Kitobni o'qish: «Матрёнин домовой. Всё будет хорошо»

история, рассказанная автору домовым

1. Всё будет хорошо.

У Матрёны дом был несчастливый. Зимой – студёно, летом – душно. Кто бы ни останавливался на ночлег, чуть утро – только и видели гостя. Даже попрощаться и поблагодарить за постой забывал. Поговаривали, что хворали многие после ночевки у Матрёны.

Мужиков у неё отродясь не было. Ну как, не было. Появится какой-никакой мужчинка, она вокруг него уж пляшет-пляшет, холит его, лелеет. А он побудет день-два, от силы неделю – и поминай, как звали. Сказывали, давно, когда Матрёне хата от бабки по наследству перешла, был у ей муж. Как в дом переехали, хворать стал, а через полгода так и помер.

Оттого в селе считали, что Матрёна – ведьма. Дом стороной обходили, да и её сторонились. Придёт Матрёна в лавку за хлебом, все сразу уйти стараются. А бывает, кто и плюнет вслед. Продавщица после неё лавку закрывала и в церковь шла. Знала, что торговли в этот день не будет, а то либо недостача, либо ещё какая неприятность случится.

Сама Матрёна вроде и не замечала ничего. Жила себе и жила. Дружбу ни с кем не водила, к соседям за солью или по другой хозяйственной надобности не ходила. На что жила и кем работала – про то никто не ведал. Видели только, как садилась она на автобус до города, а вечером обратно приезжала. Но вот что интересно – если бы спросили тех, кто с ней в автобусе ехал – никто Матрёну вспомнить не смог.

Да и не Матрёна она была вовсе, а Анна Николаевна. Матрёной ейную бабку звали, от кого хата перешла. Люди разве будут разбираться – ведьма она и есть ведьма. А как звать – никому не интересно.

Так бы они и жили – все своей жизнью – селяне с их хлопотами, печалями и заботами – себе, а Матрёна, которая Анна Николаевна, со своим несчастливым домом – себе, пока не объявился в тех местах домовой.

Домовой был из пришлых. Местные все при домах были и по миру не шастали. А этот – из бездомных шатунов оказался. То ли изгнали его из дома, то ли что ещё приключилось, только остался Спиридон, то бишь этот пришлый домовой, без дома и без хозяйства.

Появление чужака почуяли хозяева-домовые и коты. Собаки особо не обратили внимания, потому как им что домовой, что кот – всё едино – нечисть. Кота, кстати, у Матрёны тоже не было. Не приживались.

***

Анна Николаевна вышла из автобуса, по своему обыкновению, последняя. Она знала, что местные её не жалуют, и старалась лишний раз на глаза не попадаться. Но в этот раз последним оказался какой-то незнакомец. Соскочил с нижней ступеньки автобуса, чуть не столкнулся с ней.

– Ой, простите! Я Вас не заметил, – парень смешно сморщил нос, широкая улыбка непривычно зацепила Матрёну, пусть уж так зовется, а то «Анна Николаевна» долго выговаривать.

Матрёна смотрела на незнакомца и удивлялась – странный какой-то. Мельком глянешь – молодой парень, приглядишься – морщинки проступают, и уже перед тобой мужчина средних лет. Глаза отведёшь, чудится, что борода у него. Опять посмотришь – ан нет, чисто выбрит. Ну, может слегка щетинист. Светлые, с лёгкой рыжиной волосы торчат в разные стороны. Матрёна подавила внезапное желание пригладить их. И глаза ещё у него были странные – один оранжевый, прямо смотрит, а другой – веком прикрыт, и вроде как цвет меняет – так-то вроде синий, а чуть солнце за тучку зайдет – сереет.

– А что, тётя, есть у вас тут где переночевать? – Матрёне показалось, что странный глаз ей подмигнул. Парень опять смешно сморщил нос.

– Гостиница у почты. В ту сторону иди, – махнула рукой Матрёна и пошла в другую, к своему дому.

Матрёнин дом был последний на улице. Стоял чуть на отшибе, на пригорке, окруженный со всех сторон где забором, а где плетнём. Общей ограды ни с кем из соседей не было. Двор зарос лебедой и полынью. В углу прижился громадный чертополох, а вдоль плетня привольно раскинулась крапива. Как Матрёна не старалась избавиться от бурьяна – он упрямо рос по всему двору, забивая цветы, помидоры и петрушку – всё, что женщина пыталась вырастить на участке.

Матрёна зашла во двор и остановилась. На крыльце сидел незнакомец из автобуса и жевал травинку.

– Так уж и незнакомец. Ты меня уже видела и разговаривала. – На этот раз ей подмигнул оранжевый весёлый глаз, нос опять сморщился. Парень вскочил и протянул руку. – Спиридон.

– Очень приятно. Матрёна. – от неожиданности Матрёна автоматически пожала протянутую ладонь. Она была твёрдой, тёплой и шершавой и пахла свежеиспечённым хлебом.

– Анна Николаевна, зачем имя своё, данное отцом и матерью, коверкаешь? – Спиридон, не отпуская её руки, наклонился к самому лицу женщины и уставился в глаза. – Э-э-э-э-э-э, голуба душа, да ты даже не Анна Николаевна, а Аннушка! – и неожиданно другой рукой толкнул Матрёну в лоб.

– Ладно, ладно, Аннушку! Только чашки не бей.

Аннушка сладко потянулась и открыла глаза. В окно светило солнце, на деревянных жёлтых половицах играли в салки солнечные зайчики, в доме пахло свежим хлебом. И кофе. Кофе?! Аннушка вскочила с кровати, выглянула в соседнюю комнату, служившую ей кухней. Никого. На столе, накрытом белой скатертью, завтрак – краюшка белого хлеба, на блюдечке с голубой каёмочкой брусочек сливочного масла, варенье в вазочке и чашка божественного напитка.

Кофе Аннушка всегда любила, но не умела варить. Сколько ни пыталась, из тигля лилась жидкость, похожая на помои. А сейчас чашка дымилась превосходным турецким кофе – чёрным и горьким. Женщина чувствовала его вкус, словно уже пригубила глоток. Она сделала шаг к столу, зацепилась ногой за половик, пол стремительно ринулся навстречу многострадальному лбу.

Анна Николаевна открыла глаза. Над ней склонилось обеспокоенное лицо Спиридона. Она полулежала на ступеньках крылечка, ко лбу прилепилось что-то холодное и мокрое.

– Анна Николаевна, Анна Николаевна! Разве так можно себя изводить? Небось не кушала цельный день, а? Как голова, не болит? Ну тогда вставай, голуба душа, негоже на холодных ступеньках валяться. Не ровен час, простынешь. Лечи тебя тогда от лихоманки. – Ворча, как столетний старик, Спиридон поднял Анну и повёл в дом.

В кухне усадил на стул, зажёг свет, и между делом затопил печь. Всё это время Анна безучастно наблюдала за незнакомцем, стараясь понять, как он оказался у неё на кухне, почему хозяйничает здесь, и что всё это значит.

– Ну вот, опять. Какой же я незнакомец? Я-ж представился: Спиридон я. Жить теперича здеся буду. За домом присмотр нужон. А то вон какой печальный и пустой. Душа у него заболела. Ну да ничего. Душу мы вылечим. – подкинул поленьев в топку и внимательно посмотрел на женщину. Прижмурился, сморщил нос, причмокнул губами, сокрушенно покачав головой. – Да и тебя, того… тоже подлечим. – И широко улыбнулся, – не боись, теперича всё будет хорошо!

– Э… – гм, – прокашлялась наконец Анна, – а Вы кто?

Мужчина оставил печь в покое, подошёл к Анне и присел перед ней на корточки.

– Я кто? – печально улыбнулся Спиридон, – домовой я.

В печи громко треснуло полено, в дымоходе загудело пламя. Окна скрипнули ставнями, казалось, дом вздрогнул от подпола до конька крыши.

– Ну-ну, тихо, тихо. Раздухарился! Привык без хозяина своевольничать. Тихо, я сказал! – Спиридон разговаривал с домом, как с живым существом.

Анне стало жутко. Она попыталась встать со стула, но ноги не слушались. Крик застрял в горле. Спасением для неё стала темнота, уносящая туда, где тихо, тепло и не страшно.

Аннушка сладко потянулась и открыла глаза. В окно светило солнце, на деревянных жёлтых половицах играли в салки солнечные зайчики, в доме пахло свежим хлебом. И кофе. Кофе?! Она вскочила с кровати и выглянула в соседнюю комнату, служившую кухней. На столе с белой скатертью, был накрыт завтрак – краюшка белого хлеба, на блюдечке с голубой каёмочкой брусочек сливочного масла, варенье в вазочке и чашка божественного напитка.

За столом сидел Спиридон. Футболку и джинсы он сменил на льняную рубаху, подвязанную веревочкой, и просторные штаны. На ногах были вязанные полосатые носки. Спиридон пил кофе из блюдечка, смешно складывая губы трубочкой и дуя на напиток.

– Проснулась? С добрым утречком! Садись заутракай, у нас дел много.

– Я не могу, мне на работу надо.

– Уже не надо. Ты в отпуске.

Пронзительно зазвонил телефон. В трубке раздался взволнованный голос начальника:

– Анна Николаевна, Вы не волнуйтесь. Отпускные Вам сегодня-завтра перечислят. Извините за задержку, хорошего Вам отдыха!

Анна повернулась к кофейничающему домовому, вопросительно сверля его взглядом.

– Они сегодня неожиданно обнаружили, что ты заявление две недели назад на отпуск написала. «В соответствии с утвержденным графиком»! – процитировал приказ домовой, – а отпускные не начислили. Теперь боятся проверки. Так что у тебя впереди целых три недели. – Лукавый взгляд рыжего глаза и сморщенный нос рассмешили Анну. Она успокоилась и улыбнулась.

– Ну, раз так, давайте завтракать.

– ДаваЙ. Мы на «ты», забыла? Я – Хозяин твоего дома. Твой домовой.

– Хорошо. Давай… завтракать.

Аннушка во время завтрака украдкой поглядывала на Спиридона. Ей никак не верилось, что сидящий с ней за одним столом мужчина – настоящий домовой. И откуда он только взялся? Разве домовые ездят на автобусах?

– Ездят. Когда очень надо, то ездят. А ты как думала, мы передвигаемся?

– Ворона приносит? – Анна вспомнила мультфильм из детства.

– И-ээх, сама ты ворона. Когда надо – мы по-всякому могём. И на автобусе, и на самолёте. А взялся я оттудова, – махнул рукой в известную только ему сторону. – Дом-то у тебя бездушный, без домового. Матрёна, бабка твоя, домового изжила. За то тебе тридцать три года расплачиваться теперь. Небось намаялась за время, что в доме живешь.

Пока Анна соображала, что сказать, Спиридон налил себе громадную кружку кофе, вылил часть на блюдечко и, забавно причмокивая губами, стал пить.

– Ты, голуба душа, не переживай. Я твоему горю помогу. Тут условьице есть одно – либо ты тридцать три года маешься, либо домовой принимает дом во владение. Тогда твоя маета закончица, значица. И вот он – я! – Спиридон отставил блюдце, выпятил грудь, обтянутую светлым льном, и гордо задрал нос, продемонстрировав Анне курносый профиль.

– А тебе-то что за интерес чужую тётку спасать? Что взамен хочешь? – Анна осмелела, решив, что раз такие чудеса случаются, надо насладиться ими сполна, до приезда санитаров.

– Санитаров, значит? Вона ты как обо мне думаешь… Что я твоя галюцинация. Но нет, Аннушка. Вынужден разочаровать. Сидишь ты здеся со мной в трезвом уме и твёрдой памяти. Так-то! А взамен мне особо ничего и не надо-ть. Считай, за кров и стол служить у тебя буду, – Спиридон перестал дурачиться, пристально глянул на Анну, глаза засветились, – да и не чужая ты мне вовсе. Матрёна, бабка твоя, это-жеж меня отсюда изжила. Мой это дом.

За окном заливисто закукарекал петух. Его песню подхватили остальные кочеты, заквохтали куры, загоготали гуси, заблеяли овцы. Спиридон, прикрыв глаза, с блаженной улыбкой слушал какофонию за окном.

– Ишь, меня чуют… Скоро соседи пожалуют, – открыл глаза, дурашливую улыбку сменила озабоченность. – Что ж мы с тобой рассиживаемся? Нам же дом лечить надо!

– От чего лечить? Ремонт, что ль, делать?

– Душу возвращать.Ты, когда сюда приехала, новоселье справляла?

Анна неуверенно пожала плечами.

– А домового звала? А-а-а! Что я спрашиваю, коль звала бы – я б услыхал и пришёл давно. И так всё ясно – ничего ты не делала. Чему вас только в школе учат? Никаких обрядов не знаете! Когда твоя бабка Матрёна меня выгнала, дом лишился души. Потому что я и есть душа дома. Так всегда бывает. Или если кто уезжает и домового с собой берёт. Поэтому новым жильцам надо обязательно новоселье справить, и Хозяина жить пригласить.

– Спиридонушка, а что надо делать?

– Не боись, обряд проведем, как надоть! Я пока тут поворожу маленько, а ты иди в лабаз, или как он сейчас называется, купи молока и конфет. – И уже вслед ей крикнул, – я подушечки люблю! Лимончики!

Вернувшись из магазина, Анна застала Спиридона, стоящего на крыше и размахивающего большим шестом, к которому были привязаны разноцветные ленты. Впервые Анна обрадовалась, что дом стоит на отшибе, и народ тут обычно не ходит.

По всему двору были расставлены предметы обихода. В траве она заметила чашки из своего сервиза, в которые был налит мёд, а в бабкином старом чугунке сплёл сеть громадный мохнатый паук.

– Пришла? Встань на крыльцо и повторяй за мной!

Анна, уже ничему не удивляясь и не сильно рассчитывая на санитаров, встала на крыльце, держа в одной руке бутылку молока, а в другой – пакет с лимончиками.

– Я пришла издалека, отворяйте ворота! Ну ты чего молчишь? – зашипел, как большой кот, Спиридон. – Повторяй, сказал!

– Я пришла издалека, отворяйте ворота. – Тихонько пролепетала Анна.

– Громче! Не слышу! – Кричал домовой с крыши.

Анна набрала побольше воздуха и крикнула:

– Я пришла издалека – отворяйте ворота! – Ей неожиданно стало весело и легко, происходящее больше не казалось странным. Всё так и должно быть. Слова сами стали складываться в заговор. – Буду сеять, буду жать, буду хлебом угощать! Приходи, хозяин, жить, будем мы с тобой дружить. Слово – ключ, уста – замок.

– Добрым молодцам урок, – произнес чей-то голос рядом.

Анна открыла глаза. Перед крыльцом стоял щупленький мужичонка с корзинкой и в шляпе.

– Здравствуй, хозяйка. Ты что раскричалась? Стихи, что ли сочиняешь?

– Здравствуйте. А вы кто?

– Я тут мимо шёл. По одной надобности. Слышу, кричит кто-то. Дай, думаю, посмотрю. И вот пришёл. Хозяйка, тебе, случаем, кот не нужон? – мужичонка приоткрыл крышку корзинки.

На Анну смотрели два разных глаза – один оранжевый, а другой – голубой, а когда солнце заходило за тучи, то как бы начинавший сереть. Рыжий котёнок, едва ли двух месяцев от роду, смешно наморщил нос и чихнул.

– Ну так что, возьмешь, хозяйка?

– Возьму. Сколько вы за него хотите?

– Дык, кто ж за кота деньги берёт. Конфеты есть? Подушечки?

Анна кивнула и протянула мужичонке пакет с конфетами.

– О! Лимонные. Мои любимые. – Мужичок взял кулёк, поставил на землю корзинку и направился к калитке. Потом обернулся – Да, забыл, кота Спиридоном кличут. Ты не обижай его!

Анна достала из корзинки котёнка, прижала к себе, слушая, как затарахтел маленький моторчик.

– Ну что, пошли, я тебе молока налью.

Котенок чихнул и забавно сморщил носик, подмигнув оранжевым глазом. Всё теперь будет хорошо.

2. Немтыри

– Аннушка! Вставай, Аннушка! – смутно знакомый голос пробивался сквозь сладкий утренний сон. – Вот же ж… Анна Николаевна! Начальник звонит!

Анна вскинулась на кровати, ещё толком не проснувшись.

– На работу надо?

– Можно и так сказать. Дела у нас сегодня, Аннушка.

Сон окончательно испарился, когда до Анны дошло, чей голос она услышала.

– Спиридон! Ой, – Анна натянула одеяло до подбородка. – Ты уже не кот?

– Не кот, как видишь. – Спиридон сидел в изножье кровати, скрестив по-турецки ноги в полосатых шерстяных носках, и разглядывал свои руки. На пальцах красовались острые изогнутые когти. – М-р-р-р, мяу! Ш-ш-ш… Хозяйка, тебе говорили, что за котами ухаживать надоть? Когти обрезать? Это что? – Домовой пошевелил когтистыми пальцами перед лицом Анны. – Безобразие какое!

– За котами ухаживать? Их ещё кастрируют, бывает.

Спиридон выгнул спину и зашипел. Два года кошачьей жизни даром не проходят.

Анна вылезла из-под одеяла и пошлёпала на кухню. Тёплые полы ласково отзывались на её шаги. Доски чуть пружинили, поскрипывая от удовольствия. Ткнула пальцем в кнопку чайника и вышла на крыльцо.

Розовое утро обещало солнечный день. Начало октября было сухим, ярким и по-летнему тёплым. Анна оглядела двор. Все летние цветы уже отцвели, настал черёд хризантем и дубков. Они фейерверком взрывались тут и там, добавляя красок в осеннюю живопИсь.

Между тем из дома потянуло свежесваренным кофе, огурцами и яичницей. Домовой хозяйничал на кухне.

– Иди, хозяйка, заутракать. Я тут покашеварил немного.

Кошеварство домового заключалось в крепчайшем кофе, поджаренных тостах с кругляшками яичницы на них и салата из огурцов и … огурцов. Себе Спиридон налил громадную кружку молока и полстакана сметаны.

Уплетая за обе щеки завтрак, Анна поглядывала на домового. Сейчас он ничем не напоминал того мальчишку-бродягу, который соскочил с подножки автобуса два года назад. Его лохматые патлы отросли, и были собраны в аккуратный и стильный хвост. Легкую небритость сменила франтоватая шкиперская бородка, демократичную джинсовку – кожаная жилетка, надетая на голый торс, и кожаные рокерские брюки. Только вязанные носки портили безупречный образ мажора. Спиридон перехватил взгляд Анны.

– Ноги мерзнут. Да и неудобно в башмаках-то. Значица так, хозяйка. Я тебе дом, конечно, за два года подлатал. Но и я – не волшебник.

Анна вопросительно подняла бровь, подумав, если умение свободно перекидываться в кота и обратно в человека – не волшебство, то тогда что?

– Кот – это баловство, – отмахнулся Спиридон, – я всего лишь скромный домовой. И управлять твоим хозяйством одному несподручно.

Неужто жениться надумал? Ну и ну… Домовые разве женятся?

– Нет, жениться мне ишо рано. Молодой я. Всего триста годков стукнуло. Это как тридцать по-вашему. Но с домом один не справлюсь. Мне помощники нужны.

– Ну, эмммм.... – глубокомысленно промычала Анна. Ни одной дельной мысли, что на это сказать, у неё не было.

– Ладно, не дуй важно щеки. Я всё понимаю. Тяжёлое детство современного подростка, изобретение интернета и сотовых телефонов. Когда тут до традиций.

– Подростком я была почти двадцать лет назад.

– Двадцать три – невзначай уточнил стиляга-домовой, и сосредоточился на сметане.

– Так что тебе от меня нужно, Спиридон?

– Нечисть сегодня будить будем.

– Какую ещё нечисть? – хотела добавить, что его одного с лихвой хватает, но сдержалась, обидится ещё.

– Не боись, я не обидчивый, – ухмыльнулся домовой и подмигнул оранжевым глазом, – я же-ж говорю – помощники мне нужны, – стал загибать пальцы, – запечный, сенной, банник, кикимора, и огородник.

Анна молчала, тщательно дожёвывая тост и стараясь не думать. Способность Спиридона читать мысли нервировала.

Два года Спиридон валялся на диване, ловил мышей, из маленького пушистого котёнка вырос в большого вальяжного котяру. Между тем дом как-то сам собой светлел, стоял, дышал. Во дворе стало приятно сидеть по-вечерам, наблюдая, как темнеет небо, и зажигаются звёзды. Когда Анна садилась на крыльцо и разглядывала созвездия, кот всегда выходил и пристраивался рядом. Аннушка брала его на руки и показывала одно созвездие за другим. Весной Анна посадила цветы и пару грядок с огурцами и зеленью. Удивительное дело, они выжили.

Как-то раз в окно постучали. Анна увидела соседку Марину, жену Славки-пастуха. Оказалось, Маринка пришла спросить соли. Впервые за всё время, пока Анна жила в бабкиной доме. Жизнь налаживалась.

И тут на тебе – надо будить какую-то нечисть.

– Не какую-то, а твойную. Это духи дома. Мои помощники. Когда Матрёна от меня избавилась, они стали немтырями и заснули. Я вернулся – ребят разбудить надоть. А то непорядок.

– А как же их будить? И где они?

– Будить их легче лёгкого. А вот найти… Значица так. Ты, Аннушка, внимательно посмотри своим взглядом – что у тебя в доме не на месте лежит. Там и будем немтырю искать.

Анна в растерянности огляделась. Дом сиял утренней чистотой, все вещи были на своих привычных местах.

– Да вроде всё на месте.

– Не-не-не. Ты внимательно смотри. Я же ж говорю – СВОИМ взглядом – Спиридон многозначительно уставился на Анну голубым глазом, прикрыв оранжевый ладонью.

Анна прошлась по кухне. Шкаф с посудой, стол, холодильник, на холодильнике микроволновка, печка, веник над печкой, шкаф с припасами… Стоп. Веник. Что он делает над печкой? Вообще он всегда там висел, и это её неудивляло. Раз висит, значит, так надо. А вот теперь – удивилась.

– Спиридон, а почему веник над печкой висит? – Аннушка тыкнула дрожащим пальцем в пучок веток.

Спиридон не ответил, а только посверкивал то одним, то другим глазом. Анна пожала плечами, сняла веник со стены и поставила его возле печки. Прутья зашевелились, раздвинулись, на Анну глянули два круглых глаза. И уже это не веник, а маленький старикашка с круглыми глазами и жёсткой, как солома, бородой. Старикашка внимательно оглядел Анну, потом перевёл взгляд на Спиридона. В бороде образовалась прореха, улыбнулась, явив на обозрение два кривых зуба.

– Шпилидонушка! Хожяин! Щаштье-то какое, велнулшя! – из глаз покатились крупные слезы, быстро образовав на полу озерцо.

– Ну-ну, хватит тут сырость разводить. – смущённо забормотал домовой, пряча довольную улыбку. – Вот, Анна Николаевна, это – запечный. Будет следить за теплом в доме, и чтоб чисто было.

Старикашка большой шишкастой ладонью вытер слёзы и церемонно шаркнул ногой в лапте.

– Шулшуня, жапешный. Ошень плиятно!

– Взаимно, – Анна аккуратно пожала протянутую длань нечисти.

– Так, Шуршуня, ты тут осваивайся, а у нас другие дела есть. – раскомандовался Спиридон. – Смотри, Аннушка, опять.

В сенцах они обнаружили сенного, который прикинулся дырявым валенком, надетым на цветочный горшок. Огородный нашелся за погребом, в виде вил, воткнутых в землю и пустивших побеги с листьями. Больше всего хлопот доставил банник, который никак не хотел оборачиваться из перевернутой шайки, закрывавшей дымоход банной печки. Но блюдце мёда и кружка мятного чаю выманили-таки стеснительного немтыря. И скоро из трубы бани поплыл сизый дымок, запахло дубовыми вениками.

Между тем пришло время обеда. Аннушка с молчаливого одобрения Спиридона пригласила разбуженную нечисть к столу. На столе появился самовар, варенье, баранки и конфеты-лимончики. Только все расселись, как в окошко стукнули.

За оконным стеклом Анна увидела девочку лет десяти, приплюснутый к стеклу нос напоминал картофельку, по переносице прыгали конопушки, две косички задорно торчали в разные стороны, а зубы украшали брекеты. Зрелище было одновременно жутковатым и смешным. Девочка, увидев всю компанию, лыбилась во все свои шестьдесят четыре брекета, и хлопала ладошками по стеклу.

– А вот и кикимора проснулась. Привет, красавица! – Домовой помахал ей рукой. – Анна Николаевна, не сочти за труд кикиморе конфеток вынести. Нельзя ей в дом. Кикимора в доме к беде объявляется. Потому и не заходит, от греха подальше. Она уж под забором обоснуется, в тени, где крапива.

Кикиморка во все глаза смотрела на Аннушку, открыв от восторга рот и распахнув глаза с вертикальными зрачками. Подставила костлявые ладошки-веточки, сложив их лодочкой, взяла конфеты. Благодарно кивнула и исчезла в зарослях крапивы.

Остаток дня прошел в хлопотах по дому. Где-то что-то стучало, скрипело, подвывало. Нечисть обустраивалась.

Вечером Аннушка вышла на крыльцо. Руки согревала кружка мятного чаю, а плечи – пушистый платок. Рядом присел Спиридон с поллитрой молока, у ног тихонько шепелявил Шуршуня, что-то рассказывая баннику и сенному, а в темноте сада сверкала бреккетами кикимора и шелестел листочками огородный. Вся семья была в сборе. Анна плечом чувствовала тепло, идущее от домового, их плечи соприкасались, пробуждая новое волнующее чувство.

Анна подняла голову – над головой сверкал Млечный Путь, остро пахло прелой листвой и хризантемами. Мелькнула звезда. Потом ещё и ещё. Звездопад? В октябре? Аннушка зажмурилась и загадала желание.

3. Предзимники

Синее-синее небо раскинулось громадным куполом, края которого переходили в другой купол – из белоснежных ромашек. Лепестки цветов нежно щекотали босые ступни, тонкий аромат вился вокруг волос, холодил виски и заставлял лететь быстрее и быстрее. Вот уже ноги не касаются земли, два купола – синий и белый поменялись местами, и небо – уже не небо, а ромашковое поле. Под ногами раскинулась голубая бездна.

– Аннушка! Анюта! Аня-а-а-а!

Ромашковое небо ринулось навстречу, кругом завертелось, белое и голубое поменялись местами, потом ещё раз и ещё.

– Анна Николаевна! – Чьи-то руки тормошили, не давали плавать в ромашковом небе, возвращали в унылое осеннее утро.

Аннушка открыла глаза. В комнате было тихо и темно. Утро, хоть и наступило, но не торопилось явить миру свой серый лик. Тихонько тикали часы, где-то скрипела половица, за печкой посапывал Шуршуня. Слышно было, как он причмокивает. Наверное опять заснул с леденцовым петушком. Эти петушки приклеивались к патлатой бороде, потом приходилось отдирать их и мыть кудельную бороду запечного тёплым молоком.

Анна прислушалась. Что-то было не так. Сонную истому раннего утра нарушала чья-то кипучая энергия. Она сбивала ровное тиканье старинных ходиков и заставляла Шуршуню ворочаться во сне.

Со стороны окна засветились два огонька – голубой и оранжевый. Анна на мгновение замерла, потом облегченно вздохнула и щёлкнула кнопкой ночника.

На подоконнике сидел кот. Рыжая шуба переливалась под светом лампы. Казалось, по ней пробегают золотые искры. Кот не отрываясь смотрел на Анну разноцветными глазами. Кончик пушистого хвоста нервно бил по лапам.

– Спиридоша, ты чего?

– Маааааууууу! – хриплый вой окончательно разогнал сон.

За печкой тревожно затих Шуршуня. Анна откинула одеяло, босые ноги ощутили холодные доски пола. Мгновенно стало зябко.

– Маааауууууу!

– Спиридон, что случилось? – Анна погладила тёплую шерсть кота.

Котяра вывернулся из-под руки и метнулся к выходу.

– Маааауууууу! – раздалось уже у самой двери.

Аннушка, на ходу набрасывая пуховый платок, кинулась следом. Кот, встав на задние лапы, остервенело скрёб дверь.

– Да погоди ты, сейчас! – Анна отодвинула щеколду и распахнула дверь.

Ледяной порыв ветра ворвался в дом, принеся с собой ворох разноцветных листьев. Кот шарахнулся от шуршащего клубка, выгнул спину, зашипел, потом рванулся из дому, одним гигантским прыжком перемахнув лиственный ком и три ступеньки крыльца.

– Спиридон! – но кот уже растворился в темноте.

Анна пожала плечами, плотнее запахнула платок и захлопнула дверь.

– Што шлущилошь, Аннушка? – за спиной проскрипел голосок запечного. – Ты пошто лашшумелашя, шпать не даешь?

– Прости, Шуршуня, Спиридон что-то взбесился. Разбудил и убежал на улицу. Листьев испугался.

– Лиштьев? Каких ишо лиштьев?

– Да обыкновенных. Ветер принёс. Вот же, весь пол засы… – Анна глянула на чисто вымытые доски пола.– Странно, куда они все подевались?

– Ой, Аннушка, нешплошта енто. Шпилидонушка за плошто так паниковать не штанет. И лиштья енти ишо. Ой, нешплошта… – причитая, запечный нащупал запутавшийся в бороде леденец. – Ты, енто, Анна Николаевна, молошка не дашь тёпленького?

Получив от Анны кружку тёплого молока, Шуршуня уковылял на своё место. Какое-то время из-за печки слышалось его бормотанье, потом наступила тишина. Дом опять окутала дрёма.

Анна забралась под тёплое одеяло, но сон не шёл. Странное поведение Спиридона растревожило её. Что случилось с домовым, который на досуге притворялся большим рыжим котом, непонятно. Кто её звал? Спиридон? Зачем? И куда он потом рванул? В задумчивости Анна сорвала ромашку и стала отрывать лепесток за лепестком. Может он заболел? Или что-то почуял? Но что? У ромашки закончились белые лепестки. Аннушка машинально протянула руку за ещё одной.

– Не рви ромашек, Анна. – Голос за спиной заставил её вздрогнуть.

Аннушка порывисто обернулась. Спиридон в человеческом обличье стоял почти рядом. Разноцветные глаза не моргая смотрели на Анну. В этот раз на нём была белая холщовая рубаха, подпоясанная бечёвкой, полосатые штаны заправлены в высокие хромовые сапоги. Рыжеватые волосы аккуратно острижены кружком, а лоб стягивал тонкий кожаный ремешок. Спиридон сбрил франтоватую бородку и теперь щеголял гладкими щеками и подбородком. Анна вспомнила, как на щеках появлялись две улыбчивые ямочки.

– Спиридон, ты? Что случилось, куда ты убежал?

– Какое-то время меня не будет. Не бойся. Я не покину дом. Просто на время отлучусь по важным делам. Шуршуня за тобой присмотрит. Да и прочая нечисть тоже. Но будь осторожна. Не пускай в дом незнакомцев и не рви ромашек.

– Почему, Спиридоша? Почему не рвать ромашек? Это же сон.

– Сон да не сон. Потом сама всё узнаешь. Пока рано тебе. Найди все листья, что залетели, и сожги их. Неча мусор в доме разводить. – Спиридон сморщил нос и впервые за весь разговор улыбнулся. На щеках появились ямочки. – И будильник купи, голуба душа. А то спать ты горазда. Эдак всё самое важное проспишь.

Спиридон легонько ткнул указательным пальцем Анну в лоб, и мир опять завертелся.

– Изыди, нечистая мара! Геть отседова! Налетели ироды.

– Сам ты ирод! Крошек пожалел?

– На вас никаких крошек не напасешься.

– Ну, дядько огородный, дай хоть горсть семок!

– Сказал, нет, так и нет.

Анну разбудила перебранка во дворе. Голос огородного, похожий на шелест ветра в ветвях, переругивался с десятком писклявых пронзительных голосов. Хозяйственный огородный не спешил одарить неведомых просителей, которые изрядно досаждали ему.

Тапок возле кровати не наблюдалось. Придётся идти босиком по холодному полу. Кота нигде не было видно. Печь не топлена. Значит, Спиридон и правда ушёл. Кофе тоже теперь варить самой. Она вздохнула и спустила ноги на домотканный половик.

– Ай! – острая боль пронзила подушечку ступни.

Анна осмотрела ногу, пощупала рукой место укола, но никакой занозы видно не было. На половике лежали остатки сухого листа. Наверное из тех, что ночью занесло ветром. Аннушка вспомнила наказ домового убрать из дома все листья. Сегодня суббота, надо будет заняться уборкой.

Набросив на плечи тёплый платок и натянув на ноги носки Спиридона, женщина вышла на крыльцо. Так и есть – огородный, похожий на пугало, размахивал сучковатыми руками, разгоняя стаю воробьев. Эти воришки поклевали почти весь урожай подсолнухов, и теперь Аннушкин садовник пылал праведным гневом.

– Анна Николаевна, дорогая, воробьи совсем обнаглели! По июню всю черешну поклевали, по августу подсолнешник, а теперя им опять семок подавай! Эдак мы в зиму без запасов останемся.

– Гони их, Пугалко, взашей! Дармоедов нам тут ещё не хватало. – Анна с удивлением слушала вырвавшиеся у неё слова. Глупая перепалка садового пугала с воробьями раздражала.

– Э-э-э-э… хорошо, Анна Николаевна. П-п-прогоню. – Пугалко был явно озадачен словами обычно доброй хозяйки.

Анна вернулась в дом, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Опять что-то кольнуло палец ноги. Какие противные у Спиридона носки! И почему так холодно?

– Шуршуня! Печка почему не топлена? Вся хата выстудилась! – Анна закуталась в платок и нажала кнопку чайника. Шнур заискрился, вспыхнул и задымился. – Ах ты, чёрт!

Бедолага чайник полетел на пол, открывшаяся крышка отломалась, неслучившийся чай растёкся лужей по полу.

– Аннушка, милошка, щашь вшё убелу, не пележивай! И пещку жатопим, и щаю наглеим. – Шуршуня засуетился на кухне, а Анна вернулась в спальню и повалилась на кровать.

«Кажется я заболела» – мелькнула мысль. В висках по-прежнему стучало, лоб горел, а тело сотрясал озноб. Уколотый палец начал пульсировать. Анна, как была, в платке и носках, закуталась в одеяло, став похожей на большой кокон, и провалилась в болезненное забытьё. Анне казалось, что её укрывает не одеяло, а сухие шуршащие листья. Они были кругом – в комнате, на постели, падали и вновь поднимались в воздух, кружась в причудливом завораживающем танце. Прелый запах назойливо лез в нос, заставляя вдыхать его горечь, отравляя с каждым новым глотком.

«Листья! Спиридон говорил, надо убрать их». Анна выпуталась из одеяла и встала. Накатила слабость, комната пошла волнами. Превозмогая подкатившую тошноту, Аннушка опустилась на колени и стала собирать пожухлые листья, тут и там валявшиеся по дому. Как она их раньше не заметила? Листья были везде – на полу, на кровати, на кухонном столе, на подоконнике, даже на часах-ходиках. Они были такие сухие, что отлетали от её дыхания, едва стоило протянуть к ним руку.

«Такие юркие, как мышки». Анне вдруг стало смешно. Она бегала по полу на четвереньках, ловила ускользающие листья и хихикала. Пойманные листья раскладывала в причудливый узор на полу кухни. Удивительное дело, уложенные в узор, они не пытались убежать. Даже если на них наступали колено или рука, листья не сдвигались с места. Скача за листьями по дому, женщина мимоходом глянула в большое зеркало. Оттуда на неё смотрела старуха с безумным взглядом. Пегие волосы растрепались, в них запутались сухие коричневые листья, под глазами залегли синие тени, из-под старого заскорузлого пледа торчали худые морщинистые руки. Старуха улыбалась беззубым ртом и тянула трясущиеся пальцы к Анне.

Анна остановилась, завороженно глядя на страшилище в зеркале. В голове из шороха листьев возник голос:

– Иди сюда, девочка. Дай мне листик. Они такие вкусненькие, хрустящие сухие листики! Хе-хе-хе. Попробуй! Тебе понравится.

Анна сделала шаг к зеркалу, потом второй. Рука с сухим листом потянулась ко рту. На зубах раздался противный хруст, рот стал наполнятся прелой горечью.

Вдруг старуху заволокло белой пеленой. От зеркала пошёл пар. Тут же раздался пронзительный визг, словно кто-то скрёб гвоздём по стеклу. В горле запершило, Анна зашлась в кашле, стараясь освободиться от листьев, царапающих горло.

– Вот так-то. Молощко, оно ущё шмоет. Ты плюй, Аннушка, плюй! Нишего, ушё будет холошо.

Шуршуня стоял с большой кружкой дымящегося горячего молока и щедро поливал им зеркало. В зеркале за молочными подтеками корчилось и стонало нечто, напоминающее ворох пожухлых гнилых листьев.

Закончив с зеркалом, запечный метнулся к печке, набрал из кастрюли новую порцию молока и стал поливать узор, выложенный Аннушкой из сухих листьев. Под струей молока узор распадался, превращаясь в черно-зелёную зловонную жижу.

В голове зашумело, потом словно лопнула струна, пульсация в висках утихла, мысли прояснились, и Анна, опустившись без сил на пол, почувствовала, как тёплое молоко льётся на пораненный палец. Шуршуня поднес к губам Анны кружку с молоком и стал поить её. Молоко стекало по щекам, подбородку, капало на грудь, оставляя белые дорожки. От него исходил мягкий сладковатый запах, так пахли в детстве руки бабушки Матрёны, когда она после дойки приносила полное ведро парного молока. Молочный аромат убаюкивал, Аннушка провалилась в глубокий исцеляющий сон.

Она проснулась, когда день клонился к закату. Тяжелые тучи, нагонявшие ранние сумерки, на несколько минут разошлись, выпустив золотые лучи. И вечернее солнце, и тучи, и ветер, безраздельно гуляющий между голых ветвей – всё говорило о скором приходе зимы. Ледяной ветер осушил осеннюю влагу, выморозил голую землю, пригнул к земле пожухлые стебли. Как внимательный санитар, дезинфицирующий рану перед лечением, он тщательно продул все закутки, готовя землю к первому снегу.

Аннушка, чувствуя слабость в ногах, вышла на кухню. За столом у самовара пили чай Шуршуня и сенной дух Ошаня. В хрустальной вазочке стояли любимые нечистью лимонные подушечки. Пахло мятой и малиновым вареньем.

– Плошнулашь, Аннушка? Вот и ладненько! Шадищь ш нами щай пить. Тебе энто надоть.

Аннушка села на заботливо подставленный запечным стул. Ошаня придвинул Анне чашку с ароматным напитком и двумя пальцами деликатно положил рядом конфету.

– Шуршуня, что это было? Я заболела?

– Жаболела, жаболела, – запечный покивал головой и шумно отхлебнул чай из блюдечка. – На тебя пледжимники напали. Говолил тебе Шпилидоша листья ублать, не пошлушала. Вот щуть беда и не пликлющилась.

– Предзимники? Это кто?

– Гм, – прокашлялся Ошаня. – Энто духи вредятины такойные. Объявляются на исходе осени, когда Северко зачинаеть дуть. Аккурат перед первоснегом. Любять прикинуться листьями. Люди на их внимания не обращають, а они много бед наделать могуть.

Некоторое время троица молча пила чай. Когда самовар наполовину опустел, Ошаня раскланялся с хозяевами и ушёл к себе в сенцы, прихватив из вазочки остатки лимончиков.

– Шуршуня, а зачем ты молоком зеркало поливал?

– Дык кололеву пледжимников плогонял. Пледжимники, они молощка ой как бояца. От энтой напашти только молоко и шпашает. Медом можно ишо мажать, но энто уж раштощительштво.

Анна поёжилась, вспомнив жуткую старуху из зеркала.

– Спасибо тебе, Шуршунечка! Чтобы я без тебя делала! – Аннушка наклонилась и чмокнула зардевшегося запечного в морщинистые щеки.

– Ну лан, лан, плям штобы делала… Мне б Шпилидоша ни в жижнь не плоштил бы, коли тебя не шпаш бы.

– Шуршуня, может ты знаешь, куда он делся?

Запечный подул на остывший в блюдце чай, съел припрятанную от Ошани подушечку, шумно прихлебнул, поёрзал на высоком табурете, и решительно глянул на Анну круглыми совиными глазами.

– Я-тко жнаю, токма тебе покуда не надоть енто жнать. Не волновайща, велнется домовой. Влемя плидёт, шама усё ужнаешь. А покамест пождно ужо, пойду-тка я шпать. Да и ты, Аннушка, голуба душа, штупай, тебе шилы вошштанавливать надоть.

Запечный отправился шуршать за печкой своим любимым веником. Дом погрузился в темноту. Из окна лился мягкий молочный свет. Анна подошла к окну. На улице тихо падал первый снег, покрывая уснувшую землю белым пушистым покрывалом.

4. Ворожея

Кто сказал, что весной Париж расцветает? Знаменитый серый камень, которым облицованы набережные Сены и сложены дома, не даёт возможности зацепиться взглядом хоть за что-то – цвет стен, архитектурные завитушки или зелень газонов и разноцветье клумб. Все оттенки серого – от хмурого неба до свинцовых волн реки. Даже ветер имеет серо-голубой привкус.

Но весной Париж действительно расцветает: вдоль тротуаров открываются бесчисленные цветочные лавки, продавцы выносят корзины с крокусами, фиалками и тюльпанами прямо под ноги прохожим. На самих тротуарах открываются уютные уличные кафе, в которых непременно подают кофе и круассаны.

Ах, Париж, Париж! На маленькой круглой площади в обрамлении седых величественных зданий танцует цыганка. Разноцветные юбки разлетаются колоколом, открывая стройные смуглые ножки. Чуть поодаль, возле тележки с жаренными каштанами, два мима, парень и девушка, разыгрывают историю любви. А над площадью летит вечное «Padam… Padam…»

– Мадемуазель, ви, позвольте, рюсський?

Анна повернулась на голос. Перед ней стоял пожилой месье в тёмно-сером пальто, из-под которого виднелся шёлковый шейный платок. Надо же, какой франт.

– Oui, monsieur, mais comment le saviez-vous? – Анна собрала все свои школьные знания.

– О, йето нье тгюдно. Ви… – он помахал в воздухе руками – такайа кгасивайя! Такими бивайут только рюсский мадемуазель. Вот, йето для вас!

Месье словно из воздуха достал букетик бархатных фиалок и протянул девушке.

– Merci, – растерянно улыбнулась Анна.

Мужчина приподнял шляпу в прощальном приветствии, лукаво улыбнулся и подмигнул оранжевым глазом. Другой глаз, голубой, который становится серым, когда солнце заходит за тучи, смотрел внимательно и серьёзно.

– Спиридон! – Анна рывком поднялась на кровати. – Ты вернулся? Когда?

– Я смотрю, ви, мадемуазеля, по Парижам спите. Совсем своего домового позабыли, – голосом пожилого месье из сна промурлыкал домовой. Он восседал на подоконнике в неизменных вязанных носках.

– Спиридончик, как тебе не стыдно! – Анна запустила в ворчуна подушкой. – Ускакал среди ночи, и ни слуху, ни духу! А тут у нас знаешь, что было?

– Знаю, знаю, Шуршуня уже рассказал. Пустила в дом предзимников. Я говорил тебе, голуба душа, вымети все листья! Ладно, у тебя полчаса на утренние процедуры. А я на заутрак штось-то сварганю. А то чую, чито бьез мьеня ви, мадемуазеля, питалися из рюк вон пилёхо! – и, протянув Анне букетик фиалок, исчез.

Анна сунула нос в букет. Фиалки были самые настоящие. Их бархатные упругие лепестки нежно щекотали кожу. Словно ласковый привет от их дарителя. Аннушка смущено зарделась, отложила букетик и улыбнулась – весенний Париж не хотел отпускать. За окном неделю мело. Ноябрь только добрался до середины, а зима уже обосновалась до самой весны. Тяжёлые белые тучи несли снег. Иногда в них появлялась прореха, и на землю сыпалась снежная крупа. Этой крупы насыпалось столько, что нечисть по призыву огородного даже выходила на субботник – чистить дорожки.

Из кухни потянуло чем-то ароматно-сдобным. Совсем не французским. Спиридон варганил оладьи. Судя по всему, на кислом молоке. За печкой что-то грюкнуло, зашуршало, послышался приглушённый разговор.

– Шпилидоша, ты когдыщь ей шкажешь?

– Скажу, Шуршуня, скажу.

– Щмотли, влемя-то идёть, а ейной годков-то школько уж, щай не девощка. А ейной ущитьщя ышо надоть.

– Я знаю.

– Толку-то што ты жнаишь. Вона, два мещаца ужо жнаишь! Шмотли, влемя упущтишь, щито делать-та буим? Опять в немтыли я не шобилающя.

– Ну что ты заладил – смотри, смотри. Смотрю. Знаю. Никто тебя немтырем не сделает. Я-то здеся! А что не говорю – так момент выбираю. Вишь ли, расцвела она, прямо как фиалка! А тут я такой со своими новостями. Пущай девка погуляит чутку. Силы наберется, воли напитается.

– Много она по жиме набелёца. Шнега лазве щто, да холода.

– Что ты понимаешь! Снег и холод чистоту дают. И в душе и в помыслах.

– Вы о чём? Уж не про меня ли разговор ведёте? – Анна давно поняла, что всю эту домовую нечисть вывести на чистую воду можно только прямым разговором и твердостью. – Нут-ка сказывайте, что скрываете!

Общаясь с обитателями своего дома Анна потихоньку перенимала их странный говор. Старые словечки нет-нет, да и проскальзывали в разговоре.

– Доблое утлещко, Аннушка! Воть, отведай оладушков. Шпилидоша швалганил. Ш медком да шо шметанкою. А я тутащки жа кикимолу говолю. Подлошла девонька, в школу ейну отдавать надоть.

– В какую школу, ты что, Шуршуня! Ей на порог избы приходить нельзя – беду накличет. А ты её в школу, к детям заслать хочешь.

– Енто в дом ейной нельжя, а в школу можно. Школа – не жильё. Воть ешли б енто интленат был, то нельжя было бы. А в школу можно.

– Ты, Шуршуня, мне зубы не заговаривай. Во-первых, в школу в сентябре принимают, а у нас – зима на дворе. А во-вторых, что-то наш домовой притих. А, Спиридон?

– Что? – вскинулся домовой, сверкнул оранжевым глазом, сконфуженно сморщил нос и фальшиво улыбнулся.

– Хватит оладьи печь. Садись, да за чаем нам и расскажи, куда делся, по какой надобности бросил нас, и о чём вы тут про меня сплетничали? Только про кикимору не ври.

– Не буду – легко согласился Спиридон. – Но и говорить покамест мне нечего. Скажу только, Аннушка, одно – ты здеся не просто хозяйка, а Хозяйка! – домовой поднял вверх указательный палец, демонстрируя важность статуса Хозяйки. На конце пальца красовался длинный, загнутый коготь – остатки кошачьего бытия. – Так вот коль захотела, то слушай. Только, чур, сковородками в меня не кидаться!

Спиридон рассказал Анне, что бабка её, Матрёна, была из тех, кто владел тайным знанием. Люди таких ведьмами называют и за версту обходят. Когда Матрёна умерла, её сила должна была перейти к следующей в роду – Аннушкиной матери. Но та к ворожбе оказалась не приспособлена, силу не приняла. Матрёна, в бытность свою, перешла на тёмную сторону и от домового, хранителя домашнего уклада, избавилась. В общем, Аннушке предстояло взять на себя бабкино ремесло и научиться управлять силой ворожеи. Спиридон в свою отлучку разведал, что слухи о ничейной ведьминой силе уже ходют, и не ровен час, появится какой-нибудь прохиндей, чтобы воспользоваться Аннушкиной неопытностью. Появление предзимников было первым тревожным звоночком.

– Ты шутишь, Спиридон? Какая из меня ведьма-то? Я даже кофе сварить не умею, а тут – зелья, заклинания, колдовство.

– Хорошая из тебя ведьма выйдет. Самая что ни на есть. Только сил набраться тебе надоть. Ты уже начинаешь, набираться-то. По-весне, думаю, и начнём учиться потихоньку.

– Я не хочу! – Анна помотала головой. – Я боюсь! И люди опять меня стороной обходить начнут! Нет, нет и нет!

– Не боись. Не начнут. Они ж почему от тебя шарахались-то? Потому что хранителя у тебя не было. Дом неприкаянный стоял. А теперича домовой у тебя есть! – Спиридон нежно погладил себя по груди, гордо задрав подбородок.

В печи громко треснуло полено, потянуло дымком. Смолистый сосновый запах смешался с запахом домашней снеди и мятного чая с шишковым вареньем. Спиридон достал своюлюбимую балалайку и нежная тонкая мелодия полетела по горнице. Анна вдруг поняла, вот это и есть её дом, и что бы ни случилось, она сделает всё, чтобы сохранить его уют. На душе стало легко и свободно. Откуда-то из глубины сердца поднялась тёплая волна радости. Она накинула на плечи платок, приосанилась и запела.

– Да я цыганка молодая, я цыганка удалая,

Могу ворожить, ой, могу ворожить!

Я умею ворожить, ой, я умею ворожить,

Знаю, как прожить, ооой, знаю как прожить.

Песня вилась, как дымок, сворачивалась тугими кольцами ритма, потом распрямлялась напевным аккордом. И вместе с ней сворачивались и распрямлялись волны древней семейной ворожбы, воздух начинал балалаечно звенеть от витавшего в нём тайного знания. Анна получала силу ворожеи.

5. Старый Новый год

– Ладно, не шуми, напишу я про Старый Новый год. Подумаешь, немного с опозданием. О хорошем писать никогда не поздно. Про ложку к обеду тоже помню. Не нуди. И хватить греметь тарелками, их и так не много осталось. Хочешь рюмочку вишневой наливки? Вот то-то же. Итак, с чего бы начать? Пожалуй, с самого начала…

Аннушка нетерпеливо смотрела в окно автобуса, который осторожно катился по накатанной заснеженной дороге. Голые скукоженные деревья безмолвно наблюдали за дорогой, над их верхушками ветер гнал тяжёлые сизые тучи, обещающие снегопад. В автобусе было холодно и сыро, водитель экономил бензин.

«Господи, почему так медленно? Боюсь, до темноты не доберёмся» – разочарованию не было предела. Надежда приехать домой пораньше таяла, как сосульки во время оттепели. Новогодние каникулы закончились неделю назад, но возвращаться в привычное русло рабочих будней не хотелось. Начальник Анны Николаевны побаивался своего главного бухгалтера и без лишних вопросов отпускал её с работы, когда возникала такая необходимость.

Чтобы отвлечься от тянущейся поездки, Аннушка погрузилась в размышления. Этот Новый год, вопреки ожиданиям, прошёл как-то… никак. Корпоратив на работе отменили из-за болезни начальника, девчонки из планового звали посидеть в кафе, но Анна отказалась, сославшись на неотложные дела.

Отвязавшись от назойливых коллег, сделала рейд по магазинам в поисках подарков и вскоре, нагруженная пакетами и коробками, сошла с автобуса. Дома было темно и тихо. Не было ни ёлки, ни мерцающих гирлянд. В приоткрытую форточку немилосердно дуло, выстуживая уютное тепло.

– Спиридо-о-он! Спиридоша, ты где? – Анна прошла по комнатам, включая свет, чайник, духовку и обогреватель.

Домового нигде видно не было. Даже Шуршуня не возился приветливо за печкой. Нечисть словно ветром сдуло. Купленная накануне ёлка одиноко стояла в сенцах, там же валялось ведро и коробка с игрушками.

– Эй, вы куда все подевались? Аууу!

Дом ответил глухой тишиной. Анне стало жутковато. Чтобы отвлечься, она установила ёлочку, украсила деревце шариками и гирляндами, включила новогоднюю музыку. Дом молчал.

В тишине прошли тридцатое и тридцать первое. В новогоднюю ночь начинающая ведьма вяло потыкала вилкой в селёдку под шубой, послушала речь Президента, откупорила бутылку полусладкого и чокнулась с зеркальным отражением. Зазеркальная Аннушка старательно повторила её движения, ни разу не ошибившись. В углу уныло стояла наряженная, как цыганка на ярмарке, ёлка. Вокруг неё недоумённою толпой толклись подарки. Всё это производило впечатление разноцветной шелухи, которая была не в силах скрыть уныние пустого жилья. Рассердившись на такую подставу от домашней нечисти, Аннушка залпом допила бокал шипучки, выключила телик и пошла спать.

За первые три дня наступившего года она навела порядок в шкафах, перечитала гору книг, перештопала носки Спиридона. В доме царила тишина.

Потом, плюнув на всё, кинула парочку вещей в сумку и уехала в город к сестре. Сестра жила в квартире с мужем и тремя отпрысками. Племянников надо было возить на все городские ёлки по очереди, обязательно посетить кино, каток и рождественскую ярмарку. Остаток выходных пролетел в праздничных заботах. Анна играла с племяшами, улыбалась зятю и сплетничала с сестрой, но та часть её, которая в последнее время пела, замерла. Казалось, что от прежней Анны осталась одна внешняя оболочка.

Праздники подходили к концу, надо было возвращаться в пустой и холодный дом. Вмешался случай. Мужа сестры услали в очередную командировку, и сестра предложила Анне погостить ещё.

– Оставайся. Чего тебе ездить по такой погоде – то метель, то мороз. Да и мне веселее будет. Хотя бы до Старого Нового года побудь ещё.

Альтернативой маячило одиночество в опустевшем доме, и Анна согласилась.

– Долго ещё описывать эту вселенскую тоску? Я сейчас всех читателей распугаю. Что? Продолжать?! Ох, чую, кто-то останется без наливки сегодня. Эй, это была моя любимая писательская кружка!

В общем, наступал Старый Новый год. Как бы и не праздник. Так, скорее по-привычке откуда-то из детства, люди поздравляли друг друга, иногда используя как повод для посиделок. Самые главные зимние праздники остались позади, у подъездов и мусорных контейнеров стали появляться ободранные и раздетые ёлочки. Горожане торопились жить дальше, оставив в прошлом праздничную суету и настроение.

Анна буднично просматривала новые сметы, когда зазвонил городской телефон. Старенький стационарный аппаратик с диском был скорее элементом интерьера, чем действующей техникой. Телефон трезвонил и трезвонил, Анна медленно сняла трубку и поднесла к уху.

– Алло, алло! Аннушка! Голуба душа, куда ты плопала? Мы тебя обышкалишь. Вожвлащайшя пошколее! Плажник ужо на ношу!

– Шуршуня! Ты! Вы сами куда пропали?

– Куда-жеж мы плопадем-та? Шпать легли, щил пелед новогодьем набилалища. Ты ужо плиежжай, ждём! – И отключился.

Анна ещё немного послушала морзянку телефонных гудков. На лице расцветала улыбка, растапливая душу и зажигая в сердце мелодию. Там-да-ли-дам, дали-дам-там-там. Женщина сконфуженно замолчала, не хватало ещё на работе ворожбу устроить, и побежала отпрашиваться.

И вот она застряла посреди морозно-туманной мути в автобусе-тихоходе. Постепенно серое марево пасмурного дня сменилось сиреневым отсветом сумерек. Анна в очередной раз проводила взглядом разлапистое дерево, в которое летом ударила молния. Это был громадный вековой дуб. Одна сторона у него выгорела, вторая продолжала жить. Дуб рос примерно в половине пути от города до Аннушкиного посёлка.

«Странно, вроде бы мы уже проезжали мимо него полчаса назад» – кольнула иглой мысль. От неё Анну окатила льдистая волна страха. «Что происходит?»

Анна внимательно осмотрела салон. Несколько пассажиров, которые сели вместе с ней на автостанции, либо дремали, либо равнодушно смотрели в окно. Даже слишком равнодушно. Водитель вроде тот же, что и всегда, а вроде бы и нет. Слишком прямая у него спина. Слишком неподвижен затылок. Смотрит прямо на дорогу, почти теряющуюся в ранних сумерках. Почему не включены фары? Автобус катился по дороге, управляемый жутковатым буратиной. Шума мотора Анна тоже не услышала.

Зажмурившись, женщина ущипнула себя. Ничего не изменилось. Паника толкала её вскочить, потрясти за плечи водителя, крикнуть, чтоб остановился. Но она продолжала ехать в безмолвном автобусе неизвестно куда и неизвестно где.

«Так, Анна Николаевна, успокойся! Думай. Зря что ли Спиридон и Шуршуня тебя ведьмой считают» – Аннушка успокаивала себя, стараясь не закричать от ужаса. Постепенно дыхание выровнялось, а в голове образовалась уже знакомая пустота. Она звенела, расширялась, как воздушный шарик, наполнялась чистой, кристальной силой.

Анна опять огляделась. Через проход сидела девушка. Всю дорогу она слушала музыку в наушниках, качая головой в такт неведомым ритмам. Сейчас девица смотрела стеклянным взглядом прямо на Анну. Ноздри аккуратного носика раздувались, словно принюхиваясь. Бледные губы кривились в усмешке, приоткрывая острые, как иглы, зубы. Что за нежить такая?

– Ты кто, красавица? – Анна с удивлением услышала свой спокойный голос.

Острозубая девица от неожиданности перестала скалиться.

– Марица, – голос у нее был тонкий и скрипучий. Казалось, по стеклу царапает гвоздь, – святочница я.

– Это ты морок на автобус навела?

– Ага, – Марица вампирски улыбнулась и кокетливо покрутила пальцем выбившуюся прядь волос, – ведь Новогодье. Испугалась?

– Есть немного. – Анна внимательно наблюдала за нечистью, боясь пропустить момент, когда девица решит напасть. Но Марица глуповато улыбалась и теребила нечёсанный локон.

Аннушка достала из сумки зеркальце и расчёску, показала святочнице.

– Ой, дай мне, дай! Хочу, хочу, хочууууу! – Марица перешла на вой, автобус поехал юзом, соскочив с колеи.

– Дам, если морок снимешь. – Анна изо всех сил сдерживала рвущуюся наружу силу, не зная, что с ней делать, и вдруг пришло озарение. – Давай я тебе косы заплету.

Марица скользящим движением оказалась в соседнем кресле и повернулась к Анне патлатым затылком. В чёрных волосах что-то копошилось. Анна задержала дыхание, мысленно подцепила тонкую нить заполнившей её силы и провела расческой по волосам святочницы. От расчески полетели белые искры, там, где зубья касались волос, копошение прекращалось, изломанные спутанные патлы завивались кольцами.

– Коляда, моляда!

Покатилася звезда!

К нам сюда на Святки,

Подпалила пятки.

Не велит стоять,

А велит всех поздравлять!

С Новым Годом!

Со всем Родом!

Чтоб здоровы были,

Многи лета жили!

Детская песенка-колядка всплыла в памяти. Марица, вдоволь налюбовавшись в зеркальце, выскочила в проход и стала приплясывать, подвывая Аннушке. Водитель встряхнулся, размял затекшие плечи, включил фары, автобус покатился веселее.

Через несколько минут в свете фар мелькнул дорожный указатель. Автобус въехал в посёлок. Пара поворотов, автобус замер у павильончика остановки, и двери открылись. Нечисть тенью выскочила в синие сумерки и пропала. Немногочисленные пассажиры потянулись к выходу, позёвывая и удивленно всматриваясь в окна.

– Быстро сегодня доехали.

– Митрич как гонщик мчал.

– А я задремала и не заметила как приехали.

Аннушка выходила последней, проследив, чтобы никто не остался в салоне.

– Доброго вечера, Митрич! Со Старым Новым годом!

– И тебе, Анна Николаевна, счастливого Новогодья! – кивнул водитель.

Аннушка спешила домой. Сердце от пережитого билось как сумасшедшее, а внутри поднималось волнение от возвращения. Дом на отшибе ярко светил окнами, над входом горел фонарь. Жёлтые блики зажигали на снегу сверкающие искры, делая двор похожим на россыпь самоцветов.

Вокруг сосны, росшей во дворе, плясали две фигуры, в которых Аннушка узнала огородного и кикимору. Заприметив хозяйку, они радостно запрыгали и замахали руками.

Дверь распахнулась, в светящемся проёме возникла знакомая фигура. Сердце стукнуло и замерло.

– Спиридон, я вернулась!

– Наконец-то, а мы уже искать тебя хотели.

– Ой, я такое расскажу!

Спустя время, когда улеглись охи и ахи встречи, подарки были розданы, а стол накрыт, Анна вопросительно посмотрела на разомлевшую от пирогов и наливки нечисть.

– Так, дорогие мои, вы куда подевались на Новый год? Весь праздник мне испортили.

– Аннушка, дык я же-ж говолил – шпали мы. Енто вы, люди, по новому влемени живёти, а мы, дети жемли-матушки, по-плежнему, по-щталому. Между Лождештвом и Клещением, ижвештное дело, Щвятки. Щамое наше влемещко. Ущя нещищть в щилу входить. Воть мы и легли отдохнуть, ведь на Новогодье, Шталый Новый год по-вашенщки, щамая щеледина Штлаховлемья.

Спиридон, улыбаясь разноцветными глазами и играя ямочками, пояснил:

– Страховремье – это Святки по-вашему, время разгула нечисти. Наш праздник. Ты лучше расскажи нам, как ты со святочницей справилась?

– Откуда ты… – охнула, распахнув сияющие глаза, Анна.

– Ой, Аннушка, Шпилидонушка ущё жнаит. Не далом жеж он – Хожяин! – Шуршуня многозначительно поднял вверх сучковатый палец.

– Ну-ну, Шуршуня, не пугай Анну Николаевну. – Спиридон уставился оранжевым глазом на Анну и смешливо сморщил нос. – Просто разит от тебя её духом за версту. И безвременьем тянет, а больше всего – твоей силой. – Оба глаза домового на миг потемнели, потом вернулись в прежнее разноцветное состояние. – Для нас сила Хозяйки-ворожеи – как валерьянка для кота. Мы сразу почуяли, как ты ворожить начала, негладко что-то в дороге. Шуршуня уже хотел десант на помощь засылать.

– Да, жабешпоколщи я. Но Шпилидон шкажал, што ты и шама шплавищя. Так и вышло. Ой, ну и воложила ты, матущка! Ажно ждещя у нас штекла дложали!

– Да где-ж я ворожила. Волосы ей только расчесала, да колядку спела.

Домовой с запечным многозначительно переглянулись.

– Откуда ты, голуба душа, узнала, что святочницу нужно дамскими делами отвлечь и колядкой её морок развеять?

– Ну… не знаю, догадалась как-то. Само вдруг подумалось. И песенка из детства вспомнилась. Меня этой песенке бабушка Матрёна научила – я когда на зимних каникулах приезжала, она меня к соседям славить посылала.

– Бабка Матрёна, говоришь, – протянул Спиридон, вприщурку вглядываясь в Анну, – ну вот тебе и ответ – откуда. Сила твоя ведь от Матрёны и пошла. Не зря, ох, не зря она тебя своей преемницей назначила!

Вдруг в окно стукнуло, дом тряхнуло, игрушки на ёлке зазвенели, а в трубе раздался вой.

Анна испуганно сжалась, не зная, то ли бежать, то ли под стол спрятаться. Но Спиридон с Шуршуней радостно оживились. Дверь в сенцы распахнулась, потянуло колким острым запахом мороза, на пороге возникла пучеглазая физиономия сенника. За ним виднелась ушанка огородного и маячил веник банника. В окне нарисовалась восторженная мордашка кикиморы с бреккетной улыбкой.

– Добро хозяевам! С Новогодьем! – пробасил сенник.

Вся компания завалилась в комнату и столпилась у порога, ожидая приглашения. Спиридон подтолкнул Анну локтем.

– И вам добра, с Новогодьем! Прошу к столу на угощенье!

Долго ещё в старом доме на окраине посёлка светились окна, тренькала балалайка, раздавались смех и весёлые голоса. Домовая нечисть бабки Матрёны встречала Старый Новый год.

– Фух! Иди, наливочки дам. Со Старым Новым годом!

6. Морозко

– Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?

– Тепло, Морозушка, тепло!

Неперечливая Настенька с телеэкрана показывала пример смирения, за окном третий день шёл снег. Февральская метель намела сугробы в метр высотой. Посёлок, в котором жила Аннушка, оказался отрезанным от большого мира. Благо хоть электричество было.

Анна смотрела любимую в детстве сказку и не понимала, как ей могла нравиться эта мямля Настя? То ли дело Марфушка – что думает, то и говорит. Аннушка всегда завидовала таким людям – смело высказывающим своё мнение. Но большую часть жизни она была бессловесной Настенькой. Понимание этого раздражало.

– Ай!

Бедро пронзила острая боль. Спиридон, коротавший снегопад в личине рыжего котяры, вытянул лапы и выпустил острые, как сабли, изогнутые когти. Рыжий глаз нагло таращился на Анну, а серый, который голубел от солнечного света, недовольно жмурился. Кончик пушистого хвоста раздражённо мотался туда-сюда.

– Спиридон, мне больно!

Кот сморщил нос, выгнул дугой спину и ускакал на печной полок греться. Слышно было, как запечный что-то укоризненно шепелявил, пенял домовому за грубость к Хозяйке. Всё стихло. За окном падал крупный, похожий на больших белых бабочек, снег.

Ночью Аннушка проснулась от холода. Температура в комнате стремительно падала, несмотря на натопленную печь. Женщина нащупала покрывало, накинула поверх одеяла. Не помогло. Холод тонкими струйками забирался внутрь, выстуживая ночное тепло.

Анна щёлкнула выключателем. Почему жёлтый свет называют «тёплым»? Похоже, стало только холоднее. Почувствовав, как зубы выбивают ритмичную дробь, Анна натянула на ноги шерстяные носки, завернулась в одеяло и вышла из спальни. Комната, служившая гостиной, была темна. Предметы выделялись в оконном свете белыми пятнами. Казалось, в мире остались только два цвета – белый и тёмно-синий. На мгновение Аннушке показалось, что стены и дверцы шкафа серебрятся от инея.

Прошлёпав по студёному полу, Анна дотронулась до печи – ледяная, словно не топилась три дня.

«Что ещё за напасть?» – вместе с холодом под одеяло заполз страх.

– Спирид-о-о-н! Шуршуня-я-а-а! – шёпотом позвала ведьма затаившуюся домовую нечисть.

За печкой что-то тихонько грюкнуло и стихло. Вдруг в тишине Анна услышала скрип снега. Кто-то ходил вокруг дома. Под шагами неведомого гостя снег не просто скрипел, а повизгивал. За окном мелькнула белая тень. Шаги послышались на крыльце. Дверь в сенцы дёрнулась, но старая щеколда выдержала. Шаги поскрипели обратно, и затихли.

Анна, дрожа то ли от холода, то ли от страха, на цыпочках прокралась к окну, и, присев, осторожно выглянула из-за подоконника на улицу. Снег прекратился, на небе ледяными искрами блестели звезды, а двор освещала белая луна. На улице никого не было. Не было даже следов таинственного посетителя.

Затаившись, Аннушка сидела на холодном полу под подоконником, подняв колени к подбородку, завернувшись в одеяло, не в силах пошевелиться. Сколько времени так просидела, не помнила. Потом стало теплее и она задремала.

Анне снился зимний лес, в котором каждое деревце, каждый куст или веточка были покрыты сверкающим инеем. Она сидела под огромной елью, шатром раскинувшей заиндевелые лапы.

– А кто это тут у нас сидит? – Перед Анной остановился высокий худой старик с длинными белоснежными усами и бородой, спускающейся до самых колен. Одет старик был в роскошную шубу из шоколадного лоснящегося меха. Крючковатые пальцы сжимали чёрный посох, на вершине мерцал прозрачный камень. От камня исходили волны холода, искажающие контуры деревьев и фигуру старика. – Как звать-то тебя, девица?

– Аннушка. – Анна с удивлением услышала свой дрожащий голос.

Старик, не мигая, смотрел на женщину чёрными пронзительными глазами, парализуя волю.

– Не замёрзла ли ты, Аннушка? – тонкие синюшные губы старика растянулись в улыбке, открыв острые, как у вампира, клыки.

Анна вспомнила детскую сказку и ответ Настеньки. Молнией пронзила догадка – старику нельзя перечить. Иначе заморозит. Но как сказать: «Нет, не замерзла» или «Да, замерзла»? Хитрый старикан! Так задал вопрос, что, как ни ответь, а всё будет плохо. Анна машинально потёрла зудящую ранку на бедре. Видать, кошачьи когти полоснули глубже, чем она думала. Ранка начала пульсировать, распространяя по телу волны тепла. Мысли прояснились, глаза старикашки перестали наводить ужас.

– Тебя, дедушка, как зовут? Не приучена я к старшим без имени обращаться.

– Ишь ты, какая вежливая! Карачун я. Слышала? Хозяин зимы!

– В наших краях какими судьбами? Ты же на Севере живешь, да? – Анне показалось, что старика надо разговорить и увести от хитрого вопроса. Ведьма была уверена, что от этого зависит её жизнь.

– Зима к концу подходит, жертва нужна. Оголодал я. Ты как раз и есть моя жертва! Ха-ха-ха! – демонический смех смахнул иней и снег с еловых лап, обдав Анну колким дождём. – Давай, красавица, отвечай на мой вопрос: «Не холодно ли тебе»?

– Погоди, дедушка Карачун, отвечу, только ты мне расскажи, что за посох у тебя такой красивый?

– Зубы мне заговариваешь?! – Посох качнулся в сторону Анны, камень налился зловещей синевой. – Перечить мне решила? Отвечай быстро!

– Дедушка Карачун, я так испугалась, что вопрос забыла. Ты про что спрашивал?

– Замёрзла или нет? – дедуля начал терять терпение.

– Коли я бы замёрзла, то оно так, конечно, а если ещё не совсем, то и стало быть, не очень. А так-то как бы и да, но и ещё не так чтобы уже. – Пальцы сами потянулись к ране на ноге. Анна ощутила горячую липкую субстанцию. «Кровь? Из пары маленьких дырочек? Как бы уколы делать не пришлось» – некстати мелькнула мысль. – Дедушка, а дай посох подержать!

Карачун на мгновение застыл, а потом разразился резким скрипучим смехом.

– Ахха-ха! Глупая девчонка! Ты, думаешь, сможешь удержать мой посох? Всяк, кто его коснётся, превращается в лёд. На! Держи, моя сладкая жертва! – между тонких губ мелькнул раздвоенный язык.

«Фу, какая мерзость! Пошляк» – тёплая кровь возвращала не только ясность голове, но и чувство юмора. Откуда-то взялись силы, страх прошёл, на его месте появилась уверенность, что всё будет хорошо. Ранка начала пульсировать и гореть огнём. Анна ещё раз провела пальцами по ноге, пытаясь сильнее вымазать руки в крови, и схватила этой рукой посох Карачуна. Руку пронзила ледяная боль. Копьё боли стало подниматься вверх, к сердцу. Но кровь ведьмы, приправленная магией домового, делала своё дело. Там, где рука Анны держала посох, дерево стало истончаться, потекло ручейком. Ладонь, перемазанная кровью, стала теплеть. И вот уже горячая стрела догнала ледяное копье, и смертельный холод растаял, как снег под лучами февральского солнца.

Древко посоха исчезло, в ладонях у Анны оказался прозрачный камень. Синие и зелёные искры, игравшие на его гранях, пропали, камень засиял золотым светом, разгораясь всё ярче и ярче, словно маленькое солнце.

Карачуна скрутила судорога, его контур поплыл, словно мираж.

– А-а-а-а! Так ты ведьма. Как я сразу не… – и растворился в воздухе.

Солнышко в ладонях стало пульсировать, передавая ритм телу Анны, и вот её бьёт крупная дрожь. Да что ж такое! Хотя нет, это кто-то трясёт за плечи.

Анна открыла глаза. В комнате горел тёплый жёлтый свет, уютно потрескивали дрова в печи. Пахло неизменным мятным чаем и чем-то ещё очень вкусным. На Анну смотрели два глаза – оранжевый и серый, который, она это знала, голубел, когда солнце выходило из-за туч. Руки, которые с силой трясли её, были горячи и пахли хлебом.

– Спиридон! – Анна всхлипнула и уткнулась в мягкую льняную рубаху домового.

– Ну-ну, матушка, всё хорошо. Ты справилась. Мороз отступил. – Тёплая ладонь гладила её волосы, а макушку щекотало горячее дыхание.

– Это был…

– Тсс! – домовой приложил палец к губам Анны. – Не говори его имя, не ровен час вернётся. Зима-то ещё не закончилась.

Спиридон подмигнул весёлым оранжевым глазом и сморщил нос.

– Тепло ль тебе, Аннушка?

7. Суженый-ряженый

– Ну, ты пошто шидишь-то ажно тлетью нощь? Да кудыть она деница, Аннушка-то. Ну погуляить, и велнёца. Дело молодое, желёное.

Шуршуня, запечный дух, привычно бубнил, даже не пытаясь придать словам убедительности. За века, которые он служил людям, вернее печам, научился никого не ждать, ничему не удивляться. Особенно людским поступкам. От человеческой непредсказуемости шепелявый дух натерпелся вволю – и тёмным силам служил, и печной угар в дом пускал, и немтырём был. Поэтому знал – всё проходит, людской век короток, пройдёт и это. А он останется. Главное, чтоб печка осталась. Для запечного самое страшное – без печи остаться. А всё остальное – вылетит в трубу, как печной дым по весне, и растает.

Потому удивительно было ему наблюдать, как домовой третий день не находил себе места. Но всё по-порядку.

Началось всё с того, что Анна Николаевна, хозяйка дома, потомственная ведунья и ворожея, снова влюбилась. Ну, как влюбилась… Появился в её жизни мужчина. Когда-то давно Анна побывала замужем, да неудачно. Муж, как только они переехали из города в Матрёнин дом, стал хворать и вскорости умер. Дом, лишенный домового, вытянул из мужика все жизненные силы.

Домам, как и всему на свете, питание нужно. Дом, в котором живёт большая и дружная семья, питается счастьем и любовью, запахом пирогов и колыбельными песнями. Пустой – тянет силы из того, кто корней не имеет. Известно, что женщина – от самой природы, земли-матери происходит. А вот мужеский пол – тот от неба, какие тут корни? Одни крылья. Ежели у дома Хозяин есть – домовой, то он дом кормит своей силой. Дом и домовой, как берёза с подберёзовиком, друг без друга не могут. Откуда домовой силы берёт – это никому не ведомо. Домовые, ясное дело, знают, но не говорят. Хранят, как самый главный секрет.

Так вот. Анна, после смерти супруга, совсем замкнулась в себе. Ходила бабкиной тенью, имя своё забывать стала. Только возвращение Спиридона, домового, всё изменило. Разве может женщина – плоть от земли-матушки, без любви жить? Встряхнулась душа Аннушки, расцвела и потянулась к небу и солнцу. А что для женщины солнце? Известно что – любовь. А небо, как уже сказывали, оно в мужиках воплощается.

Ага, значит, познакомилась Анна в городе с каким-то мужичком. Откуда тот взялся – непонятно. То ли по работе они где-то стакнулись, то ли просто на улице прицепился, но стал он за Анной ухаживать. Она ему по какой-то надобности свой телефон дала, так он номерок записал и в личных целях стал использовать. То позвонит доброго утречка пожелать, то смску пришлёт ласкового содержания, а то и на свидание пригласит.

Анна несколько раз с ним в кафе ходила, один раз в театр, и в зоопарк. Но к себе ещё ни разу не приглашала. Домовая нечисть заметила, что задумчивая их Хозяюшка стала. Сядет у окошка, на снег глядит и улыбается. А то замрёт на полуслове, потом посмотрит на Шуршуню, бороду ему взлохматит и смеётся. Однажды в пляс пустилась. Танец у ведьмы известно какой – от него всем плясать охота. Так закружила ворожея, что Спиридон потом печку заново мазал, да две половицы перестилал.

Наступили февральские праздники, у Анны на работе объявили дополнительный выходной. Ухажёр пригласил её на три дня съездить на лыжах покататься. Аннушка, не долго думая, собрала чемодан и укатила покорять снежные вершины.

И вот уже третьи сутки Шуршуня наблюдал, как мается домовой. Когда домовому худо – то и всем нехорошо.

Напервой потекла крыша. С чего бы она текла – непонятно. Потому как по осени весь чердак перекрыли новой толью. Затем печка задымила. Не к добру это. Ох, не к добру.

Днём ещё терпимо – Спиридон по дому кружится, дыры латает. А ночью сядет за стол и сидит, как толпен. Не двигается и, кажется, не дышит. Лунный свет льется из окна, серебрит белую скатерть стола, отражается от белёного бока печи. Только силуэт домового не может осветить. Сидит за столом тёмный сгусток, и с каждой ночью чернее становится.

Прямо перед окном берёзка растет. Когда Аннушка домового возвращала, повязала на ветку алую ленточку. Она и сейчас трепещет на ветру. Ни дожди, ни снега, ни ветры ей не помеха. Сидит домовой и смотрит на неё. Одну ночь сидел, другую, а на третью принёс миску мороженной калины с погреба, да голубку сизую. Как уж он её подманил – то только домовые могут. Стал голубку калиной угощать. А пока она клевала алые ягодки, затянул песню.

– Мне не спийо-о.. ох, да не спится только ноченькай…

О-е-е-е, о-ой да, вот и сам я не зна-аю, девыка ж, девка паачаму.

А-ойи-е-е-а… ой, да сам и я не зна-а-аю девыка, девка паачаму.

Шуршуня от неожиданности чуть с загнётка не свалился. Где это видано, чтоб домовой от тоски песни пел. Но делать нечего. Домовой тут Хозяин. Остальная нечисть его слушаться должна.

Шуршуня за печной трубой устроился поудобней, лапти свесил и стал ждать. Голубка калину клюёт, домовой песню поёт:

– Не гони-а-о… ох, да гонися, девка за мною..

О-е-е-е, о-ой да, вот и потеря-а-ааешь, девыка, девка своой спокой.

А ойи-е-е-а… ой, да вот и спотеря-а-ааешь, девыка, верный свой спокой.

Под песню Спиридон запалил свечу, положил перед собой кусочек алой ленточки, зачерпнул из мешка горсть соли. Запечный так и ахнул. Домовой ворожил. Шуршуня узнал этот древний обряд отворота.

– Дык штожешь, Шпилидонушка! Лазве можно? Енто шоже ты тволишь? Нут-ка пелештань волжбу плещти! Шкажал жежь, велнёца Анна!

Когда затихли последние звуки песни, Спиридон взял красную нитку, которую накануне вытянул из ленты на берёзе, повязал её голубке на лапку.

– Лети, божья птица, на все четыре стороны. Найди Анну, нашу Хозяйку. Нежели в беде она – дай мне знать. Если память потеряла – напомни, что дом без неё – не жильё. Передай, Спиридон кланяться велел, чтоб возвращалась.

Накрыл голубку своими большими руками, как шатром, дунул, а когда раскрыл ладони – не было под ними птицы. Разноцветные глаза засветились в темноте – один, оранжевый, – тёплым жёлтым светом, а тот, который серый, но становится голубым на солнце – холодным белым.

– Чует моё сердце, не пара он ей. Не её он судьба.

– Ну, шудьба – не шудьба, то только ейной шамой лешать. Пока Аннушка шама не лазбелёца, никто ейной не указ. А ты, Шпилидонушка, тем боле, – подал Шуршуня голос из-за печной трубы.

– Почему же, тем более-то? Я ж не чужой ей, а? Домом заправляю, берегу его. Без меня не дом, а склеп был. А сейчас, посмотри! – Спиридон развёл руки, словно обнимая всё пространство комнаты. – Он живёт, дышит. Разве мало?

– Эх, Шпилидоша. Живешь-тоть ты долго, а молод ишо. Анне шуплужник нужон. Штоб, жначица, детки пошли. А тут беж мущины никак, кхе-кх, – смущённо бормотал запечный. – Пока влемя ишо у ей пожволяит.

– Да я-ж чо, против? Пущай. И детки, и супружник. Но такой должон быть, чтоб нашу Аннушку не обижал. Да чтоб нас не бросила, не осиротила. Без Хозяйки зачахнет дом. И я не спасу. – Спиридон совсем сник, понуро опустив голову и сгорбив плечи. Казалось, домовой разом постарел на целый век. От былого весёлого франта не осталось и намёка. За столом сидел печальный старик, в глазах которого отражался груз прожитых столетий.

– Ты ланьше влемени-то не кипишуй. Ишо нищего жа него не жнаишь, а ужо, шмотли – нашупилща, воложбу жатеил. А коли шудьбу Аннушкину пелебьешь, ты об ентом подумал, дулья твоя башка?

– Но-но, ты говори, да не заговаривайся! – Сверкнул глазами домовой. Дом, послушный его силе, тряхнуло, ветер сильнее зашумел в трубе, задребезжала посуда в шкафчике на кухне. – Чай, с Хозяином говоришь!

– А ужно коли ш Хожаином, то и веди шебя, как Хожаин, а не лашкищший от дождя щелнозём! Ть-фу! – в сердцах Шуршуня махнул рукой и полез к себе на печной загнёток.

Какое-то время шуршал за печкой, вполголоса сетуя на судьбу, пославшего ему дюже молодого домового, который и нагуляться толком не успел, и жизненной мудрости не набрался. Пацан – он и домовой пацан. Одно слово – молодёжь. Сверчок, которому Шуршуня приводил свои доводы, скрипнул в ответ и затих. Дом погрузился в тишину.

Спиридона нигде не было видно. Ни в людском обличье, ни в привычном ему кошачьем. Куда деваются домовые, когда их никто не видит? Растворяются в воздухе или, напустив невидимость, исподтишка наблюдают за обитателями дома и дразнят домашних питомцев? Как бы то ни было, а утро наступило в пустом и тихом доме.

Ближе к обеду скрипнула калитка, по расчищенной от снега дорожке прохрустели лёгкие торопливые шаги, следом протопали другие – спокойные и весомые.

Вот шаги простучали по ступенькам, и скрип двери радостно возвестил о возвращении Хозяйки.

– Заходи, не бойся. Дом не кусается.

Вслед за счастливо улыбающейся Аннушкой в дом зашёл незнакомец. Коренастый мужчина средних лет с чёрными, как смоль волосами, во внешности которого было что-то восточное.

Быстрые глаза пробежались по нехитрой, по-деревенски простой обстановке, задержались на русской печи и вернулись к Анне. На тонких твёрдых губах появилась улыбка.

– Да ты, я смотрю, настоящая деревенская жительница. Так сказать, от земли и от сохи. – Мужчина притянул Анну к себе, обняв за талию.

– Тимур, пусти! Ну что ты! – Аннушка, зардевшись, вывернулась из кольца обнимавших её рук. – Снимай куртку, проходи. Сейчас чай будем пить.

Пока Анна хлопотала, собирая на стол, Тимур прошёлся по комнате, заглянул в кухню, спальню, потом вернулся, сел за стол и стал наблюдать за снующей туда-сюда хозяйкой. Его взгляд ловил каждое движение женщины.

– Слушай, тебя не было трое суток, а в доме тепло, словно ты отсутствовала всего час. Печка натоплена.

– Да-а-а, это я соседа просила к нашему приезду протопить. Чтоб не в холод возвращаться.

– Соседа, говоришь? Что за сосед такой? Молодой? Я ревную! – На лице мужчины появилась ироничная улыбка, но глаза смотрели настороженно.

Пока Анна соображала, что ответить, в сенцах скрипнула входная дверь, кто-то громко топнул пару раз, стряхивая снег с обуви, дверь распахнулась, и в дом вошёл старик. Валенки, меховая безрукавка, шапка-ушанка и седая окладистая борода выдавали в нём местного жителя. В руке абориген держал кочергу.

– Здорово, хозяйка! С приездом. И Вам, господин-хороший, добро пожаловать, значится. – Старик уважительно поклонился гостю. Потом смешно сморщил картофельный нос, сощурив в лукавой усмешке оранжевый глаз. – Я туточки подтопил к вашему приезду, Анна Николаевна, как просили, значица.

Тимур подошёл к старику и протянул в приветствии руку.

– Добрый день. Тимур.

– Спиридон. – Старик ещё раз поклонился, осторожно пожав протянутую руку, и добавил – Кузьмич. Я туточки за хозяйством Анны Николаевны присматриваю. Подмогну где чем. Знамо дело, женщине с таким домом одной тяжело управляться. Вот я и … того. То дров наколоть, то дымоход прочистить.

– Спасибо, Спиридон… Кузьмич, что присмотрели, пока меня не было. – Анна с облегчением подхватила предложенную домовым версию.

Наступила неловкая пауза. Тимур ждал, когда гость уберётся восвояси, Анна не знала, как вести себя в этой ситуации, и только старик никуда не спешил.

– Э-э-э-э, Спиридон Кузьмич, может чайку?

– Ну, всего доброго, Спиридон Кузьмич.

Два голоса прозвучали одновременно, но Спиридон пропустил мимо ушей прямой намёк Анниного ухажёра откланяться, и резво уселся за стол.

– С удовольствием, Анна Николаевна, чайку можно. Да и вам с дорожки не мешало согреться. Чай зимой – первое дело, да с калиной, да с мёдом! Помню, бабка моя, покойница, как я на речке промёрзну, завсегда чаю с калиной наводила. Кстати, Анна Николаевна, я тут давеча рыбки наловил. Принести тебе на жарёнку?

– Спасибо, Спиридон Кузьмич, не стоит.

– Ну, как знаешь. Захочешь рыбки-то, скажи. А то, мож, Вы мне компанию составите? – Спиридон повернулся к Тимуру, сверкнув оранжевым глазом. – Вы, как, рыбалите?

– Нет. Я – не рыбак.

– Ну, это дело не нехитрое. А кем же Вы, простите, будете?

– Тренер восточных единоборств, – на скулах Тимура нетерпеливо заходили желваки.

– Карате, что ль? Сейчас все каратисты. Эх, молодёжь. Только ногами махать можете.

– Послушайте, как вас там… Спиридон Иваныч, вам, наверное, идти надо?

– Кузьмич я. Не-е-е-е, я как бабку свою схоронил, мне теперича никуда не надо. Это Матрёна моя, бывало, как задержуся у соседки, и за коромысло могла схватиться. Суровая была женщина. – Спиридон шумно прихлёбывал чай из блюдца, аккуратно держа пальцами конфетки-лимончики. Его голубой глаз, практически невидимый под прикрытым веком, внимательно наблюдал за мужчиной.

– Матрёна? – Тимур заметно встрепенулся и перевёл взгляд на Анну. – Разве не твоя бабка Матрёна была?

– Я сказал – Матрёна? Вот склерозная башка. Матрёна – это Анны Николаевны бабка, а мою жёнку Евдокией звали. Они с Матрёной подружайки были. Да.

Опять хлопнула дверь, и в комнате появился новый персонаж. Овчинный тулуп, вывернутый наизнанку, меховой малахай, неизменные валенки, правда надетые не на ту ногу, шишковатый нос и патлатая борода. Анна с удивлением узнала в вошедшем Ошаню, сенного духа.

– Здорово дневали, хозяева! Спиридон у вас? О! Я тебя ужо обыскался. Мне твоя бабка говорит – к Анне Николаевне пошёл, печку топить. Вот я и… – Ошаня, увидев черноглазого незнакомца, замолчал на полуслове. – Здрасти! – Потом перевел взгляд на Аннушку, красную как стоящая на столе миска с мёрзлой калиной, потом на Спиридона с многозначительно дёргающимся глазом, понимающе кивнул, и продолжил – Дык я чё пришёл-то. Мне моя кикимора говорит: «Пора, мол, хряка резать, масленица, чай, скоро, холодец варить». Одному-то несподручно, вот я до Спиридона, значится. А тут вы, ага. – Ошаня уселся на лавку рядом с домовым. – Анна Николаевна, мож за знакомство, а? Рюмочку наливочки. А? Вас как звать-величать? – обратился сенной к теряющему терпение гостю.

– Тимур. А вы, простите…

– Ну, вот и ладненько. Аннушка, за Тимура грех рюмочку не пропустить. А то мож нам с хряком подмогнёте? Резали скотинку когда-нибудь?

– Нет, не приходилось. – Лицо гостя стало наливаться бурым. – Вы, деды, извините, но мы с Анной устали с дороги. Нам бы отдохнуть. Шли бы вы по своим делам, а?

– Дык, какие у нас дела-то? Сиди, да отдыхай. Потому как за рюмочкой наливки – самый отдых. – Ошаня ещё раз пробежался глазами по присутствующим, сделав какие-то свои выводы. – Ладно, пошли, Спиридон. Приятно было познакомиться. С приездом, Анна Николаевна. Не обессудь, нежели что. Не обижайся на стариков.

После ухода «соседей» Тимур некоторое время молча сверлил глазами Анну, потом не выдержал:

– Зачем они приходили?

– Ты же слышал – Спиридон Кузьмич справиться, всё ли хорошо, а Ош… Олег Петрович за дядей Спиридоном – хряка резать.

– Ага, конечно. И ты думаешь, я в это поверю? Они всегда так к тебе вламываются?

– Почему вламываются? – Анна пожала плечами. – Просто вошли. Это же деревня, Тим. Тут всё запросто.

– Даже чересчур. Мне бы не хотелось, чтобы к тебе вот так запросто приходили мужчины.

– Тим, это смешно. Им лет – под сотню, наверное. – Анну вдруг стала раздражать его ревность, хотя совсем недавно, на лыжном курорте ей льстило, что Тимур, как сторожевой пёс, бдительно охранял её от внимания других мужчин. – Они волнуются за меня, поэтому пришли посмотреть, кто украл моё сердце, – попыталась пошутить Анна.

– Тебе смешно? Я с ума схожу, когда вижу, как на тебя смотрят другие мужчины, а тебе смешно?! – Тимур вскочил и начал мерить шагами комнату, как тигр в клетке.

Анна наблюдала за ревнивцем, и не знала, как реагировать на такой выпад. Хотела успокоить его, заверить, что ей никто, кроме него не нужен. Но что-то внутри протестовало против заявляемых на неё прав. Аннушка совсем не рассердилась на выходку нечисти. Наоборот, появление домового принесло уверенность и облегчение. А сбивчивая импровизация Ошани развеселила.

Анна решительно подошла к мечущемуся мужчине, положила руки ему на плечи и тихонько подула прямо в лоб. Тимур заметно успокоился.

– Думаю, тебе пора. Скоро начнёт темнеть, а дорога до города так себе.

– Но… я думал, что останусь у тебя.

– Не сегодня, Тим. Я устала. – Голос Анны стал на несколько тонов ниже, в нём появились воркующие нотки, как у мурлычащей кошки. – Езжай домой. Тебе тоже надо успокоиться и отдохнуть.

– Умеешь ты уговаривать. Прямо, как ведьма. – Тимур прикрыл глаза, потом резко встряхнулся. – Да, ты права. Что-то устал сегодня. Перелёт меня доконал.

Ещё через несколько минут за окном раздался звук отъезжающего автомобиля. Тимур возвращался в город. С каждым километром образ Анны тускнел, расплывался. Приехав домой, он был уверен, что катался на лыжах один.

Проводив неслучившегося жениха, Аннушка села у окна и задумалась. Сразу за окном на берёзовой ветке трепетала алая ленточка. Женщина раскрыла ладонь, в которой была зажата ярко-красная нитка, точно такая же, как лента.

На плечо легла большая, тёплая рука. Запахло свежеиспечённым хлебом.

– Прости, Анна Николаевна, ежели что не так.

– Да нет, всё хорошо.

Какое-то время тишину нарушало только мерное тиканье часов. Анна вслушивалась в свои ощущения. Никакого сожаления об уехавшем Тимуре не было. Но в сердце поселилась печаль.

– Спиридон, а если я так и не встречу своего суженого-ряженого?

– Встретишь. Обязательно встретишь.

– А как узнать, он это или нет?

– Ты его узнаешь. Я тебе помогу. Если потребуется, я его к тебе сам приведу, – рука чуть сильнее сжала плечо. Анна провела по ней щекой.

– Сделай мне мятного чаю, Спиридонушка.

Рука скользнула по плечу, давление исчезло. На кухне загремели чашки.

Анна накинула на плечи тёплый узорчатый платок, и позволила мелодии разрастись и вылиться песней.

– Голубь, голубь, голубинька,

Голубь, голубь, голубинька,

Я ли молоденька,

Я ли молоденька.

Как пойду я, молоденька,

Как пойду я, молоденька,

Пойду, разгуляюсь,

Пойду, разгуляюсь.

8. Чёрный принц

Тимур спал и не мог проснуться. Словно кто-то тяжёлый, мохнатый и душный навалился, вдавил в кровать, не давая ни вдохнуть, ни пошевелиться.

– Вспомни! Ты должен вспомнить! Вернись и найди книгу!

– М-м-м-м-м…

– Вспомни – прошептал ещё раз жуткий голос и давить перестали.

Тимур рывком вскочил, хватая ртом воздух и вытирая пододеяльником холодный липкий пот.

Этот голос, скрипучий, царапающий каждый нерв раскаленной иглой, часто говорил с ним во сне. Особенно после того, как Тимур ввязался в эксперимент.

Однажды к ним в спортклуб явился представительный господин в сером дорогом костюме. Собрал спортсменов и тренеров, долго рассказывал о новой витаминной добавке. Эта добавка проходила последний этап испытаний. Состав смешной – рыбий жир, протеин, жень-шень и китайские грибы. Как назывались грибы, Тимур не запомнил, но администраторши клуба охали и ахали, услышав про них. Краем уха он услышал что-то про мужскую силу, излечение от всех болезней и энергию.

Тому, кто согласится принимать добавку, обещалась нехилая премия. А Тимур только что разбил свой Опель, неудачно вписавшись в поворот. Ремонт обошёлся в круглую сумму, и он теперь был на мели.

Недолго думая, Тимур подмахнул свою подпись под договором и получил большую белую банку с тёмно-зелёным порошком, принимать который надо было утром и вечером, заваривая, как чай.

Добавка имела мерзкий вкус, но давала прилив энергии, позволяя тренироваться, не снижая темпа, по шесть часов в день. Тимур, хоть и был сам тренером, но всё ещё участвовал в соревнованиях, успешно конкурируя с более молодыми соперниками. Однако, с каждым турниром это было делать всё сложнее и сложнее. Чудо-добавка была как нельзя более кстати.

Ночные кошмары участились, стали ещё более мучительны. «Что со мной? Это от добавки или просто съезжает крыша?» – эти мысли посещали Тимура всё чаще. Он попытался осторожно выяснить, что испытывают другие участники эксперимента, но ничего толкового не узнал. Кто-то бросил её пить, не выдержав вкуса, у одного открылся жуткий понос, а другой стал кидаться на всё, что движется, не пропуская ни одной юбки. Тогда Тимур обратился к медицине. Улыбающийся психиатр прописал какие-то таблетки, которые входили в список запрещённых для спортсменов препаратов. Тимур, прочитав инструкцию и состав, отправил пузырёк в мусорное ведро.

Он заметил, что если делал то, что говорил голос, кошмары какое-то время не приходили. Но если игнорировать, то голос начинал мучить каждую ночь, пока Тимур не выполнял его требования. Тем более, ничего особенного голос не просил.

На минувших выходных он решил отдохнуть, покататься на лыжах. Удивительно, но во время этих маленьких каникул ни голос, ни сонный паралич с ним не случались. Наоборот, он чувствовал себя спокойно и умиротворенно, словно после долгой дороги возвратился домой. Но, стоило выходным закончиться, и ночной кошмар вернулся.

– Чего тебе надо?! Что я должен вспомнить? Чего ты привязался ко мне! – крик отчаяния разорвал тишину холостяцкой квартиры.

Тимур включил воду в ванной и поднял голову. В зеркале отражался смуглый мужчина средних лет, волосы цвета воронова крыла без признаков седины отливали синевой, волевой подбородок, горбатый, не однажды сломанный нос. Красивый, сильный и ухоженный потомок Чингизхана. Но в его глазах плескался страх. Не просто страх, а животный ужас. Он превращал породистое лицо в гримасу, кривил губы и заставлял наливаться кровью глаза. Обычно смуглое лицо приобрело землисто-серый оттенок, на лбу и висках выступили капли пота.

Тимур опустил взгляд на ладони. Руки тряслись так, будто его била падучая. Такого с ним ещё не случалось. Прекратить истерику можно было лишь одним способом.

Тимур отклонился и со всей силы ударил головой в зеркало. Раздался звон, осколки посыпались на шею и плечи. Боль отрезвила. Паника уходила, стекая в раковину вместе с каплями крови.

Он вспомнил. Анна. Как он мог её забыть? Эта женщина была с ним на входных. Они познакомились по подсказке кошмарного голоса. Вернее, Тимур специально пошёл в банк, чтобы взять кредит на ремонт разбитой машины, и в коридоре встретил её.

Стройная, миловидная женщина лет тридцати с небольшим наливала себе в автомате кофе. Аромат арабики разносился по всему коридору. Тимур, повинуясь порыву, подошёл и завязал ничего не значащий разговор. Оказалось, она здесь по делам фирмы. Женщина отвечала рассеяно, словно мыслями была далеко отсюда. Как ему удалось узнать её телефон, почему она дала ему свой номер, Тимур и сам не знал. Однако, по тому, что кошмары прекратились, он всё сделал правильно.

Они начали встречаться. Ему нравилась эта женщина, но мужчина знал, что должен что-то получить от неё. Но что? Ещё одним открытием было то, что он хотел владеть её вниманием безраздельно и единолично. Окружающие люди, просто заговаривавшие с Анной, приводили его в бешенство. А когда в поле его зрения появлялись мужчины, Тимур впадал в неистовство, сдерживать которое ему становилось всё труднее и труднее.

Голос из снов больше не являлся ему, и за-за этого Тимур был готов ни на шаг не отходить от Анны. Поездка на лыжный курорт была его спасением. Три дня они провели вместе, Анна была его и только его. Пока они не вернулись. Откуда-то он знал, что должен попасть к ней домой. Это была цель его знакомства с этой женщиной. Ему не составило труда навязаться к ней в гости. Анна начала влюбляться в него, он это чувствовал, и легко согласилась продолжить уикэнд у неё дома.

А дома к ним заявились два противных старика. Тимур никогда не испытывал такой всепоглощающей ярости, когда видел, как запросто они разговаривают с его Анной, как она им улыбается. Сам факт нахождения дедов в Аннином доме пробуждал в нём дикую ненависть. Словно он чувствовал, что эти два человека могут помешать ему.

Когда визитёры ушли, долго не мог успокоиться, потом уехал домой и… забыл Анну. И кошмар вернулся. Мерзкий голос требовал вспомнить, вернуться и найти… книгу. Какую книгу? Но ответа не было.

За окном серел рассвет. Тимура ждала дорога к Анне. Его Анне.

На ещё сонной кухне за столом сидели домовой и запечный. Домовой тихонько, едва слышно, тренькал на балалайке Комаринскую, запечный ел печенье, аккуратно макая его в тёплое молоко.

– Шпилидонушка, што за ухажёл у нашей Аннушки объявилщи? Ты лашшмотлел евон-то? Я так понимаю, не покажалщи он тебе? – Шуршуня аккуратно выбрал из бороды печеньины крошки и отправил их в рот.

Спиридон перестал мучить струну, помолчал, и сверкнув на запечного стальным глазом, мрачно изрёк:

– Чёрный он. Зачарованный. Беда будет.

В печи взвился и застонал огонь, заголосил в дымоход, потянуло дымом.

– Тише ты! – Прикрикнул домовой на дом. – Не боись, прорвёмся. Спасём нашу Золушку от принца.

9. Противостояние

Заснеженная трасса вилась между разлапистых деревьев, нависавших над дорогой. Отремонтированный опель резво мотал километры. Тимур мчал в посёлок, словно от этого зависела его жизнь. Собственно, так и было. Измученный ночными кошмарами, он готов был сделать что угодно.

Промелькнул дорожный указатель, потом – здание автостанции, поворот, ещё один, улица, ведущая на край деревни, и вот уже видна крыша дома, стоящего на пригорке отдельно от других.

Тимур резко затормозил, почти заехав капотом в калитку. Взбежал по ступенькам крыльца, споткнулся о прислоненное к крыльцу чучело. Кто ставит чучело зимой да ещё около крыльца? В сенях Тимур наткнулся на старый рукомойник, на который был надет валенок. Чудно всё у этой Анны!

Дверь легко поддалась – никто и не думал её запирать.

– Анна! Ты где? Анна! – Тимур бегал по комнатам, забыв снять пальто и обувь.

В доме было тихо и удивительно светло. В печи слегка потрескивали дрова, разнося по дому запах чернослива или груши. Наверное, печь топилась фруктовыми поленьями. Крашенный пол устилали домотканные коврики. На белой скатерти стола стояла вазочка с жёлтыми пузатыми конфетами. Анна называла их лимончиками и всегда смеялась, когда говорила про них. Простые вышитые занавески на окнах были раздвинуты, пропуская в комнаты дневной свет. Казалось, хозяйка где-то здесь. Вышла на пару минут в погреб или кладовую.

Но в доме никого не было. Кроме кота. Большой рыжий кот лежал на подоконнике, свесив пушистый хвост, дремал и вполглаза лениво наблюдал за мечущимся по дому мужчиной. Тихонько тикали ходики, кончик кошачьего хвоста отбивал секунды вместе с часами. Тимур удивился такой синхронности. Поняв, что хозяйки нет дома, решил подождать.

Тимур сел и стал разглядывать кота. Кот, в свою очередь, разглядывал его. У усатого были удивительные глаза – один оранжевый, а другой голубой. Тимуру на мгновение показалось, что оранжевый глаз слегка светится. Померещится же такое. В свой первый приезд он не заметил никакого кота. Хотя неудивительно. До кота ли ему было, когда дом атаковали не в меру любопытствующие пенсионеры. Мог и не заметить. Тем более, коты – твари свободолюбивые, где хотят, там и ходят.

Словно в ответ на его мысли, кот потянулся, выпустил когти, каждый из которых был как небольшой ятаган, зевнул, показав острые и длинные клыки. Не кот, а саблезубый тигр какой-то. Где только Анна его откопала?

Прошло пять минут, десять, но Анны не было. У стены под окном валялись вязанные полосатые носки. Судя по размеру, мужские. Неужели, Анна живёт не одна? Чувствуя, как в нём начинает бурлить ревность, Тимур встал и прошёлся по комнате. Глаза то и дело возвращались к небрежно брошенным носкам. Кто? Кто здесь так по-хозяйски разбрасывает свои носки?

Кот тем временем прыгнул на полок печи, совершив немыслимый прыжок с подоконника через всю комнату. Тимур испуганно отпрянул от летящего мимо пушистого снаряда. Казалось, если б Тимур попался у него на пути, кот вцепился бы когтями прямо в лицо. Чёрт. Где же Анна? Ладно, интересно, какую книгу надо найти? Да и где тут искать? Тимур не заметил никаких шкафов или хотя бы полки с книгами. Может, в спальне?

Зайдя в маленькую комнату, служившую Ане спальней, от неожиданности остановился – на кровати сидел кот и в упор смотрел на Тимура. В его взгляде не было никакого гостеприимства. Чёрт с ним, с котом. Тимур окинул взглядом комнату. В дальнем углу стоял старинный шкаф. Может там? Мужчина подошёл к шкафу, за спиной вдруг раздалось рычание. Разве коты рычат? Тимур повернулся к животному. Кот выгнув дугой спину и вздыбив шерсть, казался размером с небольшую рысь. Из пасти полосатого доносилось низкое утробное рычание, грозившее перейти в вой. Глаза светились каждый своим светом. Тимуру стало страшно. Он видел клыки и зубы у этого монстра. Кот явно не испытывал к нему симпатии. Когда же вернётся Анна?!

Тимур понимал, что она не отдаст просто так какую-то книгу, которую он и сам не знает. Навряд ли это будет книга рецептов. Скорее всего, что-то редкое или дорогое. А значит, наскоком не найдёшь. Тут аккуратно надо, на доверии. Хотя бы узнать, что за книга, и где она её прячет.

Решив не торопить события, Тимур, ещё раз искоса глянул на кота, вышел из спальни и покинул дом, решив действовать по-другому. По пути сюда он заметил вывеску магазина. Туда-то Тимур и направился.

Когда он возвращался с коробкой торта руке и бутылкой шампанского за пазухой, то увидел на улице знакомую фигуру. Тимур прибавил шагу и вскоре нагнал идущую от остановки Анну.

– Куда же ты, девица, торопишься? Уж не к бабушке ли? И где твоя красная шапочка?

Женщина вздрогнула от неожиданности и поскользнувшись, чуть не упала. Тимур успел подхватить её за локоть.

– Тимур? Ты как здесь оказался? – удивлению Анны не было предела. Она была уверена, что после ворожбы он и не вспомнит о ней.

– Обычно, – пожал плечами Тимур. – На машине.

– Понятно. А-а-а-а, зачем?

– Как это «зачем»? Соскучился. Ты лучше скажи, где тебя носит? Я тут уже два часа торчу!

– Меня носит на работе. Забыл? Я работаю. Восьмичасовым рабочим днём.

– А печку кто натопил? Опять Спиридон?

– Спиридон? – Анна растерялась.

– Ну да, сосед твой, который живет с бабкой не то живой, не то – не совсем.

– Какой бабкой? Нет у него никакой бабки, – тут Анна вспомнила легенду, на ходу придуманную Спиридоном и Ошаней, и сконфуженно пробормотала, – померла давно.

– Ага, понятно. И теперь дед себе новую жену ищет? К тебе примеривается?

– Тим, ты сюда приехал ругаться? Или по-делу?

– Соскучился я. Ты меня тогда домой отправила, так я уже который день сам не свой! Особенно, когда подумаю… кто тебе печку топит.

– Так, Тим, ну-ка перестань! Деду Спиридону лет – как нам с тобой вместе взятым!

– А носки кто бросил посреди комнаты?

– Носки? Э-э-э… полосатые? А-а-а-а-а, ой, это мои.

– Они сорок пятого размера!

– Ну и что, зато тёплые и не давят. Погоди, так это ты, что ж, уже у меня был? В дом заходил? А кто тебе открыл?

– Кто-то должен был? У тебя открыто было.

– Ой, наверное, забыла дверь запереть, когда на работу собиралась.

– У тебя это… там кот ещё сидит. Странный. Глазами зыркает. И рычит. А глаза у него разные.

– Кот?

– Слушай, что ты всё время переспрашиваешь?!

– Извини. Да. Кот. Спи… Спрайт. Это Спрайт. Он живёт у меня, – широко улыбнулась Анна.

Тем временем они дошли до дома. Анна, остановившисьу крыльца, повернулась к Тимуру. Он стоял перед ней взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, словно не спал несколько ночей. Заросшие щетиной щёки ввалились, глаза лихорадочно блестели, а на лбу она заметила бисеринки пота.

– Тим, ты как себя чувствуешь? Не заболел?

Тимур пожал плечами, отрицательно качнув головой. Он не мог понять, что с ним происходит. Обычно уравновешенный, сейчас находился в полном раздрае. Внутри в районе груди что-то мелко дрожало, в голове шумело, а перед глазами расплывались тёмные круги. И всё его существо заполняла не то злость, не то раздражение. Тёмная кипучая энергия рвалась наружу, подстрекала бить, крушить и разрушать. Ему хотелось кричать изо всех сил, во всю мощь своих легких. Хотелось колотить стену дома до кровавых костяшек. Его затопило желание сжать руки на горле Анны, прямо на вот этой голубой жилке, и сжимать сильнее и сильнее, пока не услышит хруст позвонков.

Прохладная ладонь легла на лоб и успокоила приступ ярости. В голове прояснилось. Тёмная волна улеглась. Тимур уже не казался себе маньяком, опасным для окружающих. Голова кружилась, виски раскалывались от боли, а ноги едва держали. Похоже, он правда заболел.

– Ты весь горишь!

– Да, что-то я расклеился.

– Так, пойдём в дом, сейчас лечить тебя буду, – Анна решительно взяла его под руку и помогла подняться по ступенькам.

Тимур дал увлечь себя в дом и уложить на диван в большой комнате. Диван, большой и старинный, с высокой спинкой и круглыми валиками-подлокотниками, стоял рядом с окном, в которое билась берёзовая ветка с привязанной красной ленточкой. «Зачем эта красная лента? От неё больно глазам», – это была последняя мысль перед тем, как Тимур провалился в болезненный тревожный сон.

Ему снилось, что он находится в каком-то белом мареве, похожем на туман. Туман обволакивает его, как толстое одеяло, блокируя звуки извне. Краем глаза он видел чьи-то когтистые руки, которые пытались до него дотянуться, но плотный туман сгущался сильнее, не давая страшным когтям его схватить. Тимур понял, что туман защищал от чего-то страшного, поджидающего там, в темноте. Потом руки исчезли. Туман успокоился. Тимур заснул спокойным глубоким сном сильно уставшего человека.

– Ой, не к доблу енто, Шпилидоша, не к доблу. Ты жеж видишь, ейный тёмный он. Што-жеж делать-то буим? А, Шпилидоша?

– Ничего не будем. Это только Аннушке решать. Ошибся я – не тёмный он, но зачарованный. Знать бы, кто на него этот морок наложил.

– Аннушке, штобы лешить, шкажать надоть пло колдовштво-то. Она-тоть и жнать не жнаит. Думаит – жаболел ейный.

– Шуршуня, а если испугается, да глупостей наделает? К тому же – он просто пешка. Им, как куклой, кто-то другой управляет. Я чувствую. Устал уже над ним полог держать. Сильный кто-то рвётся к нему. И очень тёмный. Ты мне лучше чаю с калиной сделай, и с медком. И болезному нашему гостю тоже.

– Эх, Шпилидоша, кабыть не пожалеть потом.

Послышался топоток маленьких ног, запахло самоварным жаром, луговыми травами, загремели чашки. Какое-то время слышались лишь причмокивания и прихлёбывания, да изредка стук донышка чашки об стол, потом всё стихло. Белый туман стал тонким, прозрачным. Тимур проснулся.

В комнате никого не было, на столе стояла вазочка с неизменными лимончиками, бочоночек с мёдом, миска с ярко-красными ягодами калины. А посреди стола высился важный и пузатый самовар. Тимур встал с дивана. Голова не болела. Он чувствовал себя здоровым, о недавнем недомогании напоминала только слабость в ногах и слегка дрожащие руки.

Тимур присел к столу, на котором стояла пустая чашка с блюдцем. На чашке были нарисованы мелкие синие цветочки. Тим не знал их названия, но они напомнили ему Анну. Интересно, куда она подевалась?

Словно в ответ на вопрос, хлопнула дверь в сенцы, и в дом вошла хозяйка. Она внесла охапку смолистых сосновых поленьев. Положила дрова рядом с печкой, подкинула парочку внутрь, пошерудив кочергой. Было волнительно наблюдать, как отсветы пламени играют на бархатистой коже, освещают лицо, зажигают огоньки, отражаясь в глазах. На голове у Анны был повязан узорчатый платок, из-под которого выбилось несколько каштановых локонов.

– Проснулся? Как спалось? Давай я тебе чаю налью. С мёдом и калиной. При простуде – первая помощь.

– Да, спасибо. Анна, а тут был кто-нибудь ещё?

– Кто тут мог быть? Ты да я. Ты спал, а я по хозяйству суетилась.

– Тут разговаривал кто-то. Я не понял, кто, но один сильно шепелявил.

– О чём разговаривали-то?

– Не помню, – Тимур пожал печами и беспомощно посмотрел на Анну.

– Никого тут не было. Это тебе в болезни привиделось, или приснилось. Давай, чаю попей и опять спать ложись. Хворь надо выспать. Больше спишь – быстрее выздоравливаешь.

После чая Тимур опять захотел спать. Едва голова коснулась подушки, как он провалился в сон без сновидений. Анна ещё какое-то время хлопотала то у стола, то возле печки. Всё это время на подоконнике лежал и внимательно наблюдал за хозяйкой большой рыжий кот с разноцветными глазами. На полу под подоконником валялись полосатые шерстяные носки.

– Спиридон, я спать пошла. Присматривай за гостем, хорошо?

Через несколько минут комната погрузилась в темноту. Какое-то время во тьме светились два кошачьих глаза – один жёлтым, а другой голубым светом, но вскоре погасли и они. Дом спал.

Ночью, в самый глубокий час, Тимур открыл глаза, откинул плед и спустил ноги с дивана. Несколько секунд сидел не шевелясь, затем встал и уверенно вышел из комнаты. Оказавшись в кухне, начал открывать шкафы один за другим, словно в темноте видел, что там находится. Не найдя того, что искал, повернулся к выходу. На пороге кухни стояло странное существо. Фигура, отдаленно напоминающая человека, была покрыта длинной густой шерстью. Руки доставали до колен. Остроконечные уши поворачивались как локаторы, ловя каждый звук, а круглые большие глаза светились в темноте. Жёлтым и голубым. Существо показало длинные клыки и зарычало.

Тимур замер, потом его глаза потемнели, впитывая ночные тени, губы раздвинулись в торжествующей улыбке.

– А-а-а-а! Наконец-то я тебя выманил. То-то я думаю, кто меня не пускает? А тут у нас домовой нарисовался. Я тебя ещё первый раз почуял. Дед с кочергой – ты был? А вот в коте не призна-а-ал! Хорошо перекинулся. Но, знаешь, дружок, тебя глаза выдают. И носки. Я, когда носки увидел, понял, что где-то тут Хозяин ошивается. В спальне ты и прокололся. Не бывает таких клыков у кошек. Аха-хаха!

– Уходи, – глухой голос существа эхом отдавался от стен и потолка, заполняя всё пространство маленькой кухни. – Не пущу!

На длинных пальцах монстра стали расти острые изогнутые когти, в шкафчиках задребезжали чашки-ложки, посыпалась побелка с потолка.

– Уходи! – повторил домовой, делая шаг вперёд. Вместе с ним шагнула вся кухня. Стены сдвинулись, полы поднялись, а потолок прогнулся вниз. Дом словно хотел прихлопнуть незваного гостя, как муху.

Тимур тревожно оглянулся. Сила домового впечатляла. Но управлявший им кукловод вернл себе контроль.

– Ладно-ладно. Успокойся. Не нужен мне твой дом. Эка невидаль – три бревна с печкой. Хозяйка у тебя дюже красивая. Может, отдашь, а? Я её себе заберу, зато тебе никто не указ будет. Заживёшь сам, как знаешь. Много ли есть свободных домовых? Да ещё и при доме. Соглашайся. Хорошо и мне и тебе.

Домовой поднял руки с раскрытыми ладонями. Из-за печи и углов потянулись мохнатые тени. Светились глаза, клацали зубы. Вся нечисть, которая нашла прибежище в доме, не таясь, лезла на помощь Хозяину.

Тимур махнул рукой, тени испуганно разлетелись, чья-то маленькая тень шмякнулась об угол печи и тоненько заскулила. Глаза домового полыхнули красным, из горла вырвался рык, от которого лопнули оконные стекла, и длинные пальцы сомкнулись на горле обидчика. Сильная мохнатая рука подняла хрипящего и дрыгающего ногами Тимура. Огненно-красные глаза приблизились к синеющему лицу.

– Не тро-о-о-нь! – от обертонов низкого голоса из ушей брызнула кровь.

– Сто-о-ой! Не надо! Спиридон, отпусти его! – женский голос белым лучом рассек мрак происходящего.

Маленькая ладонь с тонкими нежными пальцами легла на мохнатую руку домового. Красные прожекторы глаз повернулись в сторону Анны. Она смотрела в их обжигающую глубину и искала то, что сейчас было спрятано: два огонька – золотистый и голубой, который под тучей становился серым.

– Спиридон, милый, отпусти. Он не виноват. Отпусти.

Её голос, чуть дрожащий от напряжения и страха, очищал замутненное сознание, разгонял ночные тени. Вместе с голосом в дом сквозь разбитые окна просачивался серый рассвет. Красные огни потухли. Когтистые руки отпустили многострадального Тимура, который бесчувственным кулем упал к ногам ворожеи.

– Спасибо, – беззвучно шепнули её губы. Рука погладила жёсткую шерсть, пальцы коснулись заросшей щеки. – Спасибо.

Мгновение, и женщина склонилась над телом Тимура. Несмотря на лопнувшие ушные перепонки и придушенное состояние, в остальном он не пострадал. Просто находился в глубоком обмороке. Анна положила ладонь ему на лоб и закрыла глаза.

– Ой, люли-люли, прилетели гули.

Стали крыльями махать,

Стали тьму прогонять…

Обняв мужчину за плечи, она слегка покачивалась из стороны в сторону. Словно мать пела колыбельную хворому ребенку. Её песня волнами накатывала не только на пострадавшего, но и на Спиридона, охлаждая его ярость, вытаскивая из звериного состояния. Когда дыхание Тимура выровнялось и обморок перешел в сон, Анна повернулась к стоящему позади неё домовому, вернувшемуся в свой привычный облик.

– Помоги мне, пожалуйста.

Спиридон, сверкнув разноцветными глазами, легко, как куклу, поднял спящего и отнёс на диван.

– Анна Николаевна, ты бы тоже шла отдыхать. – Голос домового после поединка хрипел. – Мне тут прибраться надо.

– Отдохнёшь тут с вами. Смотри, голос сорвал. Зачем надо было так рычать на всю деревню? Шуршуня! Ты там живой?

– Живой, живой, матушка! – раздалось из-за печки, – коленку жашиб только. И лоб лашкващил. А так-то живой.

– Хорошо. Иди, молока тебе налью, страдалец.

Из-за печки появился запечный с перемазанной чёрной кровью физиономией. Борода всклокочена, штаны порваны, в прорехе виднелась тощая мосластая коленка. Прихрамывая, запечный доковылял до стола, на котором всё ещё стояли остатки вечернего чаепития и, не сводя глаз с Хозяйки, взял из вазочки лимонную подушечку, засунул за щёку, аккуратно обеими руками придвинул к себе кружку топлёного молока, поставленного Аннушкой.

– Ты, Аннушка, не щелчай. Шпилидоша дом жащищал. Не мог он по-длугому тоть. Энтот вона, твой ухажол, лышкать нащал вежде, ишкал чегой-тоть. А Шпилидоша ему говолит: «Уходи!», а ентот: «Ха-ха-ха, я, – говолит, – хожайку жабелу!», ну, тобишь, тебя, жначица. А Шпилидоша нащ и пожови. А ентоть лукой махнул, ну мы и полазлеталищь. Зашибщи я чуток, и не жделжалщя, вякнул. Ну Шпилидон на мою жащиту и кинулща.

Анна вздохнула и молча махнула рукой. Чтобы успокоить разбушевавшегося домового и вытянуть из забытья Тимура, понадобились все силы. Теперь она чувствовала себя так, словно это её душили и ломали. Анна села за стол и спрятала лицо в ладонях. Плечи затряслись, всхлипывания становились всё громче.

– Ну-ну, тише, тише. Всё хорошо. Чшшшш, – сильные руки аккуратно подняли её и стали укачивать, как маленькую. Мимо проплыли ходики на стене, дверной косяк, и ей спина коснулась мягкой перины. Сверху легло тёплым облаком одеяло. Руки, пахнущие хлебом, заботливо подоткнули его, погладили по голове. – Спи, Аннушка, спи, моя Хозяюшка.

За окном занимался новый день, на берёзовой ветке трепетала алая ленточка, а на отрывном календаре стояла дата «1 Марта».

10. Разговор

В просторной светлой комнате за столом сидели двое. Анна в ситцевом цветастом платье с расписным платком на плечах внимательно слушала собеседника, изредка вставляя замечания. Её тонкое интеллигентное лицо было бледнее обычного, под глазами залегли голубые тени. Вьющиеся каштановые волосы заплетены в косу, из которой выбивались отдельные прядки. От женщины веяло домашним теплом и уютом. Её собеседник – домовой Спиридон в русской косоворотке с затейливым орнаментом по вороту, говорил не спеша, тщательно подбирая слова, словно пытался в чём-то убедить. Видно было, что для него этот разговор очень важен. Большие ладони мяли одна другую, выдавая волнение их обладателя. Светлые волосы, перехваченные на лбу кожаным ремешком, взъерошены. Домовой, по обыкновению, был без обуви. На ногах красовались вязанные полосатые носки.

На серьезный разговор Анну вынудил сам домовой. Женщина, вспоминая ночное происшествие, не знала, как себя держать, что говорить. Она привыкла, что Спиридон много времени проводит в личине либо кота, либо весёлого парня, играющего на балалайке и выпекающего оладушки. Но что ночная тварь тоже был он – это у Анны в голове не укладывалось. Вспоминая, как проснулась от жуткого воя и увидела, что дом ходит ходуном, грозя рассыпаться, удивлялась, как не умерла от страха, а выбежала из спальни как раз в тот момент, когда громадный мохнатый зверь душил Тимура. Шестым чувством поняв, кто этот монстр, кинулась остановить непоправимое. И, хвала судьбе, успела. Тимур, придушенный, но живой, сейчас спал в маленькой гостевой комнате. Анна убаюкала его, немного поворожив. На большее у неё не хватило сил. Спиридон его убивал не понарошку. Если бы она не остановила разъяренного домового, сейчас в доме был бы труп. Душа уже отправилась в последнее путешествие, и вернуть её обратно в тело стоило Анне больших сил. Она украдкой поглядывала на Спиридона, приводящего дом в порядок, ловила его взгляд и сразу отводила глаза.

Спиридон вздыхал, но ремонт не требовал отлагательств. На улице, хоть уже и не зима, но и тепла пока не было. Первый день весны выдался хмурым и зябким. Слежавшаяся груда снега стала серой, в воздухе висела сырая дымка. В окна с разбитыми стеклами немилосердно дуло. Чтобы не выстудить всё домашнее тепло, окна пока закрыли найденной в сарае плёнкой, которой по весне огородный укрывал рассаду.

Запечный дух взял на себя заботы о поддержании тепла, подбрасывая поленья в печь. Из природной деликатности, чтобы не мешать хозяевам выяснять отношения, напустил на себя невидимость. Поэтому дрова взмывали в воздух, дверца топки открывалась и полено самостоятельно летело в ревущее пламя печи.

Наконец, закончив с окнами, Спиридон решил прояснить ситуацию.

– Анна Николаевна, давай чаю попьем.

Анна встрепенулась, как испуганная лань, отпрянув от подошедшего к ней домового.

– Н-н-ет, спасибо. Я не голодна.

– Так и я не голоден, но поговорить надо. Давай, Хозяюшка, садись и слушай.

Анна, отложив в сторону кисть, которой замазывала трещины на стене кухни, покорно села у стола.

– Ты, Анна Николаевна, сперва послушай, а потом судить будешь, – Спиридон помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил. – Мы с домом связаны одной душой. Ни он без меня не может, ни я без него. Если дом строят правильно, то домовой рождается, когда первый кирпич закладывают. Мы, домовые, облик любой принять можем.

– А какой же настоящий? – Анна вскинула на домового широко открытые глаза. Впервые за весь день.

– Настоящий… Эх, Аннушка, настоящий облик от характера зависит, от настроения. Если домовой обозлится на что-то, вредить начнет – то и облик у него страхолюдный. Да ты и сама видела. Ярость – она никого не красит. А если добро в доме, то и домовой на человека похож.

– А ты – какой?

– Я… а то ты не знаешь? Ты, Анна Николаевна, сердце своё слушай. Оно всё про меня расскажет. Одно тебе скажу – в каком бы обличье я не предстал, тебе меня бояться не надо. Ты – Хозяйка дома. Ведьма, ворожея. Я тебе служу. Как верный пёс. Умру я за тебя, Аннушка, если надо будет.

– Разве домовые умирают?

– Всё в этом мире рождается и умирает. Всему есть начало и конец. Мы живем долго. Но когда-нибудь и домовой уходит. Своей смертью нам трудно помереть, а вот убить домового или извести можно. Ещё домовой может от тоски изничтожиться, а может переродиться в тёмную тварь. – Спиридон замолчал, опустив голову, потом посмотрел на Анну своими разноцветными глазами, в которых плескалась невиданная ею прежде боль.– Я, ведь, Аннушка, к самому краю подошёл. Если бы не вернулся в наш дом, если бы ты не приняла меня тогда, стал бы таким, как ночью, уже навсегда.

– Как же я тебя не приняла бы, коли ты и не спрашивал. Пришёл, ткнул пальцем в лоб, и заявил, что жить здесь будешь.

– Эх, Аннушка, и как ты до сих пор не поняла – коль не захотела бы, нипочём не смог бы я остаться. Хоть тыкай пальцем, хоть не тыкай. Домовому только ведьма отказать может. Ты думаешь, как меня Матрёна, бабка твоя, прогнала? От дома отказала. Корни мои из дома выкорчевала, душу разорвала. Только ты смогла меня в дом вернуть. Приехал-то я сам, но ежели не захотела меня оставить, как приехал – так бы и уехал. Это мой последний шанс был домовым остаться. И домой вернуться. Ты меня приняла, с домом соединила. И чудовищем не дала стать.

– А как же ночью…

– Про то, Аннушка, отдельный разговор. Тот облик, что ты видела, это гнев мой. Мы, домовые, – дети природы. Что чувствуем, так и выглядим. Поэтому не бойся. Пока ты рядом, с тобой всё хорошо и с домом в порядке, – не будет тут зверя.

– Так, это я поняла. Хорошо, что ты не каждый день в страшилу оборачиваться будешь. – Анна впервые с начала разговора робко улыбнулась, но сразу же посерьёзнела. – Теперь про Тимура мне расскажи. Почему вы повздорили, да так, что ты его чуть не убил?

– Так я его и убил. А ты вернула. – Спиридон пристально посмотрел на Анну, его разноцветные глаза резко потемнели, зрачки стали большие, как два бездонных колодца. – Сила, Аннушка, в тебе великая. Даром, что песни поёшь. Не каждая ведьма так сможет. Матрёна не могла.

– Да и я чуть не умерла. Обессилела, что ноги не держали.

– Силы ты восстановишь. Ещё больше прежнего. Сила, её чем больше отдаёшь, тем больше прибывает. Тебе учиться надо её в узде держать. Не то беда может случиться. Как спасаешь, так и погубить можешь.

– Спиридон. Ти-му-р. Не переводи разговор.

– Да я не перевожу. Так, к слову пришлось. А что Тимур. Он – игрушка кукловода. Не он это был, управлял им кто-то. Я его видел ночью. Когда ты с ним… стакнулась…хм… я подозревал: неспроста он около тебя вьётся. Чувствовал в нём какую-то червоточинку. Но понять, что к чему не смог, пока он ночью по дому шнырять не начал. А до этого, когда ты его спать уложила, кукловод к нему пробивался.

– Да, Шпилидоша над твоим ухажолом полог жащитный делжал. Обелегал, жнащица,– подал от печки голос невидимый Шуршуня. – Ущё – молщу, молщу! Лажговаливайти на ждоловье!

– Так он непросто так со мной познакомился? – Анна заметно сникла. Её женская гордость была уязвлена. – Ему от меня что-то нужно было?

– Боюсь, что так, Анна Николаевна. – Спиридон с сочувствием посмотрел на Анну. – Кукловод как-то получил власть над ним. Приказал с тобой познакомиться, в доверие войти. Искал он что-то, Аннушка.

– Но что он мог здесь искать? Книгу рецептов?

В доме вдруг стало тихо. Казалось, даже дрова в печи перестали потрескивать. Спиридон вскинул патлатую голову, а около печки замерцал силуэт Шуршуни.

– Книгу, говоришь? А есть-то книга, а, Аннушка?

– Ну как книга, тетрадка с бабушкиными рецептами. Я иногда из неё готовила что-нибудь.

– А ещё каких-нибудь тебе от Матрёны книг не осталось?

– Не знаю, – Анна пожала плечами. – Может и осталось, я не смотрела. На чердаке, кажется, ящик стоит. Целый сундук. Я, как переехала, попыталась его открыть, ключа нет. Так и стоит.

– А не сходить ли нам, Хозяйка, на чердак? – Спиридон поправил носки, пригладил растрёпанные волосы, улыбнулся, смешно сморщив нос и протянув Анне руку. – Пойдём Матрёнино наследство смотреть.

11. Высоко сижу, далеко гляжу.

На чердаке было темно и пыльно. Анна, вдохнув сухой, пахнущий сеном воздух, чихнула. У Спиридона на ладони замерцал светящийся шарик, освещая темноту. Матрёнин чердак был завален всякой хозяйственной утварью, старым хламом, который вроде не нужен, но может ещё пригодиться, а потому выбросить его жалко. Там были свёрнутые в рулон рыбацкие сети, старые лыжи, кресло-качалка, из большой плетёной корзины выглядывали разномастные туфли, бывшие в моде лет тридцать-сорок назад, в глубине чердака угадывались черенки лопат и несколько мётел.

Посреди стоял большой сундук. Массивная кованная крышка была откинута, а его содержимое разбросано вокруг.

– И-эх! Опоздали! – домовой с досады швырнул в чердачное окно маленькую шаровую молнию. – Тимур! – и пропал.

Анна, оставшись одна, огляделась. Она была здесь всего один раз, когда они с мужем переехали из города, после смерти бабушки. Вспомнила, как пытались открыть крышку, как муж поранил палец о торчащую металлическую заусеницу, плюнул на это дело и ушёл. А вскоре заболел и больше уже не выздоровел. Оставшись одна, Анна жила как во сне, и про чердак с сундуком забыла.

Сейчас она с интересом рассматривала потемневшие от времени балки, поддерживающие крышу, маленькое слуховое окошко, кисею паутины, свисающую тут и там. Взгляд упал на кресло-качалку. Интересно, кто сидел в нём? Она не помнила, чтобы у бабушки было это кресло.

Зато она вспомнила другое. Как она могла забыть? В каждый её приезд на каникулах с ней играл высокий улыбчивый парень в простой рубахе, по белому полю которой были раскиданы мелкие голубые цветочки. Он рассказывал ей сказки на ночь, учил находить на небе созвездия. И глаза у него были разные: один оранжевый, а другой – голубой, который становился серым, когда солнце заходило за тучи. Спиридон. Однажды Анечка спросила у бабушки, кто он. Бабушка махнула рукой, дескать, ничего страшного: «Это домовой с тобой играет. Дай ему сладкого, он не обидит». Анечка стала каждый вечер оставлять на окошке маленькую жёлтую конфетку. Почему-то стеснялась его угостить напрямую. Парень конфетки исправно забирал, а на следующий вечер приходил с новой сказкой.

Потом всё изменилось. Бабушку будто подменили. Матрёна резко состарилась, перестала следить за собой, из улыбчивой доброй бабушки превратилась в сварливую старуху. Дом тоже стал тёмным и неуютным. Помнится, родители тогда часто повторяли непонятное слово «деменция». И Анечка больше не приезжала к бабушке при её жизни.

Скрипнуло кресло. Анна повернулась на звук – в кресле сидел, покачиваясь, Спиридон.

– Не успел. Добрался-таки до сундука. Эх, Аннушка, как бы беды не случилось. Нам бы понять, что он нашёл и унёс с собой.

– Можем посмотреть, что тут осталось. – Анна окинула взглядом разбросанные вещи. Похоже, вор просто выбрасывал из сундука всё, что там лежало, пока не нашел, что искал. – Знать бы только, чего тут теперь не хватает.

Опять скрипнуло кресло. Ещё раз и ещё. Спиридон покачивался, внимательно разглядывая Анну.

– Ты вспомнила, – оранжевый глаз радостно засиял. – Я уж думал, забыла насовсем. А ты нет, не забыла. Просто спрятала глубоко в память. Я всё прикидывал, какая ты стала. Узнаю в тебе ту девчонку, или нет её больше.

– Ну и как? Узнал?

– А то! Как глянула на меня тогда, на остановке, так сразу признал девчушку, которой сказки сказывал. Душа у тебя, Аннушка, совсем не изменилась. Как была ты в детстве, словно голубка, добрая и чистая, так и осталась.

– Спиридон, я уже взрослая. Замужем была, овдовела. Я – не маленькая девочка.

Домовой усмехнулся, покачал головой, хотел было что-то сказать, но не стал. Одним движением выбрался из кресла, откуда-то из недр чердака притащил старый рассохшийся стол, смахнул свисавшую с крыши и балок паутину.

– Так, давай разберём бабкино наследство. Может, и правда, поймём, чего искал кукловод.

– Да кто же он, этот кукловод? Ты его знаешь?

– Тут и знать нечего. Либо колдун, который Матрёниными секретами овладеть хочет, либо какая другая сущность. Но в любом случае, зло это, – Спиридон замолчал, рассматривая узоры на сундуке. Потом поднял голову, глаза сверкнули красным. – Либо… другой домовой.

– Другой? Как это?

– Ну – пожал плечами Спиридон, – например, неприкаянный. Дом свой потерял и к другому прибиться хочет. А для этого надо либо свободный найти, либо хозяев со свету свести. Такой на всё пойти может. Знаешь, Аннушка, возьми-тка ты на работе отпуск. Покамест не разберемся что к чему. А то не ровен час воспользуется твоей доверчивостью или аварию какую подстроит. Посидела бы ты дома чуток.

Анне стало жутко. Раз этот кукловод так далеко зашёл, что подчинил себе человека и устроил такой тарарам в её доме, то настроен он серьезно. И просто так не отвяжется. Тем более, неизвестно, нашёл он то, что искал, или нет. Если не нашёл, значит вернется. Если нашёл, то, может, отстанет?

– Не отстанет он, Аннушка. Он ещё и на тебя нацелился. Проболтался, что Хозяйка ему нужна. Даже больше, чем дом.

За разговорами все вещи из сундука были собраны и разложены на столе. Среди них обнаружились: набор деревянных расписных ложек, пакетик черного молотого перца, несколько баночек с кусочками чего-то чёрно-зелёного, плавающего в мутной серой жиже, пузырьки с тёмной жидкостью разных оттенков, с надписями «от головы», «от судорог», «для аппетита», «от мужского бессилия», «для облегчения родин», старая кукла с фарфоровым лицом в кружевном платье, несколько тетрадей в дермантиновой обложке. Тетради были исписаны мелким круглым почерком бабушки Матрёны. В последних почерк стал корявый, буквы плясали, наскакивали друг на друга, предложения прерывались на полуслове, потом продолжались уже под другим числом.

Отдельно, завёрнутое в тонкую папиросную бумагу, лежало на дне сундука белое длинное платье. Гипюровые вставки, присобранные на плечах рукава с манжетами, лиф, украшенный шёлковой вышивкой – всё говорило о том, что это свадебное платье. От времени оно приобрело тёплый оттенок топлёного молока, но не потеряло своей изысканности. Аннушка в вечном женском порыве приложила его к себе и закружилась вокруг стола.

– Ну как я тебе? Красивая? – в ней поднялось новое волнующее чувство. Ей вдруг захотелось быть молодой и влюблённой, хотелось быть счастливой, стоять в этом необыкновенном платье рядом с кем-то высоким, сильным и надёжным, ощущать на себе восхищенный взгляд, слушать комплименты и слова признания.

– Анна Николаевна, давай уже делом займёмся, – домовой с каменным лицом наблюдал за разрумянившейся Аннушкой. – Не ровен час упырь нагрянет. А мы тут вальсы танцуем.

Анна от неожиданности остановилась. Спиридон листал одну из тетрадей Матрёны, быстро и внимательно проглядывая записи ведьмы. Ей вдруг стало неудобно от того, что так глупо обнаружила свои мечты. Словно девчонка, мечтающая о свадьбе, белом лимузине и фате. Она с сожалением посмотрела на предавшее её платье, аккуратно сложила его, завернула обратно в тонкую бумагу, и положила на самое дно сундука. Белый свёрток потерял резкость, глаза наполнились слезами. «Этого ещё не хватало, – мелькнула запоздалая мысль. – Вот стыдоба-то». Глубоко вдохнув несколько раз, удалось предотвратить слезливый водопад и взглянуть на занятого домового. Но он так был погружён в бабкины дневники, что не обратил внимания на Аннушкины сантименты. Ну и хорошо. Она ещё раз облегченно вздохнула и улыбнулась:

– Душно здесь и пыльно, аж в горле пересохло. Пойду воды попью.

Когда Анна скрылась за дверью, Спиридон посмотрел ей вслед и кинул тетрадь на стол. Крыша дома слегка приподнялась и села на место. Дом тряхнуло, в окно вылетела шаровая молния. В дальнем самом тёмном углу загорелись два красных огонька. Потом из темноты выдвинулось странное существо: на маленьком щуплом тельце сидела большая круглая и абсолютно лысая голова. Развесистые уши, нос шнобелем, маленькие красные глазки и густые брови довершали портрет. Существо имело четыре ноги и четыре руки. Всё тело было покрыто короткой чёрной шерстью. Если бы не голова и человеческие конечности, казалось, на чердаке обитает громадный паук. Существо резво засеменило, передвигая всеми четырьмя ногами и помогая себе руками, запрыгнуло на стол и уставилось на домового:

– Ну, чаво раздухарился, Хозяин? – голос у существа был хриплый, как будто оно маялось больным горлом. – Бабы они и есть бабы. Им только тряпки подавай и танцы. А уж наша-то Хозяйка плясать любит. На то она и баба. Мозги-то набекрень. На то к ней ты и приставлен, чтоб было кому думать.

– Ой, будто не ты это платье сплёл. Это ж ведьмин свадебный наряд. В нём Матрёна замуж выходила, а до этого Матрёнина бабка. Оно всё насквозь любовной ворожбой пропитано, кого хочешь с ума сведёт. А если ведунья ещё и танцевать в нём начинает – тут никто не устоит.

– Ага-ага, то-то я смотрю, как у тебя крышу чуть не снесло. Мало ты ночью повеселился, я уж думал, дом заново отстраивать надо будет. Так нет, надо ещё и на чердаке порядок навести.

– Кстати, о порядке. Как ты сундук не уберёг? Кто его разворошил, сказывай. Видел что, аль нет?

– Ну, как тебе сказать, видать-то видел, – существо почесало затылок, дернуло себя за ухо, и беспокойно засучило всеми конечностями. – Но только, Спиридон, ты и сам знаешь, кто это был.

– Тимур?

– Что за Тимур? Неужто у нашей Хозяйки суженый-ряженый появился? То-то я смотрю, она к платью кинулась.

– Ты мне языки не заговаривай. А не то, смотри, ноги-руки узлами завяжу и всю паутину повымету! – Домовой стал терять терпение. Чтобы разговаривать с дерзким обитателем чердака нужно было иметь стальные нервы.

– Ой, напужался. А вот не скажу тебе ничего! Сам выясняй, кто Матрёнин сундук вскрыл и что забрал. Грозится он тут, – существо засеменило обратно в темноту, бормоча себе под нос неисчислимые обиды, причинённые ему домовым. – Калины по осени не принёс, Хозяйке не представил, даже на Новогодье не позвали. Сижу тут один, как бирюк. Дичать стал. А как случись что, так сразу ко мне бежите. Конечно, я тут высоко сижу, далеко гляжу, всё вижу. Покамест вы там со своими страданиями разбираетесь.

– Ладно, прости меня, погорячился. Платье всю душу перевернуло. Не владел собой. Ты же знаешь, мне любая её ворожба отдаётся. Силы у неё – бездонный колодец, от самой земли-матушки. Она ворожит, а я словно брагу пью и хмелею. Дом-то сколь без хозяина стоял, голодный – никак не накормлю его.

– Эх, странный вы народ, домовые. Силы в вас много, а душа как у котёнка – чистая, пиши, что хочешь. Где вы эту силу только берёте. Ведь не только от ворожей? Да и не в каждом доме баба ворожить может. Знаю, что не скажешь.

– Не скажу. Нельзя мне. А тебя попрошу рассказать – кто до сундука приходил?

– Спиридон, так ты и приходил. Ты чего это? Поутру зашёл по-хозяйски, открыл, стал что-то искать, все вещи повыкидывал. Я ещё хотел укорить, да не посмел. Хозяин – барин, думаю. Книгу в лиловом бархате взял, в мешковину завернул и вышел. А потом уж с Анной пришёл.

– А пахнул я как? Неужто не почуял?

– А вот пах ты странно – вроде бы и хлебом, как всегда, но как-будто чуть закисшим. Я ещё удивился – чего это ты, с похмелья что ли? Отродясь за тобой пьянства не замечал.

– Не я это был. Вор мой облик принял. Вспоминай, что ещё странного было.

– Ну что странного… А вот знаешь, было! Этот ты, который не ты, сундук просто так открыл. А он ведь кровью был запечатан. Вона как Хозяйкиного супружника извёл. Тот накололся об заусенец, так сундук его жизню, как упырь кровь, всю до капли выпил. Открыть сундук только тот мог, кто закрывал его. Ну или ведьма. Но Анна тогда в силу ещё не вошла, а сегодня не успела.

– Кто этот сундук закрывал?

– Про то не ведаю. Матрёна его уже закрытым притащила. Целый день корячилась, я думал, кишку надорвёт. Но ничего, затащила.

– Как ты думаешь, это был колдун или…

– Или кто?

Спиридон помолчал и, собравшись с духом, спросил:

– Или другой домовой?

– Вона ты куда клонишь, Спиридоша. Думаешь, Матрёна после тебя другого домового привела? А куда ж он потом делся? Нет, она свой век вовсе без домового доживала. Потому и с катушек съехала – в бесхозном доме жить такое себе удовольствие. Думаю, колдовство это. Кто Матрёну с панталыку сбил, он и за сундуком приходил.

Существо повздыхало, глядя на задумавшегося домового, и поковыляло к себе в тёмный угол. Спиридон очнулся, глянул вслед чердачному обитателю.

– Спасибо. Я тебе принесу калины. И мёда принесу. И Аннушке представлю честь по чести. Прости ещё раз за невнимание.

– Да ладно, чего уж там, – донеслось из темноты.

12. Афанасий

После случая с Тимуром и кражи всё успокоилось. Дом починили: вставили новые стёкла, замазали трещины на стенах, поклеили обои, побелили печку. Анна хотела нанять рабочих, но Спиридон наотрез отказался.

– Ты что же, голуба душа, думаешь, я не справлюсь? Пустишь рабочих – не дам им спуску! – Сверкнул синим глазом домовой. – Такого шороху наведу всей древне на потеху, что мало не покажется.

– Ладно, не ругайся, не буду рабочих звать. Ремонтируй сам.

Чтобы соседи не судачили, что за мужик возится по дому, Анна в магазине обмолвилась, что брат из города приехал. Спиридон, узнав об этом, посверкал глазами, но промолчал.

Тимур больше не появлялся. Видно, всё-таки нашёл, что искал. Аннушка, по совету Спиридона, недельку дома посидела, никто чужой к ним не пришёл, да и на работу вышла. В офисе работы всегда много. За трудовыми хлопотами Анна успокоилась, перестала вздрагивать от каждого скрипа и стука.

Зима потихоньку отступала. На полях появились влажные проталины, с крыши капало, а вдоль изгороди распустились жёлтые монетки мать-и-мачехи.

Домашняя Аннушкина нечисть радовалась весне, шуршала, скрипела, стучала.

В один из погожих дней на берёзе под окном появился новый, пахнущий смолой, скворечник. Пугалко, огородный дух, смастерил его для весенних птах.

Спиридон всё чаще, приняв личину большого рыжего кота, днём грелся под весенним солнышком, растянувшись на тёплых ступеньках крыльца, а к ночи убегал по неведомым кошачьим делам.

– Как ить неведомым, ошень даже ижвештным: на кошащью швабдю побёг, – с наивной прямотой ответил Шуршуня на вопрос Анны. – Малт-жеж, коты вешну вштлечають. А наш Шпилидонушка по вешне тоже-ж маеца. Живой да молодой, хошь и нечищть. Вешной, Аннушка, усем любови хочица.

– И тебе, Шуршуня? – подмигнула запечному ведьма.

– Шмеёща, Хожайка, над бедным запешным духом. – Шуршуня укоризненно покачал головой. – Шталый я ужо для энтой беготни. Ты мне лутше бы молощка тёпленького дала щ пещенькой, а, Хожаюшка?

Пока запечный макал в тёплое молоко печенье и шумно прихлёбывал из чашки, Аннушка наслаждалась домашним уютом и звуками довольного дома: мерно тикали ходики, поскрипывали доски на чердаке, тренькала в новом скворечнике синичка, довольно причмокивал Шуршуня, смакуя любимое лакомство.

– Ой, Шуршуня, хорошо-то как! – Аннушка довольно потянулась, чувствуя, как поднимается волна певучей радости. В голове стало пусто и легко, пустота стала заполняться прохладной энергией. Она щекотала нервы, разливалась игольчатыми искрами по плечам, рукам, текла по спине, сверкала на каштановых локонах растрепавшейся косы.

В лицо ударила тёплая сладкая волна. Молочная пенка осела на носу, а на губах Анна почувствовала ванильную кашку размокшего печенья. Пустота исчезла, прихватив за собой игольчатую силу.

– Шуршуня, чтоб тебя! Ты что сделал?

– Што-што. Не надо-ть щейщас воложить. Не влемя покамещт, не влемя, – покачал головой Шуршуня, вертя в руках пустую кружку. В бороде запутались крошки печенья. В чёрных, как угольки, глазах плескалось беспокойство.

– Я не ворожила. Я песню петь хотела. – Анне было обидно, что её так бесцеремонно прервали, спугнули непривычное для неё состояние потока силы.

– Вот и не надо-ть, – повторил запечный, взбираясь на высокий табурет и пртягивая Аннушке кружку. – Налей-ка мне ишо капелюху. Щамое вкущное на тебя извёл. Ты, Аннушка, не обижайща. Тебе щилу белещь надо-ть, не лажбажаливать по елунде.

Шуршуня поведал Анне, что весной, когда природа просыпается, нечисть тоже рождается заново, обновляется. Для этого ей нужна сила земли. Любая ведьма связана с землёй и от неё берёт свою силу. Этой силой через домового подпитываются все домашние духи. Шуршуня, понизив голос до шёпота, заговорчески прошептал, что Аннушкина сила на Спиридона действует как наркотик. Если Аннушка будет ворожить много и часто, домовой может попасть в зависимость и потерять контроль. А тогда – жди беды. Спиридон, хоть и славный малый, но всё же – нечисть.

– Шмотли, штанет Шпилидоша алкоманом, беды не обелёшща. Погубит он и тебя, и наш вщех. И вобще, Анна Николаивна, ущица тибе пола. Щилу кон… кот… контлолиловать.

– А как учиться? У кого?

– Шпилидон шкажывал, вы на челдаке шундук Матлёнин нашли. А там тетладки еёйные ш жапищами. Так-то? – хитро прищурился Шуршуня.

– Да, было дело, – Аннушка зарделась, вспомнив свой танец с белым платьем среди чердачной паутины.

– А ты щитала те тетладки? Штось в них напищано?

Анна удивлённо поняла, что после чердачного происшествия даже не подумала посмотреть, что за тетрадки писала бабушка. Всё внимание было занято пустыми переживаниями о Тимуре, обманувшем её, о Спиридоне, который вёл себя как бесчувственный чурбан, о себе, расквасившейся от вида свадебного платья, страхами перед неизвестным кукловодом, укравшим загадочную книгу из сундука. Аннушка в упор глянула на запечного.

– Шуршуня, пошли на чердак!

– Дык, как. Я-жежь не могу. – Шуршуня заёрзал на табурете. – Маленькой я. По лештнице не жабелушь.

– Я тебя отнесу. Пошли! – Анна вскочила и протянула руки к запечному. Но ладони махнули по пустоте. Запечный исчез.

– Ты, матушка, плошти, но на челдак я не пойду. Нельжя мне. – раздался его голос из-за печного загнётка, куда ретировался трусоватый дух.

– Почему нельзя?

– Не моё там хожайштво.

– А чьё? Спиридона? Он не будет против. Вылезай из-за печки.

– Шпилидоша вщему дому Хожаин. Но у каждой щашти швой дух имеица. Я вот – запешный, Ошаня – шенной, Пугалко, понятно дело, – на оголоде.

– Неужто и на чердаке кто-то обитает?

– А то как-жежь. Понятно дело, обитаить, – на печном полке появился силуэт Шуршуни. Образ запечного уплотнился, стал материальным: на печи сидел маленький старичок с патлатой длинной бородой, в полосатых штанах и лыковых лапоточках. В руке он держал кочергу.

– Шуршуня, это ты меня, что ль, кочергой отгонять вздумал? – Аннушке стало смешно. Шуршуня, спохватившись, закинул кочергу куда-то себе за спину, в темноту печной лежанки.

– Плошти, матушка, ишпужалши я. Нельжя мне на челдак.

– Так кто на чердаке живёт?

– Ижвештное дело хто – Афанащий, ну, челдащный.

– Афанасий? Почему я не знаю про него?

Шуршуня только пожал плечами.

– Шуршуня, где Спиридон?

– Дык хто-жежь ейного жнаить. Женихаца убёг. Малт-жежь, – напомнил шепелявый дух.

– А, да. Ясно. А что этот Афанасий любит?

– Дык што-што. Калину ш мёдом, навлоде как.

На чердаке было темно, пыльно и тихо. В маленькое слуховое оконце пробивался луч, в котором пылинки плясали свой вечный хоровод. С балок свисала кружевная кисея паутины. Всё было так же, как и неделю назад – раскрытый сундук посреди чердака, стол рядом с ним, на котором сложено то, что осталось после кражи, кресло-качалка.

Аннушка поставила на стол миску с квашенной калиной и пиалку с мёдом. Никого пока не наблюдалось.

– Кхм-кх… Афанасий, Вы здесь? Здравствуйте. Я – Анна, Хозяйка дома. Я Вам гостинец принесла. Как Вы любите – мёд и калину.

В дальнем углу что-то зашевелилось, загорелись два красных огонька и чердачный дух, как большой паук-человек показался из темноты. Анна, если бы её не предупредил Шуршуня, наверное испугалась бы, но от своих беспокойных обитателей дома ожидала чего угодно. Поэтому только с любопытством рассматривала восемь конечностей, большие развесистые уши и маленькое мохнатое тельце. Она уже поняла, что искренность – самая верная стратегия в общении с домашней нечистью.

– Так вот Вы какой, хозяин чердака, приятно познакомиться, – Анна отвесила низкий поклон.

Существо молча приблизилось, ловко семеня четырьмя лапками-ногами, и церемонно протянуло одну из конечностей с маленькой узкой ладошкой. Анна осторожно пожала протянутую лапку. Ладошка существа была тёплой и сухой.

– Афанасий, можно на ты, – проскрипел чердачный. – Я уж думал, Спиридон тебя не приведёт, опять забудет. А сам он где?

– Так март, на кошачьей свадьбе, – повторила Анна слова Шуршуни.

Афанасий разразился хриплым лающим смехом. Из глаз выступили большие слёзы, скатились по морщинистым щекам и впитались в тёмный мех.

– Ой, Хозяйка, насмешила-порадовала! Домовой по кошкам пошёл! Кха-кха-кха! – смех перешёл в сухой, надрывный кашель.

– Ты, я смотрю, простыл?

– Есть такое дело. Всю зиму в окно дует, а Хозяин носу не кажет. Ни окошко забить, ни калинки полечиться принести. Совсем у него крыша съехала. – ворча, Афанасий взобрался на стол, угнездился на своих четырех ногах рядом с угощением.

– Ты бери, бери, лечись. Хочешь, чаю принесу? Или ты больше молоко любишь?

Маленькие глазки существа опять загорелись красным:

– А бражка есть?

– Бражки нет, – растерялась Анна. – Не пьёт её у нас никто.

– Как это не пьет? Спиридон что, не ставит? А как же я?! Он-жеж должон знать, что я люблю бражку! Тоже мне – Хозяин. И-и-эх! Хоть кваску принеси, Хозяйка, а?

Анна вспомнила, что Спиридон на неделе поставил пятилитровую банку чайного гриба. Светло-коричневая жидкость как раз пошла пузырьками. Анна решила, что чайный гриб тоже можно посчитать за квас и принесла кисленький бродящий напиток. Афанасий припал к литровой кружке, выпил всё до капли и разочарованно вздохнул:

– Слабоват квасок-то, ещё в силу не вошёл. Да и мало что-то принесла. Мож, ишо кружечку?

– Другой раз, сейчас ешь калину – лечи кашель.

Афанасий осторожно, двумя пальцами-палочками взял красную ягоду, макнул в мёд и отправил в рот. Мелькнул частокол острых мелких зубов, тонкий красный язычок облизал губы-ниточки, пальцы-палочки ухватили следующую ягодку.

– А ты зачем пожаловала? Неужто познакомиться решила? – мелькание палочек прекратилось, Афанасий испытующе глянул на Анну. – Тебе Спиридон ничего про меня не говорил, так ведь? Иначе одну ко мне не отпустил бы. А раз одна пришла, то не от него про меня узнала. И я знаю, кто у нас в доме самый болтливый. Небось, Шуршуня сказал?

– Он не специально. Я хотела бабушкин сундук посмотреть ещё раз, тетрадки её. Решила Шуршуню с собой взять, а он не пошёл. Сказал, нельзя ему. Ну и про тебя тоже… Так я посмотрю тетрадки-то? Можно?

– А что ж нельзя-то? Ты – Хозяйка. Чего хочешь, то и делай. Только калинку не забывай.

Пока Афанасий ел калину, Анна открыла первую тетрадь.

13. Бабушкина тетрадь

Бабушкин ровный почерк, мелкий и круглый, заполнял страничку за страничкой. На первом листе Анна увидела своё имя:

«Пишу для своей внучки Аннушки, будучи в твёрдом уме и светлой памяти. Если читаешь это, значит меня нет уже на свете, а коль сундук смогла открыть, то сила моя к тебе перешла.

Сделала я непоправимое, о чём жалею. Да назад ходу нет. Поэтому предупреждаю тебя, Аннушка, не совершать моих ошибок.

Во-первых, в доме домовой нужен. Помнишь, в детстве с тобой Спиридон играл? Вот он и есть наш домовой. Семейный, вместе с домом родившийся.

Дом наш очень старый, ещё в петровские времена был заложен. Дом-то, понятное дело, перестраивали, а фундамент как был, так и остался. Потому и домовой у нас не пришлый, а изначальный.

Прогнала я его, Аннушка, – это мой грех. Но не могла по-другому. Тебе его найти надо и вернуть. Иначе ни жизни тебе не будет в нашем доме, ни счастья. Закончишь, как я, во тьме и страхе. Главное – найди его. А уж как вернуть, он тебе сам расскажет.

Во-вторых, как силу мою получишь, береги, понапрасну не расходуй. Она у нас яркая и пахучая, зло может приманить. Как со мной случилось. Беспечная была, за что и поплатилась.

В последнее время связалась с (имя, написанное Матрёной, было зачеркнуто-перечёркнуто), обещал одно, а получила я другое. Мысли путаются, воля вместе с силой уходит к этому упырю проклятому. Берегись, Аннушка, тёмных людей! Что бы ни обещали они, какие горы золотые и жизнь красивую ни сулили, не поддавайся. Пишу обо всём, что знаю, в моменты просветления. Остатки силы по дому собираю, всю нечисть в немтыри отправила, чтоб самой хватило. Только бы успеть для тебя всё записать!

Помимо тетрадок, оставляю тебе Книгу Силы. В ней все секреты ведьминские записаны – как силой управлять, как ворожить, там я нашла, как домовому от дома отказать. Много чего есть. Знания тайные и страшные. Береги эту книгу пуще глаза! Попадёт в чужие руки – беда будет большая. Книгу узнаешь, она приметная – в лиловом бархате, с деревянными резными застежками. Дерево не простое – рябиновое. Рябина – чудо-дерево, сдерживает силу книги. Рябинка – твоя подружка. Для ведьмы первая помощь. Если захочешь силу спрятать, выпей рябинового чайку. Иногда это надо.

Теперь про домового, Спиридона. Как отыщешь, Аннушка, с ним ухо востро держи. Не просто так я от него избавилась. Узнала про него (опять зачеркнуто). Испужалась, с собой не совладала. Вот и наделала делов. Ну, раз так судьба сложится, вернется он, уж сама о себе позаботься. Я ничем не помогу. Только советом и предупреждением».

Анна подняла голову от тетрадки. Афанасий давно доел калину, вылизал оставшийся мёд и спрятался в своем углу. Матрёна писала загадками, нет бы прямо написать: «Спиридон ворует яйца, а Шуршуня – молоко». Всё понятно, что делать и за чем смотреть. А тут… О чём предупреждала бабушка? Что такого она узнала о Спиридоне, что избавилась от него, загубив себя? Раз так всё серьёзно, то почему настаивает, чтобы Анна вернула? Значит, есть надежда на хороший исход.

Анна села в кресло-качалку, устроилась поудобнее и снова открыла тетрадку.

«В сундуке я собрала всё, что тебе понадобится на первых порах. Потом сама себе заготовок наделаешь, артефактов наберёшь. Склянки с настойками от разных хворей, используй смело, сколь бы лет ни прошло. Найди зелёную тетрадку, там все рецепты и как применять. Лиловую книгу читай осторожно. Сильная она. Почувствуешь, что затягивает, али голова болеть начинает, либо ещё какое-то недомогание – закрывай и неделю не трогай. И рябиновый чай пей. Ещё раз повторю – береги книгу!!! Спиридону её не показывай. Не искушай. Помни, ты одна за всё в ответе. С тебя потом спросится.

Ещё оставляю тебе венчальное платье. В нём семь поколений ведьм замуж выходили. И тебе тоже в нём к венцу идти. Платье не простое. Сшито из паутины Афанасия, хозяина чердака. Понапрасну не надевай его, а только лишь для того, с кем согласна по жизни рука об руку идти. Больше ничего писать не буду. А то испужаешься почём зря. Время придёт, сама всё поймёшь.»

Тетрадка вырвалась из рук и взмыла вверх. Анна в недоумении подняла глаза. Тетрадь висела в воздухе, страницы перелистывались сами собой. Казалось, кто-то невидимый читал бабушкину тетрадь.

Анна потянула носом – пахло свежеиспечённым хлебом. Сразу захотелось есть, живот радостно отозвался согласием.

– Спиридон, тебе не стыдно подкрадываться?

В воздухе загорелись сначала два разноцветных глаза, потом проявился сам домовой.

– Не стыдно. Кто знает, что там бабка про меня понаписала. Мало ли, настроит тебя против, и останусь я опять неприкаянным.

– Вон ты как обо мне думаешь, Хозяин! Думаешь, раз я Матрёнина внучка, то и поступать, как она буду? Может потому и тетрадку не даешь читать? Ты где пропадаешь? Как там Шуршуня сказал, «кошачьи свадьбы»? Уж не захотел ли ты меня из дома выжить да новую Хозяйку найти? – Анна кричала и не могла остановиться. Ей были неприятны её же слова, но загадочные намёки Матрёны сделали своё дело – заронили в сердце тень подозрения.

Спиридон с минуту наблюдал за истерикой разбушевавшейся ведьмы, вздохнул и ткнул пальцем Анну в лоб. Анна мягко осела на руки домового.

– Прости, Анна Николаевна. Тебе надо отдохнуть. Афанасий, принеси, чем укрыть хозяйку. Не лето тут у тебя, из окна тянет.

– Тянет, конечно тянет. Я вона охрип аж. А Хозяину дела нет. – Афанасий, привычно ворча, притащил мягкий светло-серый плед с причудливым узором. – Вот, одеялко на досуге сплёл, думал Хозяйке, как представлен буду, подарю. Хоть поздно, но пригодилось.

– Ладно, не ворчи. Сказал же – виноват я. Видишь, Анна к тебе сама пришла. И подарок твой сгодился. Пущай поспит немного, а то нервы что-то у ей шалят. Наверное, весенний авитаминоз.

– Это у тебя авитаминоз. Вернее этот, как его…

– Но-но-но! Лишнего не говори! Болтать – болтай, да язык придерживай.

– Сам придерживай. И не только язык, – Афанасия было уже не остановить, перепалка набирала обороты. – Наплодишь котят, ходи их потом пристраивай.

– Не напложу, я аккуратно,– оранжевый глаз озорно подмигнул. – Афанасий, дай мне, добру молодцу, погулять!

– А то ты пока скитался – не нагулялся!

– Всяко бывало, не спорю, не монах. Но, посмотри, какая нынче весна! Дай хоть в кошачьей личине по крышам побегать.

– Тьфу на тебя, греховодник! Стыдобы кусок. В деревне все домовые как домовые, сидят на печках и балалайку тренькают, и только наш с кошаками на крышах песни орёт. Тоже мне «неформал», растудыть твою тудыть! Делай, как знаешь. – Афанасий махнул ручкой и поковылял к себе.

Анна, укрытая невесомым тёплым одеялом, спала в кресле. Спиридон, отодвинув в сторону стоящие на столе склянки, по-турецки взгромоздился на столешницу и стал читать бабкины тетрадки.

Время от времени он многозначительно хмыкал, иногда поглядывал на спящую Анну, пару раз глаза загорались рубиновым светом. Когда была перевёрнута последняя страница, уже совсем стемнело. Спиридон щёлкнул пальцами, подкинул к потолку светящийся шарик.

– Афанасий, поди сюдоть на минуту. Только тихо, Хозяйку не разбуди.

Когда чердачный появился, домовой протянул пару тетрадок.

– Вот возьми эти. И эту ещё. Спрячь и хозяйке не показывай, только в самом крайнем случае, если со мной что случится. Или иного выхода не будет. Покамест не надо ей кое-что знать.

Афанасий молча кивнул. Он понимал, есть вещи посерьёзнее словесных дуэлей. Хоть и обижался на Спиридона за невнимательность, но доверял и был предан ему, Хозяину дома.

Спиридон долго смотрел на Аннушку, потом аккуратно поднял её с кресла, и оба исчезли.

14. Огненная Масленица

Широкое колесо крутилось в небе, пылая огнём. Языки пламени заставляли закрываться от жара, отворачиваться и искать прохладу в тени. Но тени не было. Везде, куда бы Анна не повернулась, было это адское пылающее колесо. Откуда-то издалека послышался истошный крик:

– Масленица! Масленица-а-а-а-а…Ку-ка-реку!

Колесо запнулось, остановило сумасшедший бег и слетело с неба на землю. Немножко попрыгав, успокоилось. Пламя утихло. Перед Анной в грязном крошеве из земли и снега лежало обгоревшее колесо телеги. Анна наклонилась, пальцы коснулись обуглившегося дерева, но чья-то рука отдернула колесо от неё. Анна подняла глаза: перед ней стоял Тимур, прижимая чёрное колесо к груди.

– Не твоя это судьба – моя, – чёрные глаза смотрели куда-то вдаль, мимо Анны.

Тимур повернулся к Анне спиной и пошёл прочь, вскоре его поглотил плотный белый туман. Анна осталась одна среди молочного марева. Откуда-то потянуло гарью и чем-то сладко-тошнотворным. Сглотнув горькую слюну, Анна огляделась – кроме мартовской серо-коричневой грязи под ногами, её окружало белое ничто. В одном месте туман сгустился, принимая очертания человеческой фигуры. Анна потянулась к ней, узнавая.

– Бабушка!

– Иди отсюда, чего пришла? Не время тебе ещё, – поджала морщинистые губы Матрёна. Выцветшие глаза смотрели строго.– Иди.

– Да куда идти-то, бабушка?

– Ты домового нашла, как я наказывала?

– Нашла, бабушка, нашла.

– Вот к нему и иди. – Матрёна махнула рукой, то ли прощаясь, то ли указывая направление, и растворилась в тумане.

Анна нерешительно постояла и тихонько позвала в туман:

– Спиридоша-а-а… Спиридо-о-н!

Туман завертелся вокруг Анны, сматываясь в осязаемый кокон, который подхватил её и швырнул на землю. Но вместо мёрзлой земли спина ощутила мягкую упругость кровати. Аннушка проснулась.

– Звала, засоня? – оранжевый глаз смотрел, весело прищурившись. – Вставай, заутракать пора. На работу опоздаешь!

– Спиридон, мне сон ужасный снился. Будто я… – тёплая ладонь закрыла ей рот, не давая говорить.

– Тс-с-с, молчи. Плохой сон надо на текущую воду рассказывать. Иди умойся, и трижды повтори: «Куда вода – туда и сон». Поняла?

Анна покивала головой, ладонь освободила её. Домовой, смешно наморщив нос, подмигнул весёлым оранжевым глазом, но другой, ставший почти синим, смотрел серьёзно и настороженно. Спиридон ещё раз приложил палец к губам, призывая к молчанию, и вышел из комнаты.

Ледяная кристальная вода принесла Анне облегчение, смыла ночные страхи, очистила разум от мути.

На столе в кухне высилась стопка блинов, блестящих от масла, рядом стояла вазочка варенья, сметана и мёд. Довершал всё это великолепие старинный самовар. Домового нигде не было видно.

Анна налила себе чаю. В нос ударил терпкий запах смородинового листа, лимонной мяты и иван-чая. Не кофе, но с блинчиками самое то. Особенно после тягостных снов.

В доме царила тишина раннего утра. Серый рассвет обещал пасмурный день, с неба срывался мелкий снежок. Словно и не было вчера солнца и весеннего тепла.

Проглотив пару тонких, словно бархатных блинчиков, Аннушка побежала на автобус. Понедельник – день тяжёлый.

Домовой, присев на подоконник, из окна смотрел ей вслед. Он не морщил смешно нос, не подмигивал оранжевым глазом. Взгляд его был задумчив и мрачен. Пропажа книги тревожила и пугала домового. Он видел мельком этот фолиант у Матрёны. Бабка никогда не давала его Спиридону, и без нужды старалась не показывать. Спиридон помнил последствия колдовства по Книге Силы, навсегда врезались в память муки, которые испытал, чувствуя, как рвутся связи с домом, как он лишается корней, его вскормивших. Душа рвалась на части, ломая кости и растягивая жилы. Спиридон понимал, что второй раз он этого не выдержит. Книгу надо было вернуть. Но как? Он предполагал, что книга без ведьмы, которая является ключом к многим колдовским секретам, для кукловода будет бесполезна. Кукловод придёт еще. И придёт за Анной. Мысль об этом ввергала его в страх на грани с паникой. Он не знал, чего больше страшится потерять – вновь обретенный дом или его Хозяйку.

Анна была ему дорога ещё будучи любопытной маленькой девочкой с тоненькими косичками. Её чистота и наивность будили желание защищать и оберегать. Девочка выросла, превратилась в настоящую ворожею, обладающую сильной магией. Когда её сила опутала его с головы до ног, вросла в нервы и растворилась в крови? Не тогда ли, когда слоняясь без дела по улицам города, он случайно толкнул женщину, похожую на серую невзрачную мышку, спешащую куда-то? Она недовольно поморщилась, потёрла ушибленный локоть, но на его извинения не ответила хамством или недовольным цоканьем языка. Улыбнувшись, опустила глаза, кивнув в знак принятия извинений. На мгновение он коснулся её руки, сразу отдернул свою, но было поздно – мириады частиц силы, дремавшей в ней, почуяли его, стали заполнять оборванные связи. С удивлением он ощутил знакомую и родную энергию своего дома. Эта женщина неопределённого возраста была связана с ним. Но как?! В семье было всего три женщины. Он знал, что Матрёны уже не было в живых. Её дочь? Спиридон помнил дочку Матрёны – маленькую нервную женщину, пугающуюся и ненавидевшую проявления тайной жизни дома. Вспомнил, как однажды решил поиграть с ней, ещё девочкой. Увидев его, девчонка зашлась в истерике, вздрагивала потом от каждого шороха, просыпалась по ночам. Матрёна поила её заговоренными от страхов травами, но всё было бесполезно. Даже святая вода не помогла. Нет, это не могла быть дочь Матрёны. Значит – внучка? Аннушка? Та маленькая егоза, которой он рассказывал на ночь сказки и показывал созвездия? Почему она превратилась в серую бесцветную мышь?!

Спиридон не стал пугать её, приставая на улице с разговорами, но навёл справки. Оказалось, что у Анны появилась сестра, родившаяся после его изгнания. Но она жила в городе, счастлива замужем и была мамой трёх мальчишек-погодков. Встреченная им женщина была пропитана энергией дома. Значит не сестра. Его подозрения подтвердились. Аннушка, его Аннушка жила в доме-калеке и была несчастна, медленно превращаясь в тень Матрёны. Она жила в доме без домового, ломая себе судьбу. Спиридон понял, что время пришло – настала пора ему вернуться. И тогда он купил билет на автобус.

Впоследствии он удивлялся, как легко мог читать её мысли, как всегда знал, чем она занимается, стоило только подумать о ней. А думал он об Анне постоянно, вызывая насмешки Шуршуни и Ошани. Когда Анна ворожила, кровь по его жилам начинала течь быстрее, казалось, что она кипит, бродит, как созревшее вино. За те триста с небольшим лет, которые он прожил, такое с ним случилось впервые. Ни одна Хозяйка не вызывала в нём столько трепетного восторга, такого пьянящего ощущения связи с матерью-землей, единения с миром. Её энергия напоминала бурлящую студёную реку, в которой он тонул каждый раз. Он пил эту реку, отдавая силу дому, чувствуя, как зарастают раны, причиненные Матрёной им обоим, и не мог насытиться. Шуршуня опасался, что Спиридон привыкнет, начнет использовать это во вред Анне, не сможет остановиться и погубит её. Спиридон отмахивался, но понимал, что не сможет жить без Анны так же, как и без дома. Сейчас над Анной нависла туча. И Спиридону было страшно. Поэтому он собрал нечисть на субботник, укрепляя охранные чары дома.

Целый день домовой вместе с прочей домашней нечистью проверяли все углы, закутки и лазейки. В некоторых местах появилась новая паутина, где-то замазали и побелили трещины, поменяли пару досок в полу, в укромных углах обновили пучки чертополоха. Дом готовился к осаде.

Масленичная неделя прошла спокойно. Анна даже попыталась напечь блинов, но, разбалованная домовым, забыла все рецепты. Пришлось Спиридону вмешаться и спасти ужин. Они смеялись и дурачились, подтрунивая друг над другом. Шуршуня вылез из-за печки, улыбаясь в патлатую бороду, тихонько наблюдал за Хозяевами, тренькал на балалайке незатейливую мелодию. В какой-то момент Анна уловила мотив, накинула на плечи любимый узорчатый платок и подперев голову рукой, тихонько запела:

– Матушка-земля, белая березонька,

Для меня – Святая Русь, для других – занозонька.

Сколько мне ещё годочков у кукушки поспрошать,

Про любовь свою девичью на ромашке погадать.

В сенцах сидели Ошаня и огородный Пугалко, на ступеньках крыльца примостилась кикимора, сложив ладошки-веточки на острых коленках.

– Дедо, как думаешь, будут они вместе? – кикимора повернулась к Ошане, сверкнув в темноте брекеттами.

– Тут и думать нечего – нельзя им, – Ошаня достал осиновый гребешок – Иди, я тебе косы расчешу, а то ходишь как анчутка.

– Эх, жалко их. А почему нельзя-то? – не отступалась кикимора, пересев поближе к сенному и подставив под гребень свалявшиеся за зиму патлы.

– По качану. Вот пристала! Одно слово – кикимора.

– Ошаня, ну что ты на девочку ругаешься, – подал голос Пугалко. – Никто точно не знает, что может случиться. Но чтобы ведьма и домовой… – Огородный с сомнением покачал головой с торчащими в разные стороны веточками с набухшими почками. – Такое если и было, то не на нашей памяти.

На небе одна за другой зажигались звёзды. Мартовская изморозь рассеребрила перила крыльца, обновлённые жерди ограды, длинные ветви березы. Алая ленточка грустно поникла, растеряв свой брусничный румянец.

В субботу к Анне заглянул глава поселковой администрации в сопровождении заведующей клубом, дородной тётеньки с косами, уложенными короной вокруг головы. Гости пригласили Анну на праздник, поинтересовавшись, сможет ли она спеть на самодеятельном концерте. Откуда они прознали, что Анна хорошо поёт, осталось загадкой. Но приглашали так настойчиво, что Аннушка согласилась.

Остаток дня и вечер она провела с ниткой и иголкой – шила себе сарафан из найденного в шкафу отреза кумачёвого ситца и большого мотка жёлтой тесьмы.

– Аннушка, ты волощи как убелёшь? В плищёщку? Али площто жаплетёшь? – с печки подал голос Шуршуня.

– Пошто ей такую красоту прятать? Пусть распустит по спине.

– Да ну, Спиридон, непривычно мне с распущенными-то. Неудобно как-то. Вроде уж не девочка.

– Ты – ворожея, у тебя сила в волосах. Люди почему тебя спеть попросили? Чтобы ты зиму прогнала, а весну приманила. Беды и болезни отвела. Распусти косы, Аннушка, не таись.

– Да откуда-ж они узнали, что я ворожить умею?

– Ниоткуда, а душой почувствовали. Ты думаешь, твоя ворожба только на меня действует?

– На тебя? Как это? – Анна от удивления даже оторвалась от шитья.

– Ну… я-ж существо волшебное, ворожбу чувствую, – зарделся домовой, потемнев глазами.

– Аннушка, ты енто шущещтво волшебное не шлушай, болтаить шам не жнамо што. А токмо когда ты поёшь, вождух чище штановица. Дюже холошо! А волощья лащпущти, уважь Хожаина.

– Ладно, если так лучше, распущу.

Прощёное воскресенье против всей недели заиграло ярким солнцем, разбудило синичью свирель, капелью засверкало на оставшихся сосульках.

Поселяне готовились провожать Масленицу. В центре площади возле сельсовета установили сцену, по периметру – длинные столы для блинного угощения, привезли из музея громадный трехведёрный самовар, пригласили из города депутата, за которого осенью ходили голосовать всем посёлком. Депутат обещал выделить новый автобус и добиться оснащения библиотеки компьютером, однако важные дела после выборов никак не давали выполнить наказы избирателей. Народный избранник приехать не смог, но отрядил своего помощника и прислал с ним штук пятьсот блинов. На кой местным жителям блины, когда они и сами их могли напечь, было непонятно, но забота грела душу.

На пустыре за администрацией соорудили громадное чучело Масленицы. Чучело стояло со среды, радуя днём детвору и пугая в сумерках вороньё. Сегодня к нему привезли три канистры бензина.

Концерт удался на славу. Заведующая клубом, нарядившись не то бабой на чайнике, не то самой Масленицей, объявляла номера, перемежая их прибаутками из детского сценария. Один номер сменял другой. Дети из танцевального кружка весело танцевали под «Золотое кольцо», народ лакомился депутатскими блинами, люди пели, плясали, водили хороводы.

Приближалось время выступления Анны. Она стояла позади сцены в новом красном сарафане, расшитым по подолу жёлтыми узорами – кругами и зигзагами. Волнистые распущенные волосы водопадом струились по спине, украшенные цветками мать-и-мачехи. Аннушка вспомнила, как Спиридон принёс в пригоршне мелкие жёлтенькие цветочки с чешуйчатыми стебельками. Их насобирала под плетнём кикимора. Домовой сам вплёл их Анне в прическу. Его руки аккуратно и ласково перебирали её локоны, закрепляя цветок за цветком. Аннушка хотела бы сидеть так бесконечно, ощущая нежные прикосновения к голове. Но вот последнее маленькое солнышко нашло своё место, на плечи легла привычная тяжесть рук домового.

– Всё будет хорошо, голуба душа, всё будет хорошо, – тёплое дыхание защекотало затылок, волнение улеглось. – Иди, Аннушка, провожай Масленицу.

– Ты придёшь?

Спиридон отрицательно мотнул головой:

– Енто твоя ворожба. Моя территория здеся. Иди, и ничего не бойся.

Стоя за сценой в ожидании своей очереди, Анна почувствовала, что волнение и страх возвращаются. Она никогда не выступала перед чужими людьми. Одно дело – петь дома под аккомпанемент балалайки домового, где зрителями были только домашние духанцы, и совсем другое – для односельчан, которые совсем недавно её даже не замечали, принимая за Матрёну. Ног коснулось что-то мягкое и пушистое. Большой рыжий кот с разноцветными глазами тёрся о них и успокаивающе тарахтел.

– Спиридончик, ты пришёл всё-таки! – Анна подняла кота на руки, уткнулась носом в кошачью мордочку, чмокнула в полоски между ушей. – Спасибо, – прошептала, прижимаясь к шелковистой мягкой шубке.

Анна немножко стеснялась мудрого и обаятельного домового, который помнил ребёнком её прабабушку, а выглядел как мечта всех её подруг. Иногда он так смотрел на неё, что щеки начинали пылать, а дыхание сбивалось. Когда мечты уносили её в романтические дали, Анна напоминала себе, что её жизнь – лишь миг на часах жизни домового. Она промелькнёт, как падающая звёздочка на его небосклоне, и исчезнет, словно и не было. А он, Спиридон, изначальный домовой, останется всё таким же – с разноцветными лукавыми глазами и ямочками на щеках. Печаль укрывала её сердце, и с каждым разом думать об этом было всё невыносимее. Но когда Спиридон принимал облик кота, ей становилось спокойно и легко. Она помнила маленького котёнка, которого ей отдал прохожий. И относилась к нему, как к домашнему питомцу.

– Ай! – острые кошачьи когти впились ей в руку. – Прости, конечно ты не питомец.

Кот глянул на Анну разноцветными глазами, потёрся мордочкой о её щёку, и вывернувшись из рук, исчез. Объявили выступление Анны.

Она пела о весне, которая принесла тепло и солнце, пела о надежде, которая рождается вместе с первыми весенними цветами, пела о любви, которая сильнее всего на свете. Её голос, чистый и сильный, разносился над притихшей толпой, как колокольный звон. Казалось, он и правда очищает воздух. Анна пела, а взгляд её тонул в глазах стоящего позади зрителей мужчины. Оранжевый глаз сиял, как маленькое солнце, а голубой становился серым, когда на небе появлялась тучка. И сейчас Аннушка пела для этих разноцветных и таких дорогих ей глаз.

Когда стихла последняя нота, несколько мгновений стояла тишина, потом зрители разразились аплодисментами.

В это время на пустыре вспыхнуло громадное чучело Масленицы, Анна хорошо видела его со сцены. Жуткий крик боли разнёсся по округе. Люди в недоумении оглядывались, пытаясь понять, кто кричит так страшно. И только Анна, замерев от ужаса, смотрела на горящий факел – на кресте горела не кукла, а человек. Жертва была распята на крестовине чучела и одета в её одежды, на голове был мешок, служивший Масленице лицом. Поэтому никто не обратил внимания, что под старой одеждой не солома, а человеческое тело.

Люди, наконец, увидели случившуюся трагедию и кинулись на пустырь. Несколько мужчин повалили столб, пытаясь сбить огонь, но было уже поздно. Человек затих.

Твёрдая и сильная рука взяла Анну за локоть. Над ухом раздался голос домового:

– Пойдем отсюда.

Анна позволила Спиридону увести себя. Перед глазами стояло жуткое зрелище, а в памяти крутилось огненное колесо из ночного кошмара. Огненная Масленица.

15. Отпевание ведьмы

Пройдя полпути к дому, Анна вырвалась из рук домового и побежала обратно, туда, где толпился народ, в ужасе замерший над поверженным крестом. Анна опустилась на колени перед распростёртым телом. Кровоточащие ожоги превратили лицо в маску, делая неузнаваемым. Но Анна шестым чувством поняла, кто горел сегодня вместо чучела. Тимур. В лежащем перед ней человеке не было ничего от него прежнего, но это был он.

Анна осторожно дотронулась до плеча, которое меньше пострадало от огня. Потом до лица, лба, груди. Пальцы порхали над ранами, едва касаясь. Анна, закрыв глаза, не обращая внимания на отвратительный запах горелой плоти, пыталась нащупать ниточку жизни. И не находила её. Ворожея вдохнула поглубже, потянулась к земле-матушке. Там, где горел страшный костер, земля оттаяла. Анна разулась и босыми ногами встала в центр пожарища. Нежные подошвы ощутили просыпающуюся силу земли. Анна подняла руки навстречу солнцу, чей луч на мгновение выглянул из-за туч, ладоней коснулось ласковое тепло. Ледяная сила земли и живительное тепло солнца, достигнув Аннушкиного сердца, встретились, соединились в вечном союзе, и, послушные воле ворожеи, устремились вдогонку за душой Тимура. Догнали, ухватили почти растаявшую нить жизни.

Люди, потрясенные случившимся, стояли молча, не делая попыток ни помочь, ни помешать Анне. Словно в трансе она повернулась и пошла прочь, как была, босая, с перемазанными жуткой сажей руками. Кто-то из односельчан поднял забытые туфельки, хотел догнать, но путь преградил высокий светловолосый парень с разноцветными глазами. Покачав отрицательно головой, молча забрал Аннушкину обувь и пошёл вслед за женщиной.

Вдалеке завыли сигналки. Скорая, пожарные и полиция прибыли одновременно.

Спиридон шёл следом за Анной, не делая попыток остановить или заговорить с ней. Сила ошмётками падала на дорогу, оседала на обочине, на заборах, ветвях деревьев, углах домов. Спиридон слышал, как завозилась в домах всякая нечисть, почуявшая дармовую кормежку, и был готов дать отпор самым безрассудным. Но никто не осмелился покуситься на ведунью, следом за которой шёл изначальный домовой. Из-за заборов и углов, из-под залежей валежника и прошлогоднего мусора стали появляться жилые духи всех мастей. Когда Анна и домовой проходили мимо, они склонялись в поклоне, не смея поднять глаза на ведьму, вернувшую человека к жизни. Впрочем, видел этот строй уважения только Спиридон. Анна с остекленевшими глазами шла, не понимая, что делает. Внутренний взор был обращён на Тимура, оставшегося там, среди врачей и полицейских. Она слышала немногословные реплики медиков, ощущала суетливую активность оперативников, но внимание было сосредоточено на сердце, которое она заставляла биться в унисон со своим. Чтобы оживить бывшего возлюбленного, Анна пустила его нить жизни через себя, напоила живительной силой. Какое-то время сердце Анны поддерживало жизнь в теле Тимура. Но вот его сердце глухо стукнуло, потом ещё и ещё раз. «Есть пульс! Носилки, быстро!» – возглас врача скорой дал надежду. Анна некоторое время слушала, как бьется чужое сердце, потом осторожно отстранилась, вернула свои чувства в тело. Ногам было холодно, голова кружилась, и, кажется, из носа пошла кровь. Она стояла у калитки своего дома. Калитка распахнулась, на пороге показалась испуганная рожица кикиморы.

– Проходите, Анна Николаевна, скорее в дом, замёрзнити же! Ох, что же это такое творица-то – всплескивая ручками, суетилась вокруг Анны кикиморка.

Анна посмотрела на охающую девчонку с брекеттами и опустилась на ступеньки крыльца. Перед ней стоял домовой, держа в руках её туфли. Анна хотела что-то сказать, но долго сдерживаемые слёзы разрушили последние барьеры, хлынули, смывая оцепенение и ужас.

Спиридон дал знак баннику топить баню, успокоил кикимору, примостившуюся рядом с Хозяйкой и принявшуюся тоненько, с причитаниями подвывать ей, наказал Ошане, сенному духу, ставить самовар. А сам, оставив рыдающую Анну на попечение кикиморы, принёс с чердака плед Афанасия и пару шерстяных носков.

Укрыв невесомым теплом вздрагивающие плечи Анны, взял из бани тазик с тёплой водой, смыл грязь и копоть с ног ворожеи, надел носки. И только потом слегка погладил Анну по голове, словно маленькую девочку. Эта мимолетная ласка – единственное, что Спиридон мог себе сейчас позволить. Сила, хлеставшая из Анны, грозила ему потерей самообладания.

Наказав кикиморе присматривать за Хозяйкой, ушёл в дом, где Шуршуня, сам не свой, метался по комнате от одного окна к другому, не смея выйти во двор под обжигающий фонтан ведьминской силы.

– Шпилидоша, штощь такое шлучилощь? Пощему Аннушка так щилу лащходоваит?

Спиридон сел за стол и спрятал лицо в ладони.

– Анна второй раз вернула человека к жизни. Тимура, – глухо пробормотал он. – Она подсадила его к себе. Представляешь, что это значит?! Он выпьет из неё жизнь. Всю.

– Штоже-ж делать буим?

– Отпевание. Боюсь, без него никак. Она второй раз вытаскивает Тимура с того света. Первый – когда я его придушил, не сдержался. И вот сейчас. – Спиридон посмотрел на Шуршуню. – Его селяне принесли в жертву солнцу. Надеюсь, случайно. Он умер, а Анна вернула жизнь в тело.

– Ощподя-я-я, да как-жеж енто, а? Мелтвые-то – им энелгии поболе надобно, чем оштальным. Кабы Аннушку-то не попили.

– Не попьют, Шуршуня, не попьют, – Спиридон сжал кулаки до белых костяшек, глаза вспыхнули красным огнём. – Я не позволю.

– Шпилидоша, ушпокойси. Нельжя тибе щичас нелвнищать. Никак нельжя!

– Завари мне чаю, друг. Того, ну ты знаешь. – Красные огни погасли, глаза вернули свой цвет. – А я на чердак, зелье делать.

Пока Шуршуня возился с самоваром, заваривал особый чай с травами, собранными в полнолуние, с травами, собранными на Ивана Купалу, с травами с могильных холмов и древних курганов, Спиридон на чердаке перебирал склянки и пузырьки бабки Матрёны. Раскрытая зелёная тетрадь лежала перед ним на столе.

В кресле расположился Афанасий, внимательно наблюдавший за домовым.

– Ты проводил когда-нибудь этот обряд?

– Отпевание ведьмы? Нет, но прабабка Матрёны меня научила. Говорила, что однажды придётся, и я должен знать, что делать.

– Может, обойдётся?

Спиридон лишь молча покачал головой. Отобрав несколько пузырьков, то и дело сверяясь с записями в тетради, смешал их содержимое и выжидающе посмотрел на Афанасия.

– Афанасий…

Чердачный дух напрягся, мохнатое тело заходило ходуном, щёки надулись, Афанасий схватил кружку с зельем и выплюнул в неё зелёный сгусток. Содержимое кружки вскипело, поднялось пеной и осело.

– Запечатывай, Хозяин.

Спиридон прокусил себе мякоть ладони, струйкой полилась чёрная кровь. Зелье было готово.

– Я пошёл, – Спиридон посмотрел на Афанасия, ища поддержки.

– Давай, Хозяин. Чему быть, того не миновать.

Спустившись в дом, Спиридон сел за стол, поставил перед собой кружку с чаем, приготовленным запечным.

– Соберите всю женскую нечисть. Пусть ведут ведьму в баню, – глухой голос звучал отстраненно.

Пока домовой пил «особый» чай, со всех концов посёлка к дому Анны стекались шишиги, русалки, берегини и домовихи. Омовение ведьмы – женское дело, которое не под силу духам мужеского полу. Аккуратно взяв Анну под руки, завели в баню, выставив оттуда банника. С ворожеей внутри остались только берегини, остальные вышли наружу и расселись кругом вокруг бани. Банник, временно лишённый своего пристанища, присоединился к сидящим в кругу девам, перевернул деревянную шайку и ударил в неё. Это стало сигналом – руки сидящих сомкнулись, нежить издала протяжный вой, тела заколыхались в едином ритме.

Пугалко с кикиморой и Ошаней сложили костёр для мужской части нечисти. Из-за околицы пришёл леший, за ним подтянулся болотник. Банники, домовые, сенные и другие духи всех мастей покинули свои владения, чтобы провести обряд. Их привлекала сила, над которой ведьма потеряла контроль, пьянила, будила заснувшую за зиму кровь. Только уважение к Хозяину ведьминого дома удерживало их, подчиняло его воле.

Когда леденящая душу песня достигла самой высокой точки, в дом вошла главная берегиня.

– Хозяин, – синие глаза горели желанием, манили, обещали, – сонное зелье.

Спиридон молча протянул кружку берегине, не обратив внимания на её призыв. Синева глаз потухла, нежить склонилась в уважительном поклоне и исчезла.

Кружку с зельем внесли в баню и дали Анне выпить. Оно погружало в полусон-полусмерть, вывести из которого мог только тот, чьей кровью было запечатано зелье. Когда Анна заснула, всё стихло. Духи перестали петь, качаться в трансе и прыгать через костер. Плотной толпой стояли между домом и баней и ждали.

Дверь дома распахнулась, на крыльце появился Спиридон. Толпа расступилась. Домовой шёл и собирал силу, которой нечисть щедро с ним делилась, отдавала без остатка то, что впитала перед этим. Облик домового менялся. Человеческие черты расплывались, уступали место истинному облику. На крыльце бани стояло существо с длинной белой шерстью, большими круглыми глазами, руками-лапами, спускающимися ниже колен. Только когтей, длинных и острых, на этот раз не было.

Существо повернулось к толпе и пророкотало:

– К худу или к добру?

Все молчали. Спиридон, замерев, ждал приговора судьбы. Сквозь толпу протиснулся молоденький овинник, родившийся осенью с новой фермой. Белая курчавая шёрстка и остренькие копытца делали его похожим на ягненка.

– К добру, дядько Спиридон, к добру! – тоненьким голоском проблеял малыш. И толпа заскандировала: «К добру! К добру! К добру!». Снова грянул хор. Нежить танцевала в трансе.

Домовой повернулся и зашёл в баню.

Анне было холодно. Она лежала на жестких ледяных досках, спелёнутая, словно саваном, покрывалом из паутины. Каждая клеточка её тела застыла, не в силах шевелиться, жить, дышать. Тяжёлые веки не давали открыть глаза, но внутренним взором она видела столб энергии, бьющей из груди. Синий поток высасывал жизненную силу, Анна равнодушно наблюдала, как умирает. Чувства и желания покинули её, воспоминания растворились. Только лёд и холод. И вечный покой. Анна хотела накрыться этим покоем, как одеялом, исчезнуть в его убаюкивающей пустоте, но что-то мешало ей. Снаружи, за белым туманом бил барабан, заставляя сердце стучать. Ей показалось, что ритм складывается в слова. Анна сделала над собой усилие, стараясь понять смысл.

«Жди, жди, жди» – бил барабан.

«Жду, жду, жду» – отвечало сердце.

Что-то большое надвигалось из тумана.

Большие мохнатые лапы обхватили её, окутали своим теплом. Они скользили по телу, срывая сковывающую паутину, растирали, гладили. Холод стал отступать. Синий фонтан истончился, потом иссяк совсем. Но тело оставалось пустым, лишенным желания жить. Чьи-то губы коснулись её губ, вдыхая живительную энергию. Они обещали, требовали, давали и брали, пробуждая воспоминания о жизни. Ледяная тяжесть могильной плиты исчезла, тело, руки получили свободу. Анна оживала в мохнатой колыбели. Но вдруг всё изменилось. Тяжёлое тело навалилось на неё, вдавило в доски, заставляя сопротивляться и искать освобождения. Сильные лапы сомкнулись на горле, лишая возможности дышать. Анну обуял страх. Вспомнилась бабушка и её советы: «Коль домовой будет тебя душить, спроси его – к добру или к худу».

Анна собрала все силы и выдохнула с последними молекулами воздуха:

– К худу или к добру?

– К добру, – глухо прошептали прямо в ухо. – К добру, Аннушка, к добру, – повторил знакомый голос.

Мохнатые тиски разомкнулись, её обнимали человеческие руки, пахнущие хлебом. Тяжесть исчезла.

– К добру. – Анна почувствовала, как он зарылся лицом в её волосы, вдохнул их аромат и замер. Через мгновение его уже не было.

Анна огляделась в поисках одежды. И долго она тут валялась голая? Наверное, пошла в баню париться и чуть не угорела. Вот и привиделось всякое. Надо будет баннику сказать, чтоб дымоход почистил. Найдя, наконец, свою одежду, вышла из бани. На крыльце сидел домовой в своих неизменных вязанных носках и задумчиво жевал сухой стебель прошлогодней травы.

– Дымоход-то, конешно почистить надо-ть, но ты уж, голуба душа, одна-то в баню не ходи. Даром, что ведьма, баннику один шут, озорничать шибко любит, – оранжевый глаз весело подмигнул. – Что, Аннушка, пошли чай с мятой пить? Я блинов напёк.

– Можно и чай, если с блинами-то!

Когда Спиридон и Анна ушли в дом, на крыльцо бани пришли обитатели двора: огородный Пугалко, кикимора и банник. Они грелись на слабом мартовском солнышке, впитывая распыленные в воздухе остатки дармовой энергии.

Маленькая кикиморка подняла брошенную домовым травинку, потянула носом и спросила:

– А если бы выпало «худо», то что бы было?

– По-разному, – банник пожал плечами. – Кто болеть начинает, кто родных теряет или дом.

– В бане угореть может, али домовой насмерть задушит, – встрял Пугалко.

– Да неужто Хозяин Анну Николаевну задушил бы? Ни в жисть не поверю! – всплеснула ручками кикимора.

Банник хмуро покосился на непоседу:

– То никому не ведомо. Хозяин в истинном обличье не разбирает, кто ему люб, а кто нет. Он выполняет предназначение. А там уж будь что будет.

– Как же он потом бы жил? – пригорюнилась кикимора. В углах жёлтых глаз с вертикальными зрачками появились две большие слезы.

– Да так и жил бы – никак. И нам всем худо было бы, – и помолчав, добавил – неизвестно ещё как повернётся.

– Не задушил бы. Мне Шуршуня шепнул, что Спиридон приказал чай для него на святой воде заварить, – шёпотом раскрыл секрет огородный. – Чтоб, значица, свою сущность в узде держать.

– Дядько огородный, это ж больно, наверное, а? Святая вода – она щиплется, а ежели её хлебнуть…

– Не то слово. Такое только домовым под силу, и то не каждому. Видать Хозяин очень нашей Аннушкой дорожит, что из-за неё такие муки принимает.

Кикимора вздохнула, вытерла морщинистыми кулачками слёзы и, подперев ладошкой щеку, задумалась. Длинный, страшный, суматошный день подходил к концу. Впереди был Великий Пост.

16. Кукловод

В реанимации ожогового отделения в одной из палат лежал обгоревший человек. Опутанный проводами, которые поддерживали едва теплившуюся жизнь, он представлял ужасное зрелище. Пострадавший пока не пришёл в себя. Организм, спасаясь от невыносимой боли, отключил сознание.

Лечащий врач раздражённо кинул трубку старого телефонного аппарата. Сегодня это уже пятый человек, кого интересовали подробности вчерашнего происшествия. Врач и сам хотел бы знать, как можно было среди бела дня в присутствии толпы людей привязать вместо чучела живого человека и поджечь.

– Аркадий Леонидович, – в дверях появилась дежурная медсестра, – Вас там спрашивают.

– Кто опять?!

– Полиция. По поводу этого, обгорельца.

– Зови, – врач подавил раздражение. С полицией спорить бесполезно.

В ординаторскую вошёл мужчина лет шестидесяти с цепким взглядом прищуренных глаз. Одет он был в штатском. Кожаная куртка, серый джемпер, джинсы. В руке держал чёрную пластиковую папку для документов.

– Вы полицейский? – Аркадий Леонидович недоверчиво окинул взглядом вошедшего.

– Да, добрый день, – вошедший достал красную корочку удостоверения. – Капитан полиции …

Дальнейшего Аркадий Леонидович не разобрал. Перед глазами поплыло, к горлу подступила тошнота. Неужели шаурма, съеденная в обед? Аркадий откинулся в кресле, вытер выступившую испарину. Что он должен был сделать? Ах да, показать капитану больного.

– Пойдёмте, я вас отведу в палату.

– Не трудитесь. Я сам дойду. Какая, вы сказали, у него палата?

– Триста пятая.

– Спасибо. Отдыхайте, вы неважно выглядите.

Капитан в штатском ушёл, Аркадий Леонидович налил из графина воды, едва не расплескав содержимое, сделал несколько глотков. Вроде полегчало. Тошнота отступила, в голове прояснилось. Стены перестали колыхаться, как от ветра.

– Аркадий Леонидович, – на пороге мялась медсестра. – Там…

– Ну что ещё?!

– Полицейский.

– Он же пошёл в триста пятую.

– Это другой полицейский.

– Ещё один? Они что, друг за другом ходят?

Медсестра пожала плечами. Аркадий Леонидович обречённо взглянул на стопку историй, потом перевел взгляд на медсестру.

– Зови.

В кабинет вошёл парень лет тридцати. Куртка, джемпер, джинсы. В руке – папка. «Близнецы, что ли?» – невпопад подумал врач.

Парень решительным шагом пересёк ординаторскую и ткнул в лицо корочку.

– Капитан полиции Медведев Михаил Михайлович. Можно задать вам несколько вопросов по поводу вашего пациента Рустамова Тимура Магомедовича?

– Ваш коллега уже спрашивал про него. Или вы из другого ведомства?

– Коллега? – капитан непонимающе уставился на врача. – Я никому не поручал…

– Ну как же. Лет шестьдесят, куртка, папка. Корочка. Я так и подумал, что вы вместе.

– Он представился?

– Да, капитан полиции… – Аркадий Леонидович попытался вспомнить что говорил первый капитан, но опять вернулась тошнота. – Й.. Я не помню…

Парень с сомнением посмотрел на побледневшего врача.

– Вам нехорошо? Может воды?

– Спасибо, у меня тут уже налито, – глоток, второй, третий. Тошнота опять пропала. Что за чёрт? – Так что Вас интересует?

– Рустамов. Тимур Магомедович. Поступил вчера с сильными ожогами. Мне надо узнать, как его состояние, пришёл ли он в себя, и когда я смогу с ним переговорить?

– К сожалению, пациент находится в тяжёлом состоянии. В себя не приходил. Но жизненные показатели стабильны. Сейчас подключён к системе жизнеобеспечения. Так что, боюсь, Вам с ним переговорить не удастся.

Дверь в очередной раз распахнулась, на пороге показалась медсестра.

– Аркадий Леонидович! – истерические нотки в её голосе заставили сидящих в кабинете мужчин напрячься, – обгорелец… Рустамов пропал!

– Как – пропал?! – в один голос воскликнули врач и полицейский.

Палата была пуста. Кровать ещё хранила отпечаток тела, одеяло было откинуто, провода системы жизнеобеспечения валялись на полу, электроника уныло смотрела тёмными экранами. От кровати до двери вилась дорожка красных клякс. Судя по всему – кровь из открывшихся ран. Пациента нигде не было.

Капитан Медведев повернулся к Аркадию Леонидовичу.

– Вспоминайте, кто к вам приходил до меня? Всё, что помните. Каждую мелочь.

Антон Леонидович сглотнул вставший в горле комок. Такого в его практике ещё не случалось.

В подвале загородного особняка была оборудована точная копия палаты реанимации: кровать, система искусственного жизнеобеспечения, даже тумбочка возле кровати была в наличии.

В кровати опутанный проводами лежал Тимур. На экране чертила зигзаги его нить жизни.

Напротив в глубоком кожаном кресле сидел недавний посетитель Аркадия Леонидовича. Взгляд с прищуром, серый свитер, джинсы. На тонких губах змеится довольная улыбка, длинные нервные пальцы переплетены.

– Потерпи немного. Она придёт за тобой. Обязательно придёт! – взгляд упал на книгу в лиловом бархатном переплете с деревянными застёжками, – и за тобой тоже. Скоро вы встретитесь!

Тишину разорвал хриплый каркающий смех. Чёрные веки Тимура дрогнули, из-под застывшей корки к виску пролегла влажная дорожка.

Капитан полиции Медведев Михаил Михайлович сидел в Управлении и докуривал пятую сигарету. В горле першило, желудок сжимался голодными спазмами. Это дело завело в тупик капитана. Врач в больнице ничего сказать не смог. Как только речь заходила о загадочном посетителе, представившимся капитаном полиции (надо же, даже звание совпало), бледнел и собирался упасть в обморок. Оставив врача на попечение медсестры, Медведев уехал ни с чем. Вызванная опергруппа тоже ничего определённого сказать не смогла. Следы Рустамова обрывались на пороге палаты. Собака скулила и поджимала хвост, кинолог виновато разводил руками. Записи камер наблюдения, все, как одна, пестрили «войной микробов». Случай резонансный, на карандаше у начальства, а тут ещё и пропажа пострадавшего при невыясненных обстоятельствах. Попахивало служебным несоответствием.

Капитан в очередной раз просматривал протоколы опроса очевидцев. Одна деталь зацепила его внимание. Судя по расположению места происшествия и деревенского праздника, чучело было видно как на ладони со сцены на площади посёлка. Там в это время шёл концерт. Значит, на сцене кто-то выступал. Капитан порылся в бумагах – вот, сценарий. «Мельникова А.Н. Песня «Весна-красна». Это последнее выступление в концерте. Значит, на сцене она и была. Должна была первая увидеть случившееся. Михаил ещё раз переложил листы. Протокола опроса Мельниковой А.Н. не было. Он сам выезжал на место преступления. И не помнит никакой певицы. Странно, что никто не подумал найти и опросить того, кто видел всё с самого начала. Капитан потянулся к пачке сигарет, передумал, глянул на часы и взял ключи от машины. Он успеет смотаться в посёлок и найти эту Мельникову А.Н.

В дверь кабинета тихонько постучали, на пороге появилась женщина. Большие карие глаза тревожно смотрели на капитана, на бледном лице лихорадочно горел румянец, длинные волосы были заплетены в пышную косу, из которой выбивались каштановые завитки. Женщина помедлила, потом решительно подошла к столу капитана.

– Добрый день. Я… – посетительница чуть запнулась. – Меня зовут Мельникова Анна Николаевна. Я пришла по поводу, – её голос дрогнул, в нём послышалось волнение, – Рустамова Тимура Магомедовича.

Капитан, уже собиравшийся уходить, медленно сел, придвинул к себе бланк протокола, взял ручку и взглянул на стоящую перед ним женщину:

– Я вас слушаю.

Его голос был ровным, ничего не выдавало в нём удивления и радости от так кстати заявившейся свидетельницы. Дело, похоже, сдвинулось с мёртвой точки.

– Дело в том, что… – руки женщины с изящными тоненькими пальцами беспокойно теребили ручку сумки. Она заметила взгляд капитана, замерла, потом глубоко вздохнула, её руки успокоились и расслабленно легли на колени. – Дело в том, что Тимур Рустамов – мой знакомый. Мы встречались.

– Встречались? А сейчас?

– Мы расстались. Вернее, он уехал и больше не приезжал.

– Что он делал в минувшее воскресенье у вас в посёлке? Приезжал к вам?

– Нет, я его не ждала и не знала, что он приедет. Я пела. На концерте. И когда песня закончилась, чучело… он… – голос её прервался, в глазах показались слёзы.

Михаил Михайлович торопливо налил стакан воды. Он терпеть не мог женских истерик.

– Анна Николаевна, скажите, вы, когда пели, видели, кто подходил к чучелу? Может заметили что-то необычное?

– Н-нет, я не смотрела туда.

– Что вы сделали потом?

– Потом? Я … побежала вместе со всеми, но мне стало плохо и я ушла домой. А сегодня в новостях я узнала, что это был… Т-тимур. И пришла к вам.

– Анна Николаевна, в каких отношениях вы были с пострадавшим после расставания? У вас были ссоры, конфликты? Почему вы расстались?

– Ссоры? Ну, иногда. Он был очень, понимаете, … ревнивым.

– Ревнивым, значит? И к кому он вас ревновал?

– Ни к кому, – тёмные глаза распахнулись и растерянно глянули на капитана. – У меня никого… никто… не мог…

Капитан видел, что какая-то мысль пришла ей в голову, и, как ищейка, взял след.

– Подумайте хорошенько, может кто-то всё-таки имел на него зуб? Кому он мог перейти дорогу?

Анна отчаянно помотала головой.

– Нет, никто. Понимаете, он просто ревновал. На пустом месте. Мы с ним ездили на лыжах кататься, так он даже к мужчинам в столовой ревновал.

– Почему вы с ним расстались?

– Он… уехал.

Врёт. Почему они всегда врут? Мужик приехал к ней из города, и его сожгли вместо чучела в этом же посёлке. И не надо говорить, что это совпадение. Раздражение поднималось в капитане горькой волной.

– Когда вы видели его в последний раз?

– В последний? Недели две назад, ещё в феврале.

– Почему он уехал?

– Ну…

– Вы поссорились? Он вот так просто взял уехал, и вы больше не виделись? Вы не ссорились, но, тем не менее, решили, что расстались? У вас не возникал вопрос, почему он больше не приезжает? Он звонил вам?

Вопросы, резкие и хлёсткие, сыпались из капитана один за другим, не давая Анне опомниться. Она успевала только отрицательно качать головой.

– Погодите! – звонкий голос резанул капитана по барабанным перепонкам. От неожиданности он замолчал. – Что я вам сделала? Я сама к вам пришла, как только узнала. Я не знаю, почему он оказался у нас в посёлке. Когда он был у меня, то перед отъездом забрал книгу, старинную. Её мне оставила в наследство моя бабушка. Он… украл её и убежал. И больше я его не видела.

– Что за книга?

Анна пожала плечами:

– Я не знаю. Книга лежала на чердаке в сундуке, я даже не знала, что она там есть. Потом, когда он сбежал, увидела, что сундук открыт. Там было письмо бабушки про книгу. А книги не было.

– И вы решили, что он её взял?

– Ну, да.

– Вы обращались в полицию по факту кражи книги?

– Н-нет…

– Так может её там и не было? Бабка напутала что-то? Письмо положила, а книгу нет?

Ответом капитану был ещё один беспомощный взгляд испуганных глаз. Медведев решил сменить тактику и подойти с другой стороны.

– Скажите, а Тимур рассказывал вам о своей работе? Может у него там были конфликты?

– О работе? Он тренер по восточным единоборствам. И всё ещё выступающий спортсмен. Он как-то говорил, что молодые наступают на пятки. А так – ни с кем не ссорился.

Михаил устало бросил ручку на стол. Пустышка. Появление этой клуши ясности не внесло, следствие опять в тупике. Он молча разглядывал сидевшую перед ним женщину. В уголках глаз видны морщинки, на вид лет тридцать пять. Опустил глаза в протокол – тридцать три. Не первой молодости. Но почему-то производит впечатление наивной девочки. Наверное из-за косы. Что этот Тимур в ней нашёл, раз ревновал её к каждому столбу? Вот ей-богу, бабы – ведьмы. Приворожат мужика, он потом на стенку лезет, а им хоть бы хны. Сидят, глазами лупают.

– Анна Николаевна, если вам что-то станет известно об обстоятельствах покушения на гражданина Рустамова, сообщите мне вот по этому телефону.

– Скажите, а я могу его навестить? Я бы хотела узнать, как он сейчас.

– К сожалению, это невозможно.

– Невозможно? Почему? Я знаю, он жив!

– Откуда? Вам известно, где он сейчас?

– Я чувствую.

Ну вот опять.Чувствует она.

– Гражданка Мельникова, если вы не будете четко и по существу отвечать на мои вопросы, я буду вынужден задержать вас до выяснения всех обстоятельств вашей причастности к этому делу.

– Но я отвечаю…

– Итак, вы знаете, где в настоящий момент находится гражданин Рустамов?

– Н-нет… В больнице?

– Нет, не в больнице! – выпалил Михаил, запоздало осознав, что проговорился. Вот чёртова ведьма!

– А где? – большие глаза быстро наполнялись слезами, губы задрожали и скривились. – Он… умер?

– Нет, не умер. Не знаю. Выпейте воды и успокойтесь! Гражданин Рустамов сегодня утром исчез из больницы. Если вам известно его местонахождение, или вы обладаете какой-либо информацией, или причастны к его исчезновению, – не молчите!

– Хорошо. Не буду. До свидания. – Анна встала и покинула кабинет.

Он устало смотрел ей вслед. Затем спохватился, выбежал в коридор, вернул и заставил расписаться в протоколе. Она механически поставила свою подпись и ушла. Капитан задумался.

Анна вышла из отделения полиции. По небу ветер гнал серые тучи, срывался мелкий снег. Зима никак не хотела уходить. Аннушкина песня не помогла.

«Ещё бы, с таким финалом» – отрешённо подумала Анна. Она не знала, с какой целью пришла в полицию. К трагедии она не имела никакого отношения, но сидеть, спрятавшись за дверью дома, и делать вид что ничего не произошло, не могла.

О своих догадках, вернее о версии Спиридона рассказать не могла. Да и чтобы она сказала? «Мой домовой считает, что моего парня сжёг тёмный маг»? Да и так ли это? Анна упрямо гнала от себя мысль о том, что Спиридон как-то причастен… Нет, нет, нет! Он не мог. Тем более так… кроваво и жестоко. «Откуда ты знаешь, как он мог? – шептала гаденькая предательская мыслишка. – Вспомни, как он превратился в зверя. А вдруг решил закончить начатое?» Снег пошёл сильнее. Анна подставила лицо холодным хлопьям. Снежинки таяли на губах, принося облегчение. Аннушка вспомнила, как его губы вдыхали в неё жизнь, поили силой земли-матушки. Разве мог он поступить так страшно?

– Девушка, вам нехорошо?

Анна открыла глаза. Рядом с ней стоял пожилой человек в кожаной куртке и сером джемпере. В руках у него была чёрная папка для бумаг. Наверное, один из сотрудников полиции.

– Нет, спасибо. Всё хорошо.

– Я видел вас в Управлении. Вы приходили к Медведеву? – назвал незнакомец фамилию следователя.

– Да, я свидетель по одному делу.

– По делу Рустамова? Я тоже над ним работаю.

– Да? Правда? Скажите, а вы не знаете, где он сейчас? Капитан мне задавал какие-то странные вопросы.

– Как же, конечно знаю.

– Как его состояние? – Анна была благодарна этому пожилому полицейскому за то, что он не пытался запутать вопросами, а просто разговаривал с ней.

– Пришёл в себя. Вот, еду к нему, чтобы побеседовать.

– Понимаете, – Анна ухватила мужчину за рукав куртки. – Я его знакомая. Мне очень нужно с ним поговорить. Можно мне с вами?

Цепкие серые глаза несколько бесконечных мгновений смотрели на женщину, потом он кивнул:

– Хотя это против правил, но вам я разрешу с ним увидеться.

Анна облегченно выдохнула и улыбнулась. Скоро она увидит Тимура и спросит, кто так с ним поступил, убедится, что опасность миновала.

– Анна Николаевна, я сначала хотел перекусить. Не составите мне компанию? Тут есть симпатичное кафе.

«Надо же, какой учтивый полицейский. Даже как меня зовут помнит. Наверное есть в материалах дела» – мелькнула беспечная мысль.

– А пойдёмте. Где это ваше симпатичное кафе?

Кафе обнаружилось сразу за углом. В маленьком полутёмном зале не было никого, кроме них и официантки.

– Наденька, мне как всегда, а девушке – ромашковый чай, – мужчина сделал заказ и посмотрел на Анну. – Надеюсь вы не против? Пирожное хотите?

– Нет-нет, спасибо, – Анна улыбнулась, пытаясь вспомнить, как зовут её спутника.

– Извините, я не представился. Евгений Анатольевич Кощеев. А вот и ваш чай. Вы любите ромашки?

Анна улыбнулась и пригубила терпкий, чуть горьковатый отвар. Почему-то вспомнился давнишний сон и предупреждение Спиридона: «Не рви ромашек, Анна». Вдруг стены кафе заколыхались, мир завертелся и Анну накрыла темнота.

17. Через сорок сороков порогов, через сорок сороков дверей

На второй день после Масленицы Анна не вернулась домой. Беспокоиться Спиридон начал уже в обед, поняв, что привычное ощущение присутствия ворожеи исчезло. Внутри образовалась ноющая пустота. Домовой мысленно потянулся к ней, как делал каждый раз, когда хотел узнать, о чем она думает. И натолкнулся на стену. Он больше не слышал её мыслей, их журчащий ручеек стих. Анна отгородилась от него? Но как?! Научилась сама? Она знала, что он может читать мысли, но никогда не делала попыток скрыть их. Её мысли текли свободно, легко. Он же никогда не злоупотреблял её открытостью, деликатно отстраняясь каждый раз, когда она думала о своем, о девичьем. Хотя ему до чёртиков было интересно, что она думает о нём. Но боялся выдать себя и, не сдержавшись, напугать, потерять её доверие. Он уже привык, что всегда мысленно соприкасался с её сознанием, слышал биение её сердца, чувствовал настроение. И вдруг это пропало.

Промаявшись остаток дня, пошёл встречать Анну на остановку. Пришёл последний автобус из города, а Анны не было. Спиридон понял, что-то случилось.

Вечером вся домашняя нечисть собралась на совет. Даже Афанасий приковылял с чердака. В окне маячила мордашка кикиморки. Для неё открыли форточку. Неожиданно пришли несколько домовых из соседних домов, парочка берегинь и леший с болотником. Деревенские духи привыкли к лёгкой и светлой энергии Аннушки, которую она щедро разливала в воздухе. И тоже почувствовали неладное. Кроме того, проведённый Спиридоном обряд отпевания объединил их, сделал причастными к судьбе ворожеи.

Все молча расселись за столом и выжидающе уставились на Спиридона, единодушно признавая его главенство.

Домовой в двух словах поведал собравшимся о кукловоде, пытающимся добраться до Анны. Где и как искать её в огромном городе, он не представлял. У остальных вообще не было городского опыта. Спиридон, порядком наскитавшись, знал о городе больше всех. Но и он мог искать Анну в этом муравейнике бесконечно, а счёт шёл на часы и минуты. Домовой это чувствовал. Действовать надо было быстро. От него уже полетели весточки к Аннушке, разносимые голубями. Но ни одна из птиц пока не вернулась обратно.

Для начала надо было найти Анну. Спиридон чувствовал, что без кукловода тут не обошлось. Вот только, кто он?

Кикимора рассказала, как однажды, уже после изгнания Спиридона, она видела, как к Матрёне приезжал мужчина. И это не был обычный мужик, он обладал особым зрением. Когда кикиморка высунулась, любопытствуя, из-за плетня, так зыркнул на неё, что бедняжка забилась под плетень на целую неделю.

– Глазюки у него бездонные были. А из них сама смерть глядела. – высунувшись в форточку и выпучив круглые глазенки, сообщила кикимора.

– Запах его запомнила?

– Ить как тут запомнишь – страху натерпелась незнамо как!

– Понятно, – вздохнул сенной Ошаня. – Придётся городских на помощь звать.

Спиридон неуютно повёл плечами, вспоминая свои проделки в городе. Не все будут рады его там вновь видеть.

– Шпилидоша, плидеца тибе идтить тудой-то. Мы-то вовще тамо нищево не жнаим. Но помощь кой-щем шможем. Дам я тоби гламотку, ты ейну шнещи по одному адлешу. Шкажешь, Шулшуня кланица велел. А вы што-щь плитихли? Как Анны Николаивны енелгию хавать – уше голазды. У каво ишо в городе жнакомцы имеютца? Там-то тоже, поди, домовые обитають.

Нечисть зашумела, вспоминая, соглашаясь, возмущаясь, но к ночи накарябали несколько вверительных грамот.

Решено было, что Спиридон отправится утром, как обычный человек, с первым автобусом, сначала на работу к Анне, потом наведается к сестре, а там уж по ситуации. Если Анны нигде не окажется, то искать надо через городскую нечисть.

Прихватив с собой из вазочки так любимые всеми лимончики, нечисть разбрелась по своим владениям. Только берегини, попереглядываясь с банником, решили остаться. Одна из них положила было глаз на Спиридона, но получила веником под зад от сенного, и побежала догонять подругу с банником.

Вскоре всё стихло. Только за столом по-прежнему сидел домовой, вновь и вновь пытаясь дотянуться до Анны. Потом взял её сарафан, который она шила для концерта, отпорол с него всю тесьму. Сматывая её в клубок, бормотал слова заговора:

– Как вода дождевая испаряется,

Паром в небо поднимается!

Так и потеряшка моя находится,

И сразу ко мне воротится!

От кого он слышал этот шепоток – от Матрёны, или от её бабки, он уже не помнил. За триста лет его жизни все Хозяйки стали неразличимы на фоне Аннушки. Растаяли из памяти, как снег по весне.

– Помоги мне, луна, любу мою найти среди всех, выведи меня к ней, посвети в дороге моей, укажи путь к ней. Пусть клубок мой к суженой прикатится через сорок сороков порогов, через сорок сороков дверей. Тем моим словам небо – ключ, земля – замок отныне и до веку во веки веков. Аминь.

Сложил в рюкзак вверительные грамотки, кой-чего по-мелочи, клубок, зеркальце, перед которым Анна наводила красоту перед работой и белоснежный платочек с вышитыми на нём инициалами АН, который подарил Анне на Старый Новый год. Он видел, как Аннушка иногда доставала его и задумчиво улыбалась. В такие минуты в сердце домового начинали петь жаворонки. Сейчас в нём каркали вороны. Он должен найти Аннушку, чего бы это ни стоило.

Первый автобус из посёлка среди других пассажиров привёз в город высокого плечистого парня лет тридцати пяти. Куртка, джинсы. Светлые рыжеватые волосы взъерошены, за плечами – спортивный рюкзак. Разноцветные глаза, оранжевый и голубой, глядели настороженно, рот, привыкший смеяться, был упрямо сжат. Парень легко затерялся среди горожан, спешащих на работу. А пассажиры автобуса уже и не помнили, кто ехал на последнем сиденье слева – парень али пожилой мужчина, высокий или низкий, плотный или худой. Матрёнин домовой Спиридон вышел на поиск.

Анны не оказалось ни на работе, ни у сестры. Начальник Аннушки разводил руками, потому как уже два дня от неё не было ни слуху, ни духу. Телефон был отключён. Зная, что за его бухгалтером водятся странности, особо не беспокоился. Назначил временно исполняющего обязанности и успокоился.

Сестра не видела Анну с новогодних праздников. В домашней суете не особо переживала за столь долгую разлуку.

Наихудшие опасения Спиридона становились всё реальнее. Настал черёд вверительных грамот.

По первому адресу оказался детский сад. Дети, как горошинки, мельтешили под ногами, бегали, кричали, отбирали друг у друга игрушки, ссорились и мирились. Понимая, что будет неуместно выглядеть здесь, Спиридон напустил невидимость, и, осторожно пробираясь между малышни, зашёл в здание.

В пустом вестибюле уборщица намывала полы. Спиридон спокойно обошёл её и направился к лестнице.

– Куды пошёл по чистому полу, охальник?

Домовой вздрогнул от резкого голоса и медленно повернулся. Уборщица, бабка лет семидесяти, смотрела прямо на него. Неужели она его видит?

– Да-да, ты! Чаво смотришь? Думаешь, скрытость напустил, я и не увижу? Я вашего брата домового за версту чую!

Нос у бабки и правда был выдающийся – длинный и кривой, с сизыми крапинками.

– Здравствуйте, бабушка! – домовой поклонился удивительной старушке.

– Ядвига Леопольдовна, ежели что.

Спиридон вспомнил, что это имя было в одной из грамот.

– А я к вам, Ядвига Леопольдовна, – протянул домовой грамоту.

Бабка взяла берестяной свёрточек, потянула носом, надкусила, пожевала, потом выплюнула прямо на только что вымытый пол и приглашающе махнула рукой.

– Ты, что-ль, Спиридон? Ну, ступай за мной.

Щёлкнула пальцами, ведро со шваброй полетели следом за ней. Придя в маленькую тесную кладовку, где, помимо вёдер, тряпок и швабер, ютились стол, два стула и холодильник, Ядвига Леопольдовна села на один из стульев, указав Спиридону на другой.

– Ну, говори, зачем я тебе понадобилась?

– Мне, бабушка, человека одного найти надо-ть. Дюже сильно. В опасности она.

– Она, значица? – бабка внимательно посмотрела сначала в оранжевый глаз, потом в голубой. – Ой, смотрю, люба она тебе, домовой, ой, люба.

Ядвига Леопольдовна сокрушённо покачала головой, поправила на голове цветастый платок и сочувственно посмотрела на понурившегося Спиридона.

– Молчишь? Голову повесил? Вот дурья твоя башка! На кой ты с ведьмой связался? Знаешь же, что нельзя. Погубит она тебя! Домовой, не домовой, а все вы, мужики, одинаковые. – Бабка ненадолго замолчала, пожевала губами, подёргала подбородком. – Ладно, вижу, упрямый, как ухват. Не перешибешь. Помогу, чем смогу. Есть у тебя что от неё-то?

– Так-то есть, бабушка. Платочек вот.

– О-о-ой, платочек! – передразнила бабка домового. – Тьфу!

Обнюхав платок со всех сторон, вернула его домовому, который поспешил тотчас спрятать заветную вещицу обратно в рюкзак, от греха подальше. Кто знает, что у бабки на уме.

Ядвига Леопольдовна достала несколько карт, разложила перед собой. И уставилась на Спиридона.

– Что там видно, бабушка? Что с Аннушкой?

– Отказался бы от ентого дела, милок, а? Ничего хорошего тут я не вижу.

– Нет, бабушка, не откажусь, хоть в печи меня жарь!

– Поздно тебя уже в печке жарить. Триста лет назад надо-ть было. У Кощея зазноба твоя, у вечного мертвеца.

В глазах Спиридона вспыхнули красные огни. Тело забила крупная дрожь. Задрожали стены кладовки.

– Тих-тих, милок, успокойся, детишек испугаешь. Тихо, я сказала! – бабка схватила стоящую в углу метлу и шваркнула домового по голове. Красные фонари погасли, дрожь ушла. – Вот так-то лучше. Ты себя-то не теряй. Не забывай, кто ты.

– Прости, бабушка, не совладал. Где ж его искать-то, Кощея ентого?

– Найти его не проблема. Проблема – одолеть. Да ты енто и без меня знаешь. Сказки – это ваша, домовых забава.

– Надо-ть его смерть найти, да? А смерть – на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце, ларец под дубом зарыт, дуб на горе стоит.

– Ц-ц-ц, сказки ты знаешь, а жизнь – нет. На то они и сказки, что намёками всё, иносказательно, так сказать. Где ты тут утку в зайце искать будешь?

– В трапезной, может?

– Вот за что люблю вашего брата, так за то, что вы всегда пожрать горазды! И готовите вкусно. Но нет, не там смерть Кощеева. Подумай как следоваит, не торопись. В городе пока осмотрись, в музей сходи. Окультурься, так сказать. Недосуг мне с тобой возиться. Сейчас детки с прогулки придут, а у меня полы не домыты. Иди, иди. Больше ничего не скажу.

Поблагодарив Ядвигу Леопольдовну за совет и уделённое время, Спиридон отправился в музей.

В музее было тихо и пусто. Посетителей не было, на стульчиках в каждом зале дремало по старушке-одуванчику. Спиридон, чтобы не искушать судьбу, купил билет. Побродив по залам музея, среди пыльных экспонатов из прошлой жизни, ничего, похожего на хранилище Кощеевой смерти, не нашёл.

Собрался уже уходить, как услышал голоса, которые громко о чём-то спорили. В зал, где стоял Спиридон, вошли трое в форме пожарных. Первый, высокий брюнет, что-то доказывал двум остальным – маленькому рыжику и толстому блондину. Увидев Спиридона, высокий замолчал на полуслове. Троица остановилась и стала в шесть глаз разглядывать стоящего перед ними мужчину.

– Глянь-ка, никак домовой?

– Ты думаешь, он?

– Точно он, как есть.

Троица синхронно подошла к Спиридону и одновременно протянула руки для приветствия.

– Илья Горыныч.

– Никита Горыныч.

– Алёша Горыныч.

– Спиридон. Очень приятно, – домовой по-очереди пожал пожарным руки.

– Ядвига сказала, что ты придёшь.

– Мы тебя ждали.

– Как есть, ждали.

Дальше троица, повторяя друг за другом, поведала Спиридону, что именно они приехали по вызову тушить горящее чучело в тот день. И знают, куда отвезли обгорельца. Спиридон внимательно слушал, но не мог понять, как это поможет ему найти Анну.

– Друзья, спасибо вам за помощь, – поклонился в пояс братьям Спиридон.

– Да стой ты.

– Ить, какой быстрый!

– Самое главное ишо впереди.

– Летели мы, значится, давеча мимо больницы.

– На вызов спешили.

– Народу много, мы сирену и включили.

– Смотрим, из больницы следователь выходит,

– Который тоже на пожар приезжал.

– Вылетел, как ошпаренный!

– А Управление-то как раз по-пути.

– Мы его и подвезли, да.

– Ну, а чего не подвездь-то.

– Он и проговорился, что обгорелец-то сбежал,

– Или его украли.

– В общем, пропал он.

– Ты б сходил к следаку-то,

– Он мужик дельный.

– С понятием, да.

– Думаете, поможет мне Анну отыскать? – перед Спиридоном забрезжила надежда.

– Ну, а чего-ж не поможет,

– Может и поспособствует,

– А то и знает чего.

– Мы, это, хочешь, подвезём?

– Как есть, домчим с ветерком.

– И сиренку включим.

Троица, словно невзначай, вывела Спиридона из музея и загрузила в кабину пожарной машины, на боку которой красовалось изображение зелёного трехглавого дракона, изрыгающего пламя. Врубив сирену, красная машина помчалась по городу, игнорируя светофоры и чудом избегая столкновений. Резко затормозив перед зданием Управления МВД, Горынычи довольно повернулись к ошарашенному домовому.

– Приехали.

– Даже не врезались ни в кого.

– А сиренка-то, сиренка – песня!

– Спасибо, братцы! – ещё раз поклонился Спиридон. – Чем я могу вас отблагодарить?

Троица помялась, переглядываясь и толкая друг друга локтями.

– Ну, гхм, слышали мы,

– Ты только не серчай.

– Про удачу домового.

– Поделиться можешь?

– Нет, если нельзя, то ладно.

– Мы просто спросили.

Спиридон легко улыбнулся, глаза ярко засветились – оранжевый тёплым золотым светом, а голубой – холодным белым. Подошёл к братьям, ткнул каждого пальцем в лоб, потом дунул.

– Всё, ребята, есть у вас удача домового. Только чур, уговор – скажете кому, она уйдёт. Не любит, когда болтают что зря.

Счастливые пожарные укатили, вереща сиреной, а Спиридон остался перед входом в Управление МВД.

Следователя он нашёл маявшегося перед закрытой дверью в собственный кабинет. Замок заклинило, не помогали ни ключи, ни отмычки, ни матюки. Дверь стояла намертво и открываться не собиралась. Спиридон, спросив разрешения, поплевал на руки, подул в замочную скважину, что-то пошептал, вставил ключ, и дверь открылась.

Довольный капитан был готов принять у пришедшего какое угодно заявление. Но, оказалось, что визитёр, высокий широкоплечий мужик с разноцветными глазами пришёл по поводу всё той же гражданки Мельниковой. Пришел с заявлением о её пропаже. Надо же, с виду бабёнка – ничего особенного, а вон – уже второй мужик вокруг неё крутится.

– А вы, кем, гражданин, данной гражданке приходитесь? – дотошно записав паспортные данные, спросил капитан.

– Я-то? – Спиридон задумчиво потер шею, – ну, живём мы вместе.

– Сожитель, значит?

– Можно и так сказать, – кивнул не шибко разбирающийся в юридических терминах домовой.

Покрутив шариковую ручку, Михаил Михайлович в упор взглянул на Спиридона. Этот человек почему-то вызывал в нем доверие. Капитан словно знал, что может рассказать ему всё по этому запутанному делу.

– Вы знаете, у меня есть подозрение, что гражданка Мельникова похищена, – капитан заметил, как побелели костяшки на руках сидящего напротив него мужчины, и, показалось наверное, в глазах мелькнули красные огоньки. – Дело в том, что я видел, как её увёз подозрительный мужчина.

Капитан поведал, что после ухода гражданки Мельниковой, он решил ещё раз съездить в посёлок на место происшествия. Выйдя из Управления, увидел, как гражданка разговаривает с каким-то пожилым человеком. И сразу вспомнил описание загадочного визитёра врачом: лет шестьдесят, кожаная куртка, серый свитер, в руках – чёрная папка для документов. Именно этот, похожий по описанию, мужик разговаривал с Анной Николаевной. Потом парочка пошла в кафе. Азарт сыщика побудил капитана отложить поездку. Вскоре он увидел, что Анна и незнакомец вышли из кафе, при этом Анна выглядела так, словно ей плохо, или она отчаянно пьяна.

– Она не пьет, – глухой голос выдавал сдерживаемый гнев посетителя.

– Хорошо, не пьёт. Значит ей стало плохо, либо… – капитан драматично помолчал, – что-то подсыпали или подлили.

Капитану в любом случае это показалось подозрительным и он, прыгнув за руль своей шустрой машинки, покатил вслед за автомобилем незнакомца.

– И я знаю, куда он её отвёз.

– Так что-ж мы сидим-то! Поехали, Анну выручать надо-ть.

– Ты, это, погоди. Просто так нам туда соваться не следует. Завтра ордер на обыск выпишут, и поедем.

– Завтра уже поздно будет. Сегодня надо! Михал Михалыч, ну ты-ж мужик с понятием! Ну, вот что хошь тебе сделаю, а? Хочешь, вон печку починю? Чую, сломалась она у тебя.

Спиридон подошёл к микроволновке, погладил её, заглянул внутрь, прощупал шнур, покрутил регулятор.

– Вот, проверяй.

Медведев недоверчиво переводил взгляд с надоедливого визитера на микроволновку. Достал из ящика стола бутерброд и сунул внутрь. Адская машинка приветливо засветилась, завертелась, загудела. Спустя минуту, радостно дзенькнула и отключилась, явив миру горячий бутерброд.

– Слушай, ну ты крут! Ты по технике что ли?

– И по ней в том числе. Это не сложно. Ну так что, поехали мою Аннушку выручать?

– Нет, – покачал головой капитан. – Не могу, и не проси.

Спиридон из-подлобья буравил глазами следователя.

– А если хорошенько подумать?

– Нет, не могу, говорю же!

Новый знакомец Михалыча как-то сразу сник и постарел. Молча встал и ушёл. Капитан сокрушенно вздохнул – ему было тяжело отказывать этому большому и наивному человеку, но нарушать служебные инструкции он не собирался. (181727)

18. От судьбы не уйдёшь

День весеннего равноденствия начался светло. Студёные тучи разошлись, явив молодому солнцу безбрежное небо. Огородный дух Пугалко обходил свои владения, то и дело воздевая к небу и солнцу руки.

– Весна, Весна красная

Приди, Весна, с радостью,

С великою милостью:

Со льном высоким,

С корнем глубоким,

С хлебами обильными.

Жаворонки, прилетите,

Студёну зиму унесите,

Тёплу весну принесите:

Зима нам надоела,

Весь хлеб у нас поела!

За ним попятам ходила кикиморка и старательно повторяла все движения. На третьем круге к ним присоединились банник и сенной дух Ошаня. Заклич весны – дело серьёзное.

– Жаворонушки,

Мои матушки,

Прилетите ко мне,

Принесите ко мне

Весну красную,

Лето тёплое,

С сохой, с бороной

И с кобылой вороной,

С жеребёночком – Воронёночком!

– Итить-колотить, Пугалко! С каким ишо жеребоночком? У нас сроду никакой кобылы не водилось. А ты про жеребоночка толкуешь, – банник оглянулся, ища поддержки у собравшихся.

– Сегодня нет, а завтра будет, – философски заметил огородный, продолжая ритуал.

– Ой, – прижала ладошки к щекам кикиморка, – а вдруг народится кто?

– Кто тут может народиться – одна нежить, – печально вздохнул Ошаня.

– А может у Аннушки… – ляпнула и испугалась своих слов кикиморка.

– Да где-ж теперича, наша Анна… Ох, чую, останемся мы без Хозяйки. Ай! – Метла, направляемая тонкой ручкой кикиморы, опустилась на патлатую голову Ошани.

– Ты, дед Ошаня, говори, да не каркай! Вернётся Анна Николаевна! Спиридон её найдёт и спасёт! – кикимора крича на сенного, подпрыгивала от возмущения. Из глаз катились крупные слёзы.

Перебранку прервал белоснежный голубь, севший на плечо Пугалки. К лапке птицы красной ниткой была привязана записка. Нечисть, забыв про размолвки, во все глаза уставилась на посланца Спиридона. В том, что голубь прилетел от Хозяина, никто не сомневался.

Ошаня дрожащей рукой освободил птицу и развернул записку. Долго шевелил губами, вспоминая буквы и складывая слова. Потом посмотрел на собравшихся:

– Спиридон Матрёнино кольцо просит.

– Зачем? – кикиморка удивленно всплеснула ручонками.

Ошаня молча пошёл в дом. Вся процессия, кроме кикиморы, двинулась за ним. В доме вытащили из-за печки Шуршуню, привычно открыли фортку для кикиморы и даже позвали с чердака Афанасия.

Афанасий спустился вниз, держа в руке деревянную коробочку. Вся нечисть сгрудилась вокруг стола, на который чердачный торжественно поставил шкатулку.

– Вот. Это рябиновая шкатулка, не бойтеся. А это, – Афанасий осторожно откинул крышку, – Матрёнины венчальные кольца.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже часы-ходики перестали тук-тукать. На чёрном бархате матово мерцали два серебряных кольца. По боку каждого вилась надпись: «От судьбы не уйдешь».

– Што-же такое делаеца, а? Жащем Шпилидонушка жа кольщами пошлал? – Шуршуня растерянно осмотрел притихшую нечисть.

– То нам неведомо, но если послал, значит надо так, – проворчал Афанасий.

– Да что же такова в энтих кольцах-то? – из фортки прокричала кикморка.

Афанасий вздохнул и начал рассказ. Серебряные кольца, хранившиеся у Матрёны в рябиновой шкатулке – обручальные. Должны связывать воедино два любящих сердца. Но ведьма не была б ведьмой, кабы кольца не заговорила. И из серебра они недаром. Если на человека заклятье наложено – кольцо заклятье разрушит, стоит надеть его.

– Так это-ж хорошо. Наверное, кто-то Анну заколдовал, а Спиридон её расколдовать хочет, – пробасил Пугалко.

– Хорошо, да не очень, – Афанасий сокрушенно покачал головой. – Не зря они – обручальные. Ежели Спиридон кольцо Аннушке на палец наденет – станет её суженым-ряженым. И останется у него только одна человеческая жизнь.

– Это што-же, он уже и не домовой будет?

Чердачный лишь молча покачал головой.

– А он знает?

– Знает. У Матрёны в тетрадках давеча вычитал. Там у неё много чего понаписано. Хозяин Анну в сон отправил, а сам тетрадки читал. Долго сидел. Потом отобрал сколько-то и мне отдал. «Пусть – говорит, – у тебя побудут». Ну и про кольца мне рассказал.

– Што-же делать-та, а?

– Да что-что, – подал голос банник. – Не давать ему кольцо. И всё тут!

Все загомонили разом, разрываясь от желания защитить и не смея ослушаться Хозяина-домового. Наконец, Афанасий поднял все четыре руки, призывая к молчанию. Домовые духи бабки Матрёны угомонились.

– Хозяин принял решение. И мы должны его уважить. Он знает, на что идёт. А дом без нового Хозяина не оставит.

– Да не нужон нам новый Хозяин, нас и прежний устраиваит!

– Это уж не нам решать. Как Спиридон скажет, так и будет. Как говорится, от судьбы не уйдёшь.

Нечисть пригорюнилась, печалясь по своей и Спиридоновой судьбе. Афанасий аккуратно, стараясь не коснуться серебра, завернул кольцо в тряпицу, пропитанную отваром рябиновой коры, отдал Пугалке. Огородный приладил посылку на лапу голубя и отпустил птицу, прошептав ей напутствие найти домового. Опечаленная нечисть расползлась по своим углам.

Белый голубь спланировал на плечо Спиридона, который сидел на скамейке в парке напротив полицейского управления. Спиридон сидел там уже почти сутки. Уйдя от следователя и немного поостыв, понял, что на такого сильного врага идти надо подготовившись. Теперь он знал, кто скрывался под личиной кукловода.

Кощей, вечный мертвец, был бессмертным потому, что пил жизненную силу из девиц и женщин. А уж если попадалась ведьма, то он не только жизнь продлевал, но и молодел. Поразмыслив, Спиридон стал подозревать, что бабка Матрёна не просто от старости умерла. Кощей руку приложил. Сначала оболгал его, Спиридона, против Матрёну настроил, а потом сам же и выпил её.

Домовой узнал, почему бабка отказала ему от дома. Теперь знал. Вычитал в тетрадках. Кощей внушил дурной бабе, что её домовой силу у неё забирает и во вред использует. Она и решила себя спасти. Нашла в Книге Силы этот страшный обряд и провела. А лишившись защиты Хозяина дома, стала лёгкой мишенью для Кощея.

«А сам-то почему не защитил Анну? – предательски стучало в мозгу. – Почему не сотворил над ней обережный полог? Понадеялся, что она сильная, справится? Не захотел? Или специально подставил?» Всё его существо протестовало против гадких мыслей. Он готов был ради Анны отдать жизнь, а ради её счастья пожертвовать своим. Решение пришло, когда на чердаке читал бабкины дневники. Анна, его Аннушка мирно спала в кресле, а он раскрывал Матрёнины секреты. Прочитав про свойства обручальных колец, задумался. Если Анна ответит на его чувства взаимностью, перед ним будет стоять нелёгкий выбор. Остаться домовым, Хозяином дома и повелителем домашней нечисти, жить долго, почти бесконечно, питаться силами природы, видеть, слышать и чувствовать тайную жизнь мира, уметь становиться невидимым, быть везде, слышать всё и сразу, читать мысли и путешествовать по снам… без Анны. Наблюдать за её жизнью каких-то жалких 30-40, может 50 лет, уступить другому, выдать замуж (за что ему такие муки!), нянчить её детей, питаться её щедрой ворожбой, видеть как она стареет, как уходят её силы, потерять в один чёрный миг и остаться в вечности без неё…

Спиридон развернул кусочек ткани, взял тоненькое серебряное колечко. Оно слегка пощипывало пальцы рук – святой металл не принимал тёмную сторону сущности домового. По кольцу вилась надпись: «От судьбы не уйдёшь». Спиридон зажал кольцо в руке, закинул рюкзак за спину и направился в Управление. Его судьбой была Анна.

19. Игла, утка и заяц

На крыльце Аннушкиного дома привычно примостились Ошаня, кикимора и банник. Огородный Пугалко садовничал в просыпающемся саду, а эта троица грелась на весеннем солнышке. Ошаня притащил из старой кладовки детскую книжку Анны с волшебными сказками и теперь читал их кикиморе и баннику:

«А смерть Кощеева – на конце иглы, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке, сундук – под дубом зарыт, а дуб на горе стоит, и нет к той горе хода ни с севера, ни с юга»…

Как выяснилось, Кощея в миру звали Евгением Анатольевичем Кощеевым. Он был владельцем небольшого, но успешного банка. Банк никогда не давал кредитов гражданам, но всегда инвестировался в научные и медицинские проекты по увеличению продолжительности жизни.

Жил Кощеев за городом, где в незапамятные времена приобрёл громадный участок земли, включающий колхозные паи целой деревни. На участке среди бывших пашень и рощ находился поросший ельником высокий холм. На этом холме банкир и отгрохал особняк, по виду сравнимый со средневековым замком.

Когда возле массивных кованных ворот затормозили машины опергруппы, из-за забора раздался остервенелый лай собак. Окошко в воротах приоткрылось, лязгнул замок и появился охранник. Цербер лениво осматривал приехавших. Видеть полицию у дома своего хозяина было не впервой.

Капитан Медведев сунул под нос охраннику ордер и удостоверение.

– Хозяина нету – равнодушно пробасил секьюрити.

– Открывай, полиция!

– Будет хозяин, тогда приезжайте.

– Слышь, ты не понял – у нас ордер! Открывай быстро! – капитан стал терять терпение.

Охранник смерил взглядом Медведева, стоявшего позади него Спиридона, потом покосился на сидевших в машине полицейских. В маленьких, глубоко посаженных глазах забрезжила кое-какая мысль, помимо выученной давать всем от ворот поворот. Ворота плавно поползли в сторону. Машины въехали во владения Кощея.

Входную дверь никто не открыл, капитан было приказал опергруппе взломать замок, но Спиридон жестом остановил их. Не гоже дому вред причинять. По привычке поплевал на руки, посмотрел в замочную скважину, шепнул слово, дунул и слегка толкнул. Дверь открылась. Полицейские во главе с Медведевым разбежались по дому, оставив Спиридона у входа. Домовой, убедившись, что остался один, достал из рюкзака жёлтый клубочек тесьмы с Аннушкиного сарафана.

Ну, клубочек заговорённый, найди мою Аннушку.

Клубок покатился не в дом, а вкруг него, к задней двери. Там, неприметный сначала, был вход в подвал. Открыть любую дверь для домового не проблема. Попав в тёмный узкий коридор, Спиридон пошёл за клубочком внутрь дома. Клубок недолго покружил по Кощееву подвалу и привёл в большую комнату, где лежал под проводами Тимур, а на другой кровати спала беспробудным сном Анна. Слабое дыхание едва заметно приподнимало её грудь, румянец пропал с лица, под глазами залегли синие тени. Кощей вовсю пил силу ворожеи. Красное пламя вспыхнуло в глазах Спиридона, из груди вырвалось яростное рычание, на пальцах стали отрастать длинные изогнутые когти.

«Вырвался из сундука заяц, и дал стрекача, только его Иван-Царевич и видывал, – читал Ошаня сказку. Кикимора, подперев ладошкой щёку и затаив дыхание, слушала диковинную историю. – Иван-Царевич погнался за зайцем, да не догнал. Но тут появился серый волк, догнал зайца и принес Ивану-Царевичу»

– Какие у нас гости! – раздался сильный уверенный голос.

Спиридон обернулся. На пороге комнаты стоял Кощей. Это был уже не старик, а зрелый, полный сил мужчина. Морщины на лице разгладились, в плечах прибавилось мышц, седина едва проскальзывала в густой шевелюре. Аннушкина сила творила чудеса. Увидев упыря, пившего жизнь из любимой, Спиридон стал терять человеческий облик. Гнев превращал его в зверя.

– Рррразорвуууууу! – Спиридон кинулся на Кощея, но тот ловко ускользал от обезумевшего от ярости домового.

– Неужели ты думаешь, что сможешь убить меня? Аха-хахаха! У меня твоя ведьма, забыл? И она весьма аппетитна. Давно я не пил такой вкусной силы. Я пью и не могу остановиться. Но тебе это знакомо, да? Она так приправлена любовью, что пьянит, как молодое вино! Интересно, кого она любит так, что её кровь бурлит? Может, бедного Тимура? Она сожгла его своей любовью. Ц-ц-ц-ц, как неосторожно.

Спиридон, забыв обо всём, метался по комнате, пытаясь схватить, смять, раздавить мерзкую тварь. Красный туман застилал глаза, безумие туманило голову. Больше всего он боялся навсегда потерять человеческий облик и остаться зверем. И сейчас его страх сбывался – он опускался на самое дно чёрного колодца, из которого не было выхода.

Случайно он задел когтем руку бесчувственной ворожеи. Её тёплая кровь осталась на его пальцах. Мельчайшие частицы проникли через поры, смешались с чёрной кровью домового.

Перед глазами закружился в танце весенний Париж, жаренные каштаны и мимы. На него смотрели огромные удивлённые глаза Анны, шептавшей ему что-то по-французски, но слова были не нужны. Он читал в её сердце.

– Спиридон, милый, вернись. Вернись. Вернись! – глаза Анны становились всё больше, голос набатом звучал в голове, прогоняя ярость и страх.

Спиридон перестал метаться, глубокий вдох прояснил мысли. С глаз спала красная пелена. Кощей, увидев, что домовой смог совладать с собой, на миг остановился, тревожно глянул на Анну. Оттянул ворот одежды, словно ему стало душно. Потянул носом и ртом, зачерпнул новую порцию силы. Глаза зажглись призрачным огнём.

– Думаешь, справился? Наивный, глупый домовой. Мнишь себя Хозяином. Но так ли на самом деле? Может ты – раб?

«Из зайца выпорхнула утка и поднялась к облакам. Иван-Царевич выхватил стрелу и натянул лук. Утка пряталась за облаками, смешивалась с тенью, мелькала тут и там. Иван-Царевич выпустил стрелу, и упала утка к его ногам»

– Я – не раб!

– Ты уверен? Тобой ведьмы вертят уже триста лет. Повесили на тебя дом, а сами творят, что хотят. Матрёна вообще тебя выгнала. Аха-ха-ха… Глупая баба. Стоило ей показать, как ты силу из неё тянешь, она обезумела от страха и сразу схватилась за Книгу, которую я ей предложил. Помнишь, как она делала с тобой, что хотела? Выворачивала наизнанку, тянула жилы и сдирала кожу. Ты хочешь, чтобы Анна сделала с тобой тоже самое? Смотри, в кого ты превратился! Гордый домовой стал лакеем у девчонки, которая не ценит то, что ты для неё делаешь. Стоило подсунуть ей смазливого мужика, и она побежала за ним. Ты помнишь, она выбрала его, – Кощей ткнул рукой в Тимура, – отдавала ему свою силу! Это надо же, её сердце билось для него. Для него, а не для тебя! Ты потом едва не рехнулся, закрывая дыру, которую она провертела этой силой. Она сказала тебе спасибо? Можешь не отвечать. Конечно нет. Потому что она использует тебя! Так же, как исп… – речь прервалась на полуслове чавкающим звуком закрывшейся челюсти.

– Умолкни, мразь! – Спиридон потирал кулак, отправивший Кощея в нокаут.

Иногда против обычной зуботычины бессильны все магические приёмы и риторические стрелы. Спиридон склонился над Анной, но сильный удар перебросил его через всю комнату, с размаху шмякнул о стену. Кощей пришёл в себя и, шатаясь, запустил в домового огненный шар.

Рюкзак Спиридона, в пылу схватки сброшенный с плеч, открылся. Солнечный луч отразился от выпавшего зеркальца и зайчиком прыгнул на стены и потолок. Спиридон, едва не попав под огонь, кинулся к зеркальцу, схватил его и направил солнечный зайчик Кощею в глаз. Лучик, отражённый от зеркальца, встретился со вторым огненным сгустком. Несколько мгновений две силы боролись друг с другом, но маленький тонкий луч не смог совладать с огненным смерчем, и поток огня устремился на Спиридона. Домовой, поняв, что проиграл, в последнем порыве закрылся от огня, продолжая держать зеркальце в руке. Огонь ударил в зеркальную гладь и отскочил, обрушив всю свою мощь на не ожидавшего нападения Кощея. Вечный мертвец попытался увернуться от собственной магии, но из зеркала на него смотрели безумные пылающие мертвенным огнём глаза. Их обжигающий свет опалил злодея, проникая под череп, сжигая способность думать и существовать.

«Иван-Царевич достал из утки яйцо, разбил его и взял в руки иглу. Кощей, увидев свою смерть в руках Ивана-Царевича, закричал. Иван-Царевич сломал иглу. Тут Кощею и смерть пришла».

Зеркальце не выдержало напряжения и разлетелось на тысячи осколков. На полу корчилось тело Евгения Анатольевича Кощеева. По коридору раздался топот ног, в комнате стало тесно от полицейских. Кто-то протянул Спиридону руку. Домовой поднял глаза – перед ним стоял Медведев.

– Живой?

Спиридон лишь кивнул. На большее не было сил. Он нашёл глазами Анну. Двое невесть откуда-то взявшихся санитаров уже положили её на носилки и вывозили из комнаты. Спиридон попытался встать, но Медведев остановил его.

– Тихо, тихо. Она жива, просто без сознания, медики ей помогут. Ты ранен?

– Н-нет, я в порядке. Где вы пропадали?

– Обыск делали, пока не нашли его кабинет, а в нём мониторы, – Капитан оглянулся, нашел установленные по углам камеры и удовлетворенно кивнул. – Тут камер везде наставлено. Мы вас увидели и рванули. Я медиков сразу вызвал. – Потом глянул на извивающегося банкира. – Здорово ты его приложил. Что с ним?

– Сжигает сам себя. Не бери в голову. Мне это, в больницу надо.

Ошаня закрыл книжку. Солнце клонилось к закату. День весеннего равноденствия подходил к концу.

– Дед Ошаня, так сказка хорошо закончилась?

– Хорошо, а то ж плохо, что ли? Иван-Царевич Кощея победил.

– Победил-то он, понятное дело. А Василису спас?

– Знамо дело, что спас.

– А как? Она же заколдованная была. Её расколдовать ещё надо.

– Вот это мне неведомо. Тут в книжке листок оборван.

– Эх, вот всегда на самом интересном месте заканчивается! – воскликнула кикиморка и побежала под свой плетень.

21. Спящая красавица

Третий день в палате, где лежала Анна, сидел у кровати домовой Спиридон. Вся больничная нечисть периодически выглядывала из углов, перешёптывалась и перестукивалась. Домовой Эскулапий, отвечающий за больницу, изредка заглядывал в палату, участливо хлопал по плечу Спиридона, вздыхал и отправлялся дальше присматривать за своим беспокойным хозяйством.

На пальце у Анны блестел серебряный ободок. Обручальное кольцо бабки Матрёны Спиридон надел ей на палец сразу, как добрался до больницы. Но, вопреки его ожиданиям, ничего не изменилось. Почти ничего. Только когда колечко скользило по пальчику Аннушки, перед Спиридоном промелькнула вся его небольшая трёхсотлетняя жизнь. Он увидел, как закладывали первый камень в основание его дома, как дом обрёл душу, и из этой души родился он, домовой. Вспомнил всех хозяев и хозяек, первый обряд, первую ворожбу. Заново пережил горечь потерь быстроживущих хозяев дома и радость от рождения новых. Увидел знакомство с маленькой Анечкой, почувствовал бесконечную муку разрыва с домом и счастье его обретения, много радостных и трагических моментов пронеслось перед его взором. А в конце – момент своей, человеческой, смерти. И всё пропало. Всё стало по-прежнему – он остался домовым, перед ним лежала в беспамятстве Аннушка, и он всё также не слышал её мыслей.

Анна не пришла в себя – кольцо Матрёны не подействовало. Спиридон в отчаянии не отходил от любимой. Сидел и ждал, сам не зная чего. Снова и снова мысленно тянулся к ней, пытаясь пробиться сквозь плотную пелену, окружающую её сознание. Держал за руку, пытаясь согреть холодные пальцы своими горячими ладонями, – всё тщетно.

– Ну, что, жених, не приходит в себя спящая красавица? – на пороге палаты появился капитан Медведев в накинутом на плечи врачебном халате.

Спиридон лишь мрачно покачал головой.

– А ты целовать её пробовал? – капитан спрашивал вроде бы серьёзно, но в глазах плясали огоньки смеха. – Ну, как в сказке – Елисей поцеловал свою спящую невесту, и она проснулась, – помолчав, добавил. – Я тут ко второму пострадавшему приходил, он тоже в себя не приходит. Но его целовать не надо! – поспешил предупредить капитан, увидев чумные от гнева глаза Спиридона: в них опять полыхали красные огни. – Ладно, пошёл я. Мне это… как зазноба твоя в себя придёт, потолковать с ней надо будет. Показания засвидетельствовать.

После ухода капитана Спиридон встал, возбуждённо прошёлся по палате, вернулся к постели Анны, взял её за руку. Кольцо, охраняя ворожею, ощутимо ударило током. Спиридон лишь крепче сжал руку Аннушки.

– Анюта. Аннушка… Не знаю, будешь ты против или нет, но я должен это сделать. Может, я неверно читал твоё сердце, и там нет любви ко мне, но, что сделано, то сделано. Если есть хоть искра надежды – не отступлюсь. Я люблю тебя, Аннушка, и хочу быть с тобой до скончания времён. Как говорится, в радости и в горе. Я хочу взять тебя в жёны и прожить с тобой свою одну человеческую жизнь. И будь я проклят, если ты будешь несчастна! Потому что ничего важнее тебя для меня в этой жизни нет.

Спиридон склонился над спящей ворожеей. Её губы были мягкие, тёплые, пахли топлёным молоком и красным клевером. Кольцо под ладонью Спиридона взбунтовалось, пустило колючие стрелы через руку в его сердце, но оно встало на сторону домового, направило токи кольца в сердце ворожеи, разорвало пелену забвения.

Спиридон почувствовал, как нежные губы Аннушки дрогнули, отвечая на поцелуй, пальцы в его ладони потеплели. Анна глубоко вздохнула и открыла глаза.

– Как долго я тебя ждала, – прошептала так тихо, что он скорее догадался, чем услышал эти слова, – как же долго.

Её руки обхватили его, пальцы зарылись во взъерошенную шевелюру, и мир для них перестал существовать.

В коридоре возле палаты Анны, невидимая для людей, ликовала больничная нечисть – домовой Спиридон разбудил свою суженую, разрушил злые чары. Только Эскулапий сокрушённо качал головой. «От судьбы не убежишь, – думал он, – но как она ещё повернется, никому знать не дано».

22. Матвейка

Подворье Аннушкиного дома гудело – все готовились к свадьбе домового и ворожеи. Банник чистил и скоблил баню, кикимора заботливо выращивала крокусы и нарциссы, огородный наводил порядок во дворе.

Дом преображался на глазах – на окнах появились новые занавески, которые Аннушка нашила из тонкой кисеи, сплетённой Афанасием, Спиридон наконец-то вставил новое стекло в чердачное окно, Шуршуня разрисовал печку синими петухами.

Спиридон с каждым днём становился задумчивее. Снова и снова обходил дом, гладил тёплые стены, разговаривал с углами, что-то шептал каждому коленцу сруба, каждому бревну и доске. Аннушка с тревогой поглядывала на суженого, переживая, что он жалеет о принятом решении, тревожась, не станет ли она ему обузой.

Стукнула дверь, в горнице показался домовой. Прислонился к косяку, глядя на Анну, сидевшую за швейной машинкой. Аннушка, спрятав непрошенные слёзы, улыбнулась:

– Что, радость моя, все дела переделал?

Спиридон молча смотрел на неё. Оранжевый глаз не щурился лукаво, а смотрел прямо в душу.

– Анна Николаевна, опять начинаешь?

Подошёл и присел перед Аннушкой, совсем как в самый первый день.

– Голуба душа, я ни о чём не жалею. Ты никогда не станешь мне обузой. И неча в доме сырость разводить, ишо мокриц мне тута не хватает, – в уголках разноцветных глаз появились смешливые морщинки, руки нежно вытерли мокрые дорожки на щеках Анны. – Ну-ну, хватит. Я же тебе обещал, что всё будет хорошо. Помнишь?

Аннушка кивнула, улыбаясь сквозь слёзы.

– Я сейчас дров наколю, печку затоплю и ужин готовить буду. Поможешь мне? Ну вот и ладно, – чмокнул Аннушку в лоб и ушёл, прихватив колун, стоявший у печки.

Анна, успокоившись, вернулась к женскому рукоделию, тихонько напевая и помогая себе нехитрой ворожбой.

– А-а-а-а-а! – тоненько закричали на улице, Анна узнала голос кикиморки. – Хозяи-и-ин убилси-и-и-и-и…

Аннушка схватила платок и выбежала во двор. Первое, что она увидела – это спину Спиридона, обтянутую льняной рубахой. Домовой стоял возле дровяного сарая, вокруг него прыгала кикимора и вопила.

«Живой!» – успокоила Аннушка заполошное сердце. Спиридон обернулся и, криво улыбаясь от сдерживаемой боли, пробормотал:

– Да живой я, живой. Поранился тока чутку.

Землю вокруг него заливала чёрная кровь. Поодаль валялся колун. Рукой домовой зажимал ладонь другой руки.

– Покажи! Сильно? – Анна пыталась разжать пальцы, которые крепко держали рану. Кровь просачивалась между ними и капала на землю.

– Та не очень. Ну, будет у тебя мужик без одного пальца.

– Как без пальца? Что ты говоришь?! Наверное, в больницу надо?

Спиридон вздохнул, глаза его засветились – каждый своим светом, и, пробормотав «вот бабы…», дунул сначала на кикимору, потом на Анну. Те сразу притихли, перестали охать-ахать, суетиться и причитать.

– Так-то лучше. Аннушка, голуба душа, принеси мне чистую тряпицу, будь ласкова! А ты прибери здеся всё, – приставил к делу кикимору.

Анна вернулась не только с лентой чистой ткани, но прихватила баночку пахучей мази. Все дни после возвращения она усиленно постигала азы Матрёниного ремесла – изучала травы, рецепты снадобий и зелий. Мазь для залечивания ран приготовила накануне. Рецепт показался ей простым, а назначение – полезным. Как в воду глядела. Анне было пока невдомёк, что предвиденье ведьмы подсказало сотворить нужное лекарство. Спиридон забрал бинты, мазь и ушёл к баннику, сверкнув напоследок голубым глазом, чтоб девки не вздумали ломиться следом.

Аннушка приготовила ужин, накрыла на стол, налила Шуршуне кружку тёплого молока и стала ждать. Вдруг невидимые, но родные руки легли ей на плечи. Пахнуло хлебом и немножко её мазью.

– Спиридоша, испужал-то!

– Горазда ты пужаться, душа моя. У тебя суженый – домовой. Привыкай! – шепнул голос прямо над ухом, Аннушка почувствовала, как её обнимают сильные руки Спиридона. – Что тут у нас на ужин?

Потом, уже после ужина, согласился, чтобы Аннушка прочитала заговор от боли.

– Ты знаешь, я стал чувствовать боль, – улыбаясь, поделился Спиридон происходящими с ним изменениями, – и в кота оборачиваться больше не могу.

– Как так? А как же твои кошки?

– Зачем мне кошки, если у меня есть ведьма? – оранжевый глаз лучился весельем.

Когда Аннушка ушла спать, из-за печки вылез Шуршуня. В последнее время он был тих и молчалив. Без нужды старался не мозолить глаза счастливой ворожее, а по ночам тихонько вздыхал за печкой, горюя о грядущей потере Хозяина.

– Шуршуня, к тебе дело есть.

– Ущё для тибя шделаю, Шпилидоша!

Спиридон поставил на стол маленький старый чугунок, накрытый чистым полотенцем и обвязанный знакомой жёлтой тесьмой.

– Вот, поставь в тёплый загнёток и сохрани до времени, – Спиридон придвинул к запечному чугунок.

– Што это, Шпилидоша?

– Это, Шуршуня, наша надежда, – разноцветные глаза сверкнули в темноте.

– Можно пошмотлеть, Хожяин? – получив утвердительный кивок, запечный осторожно заглянул в чугунок. Там, перевязанный алой ленточкой с берёзы, лежал отрубленный мизинец домового. – Ох, да что же это, Шпилидоша? – по щекам много видавшего на своем веку запечного покатились крупные слёзы. – А Аннушка жнаит?

– Нет, и смотри не проговорись до времени!

– Ушё как ешть жделаю! – Шуршуня бережно взял чугунок и полез к себе на печку. Какое-то время он ещё шебуршился, разговаривая то ли сам с собою, то ли со своим насельцем сверчком, потом пробормотав что-то вроде «баюшки-баю», затих.

За хлопотами незаметно пролетели три недели. На деревьях показались первые молодые листочки, ещё клейкие и нежно-зелёные. Старая вишня, которая не цвела лет десять, вся покрылась розовой ароматной пеной. В скворечне на берёзе поселилась семья скворцов. Кикиморка сплела себе венок из первоцветов и ночами пропадала за околицей – за ней ухаживал болотник. В воздухе разливалась благодать. Она томила душу, волновала кровь. Только соловьи могли выразить то, что чувствовали Аннушка и Спиридон. Приближался день свадьбы.

Алая ленточка с берёзы куда-то исчезла. Аннушке было жаль ленточки. Она искала её везде, вдруг ветром куда занесло, но так и не нашла. Тренькающий на балалайке Спиридон исподволь наблюдал за поисками ленты, но не вмешивался. Потом отложил балалайку в сторону, поймал за руку пробегавшую мимо Аннушку и притянул к себе.

– Что, голуба душа, маешься? Никак потеряла чего? – глаза домового от близости ворожеи потемнели.

– Ленточку. Которой я тебя к дому привязала, – Аннушка зарделась от откровенного взгляда жениха.

– Найдётся, куды-ть она денется, – Спиридон обнял Аннушку, его руки потянули за резинку, распуская волосы. Зарылся лицом в шёлковый водопад, вдохнул. – Завтра уже. Думал, не дождусь.

– От они где! Я, значица туточки народился, а они милуюца, бесстыдники! – звонкий голосок заставил Анну и Спиридона отпрянуть друг от друга.

На крыльце стоял мальчонка ростом в два вершка. На мальчонке была красная атласная рубашонка, рыжие волосёнки торчали в разные стороны. Спиридон, увидев пацана, расплылся в улыбке, подставил ладонь. Мальчишка резво взобрался на неё и для верности ухватился за большой палец.

– Ты, тятька, про меня забыл, чё ли? Сегодня ж срок. Дедко запечный задрых, я от его храпа и проснулся. Сидел-сидел в чугунке, а есть дюже охота. Вот решил сам вылезти. А то вас пока дождесси, – мальчишка смешно сморщил нос, подмигнул оранжевым глазом, тогда как голубой смотрел серьёзно, и становился серым, когда солнце уходило за тучи, – Тоже мне, тили-тили тесто, жених и невеста!

Спиридон смотрел на мальчишку, глупо улыбался, в уголках глаз что-то предательски блестело. Пацан посмотрел на домового, махнул рукой и повернулся к ворожее.

– Давай, мать, знакомиться. Матвейка, твой новый домовой, – и, кивнув в сторону расчувствовавшегося Спиридона, добавил – сынок евойный.

23. В горе и в радости

– Точно тебе говорю!

– Вот как есть.

– Зуб даю.

– Ой, дяденьки, прямо на красной машине и с сигналкой?!

– Вы, Ядвига Леоподьдовна, совсем Ошаню позабыли. А меж тем…

– Цыц, охальник! Куды руки тянешь? Не молодые, чай.

– Ну, Ядвигушка, дай хочь подержаться.

Анна отошла от окна. Двор, украшенный лентами, кипел. На свадьбу домового и ведьмы собрались все, кто об этом прослышал. Даже городская нечисть прикатила на красной пожарной машине. Ядвига Леопольдовна прилетела на личном транспорте.

Аннушка смотрела из-за занавески, как все поздравляли домового, крутившегося среди гостей. Спиридон был в белой атласной рубахе с вышитым золотой нитью воротом, перехваченной в поясе витым шёлковым пояском с кистями. Где он взял этот наряд, Аннушка не знала. В доме, кроме вязанных носков, других вещей домового вовсе не наблюдалось. Однако это не мешало ему выглядеть франтом. В зависимости от ситуации и настроения мог нарядиться как толстовский крестьянин или по-рокерски затянуться в кожу. Но чаще всего дома носил льняную рубаху и просторные штаны. Обувь не признавал, утверждая, что должен чувствовать связь с домом, а чтоб ноги не мёрзли, носил шерстяные носки, которые неизвестно когда успевал вязать.

Анна, подглядывая за женихом, видела, как тянется к нему собравшаяся нечисть. Как светятся его глаза, когда он принимает поздравления. И понимала, от чего он отказался ради неё. В груди гулко стукнуло сердечко, тёплая волна поднялась от груди к глазам. Предметы стали расплываться. Отвернувшись от окна, она не увидела, как в тот же миг Спиридон обернулся и посмотрел на окошко избы. На его лице проступила тревога.

Ворожея подошла к зеркалу. Зазеркальная Аннушка робко улыбалась ей в обрамлении распущенных волос и венке из нежных цветов. Молочно-белое платье, завещанное бабушкой, было заботливо украшено новым кружевом. Кружево, тонкое и ажурное, как паутинка, сплёл Афанасий. Это была часть его подарка Аннушке на свадьбу. Другую часть – большой пухлый свёрток, он отдал баннику, который обустраивал брачное ложе для молодых. В чистую, вымытую и протопленную баню принесли несколько охапок душистого сена, пару снопов пшеницы, кадку зерна, бочонок медовухи. Анна приложила прохладные ладони к пылающим щекам. И о чём она только думает! Анна чувствовала себя так, словно ей снова было восемнадцать – юной, наивной и смущённой.

Во дворе Спиридон прикрыл внезапно потемневшие глаза и глубоко выдохнул. Мысли Анны заставляли кровь кипеть. Последние недели ему стоило нечеловеческих усилий держать себя в руках и не увести ворожею в баню задолго до свадьбы. Но её смущение от собственных мыслей разрушило все барьеры, и Спиридон едва сдерживался, чтобы не подхватить невесту на руки и не унести подальше от всех, в духмяный банный полумрак.

«Ну где же она, что так тянет?»

Аннушка ещё раз посмотрела на себя в зеркало – всё было в порядке. Но она медлила. Снова и снова спрашивала себя, сможет ли принять жертву Спиридона, имеет ли право забрать себе его жизнь и лишить бессмертия? За спиной послышалась возня. Шуршуня слез с печки, поправил новые онучи в лаптях, расчесал пятернёй бороду и зацепил за патлатые кудри букетик подснежников.

– Ну што, Аннушка, пошли?

Анна ещё раз вздохнула и, согласно кивнув, протянула руку Шуршуне. Было решено, что именно он выведет её к жениху.

Когда Шуршуня с Анной показались на крыльце, звонкий голосок закричал:

– Идут! Иду-у-ут! Кукарекуууу–у-у-у…

Анна узнала голос Матвейки – сына Спиридона, народившегося из отрубленного домовым мизинца. Теперь Аннушка знала, куда делась её алая ленточка – Матвей щеголял в красной атласной рубахе. Спиридон не мог оставить дом без Хозяина, а уступить его согласен был только родному человеку. Сынок получился весёлый и задиристый, с такими же сумасшедшими, как у отца, разноцветными глазами. Вчера, только лишь появившись на свет, успел нахулиганить за четверых – подрался с соседским петухом, дразнилками про 64 зуба довёл до слёз кикиморку, получил трёпку от банника за кражу веника. За ночь будущий домовой вырос на четыре вершка и обзавелся личным транспортом – соседский петух согласился его возить. Вот и сейчас новые друзья в два голоса возвещали начало свадебной церемонии.

При появлении невесты толпа расступилась, образовав живой коридор, в конце которого Анну ждала её судьба. У судьбы были взлохмаченные светлые кудри, разноцветные глаза и руки, пахнущие хлебом. Судьба смешно сморщила нос и подмигнула оранжевым глазом. А голубой… как всегда, смотрел настороженно и не собирался становиться серым, потому что на небе не было ни одной тучки.

Спиридон улыбнулся, и Анна легко пошла навстречу своему счастью.

Аннушка шла, а в душе поднималась шипящая волна силы. Она выплёскивалась из неё пузырьковыми брызгами, рассеивалась волшебной кисеей в воздухе. Все сомнения и тревоги исчезли, осталось только волнующее предчувствие счастья. Чистая радость заполнила всё существо ворожеи. Подчиняясь ей, Анна раскинула руки, словно крылья. Невидимые, но осязаемые собравшейся нечистью, с пальцев срывались капли ведьминской силы. Щедро делилась Хозяйка своей силой-радостью с гостями, а гости, подхватывая волшебное угощение, хмелели и радовались вместе с ней. Ибо сегодня был великий день – ведьма выходила замуж.

Толпа гостей начала скандировать: «Танцуй! Танцуй! Танцуй!» Подчиняясь этому призыву, Анна закружилась в танце. Это был танец весны, любви и рождения жизни. Она танцевала для одного единственного, стоявшего почти рядом, не сводившего с неё восхищенных и влюблённый глаз. Кружилась вокруг него, задевая разлетающимся подолом свадебного платья, завлекая и привораживая. Одного и на всю жизнь. Чтобы быть с ним вместе и в горе и в радости, и в жизни, и за порогом смерти.

Когда танец достиг своей вершины, сильные руки домового подхватили её, и она поплыла в их колыбели в укромную темноту бани, на ложе из душистого сена, застеленного шёлковой паутиной. Разноцветные глаза обещали, звали и требовали.

Пока домовой и ворожея тонули в объятиях друг друга, на крыше дома маленький мальчонка в красной атласной рубахе размахивал высоченным шестом с привязанными к нему цветными лентами. Сын домового вступал во владение домом.

Аннушка чуть пошевелилась. Под щекой мерно вздымалась грудь Спиридона. Дыхание было спокойным и глубоким. Она слышала, как билось его сердце. Анна подняла голову и посмотрела на любимого – спит или нет? Оранжевый глаз лениво приоткрылся.

– Что, голуба душа, проснулась?

Анна счастливо кивнула. Большая сильная ладонь нежно провела по волосам. Макушку защекотало тёплое дыхание.

– А ты в курсе, что ты меня соблазнила неженатого?

– Как так? – вскинулась от удивления Аннушка.

– А так – клятву не сказала, кольцо не надела, а схватила за шиворот и уволокла в логово, – теперь смеялся не только оранжевый, но и голубой глаз.

– Это я-то уволокла?

– Ну, а кто? Я – всего лишь обычный домовой, где уж мне, горемычному, перед ведьмой устоять!

– И что теперь делать?

– Как что – восстановить мою честь – сделать из меня порядочного мужчину, – Спиридон потянулся куда-то назад, под изголовье, раскрыл ладонь – на ней лежало серебряное кольцо. Точно такое же, как у Анны – пара к обручальному кольцу Матрёны. По ободу кольца вилась надпись: «От судьбы не уйдёшь».

Анна вопросительно взглянула на Спиридона, и, получив утвердительный кивок, взяла кольцо и надела его на палец домовому.

– Я, ведьма Анна, беру тебя, домовой Спиридон, в мужья отныне и во веки веков. И буду с тобой и в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас, – в воздухе повисла тишина. – Всё?

– А поцеловать?

Аннушка наклонилась, её губы встретились с губами Спиридона, и молния пронзила обоих. Тело домового выгнулось дугой, из груди вырвался не то стон, не то рык. От неожиданности Анна сжала зубы, прокусив Спиридону губу. Показалась капелька алой крови. Домовой становился человеком. Когда боль превращения отступила, влюблённые забыли обо всём на свете, время для них остановилось.

В больнице опутанный проводами пациент с ожогами неожиданно открыл глаза. В них мерцала бездонная тьма.