорская милость.

– Я не дурак, чтобы меня поймали, – отмахнулся Андрей. – Пошли давай, разбудим Петю.

Казарменный лазарет, где оправлялись от ранений солдаты и офицеры, был просторным и чистым, это было видно даже в свете одинокой свечи на столе дежурного лекаря. Император нередко наведывался в казармы с инспекцией – проверял, всего ли у солдат вдоволь и оказывается ли им должный медицинский уход.

Большая часть коек пустовала. Прошло уже порядочно времени – раненные в битве или поправились, или отправились на тот свет. Но Петя умудрился вывихнуть ногу повторно, только вернувшись в строй, и теперь беззаботно храпел на ближайшей к окну кровати. Андрей бесцеремонно его растолкал. Петя сел, осоловело хлопая глазами, но при виде Алексея расплылся в широченной улыбке. На душе потеплело.

– Мне сказали еще неделю лежать, представляешь? – пожаловался он, кивая на перевязанную ногу. – Да у меня уже и не болит ничего, хоть сейчас готов на маневрах бегать. Может, хоть ты им скажешь? Тебе-то побоятся «нет» ответить.

– Чтобы ты вывихнул ногу в третий раз? – Алексей уселся на соседнюю койку. – Нет уж, лежи выздоравливай. Цесаревич тоже повредил ногу, и ничего, сидит паинькой.

– Ах, ну если сам цесаревич… – Петин голос сочился насмешкой, но, кажется, беззлобной.

Андрей уселся рядом и протянул Алексею бутылку. Тот мотнул головой.

– Мне через четыре часа за развод войск отвечать. Нужна свежая голова.

– Ну как хочешь. – Андрей отхлебнул из горла и передал бутылку Пете. Тот с энтузиазмом за нее ухватился. Хмурый взгляд Алексея его ни капли не смутил.

– Что? Я целыми днями без дела валяюсь. Только и остается, что пить да ворон в окне считать.

Спорить было бессмысленно: Андрей проводил с Петей гораздо больше времени, его влияние Алексею не перебить. Оставалось надеяться, что к Пете с годами придет больше благоразумия.

С койки поодаль, на которой высился неопрятный ворох одеял, донесся сухой задыхающийся кашель. Он не смолкал так долго, что Алексей забеспокоился:

– Там не помирают, часом?

– Да нет, он неделю уже такой, – зевнул Петя. – Вчера и позавчера не помер, так что сегодня с чего бы?

Но Алексей видел то, что было недоступно взглядам его братьев: над постелью больного роились бесформенные бесы.

«Прочь!» – подумал он зло, и черные твари бросились врассыпную, забиваясь в щели пола и вылетая в дверной проем. Больной задышал глубже.

Они заболтались. Говорили больше Петя и Андрей, но Алексей, обычно не переносивший пустой треп, обнаружил, что слушает их рассказы об артиллерийских буднях с удовольствием. Когда-то стать офицером от артиллерии было пределом его мечтаний. Интересно, как бы сложилась его жизнь, не порекомендуй его наследнику престола генерал Мелиссино?

«Прозябал бы в безвестности, выслуживаясь перед зажравшимися ничтожествами, – вот как».

Нет, жалеть тут не о чем. Своим фантастическим взлетом Алексей обязан его величеству, и пусть сейчас трудным временам не видно конца и края, его долг – быть рядом с императором.

Перевалило за четыре часа, и Алексей уже собирался назад – попытаться урвать хоть пару часов сна, – когда беседу снова прервал приступ ужасного кашля. Больной сипел так надсадно, что Алексей не выдержал и растолкал дремавшего за столом лекаря.

– Посмотрите, что там с этим, – он кивнул на ворох одеял.

Поняв, кто перед ним, лекарь не осмелился возражать. Подойдя к койке, он принялся разгребать одеяла, пока на свет не показался исхудалый, бледный как смерть паренек с запавшими щеками. При взгляде на него Алексея прошиб холодный пот. На бледной коже, будто следы застарелых побоев, выступали черные разводы.

Он подскочил к койке, едва не сбив лекаря с ног.

– Давно у него эти пятна?

– Нет, ваше высокопревосходительство, – пролепетал лекарь. – С утра ничего не было, клянусь богом!

Больной снова зашелся в приступе. С его губ сорвалось несколько темных капель: то ли кровь, то ли что похуже. Андрей тоже подошел – ни следа былой развязности.

– Чего это с ним?

Петя отчаянно тянул шею со своей койки.

Алексей оттеснил брата плечом, чтобы не стоял слишком близко. Наклонился было к больному, пытаясь разглядеть его глаза, тонкой полоской поблескивающие из-под опущенных век, как вдруг тот сам вытаращился на него. Кашель оборвался. На смену явился трескучий хрип:

– Тьма грядет. Тьма грядет. Тьма грядет.

Белки его глаз почернели.

Лекарь испуганно попятился. Андрей оцепенел. И только Алексея больше занимали слова обезумевшего солдата.

– Тьма грядет. Тьма грядет. Тьма гр… – Черная слякоть хлынула у него горлом, заляпала подбородок, грудь и одеяло.

Кто-то из постояльцев лазарета проснулся и испуганно завопил.

– Тихо! – рявкнул Алексей. – Тихо, кому говорят!

Командный тон и пара затрещин подействовали – в лазарете снова воцарилась тишина. Все только дрожали и обменивались оробелыми взглядами, но не голосили.

– Умершего никому не трогать, – распорядился Алексей, убедившись, что все, включая лекаря, его слушают. – Я доложу его величеству. Ждите дальнейших распоряжений.

И, позабыв проститься с братьями, он бросился вон.

Глава 4
Нож брадобрея

– …не могу просто погнать ее со двора. Как это будет выглядеть?

– А как выглядит то, что устроили они с графом? Если так пойдет дальше, как бы ваши подданные не начали шептаться, что…

Усталый голос императора и вкрадчивый – Кутайсова смолкли, когда Алексей забарабанил в дверь.

– Ваше величество! – Алексей не знал, осмелился ли бы ломиться в покои императора, если бы тот еще спал, но, к счастью, сегодня тот встал еще раньше обыкновенного.

– Что там опять стряслось? Заходите!

Алексей поспешно шагнул в комнату и замер. Император, еще в ночной рубашке, сидел на стуле с запрокинутой головой. Его шею и подбородок покрывала мыльная пена. Кутайсов стоял рядом с наточенным брадобрейским ножом – процедура бритья была в самом разгаре. Ничего необычного, но вид острого лезвия у самого горла императора взорвал в груди Алексея неконтролируемое желание сломать камердинеру руку.

Кутайсов невозмутимо вернулся к своему занятию. Лезвие заскользило вверх и вниз, вверх и вниз, ловя свет свечей. Император скосил взгляд на Алексея:

– Алексей Андреевич, вы заснули? Я полагаю, если бы дело не было срочным, вы дождались бы часа подачи рапорта.

– Да, ваше величество, – выдавил Алексей, не в силах оторвать взгляд от ножа. Одного росчерка достаточно, чтобы оборвать жизнь владыки огромной страны… И подобная власть – в руках такого человека, как Кутайсов.

Кутайсов, заметив его взгляд, нахально улыбнулся. Накатило новое желание – разбить ему лицо. Алексей с трудом заставил себя говорить.

Император внимательно выслушал его рассказ о произошедшем в казармах. К концу Кутайсов уже стирал мыльную пену салфеткой и обмывал нож в тазике с помутневшей водой. Лицо императора было мрачным.

– Ничего не понимаю. Почему… – Он осекся.

Окно было приоткрыто. У них на глазах вместе с сочащейся с улицы струйкой морозного воздуха в комнату невозмутимо вплыл бес размером с кулак. Побледнев, император указал на него пальцем.

Алексей не успел среагировать. Нож Кутайсова со свистом рассек воздух ровно в том месте, куда указывал царственный перст, и со стуком вошел в стену. Бес разлетелся облачком мглы.

– С каких пор, – сипло произнес император, – бесы залетают ко мне в покои как к себе домой?

Кутайсов насмешливо покосился на Алексея. Видимо, пришло в голову то же, что и ему: «бес лести предан». Алексей до боли стиснул челюсти. Жаркий гнев вытеснил потрясение, хотя он не знал, что ошеломило его больше: то, что Кутайсов умеет метать ножи, или то, что его нож с какой-то радости был из освященной стали.

Император подошел к окну и глянул вниз:

– А эти бездельники стоят и в ус не дуют! Сходите-ка напомните им, в чем заключаются обязанности гвардейцев. И велите оседлать мне лошадь.

Знакомая красная пелена уже застилала глаза, когда Алексей вылетел из дворца. Часовые, чуя беду, напряглись. И не зря – безвыходная ярость на Кутайсова взвинтила Алексея не меньше, чем халатность этих дрянных бездельников.

– Чем вы занимаетесь?! – прошипел он, подскакивая к черно-белым гвардейцам, дежурящим под окнами императора. Иногородние – в лицо их Алексей не знал. – Спите, что ли?!

Бесогоны оторопело переглянулись.

– Да мы разве что не так сделали? – растерянно пробормотал ближайший.

Его осоловелый вид взбесил Алексея еще больше.

– Все вы сделали не так! – рявкнул он, сжимая кулаки. – У вас одна работа – смотреть, чтобы никакие твари во дворец не пролезли!

– Так мы смотрели, ваше высокопревосходительство…

«Из Москвы», – решил Алексей. Только там бесогоны такие самоуверенные и такие распущенные. Ну ничего, он-то с них гонор посбивает…

До последнего мгновения гвардеец смотрел на его руку с изумленным любопытством, будто даже в мыслях допустить не мог, что это всерьез. Зато от удара шарахнулся так, что чуть не свалился в сугроб. Его соседи наблюдали с вытаращенными глазами.

– Плохо смотрели, если бесы к его величеству в окно влетают! – Драть глотку на морозе было до одури приятно. Напряжение испарялось быстрее тепла, даже задышалось свободнее. Наконец-то хоть что-то простое и понятное. Чего еще заслуживают лодыри, поставившие под угрозу благосостояние императора, если не хорошей трепки?

Тяжело дыша, Алексей исподлобья глянул на остальных гвардейцев. Те в ужасе отшатнулись. Так-то лучше.

Вид зажимающего кровящий нос бесогона неприятно напомнил подполковника Лена, но Алексей быстро себя успокоил: много лет прошло, к потере дворянской неприкосновенности все уже привыкли. Да и от одного тычка этому дурню вреда меньше, чем если бы император взял дело в свои руки и отправил провинившихся прямиком в крепость.

Будто призванный его мыслями, сзади раздался знакомый звон шпор. Император окинул перепуганных гвардейцев холодным взглядом и осведомился:

– Кто дежурный офицер?

– Капитан Эгерс, ваше величество.

– Передайте ему, что он уволен. Идемте, Алексей Андреевич.

– «Тьма грядет»? Это все, что он сказал?

– Да, ваше величество. Пять с половиной раз.

Император, буравящий взглядом черные отметины на теле погибшего, обернулся к подобострастно сгорбившемуся лекарю:

– Вы уверены, что вчера утром кожа у него была чистая?

– Да, ваше величество. Я проверял, ничего. Да и откуда? Он ведь воспалением легких страдал. Никогда не видел, чтобы от этого такое выходило.

– А очень он был плох?

– Да как сказать, ваше величество. Мог еще выкарабкаться, а мог и на тот свет отправиться. И отправился.

– Ночью над ним кружили бесы, – заметил Алексей вполголоса. – Я их отогнал, но он, похоже, уже был не жилец.

– Сосут силы у тяжело больных, – процедил император. – Тут ничего нового. Но что значат эти метки?

Алексей не нашелся с ответом. Император со вздохом отошел от койки.

– Похоронить его, – распорядился он. – Если на ком-то еще появятся такие отметины, сразу посылайте ко мне.

Не дослушав лепечущие заверения лекаря, что именно так тот и поступит, император вышел в коридор. Солдаты уже были на ногах и спешили по своим делам, но, завидев государя, замирали и вытягивались в струнку. Тот кивал им, едва замечая, и только у самых дверей обернулся и окинул робеющих вояк внимательным взглядом:

– У вас всего вдоволь? Жалование платят вовремя?

– Так точно! Заботами вашего величества! – грянул нестройный ответ.

Лицо императора смягчилось.

– Хорошо.

Он махнул Алексею рукой, и они вышли в черное утро. Под сапогами заскрипел снег.

– Ну что, Алексей Андреевич? Вы что-нибудь понимаете?

– «Тьма грядет»… Будто Изнанка пытается говорить с нами. – Алексей вскочил в седло, стараясь скрыть дрожь. Мысль о том, что тьма могла сидеть не только в его теле, но и в разуме обычных людей, наполняла его безотчетным ужасом. – Раньше я слышал ее голос только во снах. А теперь…

– Разве Изнанка может разговаривать?

– Герман говорил, что у тьмы есть разум.

– А что ты? – Топот копыт слился с хрустом снега. – Ты в это веришь?

Больше всего на свете Алексею хотелось сказать уверенное «нет».

– Я не знаю, ваше величество.

Что-то говорило с ним: бесы, тьма, Изнанка – называй как хочешь. Их шепот воспламенял его ярость, их вкрадчивое шипение требовало разрушать, карать и убивать. Но возможно и другое. Может, нет никакого страшного черного разума, взывающего к нему из океана тьмы. Может, все черные слова, что он слышал, все черные мысли, наполнявшие его голову, с самого начала принадлежали ему одному. И в бесах, в вечной ночи, он, как в зеркале, видел свое собственное отражение. Алексей гнал от себя эту мысль так же отчаянно, как раненый отгоняет слетевшихся поживиться его плотью стервятников.

– Как мне это надоело – ничего не знать! – воскликнул император с желчной досадой. – «Тьма грядет»… Ради чего мы тогда сражались все это время? В войне нет смысла, если она не ведет к миру. А что я за государь, если не могу подарить мир одному-единственному городу?

– Вы государь, который пытается это сделать. – Алексей опустил взгляд на дорогу. – Это больше, чем могут похвастаться многие.

– Но этого недостаточно. Недостаточно…

Развод войск прошел по расписанию. После император подозвал Алексея к себе и распорядился:

– Я хочу, чтобы ты зашел к цесаревичу и сказал, что я желаю говорить с его супругой.

Ничего хорошего это не предвещало, но Алексей покорно направился в покои великокняжеской четы. Усталость от бессонной ночи граничила с дурманящей, только это и глушило тревогу.

Пришлось постучаться несколько раз, прежде чем на пороге объявился Александр. Судя по заспанному виду, прямо из постели.

– Что? Покой больному уже не полагается? – спросил он с мягким укором.

Но, услышав, зачем Алексей пришел, мигом растерял и сонливость, и шуточки. Через четверть часа они с Елизаветой Алексеевной уже сидели в своих излюбленных креслах, обмениваясь тревожными взглядами. Когда вошел император, оба вздрогнули. Но, ко всеобщему удивлению, император смотрел приветливо и первым делом спросил:

– Как ваша нога, Александр?

Тот покосился на обернутую повязкой лодыжку.

– Я еще не вполне поправился, ваше величество. Но мне лучше.

Александр по-прежнему ковылял как каракатица, так что Алексей не понимал, что побудило Константина назвать брата притворщиком.

– А вы? – император перевел взгляд на Елизавету Алексеевну. – В добром здравии, надеюсь?

Елизавета Алексеевна, заговаривавшая в присутствии свекра еще реже обычного, осторожно улыбнулась. Ее ладонь лежала на округлившемся животе.

– Да, ваше величество, я прекрасно себя чувствую.

– Рад слышать. Очень хотел бы, чтобы так и осталось. – Император посмотрел на сына. Снова на невестку. И без перехода закончил: – Поэтому я хотел предложить вам, Елизавета Алексеевна, перебраться в Гатчину.

Глядя на великокняжескую чету, можно было решить, что император предлагает невестке перебраться в монастырь где-нибудь в глуши. От лица Александра отхлынула вся кровь. Великая княгиня отреагировала сдержаннее, но ее голубые глаза нехорошо заблестели.

– Ваше величество желает, чтобы я отправилась туда одна?

– Я был бы счастлив, если бы ее величество поехала с вами, но у нее свое мнение на этот счет, – голос императора сделался суховатым. – Однако вы могли бы составить компанию моим дочерям, присматривать за ними вместе с графиней Ливен.

Рука Елизаветы Алексеевны потянулась вбок и сжала запястье Александра.

– Я не хотела бы расставаться с мужем.

Александр растерянно посмотрел на нее, потом на отца. Тяжело сглотнув, спросил:

– А зачем ей уезжать?

– До Гатчины меньше дня пути, это не какая-то вечная разлука, – в тон императора просочилось раздражение. – А ехать следует потому, что вы беременны, а в городе сейчас небезопасно. Не буду утомлять вас подробностями, но я не хочу, чтобы супруга моего наследника рисковала своим здоровьем и нерожденным ребенком, оставаясь здесь без всякой необходимости.

Александр обмяк в кресле, не глядя уже ни на отца, ни на жену. Та, напротив, села еще ровнее и вперила твердый взгляд в раздосадованного императора.

– Мне следует понимать это как приказ?

Алексей ждал уверенного «да». Но прежде, чем император успел хотя бы раскрыть рот, Елизавета Алексеевна разрыдалась. Это было так неожиданно, так не похоже на ее обычную сдержанность, что Алексей едва поверил глазам.

Император переменился в лице: на смену сдержанной досаде пришла оторопь, за ней – сдавленное сожаление. Он сделал несколько шагов, будто намереваясь потрепать несчастную девушку по плечу, но передумал и просто сказал:

– Ваше высочество, прошу вас, не плачьте. Я вас ни к чему не принуждаю, только прошу как следует обо всем подумать.

Елизавета Алексеевна замотала головой:

– Я не хочу уезжать! – Алексей впервые слышал, как она повышает голос. – Я должна остаться здесь! Пожалуйста, ваше величество…

Как ни сложно было в это поверить, но император, стойко встречавший и исполинскую разломную тварь с полчищем потусторонних прихвостней, и гнев собственной супруги, на этот раз совершенно оробел перед женскими слезами.

– Вас никто не заставляет уезжать, – повторил он глухо. Покосился на сына.

Тот беспомощно пожал плечами. Галантные манеры светского сердцееда, за которые цесаревича так любили придворные дамы, таинственно испарялись, стоило речи зайти о его супруге. Может, он все-таки любил ее по-настоящему. Но зачем тогда держался так отстраненно все эти годы?

Тут Алексею взбрела на ум другая идея:

– Разве их высочества не могут отправиться в Гатчину вместе?

– Нет, – отрезал император, так резко, что Алексей пожалел, что открыл рот. – Место наследника престола – при дворе. Да и куда цесаревичу трястись в карете, если он сидя в кресле-то выздороветь не может?

Его мимолетное раскаяние снова уступило место желчи. Император мотнул головой, развернулся и, не прощаясь, вышел. В ту же секунду вскочила и Елизавета Алексеевна. Она стремительно направилась в спальню, только на пороге раздраженно смахнула слезы и, обернувшись к мужу, бросила:

– Вот бы вы еще сами хоть иногда барахтались, когда тонете.

Дверь за ней захлопнулась.

Александр обессиленно уронил лицо в ладони. Алексей испугался, что и этот сейчас разрыдается, но он лишь поинтересовался:

– Сейчас тоже скажешь, что я слишком остро на все реагирую?

Алексей чувствовал, что ему бы лучше последовать за императором, но после этих слов уйти не смог. Со вздохом он сел в освободившееся кресло.

– Его величество прав. В городе творится черт-те что. Люди…

– Я знаю. Граф Кочубей рассказал мне, что сталось с его дядей, прежде чем покинул нашу гостеприимную столицу. Но мы никогда спокойно и не жили. По крайней мере, с тех пор, как умерла… – Александр осекся. Настороженно глянул на Алексея в щель между пальцами и поспешно исправился: – С тех пор, как появился тот огромный разлом.

Его испуганный взгляд ранил Алексея почти так же глубоко, как давеча сказанные императором резкие слова.

– Вы же знаете, что я не докладываю его величеству содержание наших личных бесед? – буркнул он уязвленно.

– Конечно, знаю. – Александр быстро отнял руки от лица.

Даже побледневший и осунувшийся, он был все так же красив неземной красотой ангела. Недосягаемый мираж. И, как и до недосягаемого миража, достучаться до него было невозможно. Алексей устал пытаться. Вместо новых попыток он сказал:

– Если бы кто-то цеплялся за меня так же, как ее высочество – за вас, я бы с таким потерянным видом не сидел.

– За меня? – Александр выгнул брови. Потом улыбнулся. – Да, может, и за меня. Удивительно, правда? Мы могли неделями не разговаривать, но чуть что, и она тут как тут, мой храбрый рыцарь. Это ее следовало назвать «защитницей», а меня… как-нибудь попроще. – Он снова помрачнел, махнул рукой. – Ты выглядишь так, будто несколько ночей не спал. Иди лучше отдохни.

Ему показывали на дверь.

Усталый и раздосадованный, Алексей встал. Умом он понимал, что любой на месте Александра переживал бы, возьмись отец пропалывать грядку его закадычных приятелей с таким рвением. Сердцем – едко интересовался: стал ли бы тот так же убиваться, реши его величество отправить в отставку Алексея, или вселенской скорби удостаивались лишь те друзья, что не были верными слугами своему императору.

Глава 5
В строю

Сперва Алексей решил, что снова на Изнанке – над головой простиралось багровое небо, а черные силуэты зданий торчали мрачно и глухо. Но тихие стоны из придорожных канав и мертвые провалы молчания принадлежали не раненым бесогонам, да и сама дорога была не чета растрескавшимся тропам, бегущим сквозь разрушенные города Изнанки. Эта была вымощена гранитом, похожим на полежалый кусок мяса с прожилками сизых вен. Но настоящее мясо пряталось в тени канав – по-другому не назвать было иссеченные тела, все в струпьях и кровоподтеках, с висящей рваными лоскутами кожей. Алексей думал, он уже слишком зачерствел, чтобы такие виды вызывали в нем что-то, кроме усталого безразличия. На войне он не бывал, но навидался, во что превращались те, кого осуждали на публичную экзекуцию. Людей секли, людей били палками, стегали чем придется – это просто жизнь, просто один из столпов, на которых держится порядок. Он сам раз за разом назначал эти наказания. И если осужденные не выдерживали истязаний и погибали, это значило лишь, что им следовало думать лучше, прежде чем совершить свой проступок.

Но здесь было иначе. Море стонов и хрипов захлестнуло Алексея с головой. Ноздри забил гнилостный аромат боли и смерти. Чем дольше он вглядывался в пестрящую красным и белым картину человеческих мучений, тем слабее делались ноги, несущие его вперед маршевым шагом. Это был парад смерти, и в строю остался он один. Это был парад смерти, и он шел вперед, стуча начищенными сапогами по безликому граниту.

Здания были натыканы вразнобой. Алексей узнавал постройки из разных городов, в которых бывал в ходе инспекций: Московский кремль, Софийский собор Новгорода, костел Вознесения Господня в Вильне… Храмы и казармы, сторожевые башни и часовни, театры и кладбища, особняки вельмож и утлые крестьянские домишки.

Потом здания стали редеть. Вдали зашумели раскидистые ели: темно-зеленое под красным, как сукно мундира под ярким воротником. Но алая краска уже вытекала с неба, разбавленная густой чернильной синевой. Дорога начала петлять, шла то в гору, то вниз. Канав больше не было, тела разметались по жухлой траве, затем – по песчаным прогалинам и, наконец, по сугробам. Здесь никто уже не стонал и не дергался, из глубоких ран не текла кровь. Больше не мясо – вмерзшие друг в друга фарфоровые куклы. Взгляд искал в темной синеве знакомые созвездия, указавшие бы путь. Но небо было пустым, ни проблеска огня.

Пошел снег: сперва мелкий, затем – крупнее и крупнее, закручиваясь в хороводы под безжалостным ветром. Несмотря на теплый мундир, Алексей в минуту продрог до костей. Белые осы жалили щеки, заставляли щуриться до слепоты. Он больше не различал дороги, не различал даже деревьев и напрасно взывал к огню внутри себя – тепло покидало тело, выжатое по капле яростью метели.

И вдруг – прояснилось. Ветер стих, снег снова зашептал мягкую колыбельную, укрывая застывшие тела.

«Еще чуть-чуть, – подумал Алексей. – Еще чуть-чуть, и я тоже стану одним из них».

Впереди мутным пятном выступил угрюмый силуэт. Дорога кончалась, упираясь в трон, тяжелый и потускневший от времени. Бархатная темно-зеленая подушка пустовала, только коронованный двуглавый орел хищно топорщил когти со спинки. За троном расстилалось бескрайнее снежное поле.

Зрение сузилось усталым тоннелем. Не чувствуя ног, Алексей подковылял к трону и бессильно опустился у изножья. Дрожь его уже не била, только редкие облачка пара, срывающиеся с губ, напоминали, что он еще жив. Жив ли? Здесь так холодно…

Он скорчился, прижавшись лбом к изогнутой обжигающе-ледяной ножке. Переносицу заломило, веки отказались подниматься. Чьи-то пальцы зарылись в волосы, поглаживая макушку.

– Что же ты? Неужели не хочешь быть чистым?

Тьма требовала, чтобы он убил в себе все чувства, кроме гнева и ненависти, но холод был страшнее – он убивал разум. Алексей бездумно потянулся вверх, ища губами царственную руку, – но его встретил холодный поцелуй смерти.

Он проснулся, сотрясаемый ознобом, и, даже закупорив все окна и затопив все камины в покоях, до самого утра не мог согреться. Это был его первый кошмар с тех пор, как они закрыли Разлом.

* * *

Балы в Зимнем стали давать гораздо чаще. Или так запоздало подействовали увещевания Нелидовой, уверявшей, что чем больше император будет показываться в свете, тем выше станет его популярность среди дворян. Или правы были злые языки, судачащие, что дочерью генерал-прокурора император теперь увлечен куда больше, чем собственной супругой. Впрочем, если и так – хотя Алексей в это не верил, он еще ни разу не слышал, чтобы Лопухина сказала хоть одно умное слово, – было бы с чем сравнивать: в последнее время император держался с Марией Федоровной подчеркнуто холодно. Алексей больше не слышал, чтобы они ругались, но теплое взаимопонимание, царившее между ними в Гатчине, исчезло безвозвратно. Куракин еще служил мостом, перекинутым над пропастью между царственными супругами, но Алексею, всегда пристально следившему, к кому его величество проявляет благосклонность, казалось, что император охладевает и к своему старому другу.

Разрозненность императорского семейства бросалась в глаза и на этом вечере. Император любезничал с Лопухиной. Мария Федоровна обсуждала что-то с Куракиным в своем маленьком кружке. Александр все еще не покидал своих комнат, поэтому компанию Елизавете Алексеевне, которой в ее положении было уже не до танцев, как обычно, составлял князь Чарторыйский. И конечно же, угрюмо прихлебывал вино в своем углу великий князь Константин, жена которого уехала к матери в Кобург якобы на лечение еще до того, как раскрылся Разлом, да так и не соизволила вернуться. Скандал по этому поводу вышел не такой уж и громкий – ни для кого не было секретом, что супруга великого князя на дух его не переносила. Алексей знал Константина, так что его это не удивляло ни капли.

Впрочем, ему ли злорадствовать? У Константина пускай и недолго, но хотя бы была жена. Алексею же, кроме поцелуев смерти в его снах, никакие другие не грозили. Даже Александр давно уже не подтрунивал в унисон материнским письмам, сетующих, что в его годы оставаться неженатым попросту неприлично. Прежде Алексей эти шуточки ненавидел, но теперь скучал и по ним. Он почти не виделся с Александром. Тот никуда не выходил, а воздух его покоев, прокисший от тревог и подозрений, Алексей едва выносил. Сколько же можно выздоравливать? Петя с его вывихнутой лодыжкой успел встать на ноги во второй раз, а Александр все сидит и сидит…

От мрачной меланхолии отвлекло появление посыльного военного губернатора. Алексей приметил его даже раньше самого Палена и заинтересованно проследил, как парнишка подошел к графу и что-то взволнованно зашептал ему на ухо. Лицо Палена, как всегда, осталось нечитаемым, но ясно было, что дело серьезное – просто так от императорских приемов никого не отвлекали. И верно, стоило посыльному закончить, как Пален поднялся со своего места и степенно подошел к императору. Что-то зрело, так что и Алексей покинул свой уединенный угол.

Император, минуту назад улыбавшийся, мрачнел с каждым сказанным ему на ухо словом. Его взгляд метнулся к Алексею. Тот, напрягшись, замер, но император нетерпеливо махнул рукой, подзывая к себе. Затем поднялся и окликнул сына:

– Константин Павлович, пойдемте с нами.

Великий князь вздрогнул, едва не опрокинув на себя бокал с вином.

Снова движение у дверей зала – объявился Толь в черно-белом мундире. Теперь сомнений быть не могло: что-то случилось.

Нагнав Алексея на полпути, Толь быстро сказал:

– Был прорыв разлома рядом с Черной Речкой.

– Что значит «прорыв»? – Бесогонскую терминологию Алексей знал отлично: «прорывом» называли те несчастливые случаи, когда зреющий разлом не успевали обнаружить вовремя и с Изнанки в мир пролезали черные твари. Вот только с битвы за город, они еще ни одного разлома не находили. Алексей надеялся, что если они не избавились от этой напасти вовсе, то хотя бы вернулись ко временам, о которых рассказывал генерал Мелиссино: когда ткань мироздания расходилась едва ли раз в несколько месяцев.

Толь наградил его тем участливым взглядом, который получают слабоумные.

– Это значит, – ответил он терпеливо, – что изнаночные твари вырвались на волю, опустошили несколько жилых домов и умертвили трех бесогонов из подоспевшего на подмогу отряда.

Император в сопровождении Константина и Палена зашагал к балкону. Алексей с Толем повернули туда же.

Сцепив зубы, Алексей процедил:

– И почему я узнаю об этом позже военного губернатора?

Толь невозмутимо выгнул бровь.

– Спросите у него сами, граф. – «Граф» в его устах звучало так же презрительно, как прежде – «барон». – Может, поделится с нами своим бесценным опытом управления. Я рискну предположить, что его подчиненные не боятся своего начальника так сильно, что приходится искать главу его свиты, чтобы не доставлять дурные вести самим.

Алексей резко остановился.

– Кто это был?

– Хоть убейте, не вспомню, – вздохнул Толь с притворным сожалением. – Пойдемте скорее, его величество нас ждет.

«Конечно, ждет. Иначе ты бы побоялся, что я устрою тебе головомойку на глазах у всего высшего общества».

Ночь нависла над Дворцовой площадью черным балдахином. На перилах балкона лежал снег. Константин стоял рядом с отцом, крайне заинтересованный носками своих сапог. Посыльный настороженно выглядывал из-за плеча Палена. Завидев Алексея с его подчиненным, император кивнул:

– Граф Толь уже ввел вас в курс дела?

– Да, ваше величество.

– Отлично. Тогда кто из вас объяснит мне, как могло выйти то, что вышло?

Было на что гневаться – прежде чем началась кампания по повальному истреблению бесов, весь смысл бесогонских патрулей заключался в том, чтобы закрывать разломы прежде, чем оттуда в мир выберутся черные твари. Если патрули и с этим не справляются…

– Разлом открылся в небольшом тупичке, ваше величество, – наклонил голову Толь. – Проход такой узкий, что никому и в голову не пришло его проверять. Мы ведь не можем прочесывать каждую щель, особенно теперь, когда нас осталось так мало.

Император поджал губы. Потери в битве в самом деле оказались колоссальными: их словно снова отбросило в екатерининские времена, когда бесогонов в столице было ничтожно мало. На кого-то вину за сегодняшнее все равно повесят, но, может, не на них.

– А вы, Константин Павлович? Чем вы занимались?

– Вы знаете чем, – буркнул Константин, не поднимая глаз. – Сидел с вашим величеством за одним столом.

– Чтобы наружу вырвалась разломная тварь, должно пройти не меньше суток, – сухо возразил император. – Не говоря уже, что мы с вами чувствуем разломы еще прежде, чем они раскроются. Почему же вы ничего не заметили в ходе ваших патрулей?

– Я их чувствую только за пару верст, – буркнул Константин еще угрюмее. – Видно, не повезло с маршрутом.

– Не повезло с маршрутом? Или вы опять всю прошлую ночь кутили вместо того, чтобы исполнять свои обязанности?

Константин вспыхнул.

– Я не могу в одиночку патрулировать весь город! Раньше нас было четверо. Если бы вы хотя бы не отослали…

– Молчать! – император рявкнул так, что подско-чили все.

Константин отступил на шаг, поскользнулся на мокром балконе и неловко ухватился за перила, подняв тучу снежной пыли.

– Еще одно такое замечание, и я запрещу вам ездить в Гатчину, – сквозь взметнувшийся снежный вихрь голос императора звучал стыло и сухо. – Двух сестер вы уже довели до трагедии, не хватало еще, чтобы младших туда же толкнули.

Добрую минуту в великом князе гнев боролся с благоразумием. К счастью, благоразумие взяло верх. Константин потупился.

– Извините меня, я сказал не подумав.

Император мотнул головой.

– Впрочем, в одном вы правы. Раз разломы снова появляются, вы не можете и дальше искать их по всему городу в одиночку. Пойдемте навестим цесаревича.

Все переглянулись, пытаясь понять, к кому относится приглашение. Но поскольку его величество никого не отпускал, а уточнить ни у кого не хватило духу, все они разношерстной толпой двинулись за императором.

Пален подтолкнул посыльного:

– Сбегай предупреди его высочество о визите.

– Нет, зачем же? – возразил император, не оборачиваясь. – Пусть будет сюрприз.

Александр был не один. На соседнем кресле от того, в которое он пустил корни, сидел граф Панин. Оба уставились на вошедшую делегацию с немым потрясением.

– Никита Петрович, вот вы где, – поприветствовал император вице-канцлера. Взгляд его не сулил ничего хорошего. – Кажется, раньше вы любили вечера в свете.

– Граф всего лишь зашел справиться о моем самочувствии, – Александр говорил спокойно, но его пальцы впились в подлокотники до побелевших костяшек. – После этого он собирался присоединиться к вам.

– Не сомневаюсь, – отмахнулся император. – Мы здесь за тем же. Так как вы себя чувствуете?

Александр осторожно посмотрел на отца.

– Лучше.

– Я третий месяц слышу от вас это «лучше». Когда вы собираетесь встать на ноги?

Александр беспомощно огляделся. Хуже затравленного зайца. Но его главная защитница была далеко, а все остальные благоразумно держали рот на замке: Панин сидел как на иголках, Пален с озабоченным видом перекатывался с пятки на носок и даже Константин избегал смотреть на брата. Алексей и сам едва не отвел взгляд. Иногда и промолчать, и заговорить одинаково сложно.

– Я… пока еще не вполне здоров.

– В самом деле? – Император обернулся: – Позовите лекаря.

Сперва никто не отреагировал – все осмысляли, как близко император подошел к тому, чтобы обвинить наследника во лжи. Наконец, Пален подтолкнул посыльного:

– Слышал, что сказал его величество? Сбегай за Виллие.

Тот бросился исполнять поручение.

Воцарилось гнетущее молчание. Один император не выглядел смущенным. Заложив руки за спину, он мерил шагами комнату. Все взгляды неотрывно следили за ним, будто за ходящим по клетке тигром.

Александр слабым голосом заметил:

– Я не хотел бы задерживать всю эту почтенную публику.

Хорошо бы. Сложно было найти более разных людей, чем их «почтенная публика», но сейчас они, верно, впервые в жизни мечтали об одном и том же: убраться отсюда. Однако император возразил:

– «Почтенная публика», которой приходится расхлебывать беды, вызванные вашим затянувшимся отпуском, крайне озабочена вашим выздоровлением. Уверен, они все жаждут услышать мнение Якова Васильевича.

Прибежал запыхавшийся Виллие. Посыльный с ним благоразумно не вернулся. Сняли повязку. Там, где ногу цесаревича изувечило осколками камней, на коже выступали светло-розовые шрамы, но в остальном выглядела нога неплохо. Конечно, невооруженным взглядом не разглядишь смещенный сустав или трещину в кости, но в строй возвращались с травмами и похуже.

– Ну что? – нетерпеливо спросил император, когда Виллие в третий раз прощупал лодыжку цесаревича. – Здоров он или нет?

Виллие покосился на застывшее лицо цесаревича и утер пот со лба.

– Здоров или нет, а здоровее уже не будет, ваше величество, – сообщил он, поднимаясь с колен.

Александр побледнел.

– Но я все еще хромаю.

– Встаньте, – приказал император. Александр медленно поднялся. – Пройдитесь до стены.

Краем глаза Алексей заметил, как поморщился Толь. Его счастье, что внимание императора всецело поглощало другое.

Без повязки походка Александра была уже не такой неуклюжей, но он все равно припадал на бок. Император повернулся к Виллие:

– Говорите, лучше уже не будет? Вы уверены?

– Боюсь, что так, ваше величество. От физической нагрузки пользы теперь будет больше, чем вреда.

Император развел руками:

– Вы слышали, господа? Цесаревич возвращается в строй сегодня же. Да что вы там застряли, Александр Павлович? Стену разглядываете? Вы на ней после этих месяцев небось уже каждую трещинку знаете.

Быстро выяснилось, почему Александр не спешил оборачиваться. Лицо у него горело, а подбородок дрожал так, что Алексей сам чуть не содрогнулся.

Прозвучали долгожданные слова:

– Вы свободны, господа.

У дверей едва не случилась давка. Алексей не спешил, не желая оспаривать у Толя, по лицу которого можно было решить, что тот проглотил с десяток лимонов, право выскочить в коридор первым.

За спиной прозвучало негромкое:

– Я вам удивляюсь, Александр. Вы в пятнадцать лет переживали потерю слуха мужественнее.

Александр ничего не ответил. Чувствуя себя малодушным трусом, Алексей зашагал вслед за мрачным Константином. Впервые в жизни он боялся, что император его окликнет.

Глава 6
Тиран

Возвратившуюся в столицу армию народ встречал с таким восторгом, что можно было решить, будто они действительно выиграли войну, а не вышли из коалиции посреди кампании. В воздух подлетали шляпы и платки. Теснившиеся по сторонам Невского горожане разражались восторженным ревом, стоило им увидеть едущего впереди фельдмаршала. Удивительно, как этот маленький, похожий на мартышку старик с повадками шута пользовался такой ошеломительной популярностью среди тех, кто ничего не смыслил в военном деле и оценить его предполагаемый полководческий гений не мог.

Сам фельдмаршал встречал рукоплескания лишь усталой улыбкой, зато едущие позади него офицеры так и сияли, греясь в лучах народного обожания. Молодой красавец в генеральской перевязи, в котором Алексей узнал одного из приятелей Константина с ночи его побега, поднял коня на дыбы, гарцуя перед возбужденной толпой и размахивая сорванной с каштановых кудрей шляпой. Женские визги сделались столь истошными, что хоть уши зажимай.

На подъездах к Дворцовой площади к вернувшимся с войны выехала императорская делегация. По обе стороны от отца ехали великие князья. Зычные приветствия Константина пробились даже сквозь безумный гвалт толпы, Александр же, прекрасный и благородный на своем белом скакуне, только улыбался. Солнце, вторящее торжеству, показалось из-под вечных туч, плясало на его кудрях золотыми искрами. Можно было бы тешиться иллюзией, что все снова как раньше, если бы не едва заметные поерзывания Александра. Алексей надеялся, что с его ногой седло не превращалось в орудие пытки. Ведь не улыбался бы он так солнечно, если бы боль была совсем нестерпимой…

Сошедшись почти вплотную, обе процессии остановились. Император и фельдмаршал спешились, шагнули навстречу друг другу. С чрезмерной театральностью, едва не превращавшей все действо в фарс, фельдмаршал повалился перед своим государем на колени, и тот торжественно набросил ему на шею цепь с новым орденом, ярко сверкнувшим в солнечных лучах. Алексей подозревал, что этих орденов у старика накопилось уже столько, что если бы тому вздумалось надеть их все разом, он стал бы похож на обвешанную игрушками елку. Что ему еще один?

Однако толпа, не разделявшая цинизма Алексея, возликовала. А уж когда император поднял фельдмаршала с колен и на несколько ровно отмеренных секунд стиснул его в объятиях, вой поднялся такой, что чудом не лопнули окна. Ликующим было невдомек, что эти двое терпеть друг друга не могли.

Всадники наперебой повыскакивали из седел. Ряды смешались: сослуживцы и старые друзья бросались друг дружке на шею и поздравляли друг друга, каждый – со своими победами. Константин, оказавшийся в кругу прежних приятелей, сиял широченной улыбкой, которую Алексей у него не видел со времен Гатчины. Александр жал всем руки и для каждого находил пару ласковых слов благодарности за службу. Осчастливленные его вниманием офицеры глазели на юного цесаревича чуть ли не с тем же благоговением, что простой народ – на легендарного фельдмаршала.

Алексею тоже пришлось спешиться, но, к счастью, желающих кинуться на шею ему не нашлось. Толпа обтекала его, как прокаженного, и оставалось лишь гадать, было ли дело в его мрачном виде или же в не менее мрачной репутации.

Когда утомительная церемония подошла к концу и настало время возвращаться во дворец, чтобы приступить к такому же утомительному праздничному приему, император поехал впереди, все с тем же возвышенно-торжественным видом. Однако в его серых глазах Алексею чудился отголосок пасмурной досады. Возможно, его величество тоже преследовала мысль: если бы еще все эти люди так же приветствовали своего императора, спасшего их от неминуемой гибели…

Алексей не знал, кто получил от торжественного обеда меньше удовольствия: фельдмаршал, откровенно скучающий под градом комплиментов придворных лизоблюдов, или император, которого сегодня не веселили ни остроты Палена, ни беззаботный щебет Лопухиной, ни кислая мина Уитворта, вынужденного раз за разом выслушивать, как благородно со стороны первого консула Франции было не только не потребовать выкупа за русских пленных, но даже приказать пошить им всем форму соответствующих полков за счет французской казны. Александр, занявший свое законное место рядом с женой, выносил эти речи немногим лучше английского посла, только скрывал свое отторжение более умело. Разделявшая его неприязнь Мария Федоровна впервые за вечер повернулась к мужу и осведомилась:

– Так что, ваше величество, французы уже оставили Мальту?

– Французы уже месяц как ее оставили, – ответил ей граф Литте, покосившись на сидевшего по диагонали от него Уитворта. – Сейчас ее держит Англия.

– И лорд Уитворт все никак не может сказать, когда же его земляки соизволят освободить мой остров, – добавил император, покривив губы.

– Я смогу дать вашему величеству ответ, как только буду знать его сам, – сухо отозвался Уитворт, явно не в первый раз.

Император отсалютовал ему бокалом и посоветовал:

– Поторопитесь. Я не буду ждать вечно.

Фельдмаршал оторвался от своей тарелки, по которой увлеченно гонял печеную картофелину, и вытаращил глаза:

– Как? Опять война? Что же вы сразу не сказали? Мы бы не бегали туда-сюда!

– Никто пока не говорит о войне, – поспешно вмешался Панин, так и не оставивший своих англофильских замашек. – Я уверен, что это недоразумение вскоре уладится.

– Почему же никто? – удивился император. – Я говорю. Если англичане не выведут свои войска с Мальты, я их заставлю.

Обстановка накалилась. Пахло очередным дипломатическим скандалом. Дело спас Пален, вдруг воздевший бокал и воскликнувший:

– Так выпьем же за то, чтобы старые союзы были крепки, а новые – нерушимы!

Вполне в его духе: красиво и толкуй как хочешь – было за что выпить сторонникам союзов и с Англией, и с Францией. Алексей молча осушил свой бокал. Он давно уже не сетовал на то, что сам не умеет так выворачиваться из щекотливых ситуаций. Кого-то природа одарила красноречием, а кого-то… наверное, умением не открывать рот, пока не спросят.

– Что значит, «некого назначить»?! У меня в стране сорок миллионов человек, и вы не можете предложить никого на пост директора кадетского корпуса?

– Ваше величество отвергли все предложенные мной кандидатуры, – беспомощно возразил Панин, вычеркивая последнее имя из длинного списка.

– Потому что вы предлагаете дураков и бездельников! – Император с досадой ударил кулаком по столу и повернулся к Алексею: – Может, хоть вы предложите кого-то дельного?

«Если бы у меня был на примете кто-то дельный на пост директора, я бы не мучился четыре месяца с его обязанностями», – устало подумал Алексей.

– Нет, ваше величество.

Слишком много условий накладывалось друг на друга. Нужен был человек, уважаемый в обществе, чтобы высокородные родители не брезговали отдавать своих драгоценных чад под его крыло. С каким-никаким военным опытом и способностью к административному управлению. И если не бесогон, то ходя бы видящий бесов и знавший, как с ними борются. Сыскать такого и в обычное время представляло собой задачу незаурядную, а теперь же, в прореженных смертью и опалой рядах, найти подходящего человека было почти невозможно. Алексей отчаялся настолько, что всерьез задумался, не порекомендовать ли Толя. Но тот был слишком молод, да к тому же единственный из всех выдрессированных выскочек в его свите хоть что-то из себя представлял. Без Толя придется совсем забыть о сне и круглые сутки сидеть в штабе.

– Почему бы не назначить одного из великих князей? – рискнул предложить Куракин.

Императорская немилость подействовала на него благотворно: перестал, наконец, трещать без умолку.

Император только изогнул губы в желчной усмешке. Алексей не мог его винить – ни Александру, ни уж тем более Константину он сам не поручил бы управлять даже небольшим имением. Один по своей мягкости сделался бы игрушкой в руках управляющего, другой – дикими выходками довел бы крестьян до бунта.

Александр, сидевший по правую руку от отца, не шелохнулся. То ли пытаясь наладить отношения, то ли, спохватившись, что недостаточно готовит наследника к восшествию на престол, император стал чаще держать сына при себе. Но какой бы ни была цель, эффект выходил противоположный: Александр лишь сильнее замыкался и почти не открывал рот, чем только больше раздражал отца.

Снова повисло тяжелое молчание. Император раздраженно постукивал пальцем по столешнице.

– А вы что думаете, Петр Алексеевич?

Молчавший до того Пален поднял голову.

– Я, ваше величество? Я бы вернул генерала Беннигсена.

Алексей мысленно поморщился. То, что Пален вообще о таком заикнулся, до отвращения ярко свидетельствовало, как уверенно он себя чувствовал.

Император помрачнел.

– Вам не хуже меня известно, почему генерал Беннигсен больше не с нами.

– Я уверен, что он раскаивается в своих былых ошибках не меньше, чем я – в своих, – во вкрадчивом тоне Палена Алексею чудилась обманчивая мягкость снега, прячущего волчью яму. – И разве те, кого ваше величество нашли великодушие простить, не служат вам с удвоенным рвением?

Алексея как огнем обожгло. К числу возвращенных из опалы можно было отнести и его, но от одной мысли поставить себя в один ряд с Паленом и Беннигсеном его воротило. Каким бы чудовищным ни был тот день, когда ему показали пальцем на дверь, в отличие от зубовских приятелей, он никогда не давал повода усомниться в своей преданности.

– Возвращение фельдмаршала было очень хорошо встречено в народе, – не замедлил поддержать Панин. – А ведь он сам тесть Николая Зубова. Однако свое дело знает превосходно, поручить ему командование армией было очень дальновидно. Если Беннигсен на новом посту проявит хоть половину того же таланта, его назначение для всех ваших подданных будет подарком.

Двойной натиск поколебал императора. Он крепко задумался. По привычке даже обратился к Куракину:

– Ты что думаешь, Александр Борисович?

– Я думаю, что умение прощать – это привилегия сердец высоких и рыцарственных, – с живостью откликнулся тот, думая при этом явно не о Беннигсене. – То есть таких, как ваше.

Из других уст это прозвучало бы грубой лестью, но Куракин всегда относился к своему царственному другу детства с простодушным обожанием.

– Ну черт с вами, – император вздохнул. – Дайте бумагу, я подпишу назначение. И нужно послать к нему моего адъютанта. Позовите…

Звать не пришлось – взволнованный и запыхавшийся Аргамаков сам объявился на пороге.

– Ваше величество! К вам послали от лекаря из дома госпожи Елагиной. С ее сыном тоже та странная хворь.

Император тяжело выдохнул.

– Ну вот, еще и это. Алексей Андреевич, съездите посмотрите, что там такое.

Алексей уже был на ногах.

– Вы не поедете?

– Я уже насмотрелся, – император скривил губы. – Цесаревич составит вам компанию. Просыпайтесь, ваше высочество!

– Я не спал, – тихо возразил Александр.

– Да? Вы так долго молчали, что мне показалось, будто вы дремлете с открытыми глазами. Пошевеливайтесь, там человек умирает.

Они выехали в слякотный вечер. Зима, как всегда, злоупотребила гостеприимством, и в середине апреля сугробы только начали стаивать. То и дело доносился треск разлетавшегося льда – это падали с крыш сосульки.

Они оказались наедине впервые за очень долгое время. К своему стыду, Алексей был рад, что последние недели Александр проводил то подле отца, то на патрулях, то запершись в своих покоях с женой и Чарторыйским. Чем больше неприглядных сцен между императором и наследником ему приходилось видеть, тем больше он сомневался, что вообще когда-нибудь снова сможет смотреть Александру в глаза.

В Гатчине все было по-другому. Александр и Константин всегда побаивались строгого и требовательного отца, но выговаривал тот им всегда за дело, и их отношения еще не отравляли старые обиды, взаимные претензии и призрак великой княжны. Наоборот – усердие великих князей в службе и их нескрываемый восторг от того, что им наконец-то позволили видеться с родителями, умиротворяли их отца даже в минуты самого страшного гнева. Теперь… теперь все шло трещинами, и никто даже не пытался их законопатить.

Только на полдороге Александр заговорил:

– Много таких уже было?

– Пятеро.

И все – такие же, как тот солдат в казармах: с черными глазами и зловещими словами без всякого смысла. Они скрежетали про горящие города и реки крови, про разломленные небеса и рвущуюся из недров земли тьму. Но были и другие – тела, найденные в вонючих переулках или на берегу, разбухшие от речной воды. Их послания остались неуслышанными.

Император прекратил выезжать лично после третьего – возникало слишком много тревог и пересудов. Вместо этого Алексею было поручено вести аккуратные записи увиденного лично или чужих свидетельств. Император внимательно читал каждый рапорт, но никто больше не пытался предречь ему скорую гибель, что говорило не в пользу Безбородко. Может, и хорошо, что Кочубей уехал.

Они проехали широкую лужу, обрызгав не только брюхи лошадей, но и сапоги до колен. Вот же – опять переодеваться, как вернется во дворец…

– И никто так и не понял, что все это значит?

– Тяжело что-то понять, когда знаешь так мало.

Теперь Алексей лучше понимал Германа, мотавшегося по всему свету ради крупиц знания.

В одном из окон мелькнуло чье-то бледное лицо, и ставни тут же захлопнулись. Наверное, его узнали.

– Почему ты не напишешь Герману? – Александр словно прочел его мысли.

– Я не знаю, где он и как с ним связаться. Да и его величество точно не даст на это добро.

– Но это же глупо. – Лошадь Александра, чувствуя раздражение всадника, тихо заржала. – Когда такая беда, разве может быть дело до старых размолвок?

Алексей не ответил. Устав смотреть на закупоренные окна, он уперся взглядом в луку седла. Еще несколько минут слышалось лишь чавканье копыт по слякоти. Потом Александр не выдержал:

– Да что с тобой такое?

Алексей вздрогнул.

– Со мной?

– Ты от меня так нос воротишь, будто едешь куда-то с Кутайсовым.

Алексей чуть не задохнулся от изумления.

– Что вы… Я бы никогда…

– Посмотри на меня!

Отчаянно краснея, Алексей повернулся. На лице Александра было столько горечи и обиды, что не будь Алексей в седле, непременно бы отшатнулся.

– Если считаешь, что близость со мной теперь может тебе только навредить, так и скажи. Я отлично все понимаю.

Алексея бросило в такой жар, что аж пот на лбу проступил.

– Дело совсем не в этом! Как вы… как вам в голову пришло?

– Если не в этом, то в чем? – Глаза Александра горели мрачным голубым огнем. – Ты меня уверяешь, что останешься моим другом, несмотря ни на что, а потом, когда мы одни, даже говорить со мной не хочешь. И что я должен думать?

В виски ввинтилась такая чудовищная головная боль, что перед глазами помутнело. Мерно подтачивающее изнутри отчаяние грозило превратиться в огромную черную волну, которая смоет его без остатка. Александр теперь имел полное право его ненавидеть – странно, что вообще с ним разговаривает. И как назло, на ум не шло ни единого достойного ответа. О, сколько бы Алексей сейчас отдал за красноречие если не самого Александра, то хотя бы Палена…

– Да какой я вам друг? – выдавил он кое-как, до боли стиснув поводья. – Настоящий друг хоть раз бы за вас вступился.

Раздражение схлынуло с лица Александра. Он всмотрелся в красного, как рак, Алексея.

– Так в этом все дело? Не в том, что быть моим другом теперь опасно?

– Конечно, нет! – у Алексея даже голос осип. – Я… я не заслуживаю дружбы вашего высочества. Вы имеете полное право меня презирать.

– Глупости какие, – Александр нахмурился. – Ты думаешь, я не понимаю, что от заступничества за меня сейчас все равно вреда больше, чем пользы? И мне, и заступнику. Я не первый день при дворе и не первый день знаю своего отца. Ни ты, ни князь Чарторыйский, ни даже матушка ни на что повлиять не могут. То, что делает для меня Елизавета Алексеевна, привилегия женщины, вынашивающей будущего наследника престола, но это не навсегда. Не хватало, чтобы ты еще мучил себя из-за того, что делает отец.

Алексей потрясенно молчал. Все это было верно, но понимать и прощать – разные вещи. Слишком это было великодушно, и слишком он этого не заслуживал. Если бы они шли пешком, он, несмотря на слякоть и поджимающее время, бросился бы Александру в ноги, как когда-то – его отцу.

Александр улыбнулся – будто солнце показалось из-за туч. Наклонившись в седле, он мимолетно коснулся руки Алексея.

– Больше ни слова об этом, хорошо? Не надо за меня заступаться. Просто будь верен мне как друг. Большего я не прошу.

Не могут люди быть такими благородными. Только добрые царевичи из сказок.

«Он и есть царевич из сказки, – подумал Алексей с глухой, но сладкой болью. – Заброшенный в этот отвратительный черный мир. Туда, где живут такие, как я».

Лакей госпожи Елагиной без лишних вопросов провел их в комнату, где лежал больной. Все уже привыкли, что в любой дом от императора мог приехать кто угодно, когда угодно и с каким угодно поручением. Сама Елагина с посеревшим от горя лицом сидела у постели, видимо, сына. Услышав шаги, подскочила. При виде Алексея ее острые черты исказило отвращение, но оно тут же развеялось, когда из-за его спины выступил Александр.

– Ваше высочество!

– Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такую минуту. – Александр легонько дотронулся до плеча несчастной. – Я глубоко соболезную вашему горю.

– Он еще не умер, – надломленно возразила Елагина. – Лекарь сказал, надежды почти нет, но ведь про эту хворь никто ничего не знает…

«Только то, что после нее еще никто не выживал», – подумал Алексей угрюмо. Он тоже подошел к кровати. На измученном лихорадкой лице юноши отчетливо проступали знакомые темные отметины. Он едва дышал, лоб и щеки покрывала испарина. В воздухе витал знакомый дух смерти. Алексей бездумно оттолкнул несколько парящих над кроватью бесов в раскрытое окно.

– Что с ним было? – спросил Александр. – До того, как появилось это?

Руки Елагиной безвольно упали на колени.

– Его держали в крепости, ваше высочество, – прошептала она. – Он возвращался из-за границы с другими отозванными студентами, и у него при себе была одна из газет, запрещенных к ввозу. Он не знал, что это теперь нельзя, иначе, конечно, не повез бы. Его дольше месяца держали в сырой темной камере, а у него всегда было такое слабое здоровье…

– Дольше месяца? Из-за газеты? – поразился Александр.

– Из-за того, что в ней было написано. – Глаза Елагиной затуманились слезами. – Там было написано, что его величество… Никто в нашей семьей так не считает, это ведь не мы писали… Там было написано, что его величество безумен и отозвал армию назад, чтобы бороться с каким-то несуществующим врагом в собственной столице.

Алексей не стал уточнять, была это английская или австрийская газета. Недовольных решением прекратить войну с Францией хватало.

«“Несуществующим врагом”. Как же…»

Сочувственно кивая, Александр внимательно разглядывал черные отметины. Спросил у Алексея:

– Вы пытались это как-то лечить?

– Один раз посылали за госпитальерами. Но не помогли ни их обряды, ни чтение молитв, ни святая вода. Похоже, это как ожог от темной силы – если вред уже нанесен, только сам организм может его отторгнуть.

– А царский огонь? Его величество пытался…

– Нет. Он же от бесовских ожогов не помогает.

Только раз император касался горящей рукой изъеденной черными метками кожи. Это было в доме князя Безбородко, и о том дне Алексей поклялся молчать.

Елагина умоляюще уставилась на цесаревича:

– Ваше высочество, если вы можете сделать хоть что-то…

Ей не нужно было просить – пальцы Александра уже зажглись лучезарным светом. Алексей прищурился, испуганный и очарованный.

Белые пальцы коснулись влажного, испачканного тьмой лба.

Глаза юноши распахнулись – огромные черные провалы, будто глазницы черепа. Елагина вскрикнула. Губы больного разъехались, обнажая крупные желтые зубы. Они клацнули.

– Ац… Ац… Ац… – захлопали губы, складывая слоги. – Ац… Уп… Ица… Ац… Уп… Ица…

Хрип. Стон. Клац.

– Ац-п-ца! – и страшный потусторонний скрежет: – Твоя корона в крови!

Белый пятипалый паук выпрыгнул из-под одеяла и схватил ахнувшего Александра за локоть.

– Тиран! Твоя корона в крови!

Алексей рванулся вперед и оттолкнул Александра от кровати, едва не сбив с ног. До хруста вывернул запястье больного, с омерзением чувствуя, как паучьи лапки – пальцы – скребут рукав мундира. Юноша захохотал, разевая почернелый зев. Из ноздрей и ушей хлынула гниль, на губах вспенились чернильные пузыри. Череп захлебнулся последним смешком, и паук раздавленно упал на простынь. Грудь больного больше не вздымалась.

Елагина в полуобмороке сипела что-то нечленораздельное. Лакей у порога крестился и шептал молитвы. Белый как мел Александр судорожно пытался ослабить ворот мундира.

– О господи, – прошептал он. – О господи. Это каждый раз так?

– Да, – ответил Алексей, отступая от кровати. Он вытащил из кармана свернутый вчетверо лист и огрызок карандаша и записал: «тиран, твоя корона в крови», – больше чтобы успокоить себя механической процедурой, чем боясь забыть. Да, видел он подобное не в первый раз, но разве к такому привыкнешь?

Однако ритуал не помог, наоборот, стало только тревожнее. «Тиран, твоя корона в крови». Легко представить, как отреагирует его величество…

Александр нетвердым шагом подошел к Елагиной и протянул ей свой носовой платок.

– Пожалуйста, не бойтесь. Все уже закончилось.

Алексей мог только гадать, каких усилий ему стоил этот мягкий успокаивающий тон.

Вместо того чтобы принять платок, Елагина разрыдалась у Александра на груди. Алексей вздохнул и отошел к окну. В висках снова пульсировала боль.

– Вы расскажете его величеству? – донесся сзади испуганный лепет. – Это не он говорил, мой мальчик бы никогда…

В отражении Алексей заметил, как Александр бросил на него быстрый взгляд. Что ж, эту неприятную обязанность он возьмет на себя.

– Мы обязаны доложить его величеству, – отчеканил Алексей, не поворачивая головы. – Мы почти уверены, что в умирающих таким образом говорят бесы, но вас и вашу прислугу могут допросить. Если скрывать вам нечего, то не переживайте.

– Меня тоже посадят в крепость?! – взвизгнула Елагина.

Учитывая, во что вляпался ее сын, очень может быть…

– Совсем необязательно, – поспешил заверить Александр. – Но если у вас вдруг есть куда сегодня же уехать…

Елагина снова зарыдала.

– Я подожду на улице, – буркнул Алексей и быстро вышел из комнаты. От его присутствия вреда было больше, чем пользы.

Александр присоединился к нему только через полчаса – Алексею пришлось поглотить парочку бесов, чтобы не озябнуть на вечернем ветру. Цесаревич был бледным и усталым и шагал, не обращая внимания, ступает в лужу или нет.

– А я-то был уверен, что слухи раздуты, – пробормотал он, поравнявшись с Алексеем. – Это… это чудовищно. Бедная женщина…

– Зачем вы советовали ей уехать? Она не успеет до комендантского часа, ночью ее не выпустят. Только больше подозрений на себя навлечет.

– Выпустят. Я отправил ее кухонного мальчишку с запиской графу Палену. Он мне не откажет. Но что он такое говорил, этот несчастный? «Тиран, твоя корона в крови»…

– Крамольная чушь, – отрезал Алексей. – Корона в крови? Да его величество едва ли не единственный, кто в прошлом веке взошел на русский престол без кровопролития. Да и какой тиран так печется о благе простого народа?

– А ты думаешь, это про отца? – Александр мертвенно улыбнулся. – У меня было такое чувство, будто он обращается ко мне.

Алексей оторопел.

– Глупости какие! Какой из вас тиран? Да и короны у вас нет.

– Да… – пробормотал Александр. – Да, наверное. Я и не хочу никакой короны. Я…

Их прервал стук копыт. По улице стремительно несся всадник, в котором Алексей узнал Адама Чарторыйского: темные волосы растрепались от быстрой езды, черные глаза блестели, на щеках – яркий румянец. Поравнявшись с ними, Чарторыйский натянул поводья и соскочил с седла.

– Что? – встревожился Александр. – Что такое?

– Ее высочество, – кратко ответил Чарторыйский. – У нее начались схватки.

Глава 7
Торговая казнь

Произошло ровно то же, что и накануне сражения, – Александр впал в ступор. Алексей разглядывал его застывшее лицо с недоумением, Чарторыйский – с досадой. Точно неуверенный, понял ли его Александр, он повторил:

– У ее высочества схватки. Вам нужно ехать во дворец.

– Мне нужно ехать во дворец? – переспросил Александр слабым голосом.

– Ну разумеется, нужно! – Всегда невыносимо спокойный и собранный, сейчас Чарторыйский поразительно быстро терял терпение. – Это же ваша жена.

– Да, ты прав, – согласился Александр.

И снова не сдвинулся с места.

– Вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Чарторыйский, тактично избегая более прямолинейного «ты опять со страха спятил?».

– Его высочество только что стал свидетелем очень тяжелой сцены, – угрюмо вступился Алексей.

Александр помотал головой:

– Нет, нет, я хорошо себя чувствую. Извини, Адам. У меня все-таки впервые рожает жена, я… немного растерян. – Он вымученно рассмеялся и зашагал к лошади.

«Немного» – это мягко сказано…

Несмотря на нетерпение Чарторыйского, Александр, то ли боясь не удержаться в седле, то ли все же не горя желанием возвращаться во дворец, пустил лошадь мерным шагом. Под копытами захлюпала грязь.

Не проехали и версты, как Александр отвлекся на шум, льющийся к ним сквозь боковую улицу.

– Что там такое?

– Это с площади, – определил Алексей, на слух различивший и отдельные голоса в гуле толпы, и крики, и свист, с которым воздух рассекал кнут. – Кого-то секут.

К изумлению обоих спутников, Александр повернул лошадь. Чарторыйский вскинулся:

– Тут каждый день кого-то секут, что ты…

Александр пустил лошадь галопом. Алексей выругался и хлестнул свою.

Никто на запруженной площади не обратил внимания на трех новых зрителей. В промежутках колышущегося человеческого моря можно было различить очертания столба с крестообразной перекладиной и привязанного к ней за руки преступника. Когда они подоспели, как раз прозвучало:

– Десять!

Палач обернулся, и помощник подал ему новый хлыст – старый уже размяк от крови.

Александр вздрагивал, даже когда его отец в сердцах прикладывал какого-нибудь нерасторопного солдата тростью, так с какой, интересно, радости, он теперь пробивался сквозь толпу?

Напора Александра хватило ненадолго – он замер, не дойдя несколько рядов до полоски свободной земли между галдящими людьми и местом экзекуции. Чарторыйский догнал его первым, схватил за плечо.

– Что мы тут делаем? – прошипел он на ухо Александру. – Пойдем скорее.

– Алексей Андреевич, – бросил Александр, не поворачивая головы. – Узнайте, за что секут.

Алексей удивился, но принялся прокладывать дорогу к помощнику палача. Тот, узнав его, побледнел. В ответ на вопрос промямлил:

– Пьянство и нерадивая служба-с. Явился в караул с опозданием и подвыпивши-с. Его величество лично распорядился…

Алексей поморщился. Именно то, от чего он предостерегал Андрея. Нет, нужно как следует с ним поговорить, ведь доиграется…

– Но ведь за это назначают палки, а не кнут.

Наверное, его величество в сердцах приказал, а его и не поправили…

Помощник пожал плечами.

– Господин губернатор велел выполнять.

Алексей покачал головой и вернулся назад. Александр его доклад, казалось, не слушал – голубые глаза были прикованы к вееру кровавых брызг на мостовой. Преступник уже не кричал, только сорванно всхлипывал, когда хвост из сыромятной кожи впивался в его спину очередной алой чертой.

Чарторыйский снова тряхнул Александра за плечо.

– Зачем мы здесь?

– Это офицер, – пробормотал Александр, точно не слыша. – Я его помню, он до войны все с Константином пил.

– Ну а смотреть-то нам на это для чего?

Александр стряхнул руку Чарторыйского и прошел еще несколько рядов. Его белокурая макушка скрылась за широким плечом великана-горожанина. Чарторыйский с досадой мотнул головой и повернулся в другую сторону.

– Вы уходите? – оторопел Алексей. Чарторыйский не бросил Александра в смертоносном кольце бесов, а теперь, когда тот ведет себя так странно, умывает руки?

– А вы хотите, чтобы я смотрел? – Глаза Чарторыйского напоминали два куска черного мрамора. – На это?

– На что, на «это»? – огрызнулся Алексей. Не хватало еще от этого зазнавшегося поляка слушать что-то про порядки в их стране. – «Это» – исполнение воли государя. Вы думаете, он вынес бы несправедливый приговор?

Взгляд Чарторыйского совсем заледенел.

– Теперь еще и вы взялись экзаменовать меня на благонадежность? – осведомился он холодно. – Напрасно стараетесь. Я первый готов восхвалять его величество за то добро, что он сделал, выпустив из екатерининских казематов моих соотечественников. Он один из немногих, кто понимает, что то, что ее величество учинила над моей родиной, было подло и беззаконно. Но «это»… – он махнул рукой за спину. – То, что делают с этим несчастным офицером, бесчеловечно.

Словно довершая его фразу, над площадью разнесся новый хриплый стон. Алексей стиснул зубы. Он не знал, что взбесило его больше: высокомерный вид этого чистоплюя, или то, что пронесшиеся перед глазами обрывки давнего кошмара почти поколебали его самого. Впившись в Чарторыйского мрачным взглядом, он процедил:

– Предпочитаете, чтобы как при императрице – секли только крестьян да простых солдат?

Голос Чарторыйского остался ледяным:

– Я предпочитаю, чтобы людей не секли.

– А я предпочитаю, чтобы все работали как следует, каждый год был урожайным, а бесы не вылезали, стоит солнцу закатиться! – рявкнул Алексей. – Только так не бывает. Вы что, вчера родились?

Чарторыйский не ответил, только презрительно скривил губы и дернул подбородком вверх. Алексей вскинул взгляд. Над галдящей толпой вертелся хоровод бесов, такой густой, что заслонял луну.

Твари всегда слетались на публичные экзекуции. Здесь их привлекало все: жажда крови, нездоровое лихорадочное любопытство, отвращение и ужас тех, кто сердцем помягче… И конечно – мучения жертвы палача.

Сперва бесов еще пытались разгонять, но испуганный выстрелами народ разбегался, и поучительного зрелища не выходило.

– Двадцать! – объявил палач.

– Наверное, хорошее дело творится, раз бесов столько собралось, – голос Чарторыйского сочился ядом.

Алексей сжал кулаки.

– А как еще вы предлагаете сохранять порядок? Может, там, откуда вы к нам явились, все и по-другому, но я родился и вырос здесь, на своей шкуре изведал, как от безнаказанности высокородных вельмож страдают те, кто положением не вышел! И это я еще дворянин. Его величество все делает верно, только так этих чертовых бездельников приструнить и можно!

Но к Чарторыйскому уже вернулось его хладнокровие. Он только сухо улыбнулся. Алексей же разъярился еще больше.

– И если уж вы так цепляетесь за этот ваш гуманизм, или что там в екатерининский век было в моде, то это его величество запретил сечь стариков и священников!

Он сразу пожалел, что это сказал – прозвучало жалко. Да и с какой стати ему вообще оправдываться перед проклятым чужеземцем?

Чарторыйский покачал головой.

– Да что вы ко мне привязались? Покойную императрицу я любил не больше вашего, она-то здесь при чем?

– При том, что…

Их прервал поднявшийся вокруг невообразимый шум. Неужели они спорили так громко, что… Нет.

Алексей вытаращил глаза. Александр, сжав кулаки, стоял у самого столба, будто тоже был осужден. Растерянный палач замер перед ним. Кнут мертвой змеей расстелился по земле. Голос Александра пробился сквозь гомон толпы:

– Я сказал, хватит!

– Но, ваше высочество, – изумился палач, – сам государь император велел…

– И волей его величества этот человек помилован, – отрезал Александр.

Кто-то в толпе захлопал. Другие возмущенно загудели. Палач, минуту назад грозный ставленник закона, а теперь – робеющий служака, неуверенно переминался с ноги на ногу.

– А имеется ли бумага о помиловании?

Александр вскинул голову:

– Я ваш цесаревич! Вы подозреваете меня в обмане?

Палач побледнел и задрожал.

– Боже правый, ваше высочество, конечно нет…

– Так отвяжите этого несчастного от столба!

Палач с помощником бросились распутывать веревки. Александр же вдруг выхватил шпагу из ножен и послал ввысь широкий серп небесного огня. Черный хоровод разлетелся клочьями.

На секунду над площадью воцарилась гробовая тишина. Бесов и царский огонь простые люди не видели, но что-то да чувствовали. Так же, как скопище бесов навевало безнадегу и звериную ярость, так и небесный огонь, щедро пролитый над ними, дарил зыбкое ощущение святости и чистоты. Как в церкви.

Словно морской прибой, разлетелся брызгами упоенный гвалт. Теперь восторгались даже те, кто секунду назад угрюмо бубнил об отнятом зрелище.

Александр дождался, пока осужденного отвяжут и прикроют кровавое месиво на его спине холщовой тканью. Потом высмотрел в толпе кого-то в офицерской форме, подозвал к себе, всыпал ему в ладонь звенящие монеты и распорядился:

– Отвезите к ближайшему лекарю.

Офицер благоговейно закивал.

Прокладывать себе дорогу назад Александру не пришлось – люди расступались, как морские воды в библейской притче. Со всех сторон к нему тянулись руки, норовя хоть на секунду прикоснуться к ладони или мундиру. Отовсюду летели тихие благословения.

Александр случайных касаний не сторонился, только мягко улыбался и повторял:

– Это милость его величества, не моя. Благословляйте вашего императора.

За одно это Алексей сам был готов его благословлять.

Наконец вырвавшись из обступившей их толпы, они трое вернулись к лошадям и вскочили в седла. Пришлось сорваться в галоп, иначе восторженная толпа повалила бы следом. Алексей избегал смотреть на Чарторыйского, но краем глаза заметил, с каким восхищением этот каменный человек смотрит на своего молодого друга. Впрочем, он все-таки попытался замаскировать это ироничным:

– Во что только не ввяжешься, лишь бы при родах не присутствовать, да?

Александр рассмеялся.

– Только Лизе не говори.

Но восторженность светлой минуты прошла: до обоих дошло то, о чем Алексей подумал еще в самом начале.

– Его величеству об этом донесут, – заметил Чарторыйский. Покосился на Алексея. Тот постарался вложить в ответный взгляд то же презрение, каким проклятый поляк окатил его на площади.

– Пожалуй, – рассеянно согласился Александр. – Хотя, может, пойдут сперва к Палену. С этим можно договориться, он пару раз уже замалчивал мои приключения.

– Я бы на это особо не рассчитывал.

– Посмотрим. Может быть, появление на свет долгожданного внука, ну или хотя бы внучки, отвлечет его величество от отмены одной публичной экзекуции. – Александр вздохнул. – Надеюсь, ребенок будет похож на Лизу.

Алексей глянул на него с удивлением. Великие князь и княгиня оба были белокурыми и голубоглазыми, их запросто можно было принять за брата с сестрой, так какая разница? И разве не порадуется его величество больше, если увидит в младенце собственные черты?

Алексей поломал голову еще немного и пришел к неутешительному выводу, что будь здесь Нелидова, опять обозвала бы его непроходимым балбесом. Конечно, Александру хочется, чтобы ребенок походил на возлюбленную, – так в счастливых браках, верно, и должно быть. Просто Алексей никак не мог свыкнуться с мыслью, что великокняжеская чета вовсе не была друг к другу так равнодушна, как ему казалось все эти годы. Он действительно ни черта не понимал в любовных делах.

Глава 8
Хвори и пророки

Надежды Александра оказались не беспочвенными. Когда они прибыли в суматошную атмосферу дворца, император не обратил внимания ни на их задержку, ни даже на записанное Алексеем мрачное послание, резко сообщив, что ему сейчас нет дела до этого бреда.

Родилась дочь.

Престол по женской линии не передавался, но, похоже, единственным, кого по-настоящему огорчило рождение девочки, был Константин, оставшийся в очереди наследования опасно близко от трона.

– Ничего-то как следует сделать не можешь, – буркнул он брату, но тот лишь рассеянно улыбнулся.

Зато император и императрица, в честь которой новорожденную назвали Марией, преисполнились такого счастья, что ненадолго позабыли о былых распрях и то и дело посылали справиться о здоровье ребенка. Александр с необычайной для него заботой тоже все отправлял с Чарторыйским жене то корзину с фруктами, то цветы из оранжереи, то коротенькую записку. А сам, поразив даже императора, с головой погрузился в службу: днем на пару с Алексеем муштруя свой полк к парадам, а ночью объезжая город в черно-белом мундире. После одного учения, на котором подчиненные Александра особенно удачно выполнили маневр, всегда скупой на похвалу император взял сына за плечо и с нескрываемым одобрением заметил:

– Вижу, вы, наконец, повзрослели.

Александр застенчиво улыбнулся.

«Оттепель, – подумал Алексей, подставляя лицо под влажный весенний ветер. – Не все же жить зимой».

О предсмертных словах Елагина император пускай не сразу, но вспомнил, и Алексею пришлось во всех подробностях пересказать произошедшее. Скорбящая мать с домашней прислугой к тому времени уже покинула город, так что больше допрашивать было некого, но император удовлетворился и рассказом Алексея. На дне серых глаз снова поселилась мрачная задумчивость.

– Только эти двое обращались как будто ко мне, – заметил он хмуро. – Может, и правда были изменники. Один – матушкин выкормыш, другой провозил газеты, которые могли бы посеять в народе смуту… Даже если их устами говорила тьма, она вполне могла подпитываться сокровенными мыслями.

– Когда они говорят, то на людей-то не походят, – возразил Алексей. – Мне не верится, что там хоть какие-то человеческие мысли есть.

– А у тебя есть предположения получше?

Алексей помедлил.

– Не берусь судить, лучше или нет, ваше величество, но этих двоих не только возможная измена объединяет. Их обоих коснулся царский огонь.

Поразмыслив, император кивнул:

– Верно. Ну тогда, как пойдешь в следующий раз, возьми с собой одного из великих князей. А пока покопайся еще в дворцовой библиотеке и той, что в кадетском училище. Вдруг найдешь хоть что-нибудь про подобную хворь. Мне нужно знать, почему они говорят то, что говорят. Слышишь? Я должен знать.

«Еще немного, и я выучу эти книги наизусть».

Но ответ мог быть только один:

– Да, ваше величество.

– Когда вернем Мальту, пошлем запрос в архивы ордена. – Император поставил на документе размашистую подпись. – Я уже сказал Уитворту, что больше ждать не намерен. Если к концу весны их люди не уберутся с моего острова, я разрываю отношения с Англией. Кто-то должен утереть этим выскочкам нос. – Он потянулся за следующей бумагой. – А ты ведь на прошлой неделе должен был инспектировать орудия на военных судах? Что-то я не видел твой отчет.

Алексей пробежался взглядом по кипам бумаг, громоздящимся на императорском столе, и, без труда определив нужную, осторожно выудил свой отчет из середины стопки.

– Он здесь, ваше величество. Там все прилично. Как вышибли Рибаса, так и средств сразу прибавилось.

Непримиримая борьба с разворовыванием казенных денег велась уже третий год, но даже страх сурового наказания не мог отвадить всех, кто, помятуя о екатерининских временах, привык лазать в казну как к себе в карман.

– Точно. – Император провел ладонью по лбу. – Эти бумаги – что головы гидры. Разберешься с десятком, а на столе уже новая сотня.

Алексей не стал указывать очевидное – император слишком много взваливал на себя одного. Он отлично понимал это желание, сам слишком часто ему поддавался. Поручи важное дело другим, и кто-нибудь обязательно где-нибудь напортачит. Уверенным можно быть только в том, что сам от начала и до конца контролируешь. Но когда в подчинении такая огромная страна, как тут за всем уследишь?

– Беннигсен к тебе сегодня зайдет, – добавил император, снова откладывая отчет Алексея на вершину одной из стопок. – Передашь ему все дела кадетского корпуса и как раз освободишь время под научные изыскания.

– Да, ваше величество. – Алексей не удержался от вопроса, занимавшего его уже давно: – Раз мы теперь союзники с Францией, разве не может первый консул поделиться с нами премудростями, которые вынес из Египта? Ему-то известно всяко больше нашего.

Император усмехнулся.

– Кто же за просто так будет разбрасываться такими козырями? Нет, первый консул, может, и рыцарь, но далеко не бескорыстен. Он и так уже рассказал больше, чем того требовала простая учтивость. Да и переговоры пока стоят – нужна ясность в мальтийском вопросе. И как не устает напоминать ее величество, мне нужно защищать от посягательств Франции интересы ее родного герцогства. Да еще Панин с Ростопчиным в два голоса воют свои противоположные мнения о том, какой курс брать во внешней политике… – Император чиркнул подпись с такой досадой, что едва не прорвал бумагу пером. – С такими помощниками и враги не нужны. Все, иди займись делом. Пусть хоть кто-то кроме меня в этой проклятой стране работает.

У Алексея чуть сердце не остановилось, когда в одной из книг он наткнулся на изображение зловещих фигур в темных плащах и масках с вытянутым клювом. Но он быстро взял себя в руки – если бы по городу поползла бубонная чума, они бы об этом уже знали. То, что происходило с их больными, заразным не было, да и уверения автора, что эпидемии, буйствовавшие в Европе много веков назад, были связаны с бесами, нуждались в серьезных подтверждениях, которыми книга, по-видимому, не располагала.

На отдельный лист с заметками Алексей занес название книги и номер страницы. Приписал: «похоже на спутанные причину и следствие». И задумался.

Как бы ужасно ни выглядела кончина от черной хвори, он и здесь не был уверен, что приводили к ней бесы. Все выглядело так, будто темные твари слетались к тем, кто уже подошел к грани жизни и смерти. Но эта особенность бесов и так всем известна, а искать сведения о вызванных бесами болезнях в читанных и перечитанных пособиях для бесогонов или сборниках легенд и сказок – все равно что открывать замок обратной стороной ключа.

Куда же тогда смотреть? Самым очевидным виновником хвори казался рассекший город разлом, но ведь он был давно закрыт, даже следов уже не осталось. Да к тому же, мрачно напомнил себе Алексей, почему этот разлом вообще появился, они тоже не знали. Не брать же на веру переиначенное библейское сказание о божьей каре или выдумки Нелидовой о мнимом проклятии, лежащем на Городе-на-костях. Нет, должен существовать приличный ответ: простой, стройный, складный.

«Конечно, – едко одернул себя Алексей. – Ведь в мире так много всего простого, стройного и складного».

Идеал строгих арифметических вычислений, где все всегда работает по одним правилам, существовал только на бумаге. Жизнь, сколько ее ни вычисляй, так и останется невнятной и бессмысленной.

Нет, довольно. Такие мысли никуда не вели, разве что в петлю или на дно бутылки. Он должен верить, что решение есть для всего. Верит же император. Упорство, с которым его величество пытался заставить все работать как надо, кипучая сила тысячи указов, неутомимые попытки охватить необъятное – разве не так выглядит надежда? Пока есть она, пока есть идеал, пускай далекий и недостижимый, служба – не просто служба, не просто утомительный труд сквозь стиснутые зубы, как в кадетском корпусе или в бытность адъютантом генерала Мелиссино, но благо, долгий и тернистый путь к свету.

Надо зайти с другой стороны. С болезнями ничего не ясно, с разломом тоже. Что остается? Мрачные пророчества?

Алексей прикинул объем предстоящей работы, и у него закружилась голова. Легенд о пророках всех мастей было столько, что за всю жизнь не перечитаешь. Их передавали из уст в уста, вокруг них создавались религии, то и дело находились полоумные старцы и прочие блаженные, мнящие себя провидцами грядущего. А уж сколько развелось ярмарочных гадалок…

Обычно тех, кто пытался проповедовать свою псевдопророческую ересь прилюдно, сажали в крепость. Мелькнула дикая идея: собрать бред всех этих юродивых и сравнить с тем, что говорили пораженные черной хворью. Но нет, слишком призрачные шансы на успех, чтобы жертвовать драгоценные часы.

Алексей подумал о заваленном бумагами столе императора и сам себе удивился: а ему-то что мешает перепоручить эту задачу кому-нибудь, кто не обременен таким количеством обязанностей, как он? Даже сейчас, когда чиновники не просто просиживают штаны, как при покойной императрице, а вынуждены работать под страхом императорского гнева, они не тратят время в парадах и патрулях. Государство мало потеряет, если на пару недель лишится какого-нибудь крючкотворца. И не такое это серьезное предприятие, чтобы одна ошибка обернулась катастрофой, если выбранный человек вдруг окажется некомпетентен.

Алексей задумался. Его круг общения шириной не отличался и в основном состоял из военных. Где бы найти толкового чинушу?

Его отвлек стук в дверь. Явился Беннигсен. Алексей не видел старого генерала с тех пор, как император отправил того в отставку незадолго до войны с Францией, но он ни капли не изменился. Все то же сухое невыразительное лицо с матовыми синими глазами, крупным носом и такими узкими губами, что рот напоминал щель. Каждое движение Беннигсена было отчетливо отмеренным и неспешным, будто у высовывающей шею из панциря древней черепахи. Внешне на роль предводителя кадетов он подходил больше, чем не привыкший отказывать себе в удовольствиях жизни Мелиссино, но Алексей снова ощутил укол тоски по погибшему наставнику.

Он сухо поздоровался и передал Беннигсену бумаги, которые еще не успел отослать в корпус, вместе с подписанным императором указом о назначении и пятью листами своих заметок.

– Я здесь кратко расписал, в каком состоянии оставляю все дела. Кажется, ничего не упустил, так что не запутаетесь.

Цепкий взгляд Беннигсена прополз по убористым строчкам, перелез на последнюю страницу.

– «Бесогонская школа»? Это новое название вечернего класса?

– Нет. Это новые учреждения, пока только в Петербурге и Москве. Они работают так же, как вечерние классы, но туда поступают рекруты, которых мы нашли в простонародье. Их, кроме борьбы с бесами, учат грамоте и счету.

– А, так вы все еще их набираете?

– И не прекращали, но как следует дело пошло только с этого года. Мы поправили систему вербовки. Учредили в каждой губернии по комиссии, где всегда дежурит один бесогон, который проверяет, действительно ли рекрут видит бесов. – Алексей знал, что утомляет Беннигсена ненужными подробностями, но не мог удержаться – эта система была его собственным изобретением, и он, черт возьми, ей гордился. – В деревнях объявления делаются через старост, в городах мы распространяем листовки.

– То есть все это добровольно?

– У нас нет возможности отыскивать видящих бесов, если те не приходят к нам сами.

Слово «добровольно» Алексею не нравилось. Они могли положиться только на два стимула: деньги и самоотверженное желание бороться с тьмой. Но по соотношению крестьян и нищих горожан к тем, кто позажиточнее, было очевидно, что в бесогонские школы людей толкала не добрая воля, а голод.

Беннигсен глянул на Алексея своими мертвыми глазами.

– Вижу, вы работали как следует. – Просмотрев бумаги еще раз, он свернул их в тугую трубку. – Приятно видеть.

Его невыразительный тон даже похвалу превращал в снисходительную формальность.

– Разумеется, я работал как следует, – огрызнулся Алексей. – И от вас жду того же.

Беннигсен приподнял брови.

– Ну конечно. Я, знаете ли, уже считал свою карьеру загубленной, а тут такое. Вторыми шансами не разбрасываются.

Движение за окном привлекло их внимание. Собирался вечерний патруль Александра. Точно, вот кто сможет посоветовать Алексею компетентного человека для его поручения.

Вместе с Беннигсеном они спустились на площадь, и Алексей тут же поспешил к черно-белым гвардейцам. Александр встретил и его, и все еще не отвязавшегося Беннигсена светлой улыбкой.

– Генерал Беннигсен! Рад, что вы вернулись.

– Для меня величайшая радость снова предстать перед вашим высочеством.

Смотреть, как прожженный вояка рассыпается в придворных любезностях, было все равно что наблюдать за кокетничающей старухой. Не говоря уже о том, что Беннигсен выглядел так, будто давно уже позабыл, каково это – хоть чему-то радоваться. Но Александр только рассмеялся:

– Вы мне льстите. Смотрите, там граф Пален собирается уезжать. Вам его следует благодарить за свое возвращение.

Действительно, Пален втолковывал что-то кучеру, стоя рядом со своей каретой, стенку которой украшал родовой герб с тремя листьями и высеченным девизом: «постоянство и ревность». Хороший девиз. И переиначить во что-то обидное сложно. Алексей не сомневался, что, если бы сам решил обзавестись подобной каретой, какой-нибудь «доброжелатель» непременно стесал бы ночью букву «з» и переправил бы надпись на излюбленное зубоскалами «бес лести предан».

Александр проводил поспешившего к карете Беннигсена мечтательным взглядом.

– Удивительно, как все эти старики меня любят, да? Можно подумать, у меня на лбу написано, что мне не хватает отцовского участия.

Алексей оторопело покосился на него.

– Кажется, его величество в последнее время к вам очень благосклонен.

– Да, – легко согласился Александр. – Посмотрим, сколько это продлится. Ты что-то хотел?

Понизив голос, чтобы не слышали топтавшиеся рядом бесогоны, Алексей быстро изложил суть вопроса.

Александр почесал затылок.

– По-моему, ты ловишь ветер. Но я помню, в канцелярии у князя Куракина был очень расторопный молодой человек, на которого вечно сваливали все поручения. Я спрошу его.

– Ваше высочество! – донесся от отряда бесогонов голос Чарторыйского. – Пора ехать.

– Иду! – Александр быстро сжал руку Алексея на прощание. – Не волнуйся, я тебе кого-нибудь подыщу. Но не расстраивайся, если ничего не выйдет, хорошо? Сумасшедшие пророки потому и сидят в крепостях, что они сумасшедшие.

Алексей кивнул, но не смог отделаться от неприятной мысли:

«А сколько людей считают сумасшедшими нас?»

Глава 9
Статский советник

На крещение маленькой Марии Александровны младшим детям разрешили приехать из Гатчины. Великие княжны Мария и Екатерина, вырвавшись из-под цепкого надзора графини Ливен, тут же набросились на отца с упреками за то, что тот ни сам их не навещает, ни им не позволяет вернуться в столицу. Александр и Константин никогда бы не отважились говорить с отцом в таком тоне, но то, о чем великие князья не могли и помыслить, император спускал дочерям со смехом и искренним раскаянием.

– Как только будет достроен Михайловский замок, – обещал он, – мы обязательно снова поселимся вместе. Потерпите еще немного.

Великому князю Николаю почти исполнилось четыре, но рос он так быстро, что на вид ему запросто можно было накинуть несколько лишних лет. Бледный, голубоглазый, со взъерошенными каштановыми волосами, рядом с шумными сестрами он казался мрачным истуканом. Не привезли только младшего мальчика, Михаила, о чем Мария Федоровна не переставала сокрушаться, пока император ее не одернул:

– Ваше величество вольны вернуться в Гатчину в любое время.

Алексей и сам не понимал, зачем Мария Федоровна остается в Петербурге. Неужели так сильно переживает за старших сыновей? Но ведь все, кажется, снова хорошо…

На торжественной церемонии крещения он получил шанс как следует разглядеть дочь Александра. Окунаемая в купель со святой водой, девочка фырчала и извивалась. Чаяния Александра сбылись – на Елизавету Алексеевну дочь была похожа больше, чем на него, но, вернее всего, она удалась в кого-то из немецкой родни великой княгини. Чернобровая, с жиденькими темными волосиками и блестящими черными глазками, от белокурого ангела в ней не было совсем ничего.

Не одного Алексея это озадачивало – многие в церкви переглядывались, недоуменно пожимая плечами. Император хмуро глядел по сторонам, но никого не одергивал, наоборот – сам наклонился к графине Ливен и вполголоса спросил:

– Видали вы когда-нибудь, чтобы у блондина и блондинки родился такой темненький младенец?

Старуха поджала губы.

– Мало ли что господь учудит, ваше величество.

Александр стоял подле супруги с обычной рассеянной улыбкой. Его, похоже, ничто не смущало, так что Алексей тоже успокоился. Александр, может, и наивный, но не дурак. Всяко знает лучше, есть ли почва для подозрений. А раз такой беззаботный, значит, все в порядке.

Праздничный обед Алексей, к счастью, получил разрешение пропустить. Даже освободившись от кадетского корпуса, он был вечно занят – на носу была война с Англией и требующие решения вопросы лезли как грибы после дождя. По количеству наваленных на него обязанностей с Алексеем мог соперничать разве что Пален – к своему губернаторству над Петербургом, шести военным инспекциям, начальству над остзейскими губерниями и членству в коллегии иностранных дел вездесущий граф в конце зимы стал еще и главным директором почт.

«И все-то в нем души не чают», – с досадой подумал Алексей, шагая в кабинет. Если они оба были собаками, охраняющими хозяйский дом, то Пален был добродушным семейным любимцем, тогда как Алексей – рычащим цепным псом, которого спускают на непрошеных гостей.

«Вот только от кого из нас больше пользы?»

У дверей кабинета его ждал какой-то невзрачный человечек с пепельными волосами и очень светлыми глазами. Время было неприемное, и Алексей почти рявкнул ему убираться к черту, но в последний момент передумал:

– Что у вас?

Человек встретил его невозмутимым взглядом, смутно напомнив Беннигсена, только не такого гордого и представительного.

– Его высочество просил помочь вам с одним делом.

А, так вот это кто.

– И его высочество не разъяснил, что от вас требуется? Или еще что-то непонятно?

Человек покачал головой.

– Я пришел отчитаться о выполнении.

Зная рассеянность Александра, Алексей был уверен, что тот вспомнит о его просьбе хорошо если через неделю. Но в общей сложности прошло всего полторы – похоже, тот в кои-то веки проявил расторопность.

– Я составил письменный отчет, – бесстрастно продолжил визитер, кивая на бумаги у себя в руках. – Но решил, что вам может быть сподручнее выслушать устный доклад.

Может, он, как и половина двора, был свято уверен в том, что Алексей не умеет читать. Плевать. Главное, чтобы делал свою работу.

Алексей распахнул дверь.

– Проходите.

Не садясь и даже не представляясь, чудак принялся отчитываться, еще только переступая порог:

– Сейчас в Петербурге и окрестностях содержится двадцать четыре заключенных, попавших в крепость за свои якобы пророческие высказывания. Из них двое арестованы в нынешнее царствование, девятнадцать – при покойной императрице, один – в царствование Петра Федоровича и двое – при Елизавете Петровне. Четверо были заключены в Шлиссельбурге, остальные – в Петропавловской крепости. Как умалишенные, под амнистию его величества никто из них не попал. Большинство, если и не являлись таковыми на момент ареста, за годы в заключении в самом деле повредились умом. Я пытался переговорить с каждым, но почти никто из них не способен поддерживать разговор. Однако в тюремных книгах остались записи тех «предсказаний», за которые они попали в немилость. Обычно предречение венценосным особам смерти или свержения в определенный час. К слову, довольно далекие от правды – за одним исключением. Несбывшиеся пророчества я тоже переписал – вы сможете сверить их с тем, что говорят перед смертью ваши больные, но сомневаюсь, что совпадения найдутся. Я слышал, умирающие выражаются крайне абстрактно. На вашем месте я обратил бы больше внимания на то найденное мной пророчество, что действительно сбылось.

Алексей обнаружил, что все еще стоит на пороге. Несмотря на неспешную манеру речи собеседника, у него закружилась голова: так резко начался этот доклад и столько посыпалось фактов и цифр – будто с листа читали.

– Вы что же, и в Шлиссельбург успели съездить? – Алексей закрыл за собой дверь.

– Съездил, это ведь недалеко. Удалось все уложить в один день. – Докладчика его оторопь нимало не смутила. Он преспокойно уселся в кресло и продолжил: – Что касается этого единственного сбывшегося пророчества, которое я упомянул, его сделал некий монах Авель. В год…

– Вы все это сделали в один день?

Светлые глаза встретили его изумление полным равнодушием.

– По распоряжению его высочества мне дали доступ к тюремным книгам и камерам заключенных. Это все можно было бы сделать и быстрее, если бы не пришлось тратить время на дорогу. Позвольте мне вернуться к монаху Авелю. Опуская ненужные детали биографии, которые вы найдете в моих записях, он попал в крепость за предсказание, сделанное императрице Екатерине. Оно звучало так. «В умирающем свете начнется царствие твое и во тьме закончится. Ты будешь править тридцать четыре года и вознесешься выше всех, но умрешь, низвергнутая рукою беса».

У Алексея кровь застыла в жилах. Никто не знал, что на самом деле произошло далекой ночью девяносто шестого года. Даже император и цесаревич не пожелали знать, хотя, конечно, догадывались. Он уставился на докладчика, но с тем же успехом мог пытаться прожечь взглядом стену – ничто не прорывалось сквозь скорлупу равнодушия, окружавшую этого странного светлоглазого человека.

– Насколько я могу судить, – продолжил тот, – все здесь фактологически верно. Ее величество в самом деле можно считать вознесшейся невероятно высоко, и на пике своего могущества она погибла при нападении бесов. Но больше всего в достоверности этого пророчества убеждают, конечно, точно указанные тридцать четыре года ее царствования. Первая фраза довольно абстрактна, но если трактовать тьму как все тех же бесов, а умирающий свет – как гибель его величества Петра Федоровича, все сходится и здесь.

Алексей тяжело сглотнул.

– И что этот монах? Оставил он еще какие-то пророчества?

– Да, и изрядно. Но, к сожалению, все тетради, куда он записывал свои предречения, были сожжены по приказу покойной императрицы. Если хотите что-то узнать, придется допрашивать лично. Он в своем уме, насколько это возможно, однако мне сказал, что говорить готов только с государем. Вот и весь доклад.

Алексей тупо уставился на стопку бумаг, взгроможденную на невысокий столик перед креслом. То ли необычный предмет изысканий, то ли странные манеры собеседника совершенно сбили его с толку. Все же он отметил:

– Если вы во всех делах так скоро работаете, вам нельзя плесневеть на низших должностях в канцелярии. Вы…

– Не беспокойтесь, – быстро прервал его собеседник. – Я давно уже не, хм, «плесневею». Сейчас я нахожусь в чине статского советника.

Алексей поперхнулся. Статский советник?! Александр отправил ловить тени на стене статского советника?! Это был пятый чин в гражданской службе – всего три прыжка до Ростопчина, упорно стремившегося стать тем, чем был князь Безбородко до своей страшной кончины. Алексей и себя бы обругал, да только как тут догадаешься? Этот невзрачный человечек, моложе даже, чем он сам, и – статский советник?

– Прошу прощения, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Кажется, произошло недоразумение. Я просил его высочество порекомендовать мне кого-то, кто не обременен серьезными обязанностями.

– Я так и понял, – невозмутимо откликнулся сановник. – В этой ошибке нет ничего удивительного – мы с его высочеством столкнулись случайно, и он никак не мог предполагать, что за три года из простого секретаря я дойду до моего нынешнего положения. Только при его величестве стало возможным сделать такую головокружительную карьеру с таким головокружительно невыгодным происхождением, как у меня. Да и я сам ничего не сказал его высочеству – мне стало интересно. Ваш вопрос, видите ли, в некотором роде пересекается с моим старым увлечением.

– Старым увлечением?

– Поиском тайного смысла, – снова – без выражения, так, что и не поймешь, шутка это или нет.

Алексей нахмурился:

– Вы что, масон?

Впервые на губах статского советника мелькнула улыбка.

– Нет, что вы. Я священник. Правда, неудавшийся. Но в Александро-Невской семинарии нас учили многому, и еще больше могли почерпнуть те, кто не чурался проводить ночи в обнимку с книгами. Меня всегда привлекала идея, что разгадку будущего можно найти в настоящем. Согласитесь, это был бы самый верный способ избежать огромного числа трагедий.

Алексей, дичившийся любой эзотерики, кроме той, с которой приходилось сталкиваться лицом к лицу, обнаружил, что слушает с жадным вниманием.

– И что же? Нашли вы ответы?

– Ответы я нашел, но их оказалось так много, что установить, какие из них вернее других, оказалось невозможно. После этого я решил, что гражданская служба мне больше по душе.

– Как тут может быть много ответов? – не понял Алексей. – Будущее или можно предсказать, или нет.

– Ну вот например. – Аккуратная белая рука легла на бумаги. – У нас есть один пророк, который сказал истину, и двадцать три, которые ошиблись. Значит ли это, что только один из них обладал пророческим даром? Или, может быть, они все видели будущее, но разное? Может быть, наш мир – повозка, несущаяся по сети дорог и лишь по счастливой для монаха Авеля случайности свернувшая в ту колею, которую видел он? Сможет ли он повторить свой успех, и если да, будет это снова удачей или же умением? В конце концов, можно ли предотвратить предсказанное или, по излюбленным сюжетам греческих трагедий, пытаясь переменить судьбу, мы лишь приводим в движение механизм ее действия? Таких вопросов очень много, граф, и у каждой страны и культуры, даже у каждого автора, находится своя версия.

Алексей потряс головой. От одних только мыслей об этом у него засвербило в висках.

– А по существу вы что-нибудь сказать можете? Есть ли какие-то обстоятельства, при которых пророчества скорее сбываются, чем нет?

– Конечно. Большие трагедии относятся к таким. Хотя, опять же, возникает путаница, когда намеки на произошедшее притягивают буквально за уши или пытаются вписать постфактум. Но я заметил кое-что интересное. Особенную пророческую активность замечают на рубеже веков.

– На рубеже веков? – звучало красиво, а потому вызывало сомнения. – Бред какой-то. Летоисчисление ведь придумано людьми. До крещения Руси мы вели его по-другому.

– Так ведь и пророчества делаются людьми и о людях, – возразил статский советник. – Даже бесы – всего лишь порождения людских пороков. Не было бы нас – не было бы их. Разве удивительно, что на рубеже веков истончается и грань между двумя мирами? Это, можно сказать, научный факт. Я думаю, именно поэтому с вашими больными сейчас происходит то, что происходит. Ткань мироздания так прохудилась, что тьма захватывает мысли и тела тех, кому они уже неподвластны. И шепчет то, что ей угодно, чтобы мы услышали. Возможно, тот огромный разлом повредил грань между мирами так, что в Петербург тьме проникнуть легче всего. К тому же ни для кого не секрет, что кладбища, поля сражений и места крупных трагедий привлекают бесов больше всего, а Петербург сейчас – и то, и другое, и третье. Но время идет, опасные рубежи остаются позади, и жизнь продолжается.

Алексей уцепился за эту мысль.

– Выходит, нам только и нужно, что пережить этот Новый год, и больше никаких разломов и странных болезней?

– Я не могу этого знать, и вы не можете. – Его собеседник лениво и как-то по-кошачьи потянулся. Неторопливо поднялся на ноги. – Но я в некотором роде оптимист, так что предпочитаю верить в это. Благодарю вас за приятную беседу, граф. Теперь я должен откланяться. Если у вас возникнут другие вопросы подобного характера, не стесняйтесь обращаться ко мне. Может быть, точных ответов я вам и не дам, но всегда смогу подбросить пищу для размышлений.

«Это-то и страшно».

Алексей давно разобрался, как вести себя с теми, кто считает себя умнее его. Но он понятия не имел, что делать с людьми, которые в самом деле мыслили на недоступном для него уровне. Вопросов от таких разговоров всегда оставалось больше, чем ответов.

– Благодарю вас. Я…

Статский советник уже махал ему рукой с порога – мол, не стоит благодарностей. Полсекунды, и дверь за ним закрылась. Алексея такая поспешность не оскорбила: он любил, когда люди знали цену своему и чужому времени. Правда, он так и не успел спросить у чудака его имя, но, уж конечно, с таким педантичным складом ума тот не мог забыть подписать свой отчет. Подхватив бумаги со стола и отыскав последнюю страницу, Алексей обратился к подписи:

«Составлено статским советником М. М. Сперанским».

Никакого титула – а впрочем, он же сам признался, что происхождением не вышел. Да, при Екатерине сидеть бы ему вечно в секретарях…

Алексей вздохнул и, не позволяя себе откладывать дело в долгий ящик, уселся в кресло и принялся читать отчет с самого начала.

Глава 10
Монах Авель

Записка Сперанского была составлена ясно и последовательно, но материи, о которых в ней говорилось, были столь далеки от привычного и понятного, что пришлось перечитать ее несколько раз, чтобы точно ничего не упустить. Алексей быстрее осилил бы десять таких отчетов по своей части. Когда инспектируешь пушки и бесогонские отряды, не нужно ломать голову над тысячей вероятностей: они или в исправном состоянии, или нет. А вот уместить в голове все то, о чем болтал и писал сделавшийся статским советником недосвященник, – задача, требовавшая совсем другого склада ума.

Только убедившись, что больше уже ничего из отчета не выжмет, Алексей направился к императору. Солнце клонилось к горизонту, торжественная часть дня закончилась, так что, конечно, государь был в своем кабинете – работал. Точнее, как убедился Алексей, подойдя к открытой двери, обсуждал что-то с Ростопчиным.

– …достаточно далеко и в меру почетно. По-моему, лучший выбор.

– Сардинский так Сардинский. – Император расчеркнул подпись и протянул бумагу Ростопчину. – Передайте ему сегодня же. Никаких отсрочек – к завтрашнему полудню его здесь быть не должно. Алексей Андреевич, заходите.

Алексей посторонился, пропуская Ростопчина, и занял его место напротив императорского стола. Император выслушал его доклад внимательно, но не отвлекаясь от своих бумаг. Только заслышав имя монаха Авеля, он вскинул взгляд.

– А, этот. Я помню, о нем говорили. Так он что же, еще жив?

– Похоже, даже в здравом уме. Только говорить ни с кем, кроме вашего величества, не хочет.

– Ишь какой разборчивый. Ладно же. – Император отложил перо и помассировал затекшую шею. – Чем только не приходится заниматься на троне… Давайте нанесем ему визит.

Шпиль Петропавловского собора сверкал, отражая пламя закатывающегося солнца. Речной ветер бил в лицо, хлопал полами мундира, завывал в арках, прорубленных сквозь толщу каменных стен. Караульные, завидев его величество в сопровождении одного-единственного угрюмого спутника, старательно прятали удивление. Император, не находя поводов для упрека, одобрительно кивал.

Коридоры тюрьмы встретили их промозглой сыростью. Здесь царила вечная осень – одного вида рыдающей влагой каменной кладки, пропитанной отчаянием заключенных, хватало, чтобы изничтожить даже память о майском солнце. Тяжелые двери сумрачными надгробиями отделяли камеры от коридора.

Комендант крепости, не предупрежденный о визите, всю дорогу суетился вокруг и сыпал извинениями за то, что ничего не было подготовлено для торжественной встречи. Император с досадой отмахивался:

– Сотню раз уже говорил, не нужно ничего готовить к моим визитам. Мне в десять раз полезнее увидеть, как все на самом деле обстоит. Нечего мне потемкинские деревни под нос совать.

Нужная им камера оказалась одной из последних в длинном коридоре. Дверь уже была приоткрыта, у порога и внутри выстроились бдительные стражники, но император, лишь увидев их, замахал руками:

– Уберите их. Я хочу говорить с узником без лишних ушей.

– Но, ваше величество, – запротестовал комендант, – он ведь даже не скован! А ну как набросится?

Император фыркнул.

– Что мне, иссохшего старца бояться? Набросится, так Алексей Андреевич его мигом приструнит.

Комендант испуганно глянул на Алексея. Тот сурово нахмурился, выказывая полную готовность приструнить не только арестанта, но и излишне назойливого коменданта. Охрана послушно высыпалась за порог и встала на почтительном расстоянии от двери.

Одиночная камера мало отличалась от коридора: те же сырость и мрак. Единственным источником света было маленькое зарешеченное окошко под потолком, сквозь которое проскальзывали последние отблески вечера. На узкой койке, от одного взгляда на которую начинало ломить спину, сидел старик с грязной всклокоченной бородой и затянутыми белой мутью глазами. Заслышав легкую поступь императора, он вскинул голову и втянул воздух своим похожим на совиный клюв носом.

– А, ваше величество! – Тонкая улыбка прорезалась сквозь седые колтуны. Голос старика скрипел, как несмазанные петли. – Я уж не чаял вас увидеть.

Алексей затворил дверь, отрезая звуки из коридора. Как же, наверное, ужасно годами сидеть в этой глухой тишине – будто заживо в гроб положили…

– Как же не чаяли? – Серые глаза императора неотрывно следили за монахом, ловя мельчайшие выражения на морщинистом лице. – Я думал, вы видите будущее.

Старик хрипло рассмеялся.

– Если бы я предвидел каждую грядущую минуту, то не оказался бы в этой камере. – Он повернул лицо к Алексею и снова принюхался. – Кто это с вами? Пахнет скверно.

Алексей растерянно понюхал отворот своего мундира. Обычное сукно со слабой примесью порохового дыма. Что старик там учуял?

Император покосился на него с усмешкой.

– Пожалуйста, не смущайте моего спутника и не смущайтесь его сами. Нашей беседе он не помешает. Зачем вы хотели меня видеть?

– Затем же, зачем ваше величество хотели видеть меня. – Старик медленно качнулся вперед. – Чтобы я прочел вашу судьбу.

– Вы полагаете, я здесь за этим? А если я скажу, что не верю в пророчества?

Из-за сморщенных губ показался частокол гнилых зубов.

– Вы соврете. Иначе вашего величества бы здесь не было.

Алексей поджал губы. Позволять себе так говорить с императором… Что он, совсем страх потерял? А впрочем, может, Алексей и сам бы вел себя не лучше после стольких лет в этой глухой тишине, впитывающей слова и крики как губка. Тут и эшафот завидной участью покажется.

Император не ответил, и монах распоясался только больше:

– Все властители таковы. Вы клеймите нас безумцами и хороните под толщей каменных сводов, но страх перед туманом грядущего столь велик, что вы не можете устоять перед соблазном заглянуть в будущее хоть одним глазком.

– Меня самого слишком часто называют безумцем, чтобы я разбрасывался этим словом без разбору, – сухо возразил император. – Пока вы рискуете лишь тем, что я за вашу дерзость велю отправить вас в карцер.

– Ах, вижу у вас нрав вашей матушки. – Седая голова завертелась, будто силясь провернуться вокруг своей оси. – Когда я сказал ей, что предвидел кончину вашего батюшки, она смеялась, но когда я предрек взлет и падение ей, она велела высечь меня и бросить догнивать в это безотрадное узилище. Такова монаршья благодарность, и такова участь пророков.

– Если ее величество отправила вас в крепость лишь за то, что вы предсказали ей смерть, то она глупа. Всех нас в конце пути ждет могила. – Император сузил глаза. – Но если вы и с ней говорили в том же тоне, я ее не осуждаю.

Так этот безумец и впрямь договорится до карцера, а то и до плетей…

Словно почуяв беду, старик сдал назад. Запрокинув голову, он послал в потолок кривую улыбку и проскрежетал:

– Вы должны простить старика, ваше величество. За долгие годы в этой сырой камере мой язык заржавел так же, как мои кости. Не ждите, что я смогу расточать перед вами медовые речи, для этого у вас есть придворные. Я могу сказать вам лишь правду – холодную и честную, как железо.

– Ну так говорите, – приказал император. – Что вы видите в моем будущем?

Старик снова опустил голову. Желтая с черными провалами улыбка, торчащие грязными клочьями волосы, слепой взгляд затуманенных глаз – все это наполняло душу зловещим трепетом. Пальцы сами потянулись к спрятанному под мундиром образку.

Старик моргнул, и с его губ слетело лишь одно слово:

– Смерть.

Император побледнел, но не шелохнулся. Его губы искривила насмешливая улыбка.

– Невелико предсказание. Я только что сказал: она приходит за всеми.

– Вы смеетесь. – Старик потряс головой. – Но ведь все равно боитесь. Чувствуете, как тьма все плотнее смыкает вокруг вас свои когти. Чувствуете ледяное дыхание смерти на своем затылке. Чувствуете… – Он вдруг задохнулся и зашелся в приступе мокрого кашля.

Алексей подался вперед, пристально вглядываясь в молочную белизну за седыми ресницами – не наползет ли мгла? Но приступ прошел, а в золотистых лучах гаснущего солнца не мелькнуло ни одной тени.

– Только дурак не боится смерти, – отрезал император, скрестив руки на груди. Пальцы в белых перчатках с силой врезались в темно-зеленое сукно мундира. – И только дурак не знает, что я окружен тьмой. Бороться с ней – моя работа. Ярмарочные шарлатаны гадают удачнее, чем вы.

Старик снова закачался – вперед-назад, вперед-назад, как птица на слишком тонкой ветке. Койка под ним скрипела и скрежетала. Сморщенные босые ступни влажно топтались на ледяном полу.

– Да, вы боретесь с тьмой. Все боретесь и боретесь, все пытаетесь вычерпать море дырявым башмаком. Но не туда вы смотрите, ваше величество. Тьма ненавидит вас, вы ей мешаете, но совсем по другим причинам, и бояться вам нужно не ее. Вас убьют не бесы. – Старик шмыгнул носом, то ли всхлипывая, то ли смеясь. – Вас убьют те, кому вы доверяете.

Глаза императора превратились в две стылые щели.

– Кто? Назовите мне имена, или все ваши пророчества и яйца выеденного не стоят!

Но старик только затрясся в беззвучном хохоте, мотая плешивой головой.

– Что вам с имен? Не одни, так другие. Вы сами загнали себя в западню, своими руками сложили погребальный костер. Одна искра – и все взорвется. Ну до чего же вы все одинаковые, несчастные коронованные гордецы!

Побелев от ярости, император вихрем пронесся к двери. Грянул ей об стену. Стражники в коридоре испуганно отшатнулись.

– Допросить его! Узнайте, кто научил его тому, что он сказал! Пусть признается, говорил ли с ним кто-то о нынешнем положении дел, и пусть признается, правда ли он пророк или просто обычный смутьян. Шевелитесь!

Алексей не двинулся с места. Он тщился выискать на иссеченном временем лице признаки лжи и коварства, но находил лишь мрачное торжество. Сердце колотилось в горле, попеременно накатывали то страх, то ярость. Черная гниль вскипала в венах.

– Это ложь, – прошипел Алексей, не обращая внимания на ввалившихся в камеру стражников. – Этого никогда не будет, слышишь, ты, пустоголовый черт? Я этого не допущу!

Слепые глаза обратились к нему, и старик вдруг позеленел.

– Темно, – проскрипел он жалобно. – О господи, как темно. Я… я ничего не вижу. Уберите его! Уберите!

Старик вскочил с койки, метнулся к порогу. Стражники перехватили его, в считаные секунды скрутили так, что старик завизжал, отчаянно брыкаясь.

– Темно! Темно! Темно!

– Да закрой же ты рот, юродивый! – Здоровый детина в мундире встряхнул старика, как куклу. – Его величество смотрит!

– Я ничего не вижу! – снова проныл монах. – Уведите меня, уведите меня скорее!

Стражники переглянулись и потащили обезумевшего старца мимо за́мершего в коридоре императора. Лицо у того застыло белой маской, глаза метали молнии. Примчавшийся на шум комендант снова рассыпался в извинениях. Не глядя на него, император махнул рукой Алексею:

– Уходим.

Монаха Авеля уволокли на допрос. Последнее эхо его воплей затерялось в стылых коридорах, но Алексей по-прежнему с трудом удерживался от того, чтобы не броситься к выходу бегом.

Небо снаружи уже окрасилось темно-голубым. Наступила светлая петербургская ночь. Император шагал так быстро, что Алексей едва за ним поспевал. В считаные минуты Заячий остров остался позади. Бесстрашно бросившись в объятия яростного ветра, император застучал сапогами по набережной. Здесь не было ни души, только фонари горели бледно-оранжевыми огнями да Нева плескалась далеко внизу. Потом император вдруг свернул в тень между домов, но, не пройдя и нескольких улиц, замер, сжимая кулаки.

– Старик безумен, – процедил он, едва разжимая губы. – Только время зря потеряли. Уж на что я редко это говорю, но здесь моя мать была совершенно права.

– Вы ему не верите, – у Алексея отлегло от сердца.

– Конечно, не верю, – фыркнул император. – Если прислушиваться к бредням каждого юродивого, они такого наплетут, что Шекспир позавидует. Одержимым бесами и то веры больше. «Те, кому я доверяю»? Какой вздор!

Алексей проглотил просящийся на язык вопрос: вздор потому, что в этих людях нет причин сомневаться, или потому, что таких людей нет?

Но император прочел его мысли и без слов. Он рассмеялся, и этот сумрачный смех эхом отразился от глухих каменных стен.

– Нет, ты меня никогда не предашь, – прозвучал тихий, тише шелеста волн, шепот. – Ты мне обещал и свои обещания держишь. Так ведь?

Под его пронизывающим взглядом Алексею сделалось одновременно холодно и жарко. Хотя император был намного ниже, Алексею всегда казалось, что тот возвышается над ним, как статуя, вознесенный своей царственностью. Но сейчас во взгляде его величества к ледяной притязательности примешивалась и по-детски требовательная мольба – именно это поразило Алексея до глубины души. Неужели его величеству так важно услышать то, что Алексей говорил уже десятки раз?

– Вы сами знаете, – пробормотал он, почему-то смутившись. – Для меня ничего нет важнее, чем быть вашим верным слугой.

Мраморная маска смягчилась.

– Хорошо. Я не сомневался.

Зачем же тогда спрашивал?..

Взгляд императора обратился к нему за спину – и застыл. Серые глаза изумленно расширились.

Алексей резко обернулся. Он не слышал ни шагов, ни цокота копыт, а бесов отгоняла его мрачная сила, поэтому он изумился не меньше, увидев в голубой ночи одинокий силуэт, застывший меж двух домов. Это был высокий мужчина в темно-зеленом мундире с красными отворотами, но не того покроя, какой носили нынче военные. Темные волнистые волосы падали ему на плечи и закрывали лицо, но Алексей успел заметить мрачный проблеск глаз, прежде чем незнакомец стремительно скрылся за домом.

Забряцали шпоры – император рванулся за скрывшимся человеком так, будто за ним погналась смерть. Алексей бросился следом, но еще прежде, чем они вырвались из объятий домов, уже знал, что увидит: пустую набережную.

Император замер у парапета, дыша тяжело и рвано. Прилившая к щекам кровь залила его лицо ярким румянцем.

– Ты это видел? – спросил он подрагивающим голосом.

– Да, ваше величество. – Алексей не был уверен, что именно, но он определенно видел что-то. Пока это что-то не растворилось без следа.

– Видно, мир окончательно сошел с ума, – пробормотал император, вытирая пот со лба. Налетевший порыв ветра встрепал его напудренные волосы и чуть не сорвал шляпу. – Что ж. Лучше мир, чем я.

Несмотря на слова императора и собственное заключение, что монах Авель никакой не пророк, а всего-навсего полоумный старик, мысль о том, чтобы оставить его величество одного, наполняла Алексея безотчетным трепетом. Глупость, конечно, – не может же он дежурить под дверью в покои императора круглые сутки, как сторожевой пес. Да и разве осмелится кто-то напасть на государя в его собственном дворце? Прежде такое случалось сплошь и рядом, но то было время хаоса. Разве не потратили они предыдущие три года на то, чтобы навести порядок в этой проклятой стране? Солдаты боготворят своего императора, а офицеры, вечный источник смуты, запуганы и вышколены так, что пикнуть боятся. И все равно – в ушах эхом стоял зловещий скрип:

«Вы сами загнали себя в западню, своими руками сложили погребальный костер».

Так Алексей, сам не зная зачем, дошел с императором до самой приемной. И пожалел об этом, как только увидел в одном из кресел Александра.

Тот, завидев их, вскочил, но не успел и слова сказать, как помрачневший император уже отмахивался:

– Я знаю, зачем вы здесь. Не трудитесь.

– Но ваше величество! – Чтобы не видеть лихорадочный блеск в глазах Александра, Алексей принялся разглядывать ковер. – Я не понимаю, почему…

– Не понимаете? Правда?

Пылкая речь Александра захлебнулась на полуслове. Несколько секунд он молчал, потом упавшим голосом проговорил:

– Вы не можете всерьез верить этим слухам.

– А, уже и слухи поползли? Тогда я делаю вашему высочеству еще большее одолжение.

– Но это неправда! – в голосе Александра зазвенело такое отчаяние, что у Алексея сжалось сердце. Он понятия не имел, о чем речь, но в голову уже закрадывались самые страшные подозрения.

– Послушайте, Александр. – Император так редко обращался к сыну по имени, что Алексей невольно вскинул взгляд. И удивился еще больше, заметив на его лице не обычное раздражение, а… жалость? – Если вы вправду верите в то, что говорите, тем лучше для вас. Считайте, что я несправедлив или слишком боюсь слухов, которых, поверьте мне, станет только больше, если ничего не предпринять. Но я спасаю вас и всю нашу семью от скандала. Заметьте, я выбрал самый тихий и деликатный способ, который никому не навредит, кроме, разве что, вашего самолюбия. Так что прекратите спорить и идите спать. Все уже решено.

Учитывая, что произошло этим вечером, Александр выбрал худшее время, чтобы о чем-то просить. Алексей уже был поражен проявленным императором терпением и поморщился, увидев, как Александр открыл рот, чтобы заспорить. Однако тот, или заметив его гримасу, или все же позволив благоразумию взять верх, так ничего и не сказал. Просто остался стоять, бледный и несчастный.

– Идите спать, – повторил император. – Вы ничего уже не измените.

Алексей растерянно проводил поникшего цесаревича взглядом. Напольные часы пробили час ночи. Приемную освещали лишь несколько свечей, и густые глубокие тени, залегшие на лице императора, состарили его на добрый десяток лет.

– Страшно, до чего затасканы некоторые сюжеты, – произнес он глухо. – Иной раз кажется, что жизнь – это колесо. Всех нас рано или поздно перемелют одни и те же спицы.

Алексей держал за правило не задавать лишних вопросов, но беспокойство слишком болезненно вгрызлось в желудок.

– О чем вы сейчас говорили?

Император обернулся, и Алексей напрягся, опасаясь, что переступил черту. Однако во взгляде императора не было гнева.

– Если бы я не знал вас обоих так хорошо, то решил бы, что вы сговорились. – Он невесело усмехнулся. – Мы говорили об отправке князя Чарторыйского послом к сардинскому двору.

Алексей сразу вспомнил обрывок разговора с Ростопчиным, свидетелем которого сегодня стал. Но потребовалось еще полминуты, чтобы он сшил его воедино с другим обрывком: воспоминанием о елозящей на руках священника темненькой девочке и тихом вопросе императора к воспитательнице великих княжон: «Видали вы когда-нибудь, чтобы у блондина и блондинки родился такой темненький младенец?»

Алексей похолодел. В отличие от белокурого голубоглазого Александра, у Чарторыйского глаза и волосы были темными. И как адъютант и лучший друг цесаревича он проводил и с ним, и с его супругой уйму времени.

Но разве это что-то доказывает? Дети ведь далеко не всегда рождаются копиями родителей…

У Алексея вырвалось:

– Разве это возможно? Князь Чарторыйский самый близкий друг его высочества… – Даже если неприятно было осознавать, что эта честь принадлежит не ему, даже если высокомерный поляк вызывал у Алексея только раздражение… Нет, такого просто не может быть.

– Да, – согласился император. – Только поэтому я верю, что Александр и впрямь может не догадываться. У меня тоже был самый близкий друг, и я тоже до последнего не верил.

Алексей уставился на него с ужасом. Не мог же его величество говорить о князе Куракине и…

– Нет-нет, – быстро сказал император, угадав его мысли. – Я был женат дважды, помнишь?

Алексей ничего не знал о первой супруге императора, кроме того, что та умерла родами вскоре после замужества. История была такая давняя, что ему в те годы не исполнилось и десяти и он лишь в самых смутных чертах знал, что где-то там, в северной столице, существует императрица и ее отвергнутый наследник.

– Ее звали Наталья Алексеевна. – Черты императора сложились в полупечальную-полунасмешливую гримасу. – Никогда прежде и никогда после я ни в кого не был так влюблен. Это страшно, Алексей Андреевич. Такие сильные чувства делают с рассудком жуткие вещи – как будто вся жизнь превращается в золотистую лихорадочную грезу. Когда любишь не просто женщину, но каждое ее слово, каждые ее жест и улыбку; каждую книгу, или сонату, или цветы, которые любит она. Это были единственные два года моей взрослой жизни, когда меня не волновали ни украденный трон, ни насмешки матушкиных фаворитов, ни даже тень моего несчастного отца.

В горле встал ком. Алексей уже знал, что эта история хорошо не закончится, и часть него не хотела даже слушать. Другая – трепетала от того, что император поверял ему эти сокровенные воспоминания.

– Что мне могло быть за дело до всей этой обыденной грязи, когда у меня была моя обожаемая супруга, наш веселый маленький двор и друг, способный развеять самую гнетущую из моих тревог, самую тоскливую мою меланхолию? Граф Разумовский был блестящий молодой человек, такой любезный и остроумный, такой веселый кутежник, что и князю Куракину дал бы фору. Я однажды написал ему, что он излечил мою душу от всей больной подозрительности, гноившейся там с самого моего детства. И это было правдой – до поры. – Император покривил губы. – Можешь себе представить, как я был счастлив, когда ко всему этому Наталья Алексеевна объявила, что носит моего ребенка. И можешь себе представить… – Он поморщился, будто пытаясь проглотить что-то вставшее поперек горла. – Можешь себе представить, что я чувствовал, когда лекари не смогли спасти ни ее, ни девочку. Вот тогда я и правда едва не помешался.

Никогда еще Алексею так не хотелось, чтобы неодолимая бездна, лежащая между ними, как между слугой и господином, исчезла хотя бы на мгновение. Даже если и существовали слова, не прозвучавшие бы бестолково и неуместно, он не мог их сказать. Будь здесь Нелидова или Мария Федоровна, да даже Куракин – кто угодно, достаточно близкий, чтобы взять этого усталого несчастного человека за руку и утешить ласковым словом, – может, из его взгляда ушел бы этот болезненный надлом. Алексей же мог только стоять и слушать, как в истончившемся голосе звенит бьющийся хрусталь.

– Потом ходили разные слухи. Кто-то говорил, что это ее величество не позволила лекарям сделать свою работу. Кто-то полагал даже, что она свою невестку и отравила. Но тогда ничто из этого не имело для меня значения. Я так глубоко погрузился в свое горе, что весь мир перестал для меня существовать. Но моя любезная матушка, конечно, нашла способ меня утешить, – говоря о покойной императрице, император часто язвил и злился, но сейчас его слова сочились таким кипучим ядом, что у Алексея свело скулы. – Она принесла мне письма из опечатанных бумаг моей жены – письма, из которых ясно следовало, что та изменяла мне с графом Разумовским, – и велела мне прекратить убиваться.

Натужный смешок упал в тишину, будто камень – в глухой колодец. Алексея передернуло. Каждый раз, когда ему казалось, что он уже все знает о бездушии венценосной покойницы, открывались новые бездны ее бессердечия.

«Она мертва, – подумал он с дрожью. – Видит бог, так лучше для всех».

Так почему в кошмарах ему все еще приходили ее полные животного ужаса глаза?

– Это бесчеловечно, – сказал Алексей тихо. Хотя кому бы уж заикаться о человечности… – Это было бы бесчеловечно, даже не будь она вашей матерью.

– Бесчеловечно? – император покачал головой. – Напротив. Такую изощренную жестокость только среди людей и встретишь. И все повторяется – из века в век одно и то же. Поневоле начинаешь презирать всех людей без разбора и от всех ждать худшего. Но все равно – соблазн поверить так часто пересиливает страх обжечься… – он помрачнел. – Если Александр так ничего и не понял, то мне за него страшно. Но если он знал, то это еще страшнее. Только моя мать могла научить его закрывать глаза на такое. Это при ее дворе «честь» и «гордость» стали словами пустыми и смешными, и она сделала все, чтобы привить эту страшную мысль моим сыновьям.

– Я не верю, что он знал, – пробормотал Алексей. – Вы же его знаете, он совсем еще ребенок.

– Нет, Алексей Андреевич, – император со вздохом отвернулся к окну. – Он уже не ребенок. И я совсем не уверен, что его знаю.

Алексей взглянул на его размытое отражение, и сердце снова сжалось от жалости. После того, что император рассказал, разве удивительно, что даже родного сына он подозревал в лукавстве и двуличии? Как же зудит, должно быть, эта глубокая незаживающая рана…

Алексей тихо спросил:

– А что будет с девочкой?

– А что будет с девочкой? – рассеянно откликнулся император. – Выйдет замуж за какого-нибудь принца или герцога. Слава богу, что родился не мальчик. Последний раз, когда у нас на троне сидел польский царевич, добра это никому не принесло.

Глава 11
Молотки и гвозди

Над мутными бирюзовыми волнами носились чайки, разрывая просоленный воздух пронзительными криками. Их резкие голоса мешались со скрипом мачт, хлопаньем парусов и тяжелым топотом работников порта, забивавших трюмы ценной поклажей. Скользящее за горизонт солнце подкрашивало колышущуюся на волнах пену бронзой. Ветер рвал из рук трепещущие бумаги, и, хотя наблюдать за погрузкой судов было едва ли не скучнейшей обязанностью помощника унтер-экипажмейстера, в такие теплые золотые вечера даже шепот демонов уступал место беспричинному веселью.

Деревянная пристань гудела и плавно покачивалась под ногами. В вяло колышащихся волнах тенью мерцало отражение, покоцанное рябью и искаженное непостоянством воды. В старых сказках вампиры и демоны отражений не имели, но он ходил среди людей, неотличимый от них. Он отстаивал службы в их церквях, учился в их университетах, работал в их адмиралтействах. И, пока солнце светило в небе, только навязчивый шепот в ушах служил напоминанием: «Ты другой».

– Пошевеливайтесь! – крикнул он замешкавшимся у трапа матросам. – Чтобы до захода солнца закончили!

Этим он заслужил пару угрюмых взглядов. Рослым бородатым детинам не нравилось, когда ими командовал зеленый юнец, но пререкаться они не смели и поклажу поволокли быстрее.

Вдруг в груди затрепетало. Точно охотничий пес, почуявший добычу, он обернулся к зданию адмиралтейства – как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую оттуда парочку. Один был Корнелиус Крюйс, его начальник, прожженный морской волк с тяжелым обветренным лицом. В Крюйсе бросались в глаза две вещи: великанский рост и бьющая ключом энергия. Но и то и другое меркло рядом с его спутником – темноволосым здоровяком, в размашистых движениях которого сквозило столько силы, что, казалось, сам воздух расступается перед ним.

Он давно уже приметил этого чужестранца. Тот, куда бы ни совался, разводил кипучую деятельность: то смолил днище корабля, то карабкался, будто огромная обезьяна, по мачте, чтобы обозреть доки с высоты вороньего гнезда, то мотал канаты, то размахивал топором, грозя зарубить какого-нибудь несчастного недотепу… Голос у него был что громовой горн, смех – и того громче. А хохотал он много, особенно когда выпивал вместе с матросами. В глаза его величали «капитан Петр», за спиной – «этот чудила». Но сколько бы он ни братался с простыми работягами, сколько бы ни рядился в незатейливую плотницкую одежду, только дурак принял бы его за обычного смертного. Обычные люди не расхаживают так, будто все на свете принадлежит им. Обычные люди не глядят вокруг себя так, будто во все стороны, до самого горизонта, простирается карта, на которой нужно поставить разметки, где вступить в схватку, где возвести крепость, а где подписать мирный договор и высосать из нового союза все соки.

И самое главное – обычные люди не горят изнутри.

Солнце неумолимо соскальзывало в объятия волн, но угасающий свет, такой приветливый, такой ласковый минуту назад, его больше не интересовал. Он мог смотреть только на этого человека, сплетенного из белого пламени. Демоны в груди ныли, требуя броситься сломя голову на этот манящий разрушительный зов. Броситься и сгореть.

Он поймал взгляд чужестранца и улыбнулся одними губами. Крюйс говорил что-то, кивая на своего молодого помощника, но за плеском волн и руганью матросов даже его нечеловеческий слух не мог разобрать ни слова. Чужеземец кивнул и размашистым шагом направился к нему.

Он насторожился. Крюйс один знал обстоятельства его спешного бегства в Голландию. Узнай кто правду, это ему не повредит – здесь, вдали от когтей родного правосудия, он в безопасности, – но все равно предпочел бы оставить подробности своего бегства между собой и благоволившим ему стариком.

Однако тревога меркла рядом с натяжением потаенных струн души, которые он никогда не умел подчинять своей воле. Азарт, любопытство, жажда жизни – все звенело и требовало к себе внимания. Он сделал вид, что снова занят наблюдением за погрузкой, а сам искоса смотрел, как к нему приближается великан с волевым лицом, и с трудом сдерживал улыбку.

Сегодня чужеземец был в простецкой холщовой рубахе: распахнут ворот, рукава закатаны по локоть, обнажая крепкие жилистые предплечья. В руке он держал молоток.

И он, и чужеземец оба были темноволосые и темноглазые, но в остальном трудно было найти двух более непохожих людей. Там, где у него был мягкий подбородок, у чужеземца выпирала волевая челюсть, там, где у него были коротковатый нос и еще по-детски округлые щеки, у чужеземца торчали грозный клюв и остро вытесанные скулы. Он привык лгать и увертываться, прячась за масками или в темноте, угнездившейся в его душе. Из чужеземца все рвалось наружу, горячо и яростно, как шторм или горная лавина. И, как любое стихийное бедствие, это неприкрытое буйство завораживало.

Только подпустив этот шторм на расстояние нескольких шагов, он повернул к нему голову.

– Чем могу быть вам полезен, господин… – он постарался припомнить, как иноземец величал себя сам. С непривычки чужестранная фамилия шла на язык неохотно. – Михайлов?

Тот будто и не заметил насмешливого тона. Черные глаза разглядывали его с живым любопытством.

– Мне сказали, ты парень способный, – чужеземец заговорил по-немецки, а не по-голландски – то ли намекал на то, что что-то знает, то ли пытался проявить учтивость. А может, просто хотел пощеголять познаниями в языках.

После нескольких лет в Йенском университете он и сам был полиглотом, но русского, чтобы ответить той же любезностью, не знал, так что тоже перепрыгнул на родной немецкий:

– А на что вам способные люди? Вы, кажется, и сами все умеете. – Он перевел ехидный взгляд на молоток в руке чужеземца: – Хотите, чтобы я помог вам сколотить еще один корабль?

И опять этот человек продолжил держать себя так, будто собеседник лебезил да рассыпался в любезностях, а не потешался над его неумелым маскарадом.

– Корабль я и сам себе сколочу, – ответил чужеземец пренебрежительно. – Нет. Теперь я хочу сколотить империю.

В груди снова затрепетало. Империя. Какое красивое, какое могущественное слово… Оно жгло, как огонь, и леденило, как благословение.

– Так чего же не сколачиваете?

– Гвоздей не хватает. А уж с молотками совсем беда, – чужеземец прищурился. – Я к тебе не первый день присматриваюсь: ты парень даровитый. Норовистый, похоже, но я на любой норов управу найду.

Найдет он, как же. А впрочем…

«Итак, он хочет, чтобы я отправился с ним в его варварский край, наводить там порядок».

Променять одно прибежище на другое – разница невеликая, только Голландия – процветающая страна, а эта его Россия – царство хаоса. Хаоса и… огня.

– И какую же завидную участь вы мне уготовили – молотка или гвоздя?

Чужеземец прищурился.

– Это уж от тебя зависит.

Последний краешек солнца скрылся за волнами. По небу растеклась чернильная синева. Тотчас, как мошкара, слетевшаяся на костер, вокруг закружили демоны. Бестолковые твари, бросавшиеся на великана, разлетались в черную пыль. Сам он привычно отталкивал комья тьмы – слишком легко те пьянили.

Чужеземец нахмурился:

– Чего это они тебя облетают?

Он не сдержал лукавой улыбки.

– Чувствуют, что я особенный. – Он протянул руку и сорвал с воздуха крупный черный шар. Всосал его под кожу, пачкая пальцы тьмой. – Гвозди, молотки… Я способен на большее. Если не могу стать капитаном, то хочу, по крайней мере, быть штурманом.

Все больше и больше темных тварей слеталось на его зов, проскальзывало в жилы черным огнем, наполняло легкие жгучим туманом. Но привычные ярость и тяга к разрушению сегодня блекли, отступали на задний план. Куда сильнее был зов шагнуть вперед и погрузиться в ослепляющий белый огонь.

Сияющий великан отступил на шаг. Его глаза превратились в черные щели, пальцы добела стиснули рукоять молотка.

– Так ты демон, а не человек? Я таких, как ты, сотнями бивал!

«Как бы и правда не вышиб мне мозги…»

– Таких, как я? Нет, таких, как я, не существует. Или существует, но так мало, что второго вы не встретите. – Сердце пело, струны в груди натянулись до предела. – Нет, господин император. Я человек. Может быть, проклятый богом и благословенный тьмой, но кровь у меня красная, и отец говорил, что появился на свет я самым обычным младенцем. Так что оставьте молоток для вашей империи. Я, видите ли, крайне дорожу содержимым своей черепушки.

– Обычным младенцем? Да ты и явился небось прямиком из преисподней!

– Я явился из Вестфалии. А впрочем, хоть бы и из преисподней, это неважно. Я беглец, и у меня нет родины. Нет родины, нет дома, нет господина. Но вы… – Он снова вгляделся в ослепительное-белое пламя. Улыбнулся. – Позовите меня еще раз, зная, кто я такой, и я пойду с вами, куда пожелаете.

Мрачная опаска в черных глазах сменилась любопытством. Царственный великан швырнул ему молоток. Он легко перехватил брошенное орудие на лету, радуясь случаю продемонстрировать свою темную грацию.

– Я люблю диковинки, – бухнул чужеземец. – У меня даже есть небольшая коллекция. Предашь меня – заспиртую тебя в колбе и буду показывать подданным на потеху. А до тех пор я буду приказывать, а ты – забивать гвозди.

Он отсалютовал молотком на военный манер. Странно счастливый, страшно легкий. Впервые с того дня, когда маленький мальчик по имени Генрих увидел демонов, он чувствовал себя на своем месте.

* * *

Контраст между светлой эйфорией и серым снулым утром за окном был столь разителен, что Алексей совсем потерялся. Такие красочные сны – вернее, отпечатки прошлого, – не приходили к нему уже давно. Прежде он уже проникал в перипетии судьбы Ганса Германа фон Катте, ближайшего друга юности великого прусского короля, но Герман сам пожелал передать ту память. Сказал, это его наследие как гершварца. Почему же Алексей видел чужую жизнь теперь? Жизнь человека, который, если он все понял верно, жил столетие тому назад?

Нет, неправильно. Важно не почему он это видит. Важно – как это можно использовать.

Мужчина, полный царского огня, которого Алексей видел глазами другого Темного, был тем же, что привиделся им вчера на набережной. Во всем Петербурге не сыскалось бы человека, который бы его не узнал. Первый император, сколотивший себе великую державу так же, как сколачивал лодки и корабли. Человек, воздвигнувший новую столицу среди болот и туманов, заложив в ее фундамент камни и кости. Если чья-то история и могла пролить свет на тайны этого проклятого города, то искать нужно здесь.

«Но я ничего не узнал», – раздраженно подумал Алексей. Только то, о чем и так слышал – да, у Петра Великого был свой Темный. Что с того? Это не имело никакого отношения к черной хвори и зловещим пророчествам и не давало ответа, как ему защитить императора от беды, если та в самом деле над ним нависла.

«Утонешь в осени, в своем вечном ноябре…» До ноября оставалось пять месяцев. Если так называемое «наследие» хочет ему что-то поведать, пускай поторапливается.

Алексей встал, привел себя в порядок и зашагал в покои Александра. Император требовал рапорт по бесогонской части в половине седьмого – тот должен был включать и отчет одного из великих князей, на чью очередь выпадал ночной патруль. Обычно великие князья составляли его сразу по возвращении, чтобы не вставать на час раньше с утра, а просыпаться только к разводу войск в семь, но сегодня привычное место на столе, где должен был лежать отчет Александра, пустовало. Неудивительно, если за вчерашними волнениями тот позабыл о рапорте. Придется его разбудить.

Но вместо обычно дежурящего в приемной адъютанта или хотя бы камердинера Алексей с оторопью застал Елизавету Алексеевну. Она стояла у окна, высматривая что-то на площади. В ее тонких белых пальцах Алексей разглядел карандашный рисунок – портрет маленькой девочки, выполненный тщательно, но рукою любителя. Заслышав шаги, Елизавета Алексеевна обернулась. Алексей тупо уставился на ее заплаканное лицо.

– Что вам нужно? – вопреки внешнему виду, слова ее прозвучали холодно и спокойно.

Совершенно растерянный, Алексей сделал несколько шагов вперед.

– Ваше высочество, вам нехорошо?

– С чего вы взяли? – осведомилась она прежним тоном.

Алексей с отчаянием покосился на дверь в спальню, но либо Александр спал слишком крепко, либо его там не было.

– Вы плачете, – выдавил Алексей, злясь на себя за эту необъяснимую неловкость. Он мог без всяких чувств смотреть, как до мяса секут арестантов и как товарищи по службе валятся наземь обгорелыми трупами, так с какой стати он от женских слез вдруг превратился в мямлящего дурня? – Почему?

Елизавета Алексеевна сверкнула глазами.

– Я плачу от мысли, что моей дочери придется искать себе место в этом чудовищном мире, где царят одни только несправедливость и подлость.

Алексей снова посмотрел на карандашный портрет в ее руке. Так она переживает за дочь? Ну конечно, если князя Чарторыйского высылают, разве может она быть спокойна за судьбу прижитого от него бастарда?

«Так ведь сама это на себя навлекла».

Но все-таки – она мать. И жена Александра.

Вот только как заверить ее, что император не намерен причинять никакого зла незаконнорожденной девочке, чтобы это не прозвучало оскорблением?

– В мире, который строит его величество, для каждого найдется место, – произнес Алексей, стараясь вложить в свои слова всю горящую в душе веру. – Если даже для такого, как я, нашлось, за вашу дочь уж точно нечего переживать.

Елизавета Алексеевна рассмеялась – будто кто-то швырнул об пол хрустальный бокал.

– Для такого, как вы? – Алексей едва не отшатнулся – столько в ее тоне было презрения. – Да только для таких, как вы, здесь место и находится! Вы – все, что не так с этим новым миром.

Она пронеслась мимо него в вихре кружев и разлетающихся кудрей. Наотмашь хлопнула дверь.

Алексей оглушенно уставился ей вслед. Дружбы между ними никогда не водилось, но сдержанная и со всеми вежливая великая княгиня никогда прежде с ним так не разговаривала.

«Она любовница Чарторыйского, – желчно напомнил себе Алексей. – Думаешь, он много хорошего про тебя рассказывал?»

Обида перетекла в удушливую злость. Да что она, в конце концов, себе позволяет? Еще не императрица, а уже распускает язык похлеще венценосной покойницы…

Алексей подошел к окну и выглянул наружу. На площади стояла карета. Возле нее, сблизив головы, горячо шептались о чем-то Александр и князь Чарторыйский.

Руки сжались в кулаки. И у этого проклятого поляка еще хватает наглости…

Скривившись, Алексей отошел от окна. Ну хоть великой княгине хватило совести не провожать своего любовничка. Но все равно Александр заслуживал лучшей супруги и, если на то пошло, лучших друзей.

К сожалению, к этим «лучшим» Алексей не мог причислить и себя.

За обедом все старательно делали вид, что ничего не произошло. Император, с утра даже не сделавший замечания, что Александровская часть рапорта отсутствует, был с невесткой безукоризненно вежлив. Да и в ней самой не было видно ни следа того бурлящего шторма, свидетелем которого Алексею не посчастливилось стать. Александр с таким вниманием слушал болтовню сестер, что, казалось, ничего важнее их короткого визита в его жизни не происходило. Прочие гости, удостоенные приглашения разделить трапезу с императорской семьей, как ни в чем не бывало щебетали о погоде, обсуждали до предела натянутые отношения с Англией и любезно осведомлялись у великой княгини о самочувствии дочери. Если они что-то и подозревали, им хватало ума держать язык за зубами. На отсутствие Чарторыйского на привычном месте и вовсе не обращали внимания – как и у всех, кто попал в опалу или даже был заподозрен в том, что вот-вот в нее попадет, его имя стало неназываемым.

И как ловко они все лавировали, избегая скользких тем, как тщательно подбирали слова, чтобы ни фразой, ни жестом не раздосадовать его величество… Только раз дочка Лопухина с присущим ей наивным состраданием спросила, правда ли, что фельдмаршал тяжело заболел и никак не идет на поправку, но ее отец так ловко увел разговор в сторону, что никто и ответить не успел.

Льстецы и лицемеры. Алексей слушал их светскую болтовню с отвращением. Сколько ни пропалывай дворянские грядки, а здесь ничего не меняется. Даже те, кто кажутся самыми достойными, никакого доверия не заслуживают. Никогда еще Алексей так не презирал их маслянистые улыбки и сладкие речи. Он мечтал только пересидеть эту трапезу и с головой нырнуть в работу, но, когда все уже встали из-за стола, великий князь Николай вдруг запрокинул голову, заглядывая в лицо отцу, и тонко спросил:

– А мы пойдем смотреть ваш замок?

Император не раздумывал ни секунды.

– Конечно. Надо присматривать за ходом работ, а то эти бездельники совсем от рук отобьются. Господа, вы все приглашены.

Недостроенный замок представлял собой коренастую недокрашенную глыбу, угрожающе нависшую над слиянием двух рек, Мойки и Фонтанки. За Мойкой шумел деревьями Летний сад, прежде – место беззаботных увеселений, но присмиревший в строгом присутствии возводимой твердыни. Как муравьи в своем песчаном форте, по строительным каркасам и деревянным лесенкам сновали рабочие: каменщики, отделочники и – Алексей присмотрелся внимательнее, чтобы убедиться, не обманывают ли его глаза, – мальтийские рыцари в своих черных бархатных мантиях. Он покрутил головой, ища, у кого бы спросить, что госпитальеры забыли в недостроенном замке, но Александр стоял слишком далеко – рассказывал что-то сестрам, кивая на тенистую глушь за рекой и отбиваясь от насмешливых замечаний Константина. Из императорской семьи с ними не поехала только Елизавета Алексеевна. Сославшись на то, что дочь со вчерашнего дня кашляет, великая княгиня испросила разрешения остаться с ней. Ей, конечно, было не до увеселительных прогулок. Зато Мария Федоровна, похоже, пребывала в превосходном настроении: в сопровождении стайки фрейлин и Куракина она всем рассказывала, какие картины и статуи уже заказала, чтобы украсить будущую резиденцию.

Император сторонился светского шума – рядом с ним были только Пален, Лопухин с дочкой да Николай, держащий отца за руку. Маленький великий князь с по-детски безраздельным вниманием разглядывал стройку. Вытаращенные голубые глазенки казались на его худом лице огромными. Алексей, не зная куда прибиться, приблизился к ним как раз вовремя, чтобы услышать его тонкий голос:

– Похож на гатчинский.

– Это потому что он еще не окрашен, – пояснил император с улыбкой. – Но ты прав. Я хотел, чтобы он был похож.

– Какого же цвета он будет? – щебетнула Лопухина. Как камер-фрейлине, ей полагалось быть подле императрицы, но непохоже, чтобы это кого-то волновало.

– О, я все еще во власти сомнений, – император трагично развел руками. – Может, вы мне посоветуете?

– Кажется, все знают, какой любимый цвет у Анны Петровны, – рассмеялся Пален. – Согласитесь, покрасить замок в розовый будет очень романтично. Вы как считаете, Алексей Андреевич?

Алексей вздрогнул – забыл, что в присутствии императора люди иногда заговаривают с ним по собственной воле.

– Все равно какой цвет, – буркнул Алексей. – В замке главное, чтобы его было удобно оборонять.

Глаза губернатора посмеивались, будто Алексей брякнул какую-то глупость, но он лишь добродушно посетовал:

– Никудышный же из вас романтик, граф.

Он решил считать это за комплимент.

Заскучавший Николай встрепенулся:

– А как его будут оборонять?

– Как и положено оборонять замки, – отозвался император. – Рвы, подъемные мосты, пушки и бастионы с орудиями…

– И солдаты?

– Конечно, и солдаты. – Он зарылся пальцами в каштановые кудри сына. – Это от людей. А про бесов тебе бы лучше рассказал граф Литте, но он где-то внутри, руководит обрядами.

– Обрядами?

Глаза императора заволокло мечтательной дымкой.

– Мы строим этот замок так, как строили древние крепости Мальты. Камни, которые в него закладывают, освящены в церкви и покрыты письменами из древних книг, которые удалось спасти из Ла-Валетты. И в каждой комнате внутри рыцари проводят ритуалы, чтобы отгонять зло.

Хмурое лицо мальчишки зажглось воодушевлением:

– Ни один бес не пролетит? Совсем-совсем?

– Совсем-совсем, – торжественно пообещал император, сдерживая смех. – Такие мощные чары выдыхаются со временем, но на твой век еще хватит.

– Я хочу там жить! – объявил великий князь. – Чтобы никаких бесов. И чтобы Мария, Катерина и Анна не умерли.

Солнечный день померк, хотя тучи на горизонте были еще далеко. Алексей не задумывался, каково младшим детям императора. Сперва их спешно отсылают в Гатчину, затем уезжает и мать, а они остаются наедине с чудовищными новостями о гибели одной сестры и изгнании другой. Конечно, юный великий князь мечтает о неприступном убежище…

– Никто больше не умрет, – глухо заверил император, снова беря сына за руку. – Петр Алексеевич, когда обещают закончить строительство?

– В начале следующего года, ваше величество, – отозвался Пален.

– Пусть строят быстрее.

– Боюсь, это невозможно. Даже при нынешних расходах…

Император фыркнул.

– Видите, ваше высочество? – обратился он к сыну. – А потом говорят, что у царя неограниченная власть. Может, мне все поручить графу Аракчееву? Он мне никогда не говорит «это невозможно».

Алексей покосился на помрачневшего Палена. Хорошая возможность утереть ему нос… Да и не зря же их в кадетском корпусе столько учили архитектуре и инженерному делу. Было бы только время…

– Ну а разве в Зимний бесы залетают? – раздался позади девчачий голос.

Все обернулись. Это была великая княжна Екатерина, сумевшая незаметно подкрасться к ним и без зазрения совести подслушать часть разговора.

Император внимательно посмотрел на дочь. Из всех детей у нее были самые темные глаза – синие, как петербургская ночь. Уже было ясно, что через пару лет она станет первой красавицей. Однако ни потеря сестер, ни гатчинское уединение не смягчили ее резкий нрав. Алексей все еще не простил себе того, что не догадался, в какую историю оказались втянуты Александра и Елена, но оправдывался тем, что за обворожительными улыбками и мягкой грацией великих княжон было сложно заподозрить склонность к военному делу. Мария и Екатерина были жестче – Алексей не сомневался, что, будь они постарше, Нелидова и их без труда втянула бы в ряды бесогонок.