Kitobni o'qish: «Время быть собой»

Пролог

Было холодно и сыро. Дождь моросил, превращая воздух в липкую, серую пелену. Катя шла от школы домой, и ей было все равно — ни холода, ни сырости она не чувствовала. Она давно перестала ощущать себя частью этого мира. Все вокруг казалось нарисованным, плоским, лишенным красок и звуков. Как в вакууме.

Звуки были вязкими, приглушенными, словно до нее доносились через толщу воды. Шаги по асфальту — шлеп, шлеп — казались замедленными, с задержкой. Она видела, как капля срывается с козырька остановки, но звук ее падения приходил с опозданием. Воздух был густым, его трудно было вдыхать. Каждое движение требовало усилия, словно она шла сквозь кисель.

Она не чувствовала усталости. Усталость — это когда тело болит, когда мышцы ноют, когда глаза слипаются. А она была просто пустой. Оболочкой, которая движется по инерции. Мозг работал, но как-то отдельно, на автопилоте. Руки, ноги, туловище — все это просто тащило ее вперед, к дому, за забытой папкой.

В голове, как заезженная пластинка, крутился список того, что она сделала за последние сутки. И того, что не успела.

Первое. Вчера она пропустила линейку в школе Алисы. Первое сентября. Марина Викторовна, заведующая бухгалтерией, пожала плечами и сказала: «Катенька, ну ты же понимаешь — квартальный отчет сам себя не сдаст. Остальные написали заявления на отгул первыми, а ты не успела. Да и не все же ушли, не у всех дети в первый класс идут. Просто тебя заменить некем, ты же единственная, кто знает всю базу». Катя кивнула. Что она могла сказать? Что у нее дочь впервые идет в школу? Что она обещала Алисе быть рядом? Марина Викторовна только фыркнула бы: «Ну так надо было раньше думать, а не в последний момент». Алиса в тот день шла в школу с папой. Андрей потом рассказывал, что дочка все время оглядывалась, искала маму глазами.

Второе. Андрей был недоволен. Весь вечер он ходил по квартире, хлопал дверцами шкафов, вздыхал громко и демонстративно. «Ты не могла отказать? — бросил он ей, когда она в десятый раз извинялась. — Не могла сказать, что у тебя ребенок? Нет, тебе же неудобно, тебе же все должны быть довольны. А мне теперь на этой линейке, стоять два часа, выслушивать эти речи. Ты хоть представляешь, как это унизительно — стоять там одному, пока все мамы с детьми?» Катя молчала. Она знала, что виновата. Она всегда была виновата. Она не умела отказывать. Она не умела защищать свои границы. Она просто растворялась, чтобы другим было удобно.

Третье. Сегодня утром она разбудила Алису в полседьмого. Завтракала с ней на скорую руку, завязывала белый бант, который дочь так просила надеть именно сегодня — «как у принцессы». Потом отвела ее до школы, торопилась, потому что к девяти нужно быть на работе. На прощание Алиса обняла ее и тихо сказала: «Мам, ты сегодня меня заберешь?» Катя пообещала, что постарается. И тут же почувствовала, как в кармане пальто вибрирует телефон. Марина Викторовна: «Катенька, забыла сказать — исходники по зарплатной ведомости за август остались у тебя дома. Привези к девяти, пожалуйста. Иначе мы не успеем сдать отчетность».

Четвертое. Она проводила дочь до ворот школы, поцеловала в макушку, развернулась — и пошла обратно. Домой. За исходниками.

А ночью она почти не спала. Совсем. В три часа она только упала в кровать, потому что успела сделать все, что было нужно. Постирала. Налепила сырников — штук пятьдесят, чтобы заморозить и потом просто разогревать по утрам. Переделала отчет, который Марина Викторовна «случайно» скинула ей вчера в девять вечера, и отправила по почте. В шесть утра уже встала, чтобы приготовить Андрею завтрак и отгладить свежую рубашку.

Она валилась без сил. Но никто этого не замечал. Никто не спрашивал: «Катя, ты как? Ты спишь? Ты ешь?» Она была удобной. Она была функцией. Тенью, которая исправно закрывала все дыры.

Она свернула в квартал к своему дому. Мысли путались. Нужно было найти папку с исходниками, потом забежать в офис, потом...

Светофор на пешеходном переходе мигнул зеленым. Катя шагнула на зебру.

Она не услышала визга тормозов. Точнее, звук был, но он дошел до сознания уже потом, когда перед лицом вспыхнул ослепительно-белый свет фар.

Машина летела на красный, срезая поворот на скользкой дороге. Катя видела, как несется на нее массивный черный бампер. И в этот момент произошло нечто странное.

Она не испугалась. Она не метнулась в сторону. Ее первой, парадоксальной мыслью было: «Ой, я ему мешаю. Нужно было подождать. Я виновата, что стою тут».

Она замерла, вжав голову в плечи, инстинктивно сжимаясь, становясь меньше, чтобы не занимать собой чужое пространство.

И тогда мир дрогнул.

Буквально на долю секунды. Катя увидела, как капля дождя, срывающаяся с козырька остановки, повисла в воздухе. Как свет от фар превратился в твердые, осязаемые лучи, в которых застыли пылинки. Как лицо водителя за лобовым стеклом, искаженное криком, превратилось в неподвижную маску.

Тишина. Абсолютная, звенящая, ватная тишина.

А потом реальность рванула вперед. Визг резкий, запах паленой резины, окрик:

— Ты чего, дура, стоишь?! Глаза разуй!

Машина пронеслась в сантиметрах от ее юбки, окатив ледяной водой из лужи. Катя стояла на месте, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе кадыка.

— Извините... — прошептала она в пустоту, машинально одергивая мокрую юбку. — Я виновата.

Она дошла до подъезда только благодаря мышечной памяти. Поднимаясь на лифте, она смотрела на свое отражение в тусклом зеркале. Тридцать два года. Тусклые русые волосы, собранные в небрежный пучок. Серые глаза, в которых не было ни искры света. Бледная кожа. Она выглядела так, словно ее стирали слишком много раз, и теперь она была просто серой тряпкой. Тень самой себя.

Открыв дверь квартиры, она столкнулась с тишиной. Алиса в школе — первый урок, знакомство с учительницей. Андрей на работе. Дом был пуст.

Катя прошла в спальню. Папка с исходниками лежала на тумбочке, где она ее оставила вчера вечером. Катя взяла ее в руки. И вдруг ее пальцы разжались. Папка упала на пол, листы рассыпались.

Это было глупо. Это была всего лишь папка. Но что-то внутри Кати сломалось.

Она медленно опустилась на холодный паркет, подтянула колени к груди и заплакала. Сначала тихо, всхлипывая, стараясь не разбудить тишину пустой квартиры. А потом рыдания стали рваться из горла, болезненные, уродливые, глубокие. Она плакала над рассыпанными листами. Над мокрыми туфлями. Над тем, что сегодня чуть не умерла, и ее последней мыслью было извинение перед тем, кто ее чуть не убил. Над тем, что пропустила первый день школы дочери ради проклятого отчета. Над тем, что Алиса вчера искала ее глазами, а она даже не спросила, как прошел первый день.

Она плакала час. Слез было так много, что казалось, будто она отдает воду, которую копила в себе годами. Каждое воспоминание, каждый раз, когда она проглатывала обиду, каждый раз, когда она говорила «да», хотя все внутри кричало «нет», выходил наружу вместе с этими слезами.

Когда слезы кончились, осталась только звенящая пустота и тяжелая, свинцовая усталость. Катя переползла на кровать, даже не переодевшись, и закрыла глаза. Сон накрыл ее мгновенно, как черное, тяжелое одеяло.

Она стояла в коридоре.

Этот запах... Смесь пыли, старых обоев и резких духов. Квартира ее детства. Прихожая.

Катя понимала, что это сон, но чувства были слишком реальными. Холодный сквозняк из окна, шершавые обои под пальцами.

Из кухни доносился голос.

— Ты опять все испортила! Я же говорила, говорила тебе! Ну что за руки у тебя, Катя? Косорукая! Рукожопая!

Голос матери. Резкий, пилящий, не терпящий возражений. От этого голоса у взрослой Кати, стоящей в коридоре, привычно сжалось все внутри. Старый, хорошо знакомый страх. Желание сжаться, стать невидимой, провалиться сквозь пол.

На кухне, у раковины, стояла маленькая девочка лет семи. В полосатой пижаме, с мокрыми от слез щеками. У ее ног лежали осколки разбитой кружки. А над ней возвышалась мать — высокая, строгая, с недовольно сжатыми губами. Мать работала учительницей математики в школе, и даже дома, в собственной кухне, она сохраняла ту же интонацию, с какой разбирала ошибки нерадивых учеников.

— Извини, мамочка... — тихо, всхлипывая, произнесла маленькая Катя. — Я больше не буду.

— Не будешь! — фыркнула мать. — Ты вся в отца. Такая же бесполезная. Ничего не можешь, ничего не умеешь. Только разбиваешь да портишь. Посмотри на себя, ревешь как маленькая. Руки из жопы растут, даже кружку нормально удержать не можешь!

Маленькая Катя опустила голову. Ее плечи дрогнули. Она уже собиралась убежать, спрятаться под одеяло, чтобы никто ее не видел. Это была ее обычная стратегия. Исчезнуть. Быть удобной. Не отсвечивать.

Но тут маленькая девочка медленно подняла голову.

Она посмотрела не на мать. Она посмотрела прямо сквозь годы, сквозь слои времени, прямо в глаза взрослой Кате, которая стояла в дверном проеме.

И Катя с ужасом и изумлением поняла, что глаза у маленькой девочки были не детскими. В них была вся ее боль, все ее подавленные крики, все ее невысказанные «нет». Это был взгляд ее собственной, плачущей души.

Маленькая девочка смотрела на нее, и ее губы дрогнули.

— Ты правда хочешь так жить дальше? — спросила она.

Голос был тихим, но он прозвучал как раскат грома.

Мать продолжала что-то говорить, ее рот открывался и закрывался, но звука не было.

Катя моргнула.

Мать замерла.

Катя посмотрела на настенные часы. Секундная стрелка стояла на цифре «12». Она не двигалась.

Катя посмотрела на воду, капающую из крана. Капля повисла в воздухе, сверкая, как бриллиант, и не падала.

Пылинки в луче света из окна застыли, словно вмороженные в янтарь.

Время остановилось.

Маленькая девочка продолжала смотреть на нее. В ее взгляде не было мольбы. Был только вопрос, на который у Кати больше не было права врать.

Ты правда хочешь так жить дальше?

Катя стояла в застывшем мире своего детства. Мир, где она всегда была виновата. Мир, где она всегда уступала. Мир, где ее отец не выдержал характера матери и ушел, оставив Катю наедине с ее бесконечными «извините». Мир, который теперь дал трещину.

Она медленно выдохнула. Воздух в ее легких был холодным и чистым.

— Нет, — прошептала Катя. И в этот раз ее голос не дрогнул. — Я больше не хочу.

Катя открыла глаза.

В комнате было серо. За окном все еще моросил дождь, размывая контуры деревьев в бледные пятна. На прикроватном столике тускло светились цифры электронного часов: 10:30.

Она моргнула, не понимая, где находится. Тело было тяжелым, ватным, голова гудела. Она проспала. Она проспала работу. К девяти нужно было быть в офисе, а на часах уже половина одиннадцатого.

Сердце кольнуло привычным страхом. Марина Викторовна. Она наверняка уже звонит. Она наверняка уже...

И тут телефон зазвонил.

Катя посмотрела на экран. «Марина Викторовна». Картинка звонка пульсировала, вибрируя на тумбочке. Еще минуту назад этот звонок вверг бы ее в панику. Она бы вскочила, забормотала извинения, пообещала быть через двадцать минут, побежала бы, не умываясь, в мокрых туфлях, через весь город.

Но сейчас... Сейчас она смотрела на экран и чувствовала странное онемение. Будто между ней и телефоном была толща стекла.

Она протянула руку. Взяла трубку. Поднесла к уху.

— Катя! Ты где?! — голос начальницы был резким, недовольным, с теми самыми нотками, от которых у Кати всегда сжималось все внутри. — Ты в курсе, что уже половина одиннадцатого? У нас сдача отчетности, а ты...

— Меня сегодня чуть не сбила машина, — сказала Катя.

Она говорила тихо. Ровно. Без дрожи в голосе. Без привычной заискивающей интонации. Просто констатировала факт.

На том конце провода повисла тишина.

— Что? — голос Марины Викторовны потерял свою начальственную жесткость. — Что значит «чуть не сбила»?

— Я шла от школы домой. Забыла папку с исходниками. Не спала всю ночь, делала ваш квартальный отчет. На переходе на меня летел джип на красный свет. Я стояла на зебре. Он чуть меня не сбил.

Катя говорила и слушала свой голос со стороны. Он был чужим. В нем не было страха. Не было вины. Не было привычного желания сгладить, оправдаться, извиниться за то, что она осмелилась иметь проблемы.

— Катенька... — начала было начальница, и в ее голосе уже прорезалась та самая фальшивая мягкость, которой она пользовалась, когда нужно было замять неловкость. — Я не знала... Ты же не сказала...

— Я не сказала, потому что вы мне не дали выбора, — перебила ее Катя. — Вы сказали, что другие написали заявления первыми. Что меня заменить некем. Что отчет сам себя не сдаст. Я не спала ночь. Я еле стою на ногах. И сегодня я не приду.

Она снова замолчала, прислушиваясь к тишине на другом конце.

— Катя, ты... ты в порядке? — голос Марины Викторовны был растерянным. Такого Катя от нее не слышала никогда. — Может, скорую? Может, тебе домой кого-нибудь прислать?

— Мне нужен отгул, — сказала Катя. — Сегодня я не выйду. Завтра — тоже. Мне нужно прийти в себя.

— Хорошо, — поспешно ответила начальница. — Конечно, хорошо. Отдыхай. Отгул я оформлю. Тебе... тебе может правда лучше к врачу?

— Нет. Мне просто нужно поспать.

— Хорошо. Выздоравливай, Катенька.

Катя отключила звонок. Положила телефон на тумбочку.

Она лежала на спине и смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Руки слегка дрожали. Но внутри... Внутри было что-то новое. Хрупкое, незнакомое, похожее на тонкую льдинку, которая только что образовалась на поверхности воды.

Она только что сказала «нет».

Она только что не извинилась.

Она только что не бросилась спасать ситуацию, не побежала в офис, не стала доказывать, что она хорошая, ответственная, удобная.

Она просто сказала правду. И мир не рухнул. Небо не обрушилось. Марина Викторовна не уволила ее по телефону. Она... испугалась. Опешила. Дала отгул.

Катя медленно села на кровати. Она посмотрела на свои руки. Они были теми же, но она чувствовала в них странную, незнакомую силу. Легкое покалывание в кончиках пальцев.

Она вспомнила сон.

Маленькую девочку у раковины. Разбитую кружку. Мать, которая называла ее рукожопой. И этот взгляд — ее собственный взгляд из детства, направленный сквозь годы прямо в глаза взрослой Кате.

Ты правда хочешь так жить дальше?

И тот странный момент во сне, когда время остановилось. Когда капля воды повисла в воздухе. Когда секундная стрелка замерла на цифре «двенадцать».

Это был сон. Просто сон. Усталость, стресс, недосып. Мозг играл с ней странные игры.

Но...

Катя посмотрела на окно. По стеклу стекали дождевые капли. Она смотрела на одну из них — крупную, дрожащую, готовую сорваться вниз.

И вдруг она почувствовала это. То самое покалывание в кончиках пальцев. Странное, тянущее ощущение где-то в районе солнечного сплетения. Будто внутри нее есть какой-то невидимый рычаг, к которому она еще не научилась прикасаться.

Остановись, — мысленно сказала она.

Капля замерла.

Катя не дышала. Она смотрела на крошечную, неподвижную сферу воды, застывшую на стекле в полуметре от ее лица. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сотрясало ребра.

Это не был сон. Это не была галлюцинация.

Она моргнула. Капля сорвалась вниз, оставив на стекле тонкий след.

Катя зажмурилась, потом снова открыла глаза. Страх, который должен был накрыть ее, не пришел. Вместо него пришла кристальная, холодная ясность.

Она достигла дна. Точки, ниже которой упасть было невозможно. И именно от этой точки она теперь могла оттолкнуться.

Ей нужно было научиться жить. По-настоящему. Не для матери. Не для начальницы. Не для мужа. Для себя.

И если для этого ей придется сломать саму ткань времени, переписать свои реакции, заново выстроить границы своей личности... Что ж.

Катя взяла телефон. Открыла мессенджер. Набрала Андрею короткое сообщение:

«Забери Алису после школы».

Она смотрела на эти четыре слова. В них не было извинений. Не было объяснений. Не было «прости, пожалуйста», «я виновата», «у меня не получилось», «я постараюсь завтра». Просто факт. Просто просьба, которую муж, как отец, должен выполнить без дополнительных драм.

Она нажала «отправить».

Потом зашла в настройки и отключила телефон. Экран погас. Тишина в комнате стала еще глубже.

Катя легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сон пришел мгновенно — тяжелый, глубокий, без сновидений.

Глава 1. Пробуждение

Телефон вибрировал в кармане пиджака, но Андрей не сразу обратил на это внимание. Он стоял у окна своего кабинета на двенадцатом этаже, смотрел на серое сентябрьское небо и думал о том, как бы ускорить сдачу проекта. Заказчик торопил, сроки горели, а его бригада — три инженера-проектировщика — работала медленно, словно каждый гвоздь забивали с особой тщательностью.

Он достал телефон. Экран светился сообщением от Кати.

«Забери Алису после школы».

Четыре слова. Без объяснений. Без извинений. Без «прости, пожалуйста» или «у меня не получилось». Просто факт. Просто просьба.

Андрей нахмурился. Это было не похоже на Катю. Катя всегда объяснялась. Катя всегда извинялась. Катя всегда писала длинные сообщения с кучей смайликов и вопросительных знаков: «Андрюш, прости, пожалуйста, я совсем забыла предупредить, у меня тут завал на работе, не сможешь ли ты забрать Алису? Я бы сама, но никак не получается, извини-извини-извини».

А тут — четыре слова. Сухих. Коротких. Как приказ.

Он набрал её номер.

«Абонент недоступен».

Андрей вздохнул. Наверное, телефон разрядился. Как всегда. Он же ей сто раз говорил: «Катя, заряжай телефон. Ты же мать, ты должна быть на связи». Но она вечно забывала. Вечно. То зарядку дома оставит, то забыла поставить на ночь.

Он посмотрел на часы. Два часа дня. Алиса сегодня в школе до четырех школы, у них какой то праздник, ещё полтора часа. Успеет.

— Андрей Викторович, — в дверь постучала секретарша Леночка. — Заказчик звонит, спрашивает, когда будут правки по третьему этапу.

— Скажи, что к пяти часам отправлю, — бросил он, не оборачиваясь.

Леночка замялась:

— Они говорят, что им нужно сегодня до обеда.

Андрей медленно повернулся. Посмотрел на неё, она опустила глаза.

— Скажи им, что к пяти часам. И точка.

Она кивнула и выскользнула из кабинета.

Андрей вернулся к окну. Заказчик. Правки. Сроки. Всё это было важно. Но сейчас, в эту минуту, он думал не о проекте. Он думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко. Так сухо. Так... не по-катиному.

Он вспомнил, как они познакомились.

Это было восемь лет назад. Ему было двадцать семь, ей — двадцать четыре. Он пришёл к другу на день рождения, а там — она. Тихая. Скромная. С длинными русыми волосами и большими серыми глазами. Она сидела в углу, не привлекала к себе внимания, но он сразу её заметил.

Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой, от которой перехватывает дыхание. А той — мягкой, тёплой, уютной. Как старый свитер, который хочется надевать снова и снова.

Он сам подошел и заговорил. Она слушала его внимательно, кивала, улыбалась. Не перебивала. Не спорила. Не пыталась перетянуть внимание на себя. Она была идеальной слушательницей.

А потом он познакомился с её матерью.

И всё изменилось.

Марина Викторовна — высокая, строгая, с резкими чертами лица и ещё более резким голосом — посмотрела на него так, словно он был нерадивым учеником, который не выучил урок.

— Вы инженер? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Да, — ответил он.

— Хорошая профессия. Но денег много не приносит.

Он пожал плечами:

— Достаточно, чтобы жить.

— Жить, — фыркнула она. — Жить нужно с размахом. А не перебиваться с хлеба на квас.

Катя стояла рядом, опустив глаза. Молчала. Не защищала его. Не говорила: «Мама, не надо». Просто стояла и смотрела в пол.

Ему это не понравилось.

Но он не отступил. Он любил Катю. Или думал, что любит. Она была тихой, послушной, удобной. Она никогда не спорила. Всегда соглашалась. Всегда понимала.

Но её мать...

Он долго не решался сделать предложение. Боялся. Боялся, что тёща будет лезть в их жизнь. Боялся, что она будет командовать. Боялся, что Катя не сможет ей противостоять.

И тогда его мама — его собственная мать, Валентина Петровна — сказала ему ту фразу, которая всё изменила.

— Андрюша, — говорила она, разливая чай на кухне его родной квартиры. — Ты что, не видишь? Катя для семьи — находка. Тихая, послушная, хозяйственная. А мать... мать мы от неё отодвинем. Выстроим барьер. И всё будет хорошо.

— Какой барьер? — спросил он.

— Простой. Ты скажешь Кате: к матери ездишь раз в месяц на два часа. И всё. Мать к вам в дом — нет. Без объяснений. Катя не будет спорить. Она не умеет спорить.

Он посмотрел на мать. Валентина Петровна была женщиной сильной, не властной. Она всю жизнь тянула на себе всё: и работу, и дом, и мужа, который предпочитал проводить время с друзьями, а не с семьёй. Она научила сына одному: в семье должен быть порядок. А порядок — это когда мужчина решает, а женщина подчиняется.

— Ты думаешь, она согласится? — спросил он.

— Согласится, — усмехнулась мать. — Она вообще на всё согласится. Ты же видел, какая она.

Он сделал предложение через месяц. Катя плакала от счастья. Говорила: «Я так долго ждала. Я думала, ты никогда не предложишь».

Он не знал, что она ждала не его. Она ждала, когда кто-нибудь заберёт её от матери. Когда кто-нибудь скажет: «Теперь я буду решать. Теперь ты в безопасности».

Первые годы всё было замечательно.

Квартира ему досталась от бабушки — хорошая трешка в центре. Старая, правда, с облезлыми обоями и скрипучими полами, но место — золото. Они взяли кредит на ремонт. Катя не возражала. Она вообще никогда не возражала.

Он сам выбрал обои. Сам выбрал мебель. Сам решил, что кухня будет синяя, а спальня — бежевая. Катя кивала: «Как ты скажешь. Тебе виднее».

Он установил правила.

Первое: он работает. Он добытчик. Он приносит деньги. Значит, он имеет право отдыхать после работы.

Второе: дома должно быть чисто. Сведущая белоснежная рубашка отглажена к утру. Завтрак свежий каждый день. Обед — тоже. Ужин — по расписанию.

Третье: ребёнок не мешает ему отдыхать. Ребенок не должен плакать, когда он приходит с работы. Ребенок не должен бегать по квартире, когда он смотрит футбол. Ребенок должен играть тихо, в своей комнате.

Четвёртое: тёща. Раз в месяц. На два часа. Без ночёвок. Без звонков. Без советов.

Катя подчинилась.

Конечно, тёща пыталась влесть. Марина Викторовна звонила каждый день, спрашивала: «Как ты? Что ты ешь? Почему не звонишь?» Катя робко отвечала: «Мама, Андрей сказал, что мы будем звонить раз в месяц». Марина Викторовна возмущалась: «Что значит — сказал? Ты что, не можешь сама решать?» Катя молчала.

И тогда он взял телефон из её рук, набрал номер тёщи и сказал:

— Марина Викторовна, я уже объяснял. Катя будет звонить вам раз в месяц. И вы к нам в дом не приезжаете. Без объяснений.

Он положил трубку. Посмотрел на Катю. Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Ты поняла? — спросил он.

— Да, — тихо ответила она.

И всё. Никаких споров. Никаких слёзов. Никаких «но мама же...». Просто подчинение.

Он тогда подумал: «Как хорошо. Мама была права. Она для семьи — находка».

Но потом начались проблемы.

Не с Катей. С другими.

Сначала — начальница. Марина Викторовна (тёзка, но не родственница) начала звонить Кате по вечерам, в выходные, по праздникам. «Катенька, ты же у нас такая ответственная, никто лучше тебя не разберётся». Катя бралась за работу. Сидела до ночи. Пропускала завтраки. Забывала погладить рубашку.

Он сказал ей: «Катя, если хочешь работать — работай. Но дома должно быть всё как надо. Рубашка, завтрак, ужин. Ребёнок не должен страдать».

Она кивнула: «Хорошо».

И начала вставать в пять утра, чтобы успеть всё.

Потом — коллега. Какая-то Карина из того же офиса начала скидывать на Катю свою работу. «Катенька, ты же так быстро делаешь, помоги, пожалуйста». Катя помогала. Делала чужую работу. Приходила домой ещё позже.

Он снова сказал: «Катя, если тебе удобно, что на тебе ездят — это твоё дело. Но дома — всё как надо».

Она снова кивнула: «Хорошо».

И снова вставала в пять утра.

Он не вмешивался. Он считал, что это её проблемы. Она сама выбрала быть удобной. Он же установил правила для дома. И она им подчинялась.

Он вернулся к настоящему моменту. Посмотрел на часы. Три часа дня. Пора ехать в школу.

Он собрал бумаги, надел пиджак, вышел из кабинета. Леночка проводила его взглядом, но он не обратил внимания. Он думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко. Так сухо.

Это было не похоже на неё.

Он забрал Алису из школы. Девочка выбежала из ворот, увидела его и улыбнулась.

— Пап!

— Привет, — сказал он, беря её за руку. — Как дела?

— Нормально. А мама где?

— Мама не смогла. Она... занята.

— А она не заболела?

— Не знаю. Позвоню ей, узнаю.

Он снова набрал её номер. Снова «абонент недоступен».

— Мама не берёт трубку, — сказал он Алисе. — Наверное, телефон разрядился.

Алиса нахмурилась:

— Она всегда забывает заряжать.

Он кивнул. Повёл дочь к машине.

По дороге Алиса болтала про школу, про учительницу, про новую подругу. Он слушал вполуха. Думал о Кате.

О том, что она написала ему так коротко.

Они приехали домой.

Он открыл дверь. Вошёл.

— Катя! — крикнул он.

Тишина.

— Катя, ты дома?

Он прошёл в спальню.

Она лежала на кровати. Свернувшись калачиком. Лицом к стене. Одежда на ней была мятая, туфли стояли у двери мокрые. Она спала.

Он подошёл ближе. Посмотрел на неё.

Она была бледной. Под глазами — тёмные круги. Волосы растрёпаны. Она выглядела... уставшей. Очень уставшей.

Алиса протиснулась мимо него, рванулась к матери:

— Мам! Мам, проснись!

Он схватил дочь за руку, оттащил назад.

— Тихо. Не буди её.

— Но я хочу к маме!

— Потом. Она спит.

Он посмотрел на кухню. Пустой стол. Никаких признаков ужина. Никакой кастрюли с супом в холодильнике. Никакой сковородки с котлетами. Пустой стол.

Он нахмурился.

Это было неправильно.

Катя всегда встречала его ужином. Всегда. Даже если он приходил поздно. Даже если он звонил и говорил: «Не жди меня, я буду поздно». Она всё равно оставляла еду. Тарелку с ужином, накрытую салфеткой.

А тут — ничего.

Он посмотрел на спящую Катю. Подумал: «Заболела, наверное. Иначе почему она не приготовила?»

Он не стал её будить. Решил: пусть поспит. Если заболела — нужно дать отдохнуть.

— Алиса, иди в комнату. Я сварю пельмени.

— Пельмени? — Алиса скривилась. — Мы их вчера ели.

— Сегодня тоже будем есть. Иди.

Алиса надулась, но пошла в комнату.

Он снял пиджак, ослабил галстук, пошёл на кухню. Достал пельмени из морозилки. Поставил кастрюлю с водой. Ждал, пока закипит.

Пока пельмени варились, он посмотрел на корзину с бельём. Там лежала его рубашка — та, которую он наденет завтра. Чистая, постиранная. Белая. Мятая.

Он нахмурился. Катя должна была её погладить.

Он вздохнул. Достал гладильную доску. Включил утюг. Начал гладить сам.

Он не умел гладить хорошо. Рубашка получилась кривоватой. Воротник — немного мятым. Но сойдёт.

Он повесил рубашку на спинку стула. Накрыл на стол. Позвал Алису.

Они поужинали молча. Алиса ковыряла пельмени вилкой, говорила: «Мам бы приготовила вкуснее». Он не отвечал.

После ужина он уложил Алису спать. Почитал ей сказку — «Колобка». Она уснула на середине.

Он вернулся на кухню. Посмотрел на грязную посуду. Вздохнул. Помыл.

Потом пошёл в спальню. Посмотрел на Катю. Она всё ещё спала. Лицо было спокойным, но бледным. Под глазами — синяки.

Он разделся, лёг рядом. Посмотрел в потолок.

Что с ней?

Может, правда заболела. Может, температура. Нужно завтра померить.

А может...

Он не договорил эту мысль. Не захотел её формулировать.

Он просто закрыл глаза и уснул.

Он проснулся в шесть утра.

Катя всё ещё спала.

Он встал, тихо оделся. Пошёл на кухню. Приготовил себе бутерброды — хлеб, сыр, колбаса. Налил чай.

Посмотрел на рубашку. Та, которую он погладил вчера, висела на стуле. Кривоватая.

Он вздохнул. Снял её. Достал из шкафа другую. Начал гладить.

Пока гладил, думал о Кате.

О том, что она не встала. Не приготовила завтрак. Не спросила, как он спал.

Это было неправильно.

Он помнил свою мать. Валентину Петровну. Она вставала в пять утра каждый день. Готовила завтрак. Гладила рубашки. Убирала квартиру. А его отец — Виктор Иванович — вставал в семь, садился за стол, ел, уходил на работу. Приходил вечером, садился в кресло, смотрел телевизор. Мать не смела его беспокоить. Отец работал. Отец отдыхал.

Катя была такой же, как его мать. Тихой. Послушной. Удобной. Она тянула на себе всё: дом, ребёнка, работу. А он... он работал. Приносил деньги. Значит, имел право отдыхать.

Но если Катя не может тянуть всё это... если она заболела...

Он нахмурился.

Нет. Она не больна. Она просто... устала. Наверное.

В ванной он посмотрел на себя в зеркало. Тридцать пять лет. Волосы седеют. Лицо — обычное. Не красавец, но и не урод.

Он подумал об Аллочке.

Аллочка была его любовницей уже два года. Она работала в соседней фирме, они познакомились на деловом обеде. Она была яркой. Красивой. Гламурной. С длинными ногами, большой грудью и громким смехом.

Она не была удобной. Она спорила. Капризничала. Требовала подарков. Но с ней было... весело.

Он встречался с ней раз в неделю. В гостинице. Или у неё дома, когда муж уезжал в командировку.

Катя не знала. И не узнает.

Он не чувствовал вины. Семья — это его крепость. А крепость должна быть надёжной. Катя — надёжная. Она не будет устраивать сцен. Не будет плакать. Не будет спрашивать: «Где ты был?» Она просто примет всё как есть.

А Аллочка... Аллочка — это для удовольствия. Для эстетики. Для того, чтобы чувствовать себя мужчиной.

Он умылся, побрился, оделся. Пошёл будить Алису.

На кухне он поставил чайник. Достал из холодильника яйца. Сделал яичницу.

Посмотрел на спальню. Катя всё ещё спала.

Он нахмурился.

Она должна была встать. Приготовить завтрак. Встретить его.

Но она не встала.

Он подошёл к спальне. Открыл дверь.

— Катя, — сказал он. — Ты встанешь?

Она не ответила.

Он подошёл ближе. Потрогал её за плечо.

— Катя, вставай. Уже семь часов.

Она медленно открыла глаза. Посмотрела на него. Мутным, непонимающим взглядом.

— Что? — прошептала она.

— Вставай. Завтрак.

Она моргнула. Села на кровати. Посмотрела вокруг, словно не понимая, где находится.

— Который час? — спросила она.

— Семь. Ты проспала.

Она посмотрела на него. Долго. Потом медленно встала.

— Прости, — сказала она тихо. — Я... я не услышала будильник.

Он пожал плечами:

— Ладно. Я уже сделал яичницу.

Она кивнула. Пошла в ванную.

Он вернулся на кухню. Сел за стол. Начал есть.

Она вышла из ванной. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Волосы собрала в пучок.

— Прости, — повторила она. — Я... я не знаю, что со мной.

Он посмотрел на неё.

— Ты больна?

— Нет. Просто... устала.

Он кивнул. Допил чай. Встал.

— Ладно. Я поехал. Алиса в школе до двенадцати. Заберёшь?

— Да.

Он надел пиджак. Пошёл к двери.

— Катя, — сказал он, обернувшись. — Ты... ты в порядке?

Она посмотрела на него. Удивлённо. Словно он задал странный вопрос.

— Да, — сказала она. — Всё в порядке.

Он кивнул. Вышел.

В машине он подумал о ней.

О том, что она выглядела... другой. Не больной. А какой-то... отсутствующей. Словно её здесь нет.

Он пожал плечами.

Наверное, правда устала.

Он включил радио. Поехал на работу.

Думал о проекте. О заказчике. О сроках.

Не о Кате.

Офис компании «ПромТехСтрой» занимал три этажа в бизнес-центре класса B. Не самый престижный адрес, но Андрея это устраивало: здесь не было понтов, зато были нормальные люди, которые делали нормальную работу.

Он вошёл в кабинет в половине девяти. Леночка — та самая секретарша, что заходила утром — уже сидела на месте, пила кофе из кружки с надписью «Лучшая секретарша».

— Доброе утро, Андрей Викторович, — сказала она, поднимая глаза.

— Утро, — буркнул он, проходя в кабинет.

Он сел за стол, открыл ноутбук. Проверил почту. Три письма от заказчика. Все с пометкой «срочно».

Он усмехнулся. Срочно. У них всё срочно.

— Леночка, — крикнул он. — Соедини с Петровым.

Через минуту в трубке раздался голос инженера:

— Андрей Викторович, вы хотели меня видеть?

— Петров, я посмотрел твои правки по третьему этапу. Это что такое?

— А что не так? — голос Петрова стал напряжённым.

— Что не так? Ты чертежи делал или в тетрадке рисовал? Размеры не сходятся. Узлы проработаны через задницу. Ты вообще смотрел, что сдаёшь?

— Андрей Викторович, я же вам объяснял, у нас сроки горят, я не успел...

— Сроки, — перебил его Андрей. — Сроки горят у всех. Но другие как-то успевают. Ты мне завтра к обеду принеси нормальные чертежи. Иначе я тебя депремирую. Понял?

— Понял, — тихо сказал Петров.

Андрей положил трубку. Усмехнулся. Петров — хороший инженер, но мягкотелый. Ему нужно иногда показывать, кто здесь главный. Иначе сядет на шею.

Он открыл проект. Начал работать.

В одиннадцать утра позвонила Аллочка.

Он увидел её имя на экране и улыбнулся. Настроение сразу улучшилось.

— Привет, красавица, — сказал он, отвечая на звонок.

— Привет, мой хороший, — голос у неё был томный, с хрипотцой. — Я тут подумала... может, сегодня пообедаем вместе?

Он посмотрел на часы. Одиннадцать тридцать. До обеда ещё полтора часа.

— Давай, — сказал он. — Где?

— В «Мимино». Я уже столик заказала.

— Хорошо. Буду к часу.

— Жду, — она хихикнула. — Не опаздывай.

Он положил телефон. Посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. Причесал волосы. Поправил галстук.

Аллочка. Двадцать восемь лет. Замужем за каким-то бизнесменом, который вечно в разъездах. Работает маркетологом в соседней фирме. Яркая. Красивая. С длинными ногами, большой грудью и умением подать себя.

Они познакомились два года назад на деловом обеде. Она сидела напротив него, смеялась громко, рассказывала какие-то анекдоты. Он смотрел на неё и думал: «Вот это женщина». Не то что Катя.

Катя была... ну, Катя была Катей. Тихой. Послушной. Она не смеялась громко. Не рассказывала анекдоты. Она просто была рядом. Как мебель. Как функция.

А Аллочка — она была праздником. Она требовала. Капризничала. Говорила: «Купи мне это. Подари мне то. Отвези меня туда». И он покупал. Дарил. Вёз. Потому что с ней было... интересно.

Он не чувствовал вины.

Семья — это одно. А Аллочка — это другое. Семья — это тыл. Это надёжность. Это когда приходишь домой, а там чисто, поесть, поспать. А Аллочка — это отдушина. Это когда хочется почувствовать себя мужчиной. Не мужем. Не отцом. А мужчиной.

Он встал, надел пиджак. Пошёл к Ленке.

— Леночка, я уеду в час. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что на встречу с заказчиком.

— Хорошо, Андрей Викторович, — она кивнула, не поднимая глаз.

Он вышел из кабинета. Прошёл по коридору. Коллеги здоровались, он кивал в ответ. Не останавливался.

«Мимино» — ресторан грузинской кухни в центре. Недорогой, но уютный. Они с Аллочкой часто сюда приходили.

Он вошёл в зал. Увидел её сразу.

Она сидела у окна, в красном платье. Волосы распущены. Макияж яркий. Губы — красные. Она курила тонкую сигарету, смотрела в телефон.

Он подошёл.

— Привет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку.

— Привет, — она улыбнулась, откладывая телефон. — Ты не опоздал. Молодец.

Он сел напротив. Посмотрел на неё.

Она была красивой. Очень красивой. Не той мягкой, уютной красотой, как Катя. А той — яркой, вызывающей. От неё веяло сексуальностью. Дорогими духами. Уверенностью.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. Работа.

— Опять работа, — она закатила глаза. — Ты только и делаешь, что работаешь.

— А что ещё делать?

— Жить, — она усмехнулась. — Отдыхать. Наслаждаться жизнью.

Он посмотрел на неё. Она была права. В каком-то смысле. Он действительно слишком много работал. Но кто-то же должен работать. Кто-то же должен приносить деньги.

— Ты заказала? — спросил он.

— Ещё нет. Ждала тебя.

Он подозвал официанта. Заказал хинкали, шашлык, салат. Она — бокал вина.

— Ты же на работе, — сказал он.

— А ты же на обеде, — она подмигнула. — Расслабься.

Он усмехнулся. Расслабиться. Это она умела. С ней он действительно расслаблялся. Забывал про работу. Про Катю. Про Алису. Про всё.

Они ели. Она рассказывала про свою работу. Про коллег. Про какие-то сплетни. Он слушал вполуха. Смотрел на неё. На её губы. На руки. На то, как она откидывает волосы назад.

— Ты меня слушаешь? — спросила она вдруг.

— Да, — он кивнул. — Рассказывай.

— Ты не слушаешь, — она надулась. — Ты всегда не слушаешь.

— Слушаю. Просто думаю о другом.

— О чём?

Он пожал плечами:

— О работе.

— Всегда о работе, — она вздохнула. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что ты меня не любишь.

Он посмотрел на неё. Удивлённо.

— Что?

— Ты меня не любишь, — она повторила. — Ты просто... используешь меня. Для удовольствия.

Он усмехнулся:

— А что ещё нужно?

— Любовь, — она посмотрела на него серьёзно. — Я хочу, чтобы ты меня любил.

Он молчал. Не знал, что сказать.

Любить. Это слово. Он не использовал его. Не по отношению к ней. Он любил... ну, он любил Алису. Может быть, Катю. Но любить — это не про Аллочку.

— Алла, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что я к тебе хорошо отношусь.

— Хорошо отношусь, — она фыркнула. — Это не то же самое.

— А что же?

— Любовь, — она посмотрела на него. — Ты когда-нибудь любил кого-нибудь?

Он задумался.

Любил ли он кого-нибудь?

Катю? Может быть. Когда-то. Когда они только познакомились. Когда она была тихой, скромной девушкой с большими серыми глазами. Когда она слушала его, не перебивая. Когда она соглашалась со всем, что он говорил.

Но потом... потом она стала просто функцией. Просто женой. Просто матерью его ребёнка.

А Аллочку? Может быть. Но любить — это не про неё. Она слишком требовательная. Слишком яркая. Слишком... другая.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть. Когда-то.

Она посмотрела на него. Долго. Потом усмехнулась:

— Ладно. Не будем о грустном. Давай закажем десерт.

Он кивнул.

Они вышли из ресторана в половине второго.

Она взяла его под руку. Прижалась.

— Поехали ко мне, — сказала она тихо. — Муж уехал в командировку.

Он посмотрел на неё. Усмехнулся:

— А как же работа?

— Работа подождёт, — она провела пальцем по его щеке. — Ты же говорил, что нужно жить. Наслаждаться жизнью.

Он усмехнулся. Она была права.

— Хорошо, — сказал он. — Поехали.

Они сели в его машину. Он повёз её к ней домой.

Её квартира была в новом доме на окраине. Двухкомнатная. Светлая. С дорогим ремонтом. Не его стиля — слишком много зеркал, слишком много блеска. Но ему нравилось. Здесь он чувствовал себя другим. Не начальником. Не мужем. Не отцом. А просто мужчиной.

Они вошли. Она сразу начала его раздевать. Сняла пиджак. Расстегнула рубашку.

— Ты такой напряжённый, — сказала она, проводя руками по его груди. — Расслабься.

Он расслабился.

Они занялись любовью в спальне. На большой кровати с красным постельным бельём. Она была громкой. Страстной. Требовательной. Она говорила: «Сильнее. Ещё. Да, так». И он делал. Потому что с ней можно было не думать. Можно было просто чувствовать.

После они лежали, курили. Она прижалась к его плечу.

— Ты хороший, — сказала она тихо.

— Спасибо.

— Но ты не мой.

Он усмехнулся:

— А чей?

— Незнаю, — она вздохнула. — Ты ничей. Ты сам по себе.

Он посмотрел на неё. Она была права. Он был сам по себе. У него была семья. Была работа. Была Аллочка. Но он был сам по себе.

— Ты грустный, — сказала она.

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

Он пожал плечами:

— Ни о чём.

Она посмотрела на него. Потом встала. Пошла в ванную.

Он остался лежать. Смотрел в потолок.

Думал о Кате.

О том, что она сегодня не встала. Не приготовила завтрак. Не встретила его.

Это было неправильно.

В четыре часа он вернулся в офис.

Леночка посмотрела на него:

— Как встреча?

— Нормально, — он кивнул. — Прошёл в кабинет.

Он сел за стол. Открыл ноутбук. Проверил почту.

Думал о Кате.

О том, что она сегодня не встала.

Это было неправильно.

Но он не собирался ей ничего говорить. Она сама разберётся. Она всегда сама разбирается.

Он открыл проект. Начал работать.

В шесть вечера он собрался домой.

Позвонил Кате.

Она ответила сразу.

— Привет, — сказал он. — Ты как?

— Нормально, — её голос был тихим. — А ты?

— Нормально. Сейчас еду. Ты ужин приготовила?

— Нет, — она помолчала. — Я... я не успела.

Он нахмурился:

— Почему?

— Я... я не знаю. Просто не успела.

— Ладно, — он вздохнул. — Куплю по дороге.

— Хорошо.

— Ты... ты в порядке?

— Да, — она помолчала. — Всё в порядке.

Он положил трубку.

Поехал домой.

Думал о том, что она не приготовила ужин.

Это было неправильно.

Но он не собирался устраивать скандал. Он просто купит еду. Они поедят. Она ляжет спать. Завтра всё будет как обычно.

Он не знал, что завтра ничего не будет как обычно.

Катя.

Она проснулась от того, что Андрей тряс её за плечо.

— Катя, вставай. Уже семь часов.

Она открыла глаза. Мутно посмотрела на него. Он уже оделся. Белая рубашка. Галстук. Пиджак на спинке стула.

Она посмотрела на рубашку. Воротник был немного кривым. Манжет — с морщинкой. Он погладил её сам.

И тут она вспомнила.

Вчера. Машина. Джип на красный свет. Её последняя мысль: «Я виновата, что стою тут». Сон. Маленькая Катя с разбитой кружкой. Вопрос: «Ты правда хочешь так жить дальше?»

Она хотела рассказать ему. Хотела, чтобы он обнял её. Чтобы сказал: «Боже, как ты могла мне не сказать? Я так испугался. Ты мне так важна». Хотела, чтобы он посмотрел на неё с тревогой, с любовью, с заботой.

Но она посмотрела на него.

На его лицо. Нахмуренное. На его глаза. В них не было тревоги. В них был упрёк.

— Ты проспала, — сказал он. — Я уже сделал яичницу.

Она посмотрела на его рубашку. Кривой воротник. Морщинка на манжете. Он потратил время, чтобы погладить её, потому что она не встала.

Слова застряли где-то в горле. Ком. Огромный, давящий ком.

Она опустила глаза. Промолчала. Как всегда.

— Ладно, — он вздохнул. — Я поехал. Алису разбуди, накорми, отведи в школу. К девяти чтобы была.

— Да, — тихо ответила она.

Он вышел. Дверь закрылась.

Она осталась сидеть на кровати. Смотрела в пол.

Почему она не сказала? Почему она снова промолчала?

Она встала. Пошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный пучок.

Она умылась. Почистила зубы. Алиса уже проснулась, одевалась. Накормила. Завязала бант — «как у принцессы». Отвела в школу. К девяти была на работе.

Офис. Пятый этаж. Бухгалтерия.

Она вошла. Коллеги подняли глаза. Кто-то кивнул. Кто-то отвернулся.

Она села за свой стол. Открыла компьютер.

Через десять минут в дверях появилась Марина Викторовна. Увидела Катю — нахмурилась.

— Катя, ты чего тут делаешь? Тебе же вчера отгул дали.

Катя подняла глаза. Посмотрела на неё.

— Я... я решила выйти.

— Решила, — фыркнула Марина Викторовна. — А отгул зачем брала? Ты же вчера позвонила, сказала, что тебя машина чуть не сбила. Я тебе поверила. Дала отгул. А ты что? Решила поспать подольше, а потом прийти?

Катя опустила глаза.

— Нет, я... я просто...

— Просто, — перебила начальница. — Катя, ты же понимаешь, у нас квартал закрывается. Отчёты сами себя не сдадут. Ты единственная, кто знает всю базу.

Катя молчала. Она не знала, что сказать. Она действительно вчера позвонила. Рассказала про машину. Марина Викторовна испугалась, дала отгул. А сегодня — упрекает этим же отгулом.

«Как всегда», — подумала Катя. «Как всегда».

Она работала механически. Руки сами набирали цифры. Мозг был где-то далеко.

Она отправила отчет и пошла к Марине Викторовне.

— Марина Викторовна, я... я хотела поговорить. Можно?

— Говори.

Катя села на стул напротив. Сжала руки в кулаки.

— Марина Викторовна, я... я хочу взять отпуск. Я не была в отпуске два года.

Марина Викторовна посмотрела на неё. Удивлённо. Потом усмехнулась.

— Отпуск? Катя, тебе же вчера отгул дали. Ты и так его не отработала. Кто будет делать работу?

— Я... я могу сделать всё сегодня. А потом...

— Катя, — перебила её начальница. — Ты понимаешь, что у нас квартал закрывается? Что отчёты сами себя не сдадут? Что ты единственная, кто знает всю базу?

Катя посмотрела на неё. На её лицо. На то, как она морщится, когда Катя просит отпуск.

И вдруг она вспомнила.

Каплю на окне. Ту самую, которую она остановила. Ту самую, которая замерла в воздухе по её мысленному приказу.

Она подумала: «Вот бы взять паузу. Вот бы придумать, что сказать».

И время остановилось.

Буквально.

Марина Викторовна замерла. Её лицо застыло в гримасе недовольства. Рука с чашкой кофе повисла в воздухе. Часы на стене — секундная стрелка замерла на двенадцати.

Катя моргнула. Посмотрела вокруг.

Всё замерло. Коллеги за компьютерами — застыли. Принтер — перестал жужжать. Даже воздух стал густым, вязким, как кисель.

Она посмотрела на Марину Викторовну. На её застывшее лицо.

«А если бы можно было отмотать время назад», — подумала Катя. «Если бы можно было сказать по-другому. Я бы потребовала отпуск. Я бы сказала: "Марина Викторовна, я имею право на отпуск. Я не была в нём два года. Я прошу его сейчас"».

Она прокрутила в голове возможный диалог. В той тишине, которая оказалась вокруг неё.

Но время вдруг рвануло вперёд.

— Катя! — голос Марины Викторовны стал громче. — Ты меня слышишь? Кто будет делать работу?

Катя вздрогнула. Посмотрела на неё.

Начальница повышала голос. Её лицо краснело. Она говорила: «Ты понимаешь, что...»

И Катя вспомнила.

Маму.

Ту самую, которая кричала: «Ты опять всё испортила! Ну что за руки у тебя, Катя? Косорукая! Рукожопая!»

Слёзы хлынули сами собой. Она не могла их остановить. Они текли по щекам, капали на колени.

Марина Викторовна замолчала. Посмотрела на неё. Опешила.

— Катя... ты... ты плачешь?

Катя кивнула. Не могла говорить.

Марина Викторовна растерялась. Катя так себя никогда не вела. Она всегда была тихой. Послушной. Удобной. А тут — слёзы.

— Катя, ты... ты в порядке? Может, тебе к врачу? Может, ты на грани?

Катя кивнула.

— Это... это из-за машины, — прошептала она. — Я вчера... я правда... я еле жива осталась.

Марина Викторовна побледнела.

— Боже. Катя, я не знала, что так серьёзно. Я... ладно. Бери отпуск. Месяц. Но сегодня ты всё сделаешь. Хорошо?

Катя кивнула. Встала. Вышла из кабинета.

Ей дали отпуск. Месяц. Хотя по закону положено больше. Но она не стала спорить. Она просто вернулась за стол.

После обеда она забрала Алису из школы.

— Мам, ты плакала? — спросила Алиса, садясь в машину.

— Нет, солнышко. Просто устала.

— А папа говорил, что ты заболела.

— Нет. Я просто устала.

Алиса посмотрела на неё. Серьёзно. Так, как смотрят только дети — прямо в душу.

— Мам, ты грустная.

Катя улыбнулась. Натянуто.

— Всё хорошо, солнышко. Идем домой.

Они шли медоенно, не торопясь. Катя завела Алису в квартиру.

— Солнышко, иди в комнату. Поиграй пока. Мне нужно полежать.

— Хорошо, мам.

Алиса ушла в комнату. Катя прошла в гостиную. Села на диван.

И вдруг её накрыло.

Усталость. Огромная. Свинцовая. Она не могла даже дойти до спальни.

Она легла на диван. Закрыла глаза.

И уснула.

Ей снился сон.

Она стояла на улице. В центре города. Вокруг — люди. Машины. Шум.

И вдруг всё замерло.

Люди застыли. Машины остановились. Птицы повисли в воздухе.

Она стояла одна. В тишине.

Она посмотрела вокруг. Пошла. Медленно. Осторожно.

Люди были как статуи. Их лица застыли в разных выражениях. Кто-то улыбался. Кто-то хмурился. Кто-то говорил по телефону.

Она подошла к женщине с коляской. Посмотрела на ребёнка. Тот замер, широко открыв глаза.

Она пошла дальше. Воздух стал густым. Его трудно было вдыхать. Каждый шаг требовал усилия.

Она остановилась. Посмотрела вокруг.

Это был её дар. Она могла останавливать время.

Но зачем?

Она не знала.

Она просто ходила. Осматривала. Смотрела на застывший мир.

И вдруг проснулась.

Резко.

Открыла глаза. Посмотрела на часы.

Почти семь вечера.

Алиса спала на диване рядом — устала, прижалась к маме, не заметила, как уснула.

Телефон звонил.

Она взяла его. Андрей.

— Катя, я еду. Ты ужин приготовила?

Она посмотрела на кухню. Пустой стол. Никаких признаков ужина.

И вдруг она ответила. Резко.

— Нет. Не успела.

Она услышала свой голос. И испугалась.

Как она разговаривает с мужем? Так резко. Так сухо. Так... не по-катиному.

И тут её накрыло.

Чувство вины. Огромное. Липкое. Знакомое.

«Я плохая жена. Я не приготовила ужин. Я не встретила его. Я не спросила, как он провёл день».

И вдруг время остановилось.

Как во сне.

Телефон замер в её руке. Часы на стене — секундная стрелка остановилась. Воздух стал густым.

Катя испугалась.

Паника затопила сознание.

«Что со мной происходит? Я заболела? Я сошла с ума?»

Она посмотрела вокруг. Всё замерло. Алиса на диване — застыла, только грудь чуть поднимается. Часы на стене — стрелки не двигаются.

Она попробовала пошевелиться. Получилось. Она могла двигаться. Но мир вокруг — нет.

«Это не сон. Это реально».

Паника не отпускала. Она дышала часто. Поверхностно.

«Сейчас приедет Андрей. Нужно приготовить ужин. Но я уже не успею. Я плохая жена».

Стыд. Огромный. Давящий.

«А Алиса? Я даже не покормила её нормально. Я плохая мать».

Она заплакала.

«Но почему? Что со мной происходит?»

Она не знала.

Она просто сидела на диване. Плакала. Смотрела на застывший мир.

И ждала, когда время вернётся.

Он открыл дверь квартиры с двумя пакетами в руках. В одном — шаурма из ларька у метро, в другом — сок для Алисы и бутылка воды для себя.

— Я дома, — крикнул он в темноту прихожей.

Тишина.

Он прошёл в гостиную. Остановился в дверях.

Катя сидела на диване. Спина прямая. Руки на коленях. Глаза открыты, но смотрят в одну точку — куда-то сквозь стену, сквозь дом, сквозь весь мир. Рядом с ней, свернувшись калачиком, спала Алиса. Голова девочки лежала на мамином бедре.

Катя не шевелилась. Не моргала. Не дышала — или ему так казалось.

— Катя? — сказал он тихо.

Она не отреагировала.

— Катя, — громче.

Ничего.

Он поставил пакеты на пол. Подошёл ближе. Присел перед ней на корточки. Посмотрел в её глаза.

Зрачки были расширены. Взгляд — пустой. Как будто её здесь не было. Как будто она ушла куда-то далеко, а на диване осталась только оболочка.

Ему стало страшно.

По-настоящему страшно. Не так, как вчера, когда он раздражался из-за неглаженой рубашки. А так, как бывает, когда понимаешь, что что-то очень не так.

— Катя! — он схватил её за плечи, потряс. — Катя, что с тобой?!

Она моргнула.

Потом ещё раз.

Её взгляд сфокусировался. Она посмотрела на него — и в её глазах был такой ужас, что у него перехватило дыхание.

— Андрей? — прошептала она.

— Да, я здесь. Что случилось?

Её губы дрогнули. Подбородок затрясся. И вдруг она закричала.

Не громко. Не истерично. А так, как кричат люди, которые долго терпели и больше не могут. Тихий, надломленный крик, который рвался из самой глубины.

— Меня чуть не сбила машина! — она схватила его за рукав рубашки, вцепилась так, что побелели костяшки. — Вчера утром! Джип! На красный! Он летел прямо на меня! Я стояла на зебре, Андрей, я стояла на зебре!

Он замер.

— Что?

— Я шла от школы! Забыла папку с документами! Шла через переход! И он летел на меня! Я видела его лицо за стеклом! Я думала, что умру! И моей последней мыслью было — «я виновата, что стою тут»! Я извинялась, Андрей! Я извинялась перед тем, кто меня чуть не убил!

Она рыдала. Слезы текли по её лицу, капали на его рубашку. Она тряслась всем телом.

— Я не спала ночь! Я делала отчёт! Я лепила сырники! Я гладила твою рубашку! Я встала в шесть утра! Я отвела Алису в школу! И меня чуть не убили! А я извинилась!

Андрей смотрел на неё. Его лицо побледнело.

Он представил.

Представил, как джип летит на Катю. Как она стоит на зебре — маленькая, хрупкая, в своих мокрых замшевых туфлях. Как бампер несётся к её телу. Как она падает. Как её тело летит на асфальт.

Его затошнило.

— Боже, — прошептал он. — Катя...

— Я боюсь, — она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я боюсь, Андрей. Я боюсь выходить на улицу. Я боюсь переходить дорогу. Я боюсь, что умру, и Алиса останется без мамы. Я боюсь, что я уже умерла, а это всё — сон.

Она начала задыхаться. Дыхание стало частым, поверхностным. Руки тряслись.

Андрей вскочил. Достал телефон. Набрал 103.

— Скорая? Женщина, тридцать два года, нервный срыв, паническая атака, вчера чуть не попала под машину. Да, адрес...

Он назвал адрес. Положил телефон. Обнял Катю.

Она билась в его руках, как птица. Рыдала. Говорила что-то бессвязное. Он не понимал слов. Просто держал. Крепко. Так крепко, как не держал её уже много лет.

Алиса проснулась от шума. Села на диване, испуганно посмотрела на маму.

— Мам? Мам, что случилось?

Андрей одной рукой обнимал Катю, другой протянул к дочери.

— Всё хорошо, солнышко. Мама просто устала. Иди ко мне.

Алиса переползла к нему. Прижалась. Он обнял их обеих.

Скорая приехала через двадцать минут.

Фельдшер — пожилая женщина с усталым лицом — посмотрела на Катю, померила давление, послушала сердце.

— Давление сто шестьдесят на сто. Пульс сто двадцать. Когда последний раз ели?

Катя молчала. Андрей ответил за неё:

— Утром. Яичницу.

Фельдшер покачала головой. Достала шприц.

— Успокоительное. Внутримышечно. Ей нужно в больницу, на обследование. Посттравматический стресс. Это не шутки.

Катя не сопротивлялась. Она просто сидела на диване, смотрела в одну точку и молчала. Укол она даже не почувствовала.

— Завтра утром отвезите её к неврологу, — сказала фельдшер, собирая сумку. — И к психотерапевту. Ей нужна помощь. Серьёзная.

Андрей кивнул. Проводил скорую до двери. Вернулся.

Катя уже спала. Успокоительное подействовало быстро. Она лежала на диване, свернувшись калачиком, и тихо всхлипывала во сне.

Андрей стоял над ней. Смотрел на её лицо. Бледное. Осунувшееся. С тёмными кругами под глазами. С засохшими слезами на щеках.

Он впервые за много лет по-настоящему испугался.

Не за себя. Не за работу. Не за репутацию.

За неё.

Он представил, что было бы, если бы джип её сбил. Если бы он вчера вечером вернулся домой, а её не было. Если бы Алиса спросила: «Где мама?» — а он не знал бы, что ответить.

Его затошнило снова. Он пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало.

Тридцать пять лет. Седина на висках. Усталое лицо.

Он подумал: «Я мог её потерять».

И эта мысль была такой огромной, такой невыносимой, что он чуть не заплакал.

Он вернулся в гостиную. Посмотрел на Катю. На Алису, которая спала рядом, обняв мамину руку.

Он подошёл к ним. Осторожно, чтобы не разбудить, перенёс Алису в детскую. Укрыл одеялом. Поцеловал в лоб.

Потом пошёл на кухню. Достал шаурму из пакета. Она уже остыла. Он разогрел её в микроволновке. Сел за стол. Начал есть.

Еда не лезла. Он жевал механически, думая о Кате.

О том, что она вчера чуть не умерла. О том, что он не знал. О том, что она не сказала.

Почему она не сказала?

Он вспомнил утро. Как он разбудил её. Как она хотела что-то сказать — он видел это в её глазах. Как она открыла рот. Как она посмотрела на его рубашку — кривую, с морщинкой на манжете. Как она опустила глаза. Как она промолчала.

Он вспомнил свой взгляд. Упрёк. Раздражение. «Ты проспала».

Его затошнило в третий раз.

Он встал. Выбросил шаурму. Помыл руки.

Пошёл в спальню. Достал из шкафа рубашку на завтра. Белую. Ту, которую он погладил вчера — кривую.

Он поставил гладильную доску. Включил утюг. Начал гладить.

Медленно. Аккуратно. Воротник. Манжеты. Спинка. Перед.

Он гладил рубашку и думал о Кате.

О том, что она каждый день гладила его рубашки. Каждый день. В пять утра. После бессонной ночи. После отчётов. После того, как он уходил к Аллочке.

Он замер. Утюг завис над тканью.

Аллочка.

Он подумал об Аллочке. О её красном платье. О её громком смехе. О её требовательных руках.

И вдруг всё это показалось ему таким мелким. Таким ничтожным. Таким неважным.

Катя чуть не умерла. А он думал о рубашке.

Он догладил рубашку. Повесил на плечики. Выключил утюг.

Ночью он почти не спал.

Лёг рядом с Катей. Она спала беспокойно. Ворочалась. Вздыхала. Несколько раз вскрикивала во сне: «Не надо! Стойте! Я здесь!»

Он обнимал её. Гладил по волосам. Шептал: «Я здесь. Я рядом. Всё хорошо».

Она затихала. Прижималась к нему. Потом снова начинала вздрагивать.

Он слушал её дыхание. Неровное. Прерывистое. Иногда она задерживала дыхание на несколько секунд, и его сердце замирало — он боялся, что она перестанет дышать.

Он думал о том, что ему объяснила фельдшер. Посттравматический стресс. Это не просто «нервы». Это серьёзно. Это нужно лечить.

Он думал о том, что завтра отвезёт Катю в больницу. К неврологу. К психотерапевту. К кому угодно. Лижбы ей помогли.

Он думал о том, что он всегда всё контролировал. Работу. Дом. Семью. Деньги. Всё. Кроме Кати. Катя была как воздух — всегда рядом, всегда незаметна. Он не думал о ней. Не замечал её. Принимал как должное.

А теперь ей нужна его помощь.

И он будет рядом.

Он обнял её крепче. Она вздохнула во сне, прижалась к его груди.

— Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду.

Он не знал, верит ли он сам в эти слова. Но в эту ночь, в этой тёмной спальне, рядом с женой, которая чуть не умерла и о которой он не знал, — он хотел верить.

Утром он встал в пять.

Тихо. Осторожно. Чтобы не разбудить Катю.

Приготовил завтрак. Яичницу. Бутерброды. Чай.

Погладил рубашку — на этот раз идеально. Ни одной морщинки.

Разбудил Алису. Накормил. Отвёл в школу.

Вернулся домой. Катя сидела на кухне. Бледная. Тихая. Пила чай.

— Доброе утро, — сказал он.

Она подняла глаза. Посмотрела на него.

— Доброе, — прошептала она.

— Как ты?

— Не знаю.

Он сел напротив. Взял её за руку. Впервые за много лет — просто так. Не потому, что нужно. А потому, что хотел.

— Я отвезу тебя к врачу, — сказал он. — Сегодня. Я взял отгул.

Она посмотрела на него удивлённо.

— Ты... взял отгул?

— Да.

— Но у тебя же работа...

— Работа подождёт, — он сжал её руку. — Ты важнее.

Она посмотрела на него. Долго. Потом её глаза наполнились слезами. Но это были другие слезы. Не те, что вчера. Не слезы отчаяния. А слезы облегчения.

— Спасибо, — прошептала она.

Он кивнул. Встал. Подал ей пальто.

— Поехали.

Они вышли из дома. Сели в машину. Он завёл двигатель.

Катя смотрела в окно. На мокрый асфальт. На серое небо. На пешеходный переход, где вчера её чуть не сбила машина.

Она вздрогнула.

Андрей заметил. Протянул руку. Положил на её колено.

— Я рядом, — сказал он.

Она кивнула. Не убрала его руку.

Они поехали в больницу.

Глава 2. Мама

Андрей выбрал частную клинику — «Медис». Не потому, что там лучшие врачи, а потому что там не было очередей, коридоров с плачущими людьми и запаха хлорки. Там было тихо, чисто, и за всё можно было заплатить. Андрей любил, когда за всё можно было заплатить. Это снимало проблему.

Катя сидела рядом, глядя в окно. Она не плакала. Не говорила. Просто смотрела, как мелькают за стеклом серые дома, мокрые деревья, пешеходы с зонтами.

Андрей включил радио — тихую музыку. Не знал, что ещё сделать.

— Тебе холодно? — спросил он.

Она покачала головой.

— Может, куртку?

— Нет. Нормально.

Он кивнул. Замолчал.

Они ехали минут двадцать. Молча. Он несколько раз поглядывал на неё боковым зрением — проверял. Она была рядом, но как будто не здесь. Как будто её тело сидело в машине, а сама она — где-то далеко.

Он сжал руль крепче.

«Медис» — семиэтажное здание в деловом центре. На ресепшене их встретила девушка в белом халате, улыбнулась, проводила на третий этаж.

Невролог — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и спокойным взглядом — принял их в просторном кабинете. На стене висел диплом, какой-то сертификат, фотография с какой-то конференцией.

— Здравствуйте, Екатерина, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Сергей Анатольевич. Расскажите, что вас беспокоит.

Катя посмотрела на него. Потом на Андрея. Потом снова на врача.

— Меня... меня вчера чуть не сбила машина, — сказала она тихо.

— Расскажите подробнее.

Она рассказала. Коротко. Без эмоций. Как будто пересказывала чужую историю. Про джип. Про красный свет. Про свою последнюю мысль — «я виновата, что стою тут». Про то, как она извинилась перед водителем.

Сергей Анатольевич слушал внимательно. Не перебивал. Когда она закончила, кивнул.

— Понятно. А что было потом?

— Я пришла домой. Уснула. Проснулась. Пошла на работу. Вечером... — она запнулась. — Вечером муж позвонил. Спросил про ужин. Я ответила резко. И... — она посмотрела на свои руки. — И всё замерло.

— Что замерло?

— Время. — Она подняла на врача глаза. — Я знаю, это звучит как бред. Но всё замерло. Часы. Телефон. Воздух. И я... я испугалась. Очень испугалась.

Сергей Анатольевич не удивился. Не закатил глаза. Не сказал: «Вам показалось». Он просто кивнул.

— Понятно. Давайте я вас осмотрю.

Он померил ей давление. Послушал сердце. Проверил рефлексы. Попросил рассказать, что она ела вчера. Спросил, как спит. Как часто плачет. Есть ли мысли о том, чтобы причинить себе вред.

Катя отвечала тихо, ровно. На последний вопрос сказала: «Нет. Я боюсь умереть. Я не хочу умирать».

Сергей Анатольевич записал что-то в карту. Посмотрел на Андрея.

— Можно вас на минуту?

Они вышли в коридор.

— У вашей жены острая реакция на стресс, — сказал врач тихо. — Посттравматическое стрессовое расстройство в острой фазе. Плюс, возможно, диссоциативные эпизоды — то, что она описывает как «остановку времени». Это защитный механизм психики. Когда реальность становится невыносимой, мозг пытается её «выключить».

— Это лечится? — спросил Андрей.

— Да. Но нужно время. И комплексный подход. Я бы рекомендовал госпитализацию — хотя бы на неделю. Наблюдение, препараты, покой.

Андрей посмотрел в дверь кабинета. Катя сидела там одна. Маленькая. Бледная. Она смотрела в окно, обняв себя за плечи.

— Нет, — сказал он. — Она не согласится.

— Вы можете настоять.

— Нет, — повторил Андрей. — Я не хочу её травмировать ещё больше.

Врач посмотрел на него внимательно. Кивнул.

— Хорошо. Тогда амбулаторно. Но с ежедневным наблюдением. И обязательно — психотерапевт. Препараты я назначу, но без работы с психикой они — только половина лечения.

— Хорошо.

— И ещё, — врач помедлил. — Ей нужна поддержка. Близкого человека. Не того, кто будет её контролировать. А того, кто будет просто рядом. Вы понимаете, о чём я?

Андрей кивнул. Хотя не был уверен, что понимает.

Он вернулся в кабинет. Катя подняла на него глаза.

— Всё хорошо, — сказал он. — Мы не ложимся в больницу. Будем лечиться дома.

Она выдохнула. Плечи её опустились.

— Спасибо, — прошептала она.

Он достал телефон. Вышел в коридор. Набрал маму.

Валентина Петровна ответила после второго гудка.

— Андрюша?

— Мам, у нас проблема.

— Что случилось? — голос моментально стал напряжённым.

— Катю вчера чуть не сбила машина. Сегодня у неё нервный срыв. Мы в клинике. Врачи говорят — посттравматический стресс.

Тишина. Потом:

— Боже. Она как?

— Жива. Но... мам, она не в себе. Я не знаю, что делать.

— Ты дома?

— В клинике.

— А она?

— Тоже. Врачи предлагают госпитализацию, но я не хочу. Она и так на грани.

— Правильно. Домой её надо. Домой, в привычную обстановку. Ты один с ней не справишься.

— Я знаю.

— Я приеду. Сегодня же. На неделю. Как минимум. Привезу продукты, приготовлю. Алису из школы буду забирать. Ты работай спокойно.

Андрей выдохнул.

— Мам, ты правда?

— Андрюша, я же тебе мать. Конечно, приеду. Через час буду готова.

— Спасибо, мам.

— Не благодари. Береги её. И себя.

Он положил телефон. Закрыл глаза на секунду.

Его мама. Валентина Петровна. Не идеальная, но надёжная. Она всегда была такой — тихой, не навязчивой, но присутствующей. Она не командовала. Не критиковала. Не лезла с советами. Она просто была рядом. Готовила. Убирала. Молча поддерживала.

Катя её любила. В отличие от своей матери — той, которая звонила раз в месяц и всегда начинала с упрёка.

Он вернулся в кабинет.

— Моя мама приедет, — сказал он. — Через два часа. Она поможет.

Катя посмотрела на него. В её глазах появилось что-то похожее на облегчение.

— Валентина Петровна?

— Да.

— Хорошо, — она кивнула. — Это хорошо.

Сергей Анатольевич выписал рецепты. Седативные. Противотревожные. Снотворное — на первые ночи. И направление к психотерапевту — в этой же клинике.

— Первый приём — сегодня, — сказал врач. — Через час. Психотерапевт — Елена Игоревна. Она работает с ПТСР. Молодая, но хорошая.

— Спасибо.

— И, Екатерина, — врач посмотрел на Катю. — Не бойтесь. То, что с вами происходит, — это не сумасшествие. Это нормальная реакция на ненормальную ситуацию. Вы не сломаны. Вы просто ранены. И раны заживают.

Катя кивнула. Глаза её снова наполнились слезами.

— Спасибо, — прошептала она.

Андрей отвел Катю в кабинет психотерапевта.

— Я сейчас съезжу в аптеку, — сказал он. — За лекарствами. И за мамой. Через час вернусь. Ты подождёшь меня здесь?

Она кивнула.

— Я никуда не денусь.

Он поцеловал её в лоб. Впервые за много лет. Просто так. Не по обязанности. А потому, что хотел.

— Я скоро.

Аптека была в двух кварталах. Он купил всё по списку — три упаковки, чек вышел приличный. Потом поехал за мамой.

Валентина Петровна уже стояла у подъезда с двумя сумками.

— Андрюша, — она обняла его, поцеловала в щёку. — Как она?

— Плохо, мам. Очень.

— Я понимаю. Поехали.

По дороге он рассказал ей всё. Про машину. Про отгул, которым ее же упрекнули. Про слёзы у начальницы. Катя рассказала ему все, быстро скороговоркой, будто боялась, что он не захочет слушать. Про остановку времени. Про вчерашний вечер — как он нашёл её на диване, как она закричала.

Валентина Петровна слушала молча. Только руки её сжались на коленях.

— Бедная девочка, — сказала она наконец. — Бедная Катенька.

— Мам, я не знаю, что делать.

— Ты делаешь всё правильно. Ты привёз её к врачу. Ты рядом. Это главное.

— А если я не справлюсь?

— Справишься, — она посмотрела на него. — Ты же у меня мужчина. Ты всегда всё решаешь.

Он не ответил. Впервые в жизни ему не хотелось быть тем, кто всё решает. Ему хотелось, чтобы кто-то решил за него. Чтобы кто-то сказал: «Вот так надо. Вот так правильно».

Но таких голосов больше не было.

Они вернулись в клинику.

Катя сидела в коридоре, у кабинета психотерапевта. Одна.

Андрей подошёл. Посмотрел на неё.

И остановился.

Она выглядела хуже. Намного хуже. Когда он уезжал, она была бледной, но собранной. Сейчас — она была пустой. Глаза — красные, опухшие. Волосы растрепаны. Плечи опущены. Она сидела, обняв себя за плечи, и смотрела в пол.

— Катя? — он присел перед ней.

Она подняла глаза. Посмотрела на него. И он увидел в её взгляде что-то, чего никогда не видел раньше.

Обиду.

— Поехали домой, — сказала она тихо.

— Как прошёл приём?

— Нормально.

— Что сказала?

— Ничего.

— Как ничего?

— Она говорила. Я молчала.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Я не смогла.

Он помог ей встать. Подвёл к маме.

— Мам, Катю можно забрать домой.

Валентина Петровна обняла невестку. Аккуратно. Тихо.

— Катенька, — сказала она мягко. — Поехали домой. Я суп сварила. В машине термос.

Катя прижалась к её плечу. И вдруг заплакала. Тихо. Беззвучно.

Валентина Петровна гладила её по спине. Шептала: «Ничего, ничего, всё хорошо».

Андрей стоял рядом. Смотрел. И чувствовал, что что не знает как надо помогать жене, а мама уже помогает, и он может у нее учиться.

Он проводил их до машины. Усадил Катю. Закрыл дверь.

— Мам, я сейчас отвезу вас домой и вернусь. Поговорю с этим психологом. Хочу понять, что произошло.

— Хорошо, — она кивнула. — Я побуду с Катей, а ты приезжай.

Елена Игоревна принимала в том же кабинете. Молодая женщина лет тридцати. Яркая. В красном пиджаке. С безупречным макияжем и короткой стрижкой. Она сидела за столом, листала какие-то бумаги. Увидев Андрея, подняла глаза.

— Здравствуйте. Вы — муж?

— Да. Андрей. Можно узнать, как прошёл приём?

Она усмехнулась. Коротко. Без тепла.

— Не скажу, что продуктивно.

— Что значит?

— Ваша жена не пошла на контакт. Я задавала вопросы — она молчала. Я предложила упражнения — она не делала. Я пыталась установить раппорт — она закрылась.

— Но почему?

— Это риторический вопрос, Андрей. Я же не волшебница. Я не могу залезть ей в голову и вытащить оттуда всё, что она не хочет говорить.

Андрей сжал челюсти.

— Она вчера пережила серьёзную травму. Её чуть не сбила машина.

— Я в курсе. Но травма — это не повод молчать. Это повод говорить. Если клиент не готов к работе — мы не продвинемся.

— Что вы предлагаете?

— Найти другого специалиста, — она пожала плечами. — Возможно, ей нужен более жёсткий подход. Или, наоборот, более мягкий. Я работаю в когнитивно-поведенческой парадигме. Если это не резонирует — нужно искать кого-то, кто резонирует.

— То есть вы не можете ей помочь?

— Я не сказала, что не могу. Я сказала, что сегодня — не получилось. Может быть, через пару сеансов она раскроется. А может быть, нет. Это 50 на 50.

Андрей смотрел на неё. На её красные ногти. На её безупречный макияж. На её спокойное, почти равнодушное лицо.

Ему хотелось кричать.

Вместо этого он спросил:

— Сколько стоит следующий сеанс?

— Пять тысяч. С предоплатой.

— Хорошо. Я подумаю.

— Подумайте, — она улыбнулась. — И позвоните. Я буду ждать.

Он вышел из кабинета. Закрыл за собой дверь.

Стоял в коридоре. Дышал.

Он не понимал.

Он привык, что всё решаемо. Есть проблема — есть решение. Есть деньги — есть результат. Есть врач — есть лечение.

А тут...

Тут была его жена. Которая чуть не умерла. Которая плакала по ночам. Которая видела, как останавливается время. И был какой-то психолог в красном пиджаке, который сказал: «Я не волшебница».

Он достал телефон. Посмотрел на экран.

Кто может ему помочь? Кто знает, что делать?

Никто.

Он был один.

Он пошёл к выходу. Сел в машину. Завёл двигатель.

И сидел так — с руками на руле, с глазами, устремлёнными в никуда — ещё минут пять.

Потом включил передачу. Поехал домой.

К Кате.

Он приехал домой в седьмом часу вечера.

Квартира встретила его запахами — варёной картошкой, укропом, чем-то тёплым и домашним.

Валентина Петровна встретила его в прихожей. Тихая, в домашнем платье, с засученными рукавами.

— Тише, — сказала она, приложив палец к губам. — Она спит. Я её уложила.

Андрей кивнул. Снял пиджак. Повесил на вешалку.

— Алиса?

— В комнате. Уроки делает. Я ей чай с печеньем принесла.

Он прошёл на кухню. Стол был накрыт — тарелки, приборы, хлебница. Валентина Петровна привезла продукты, приготовила ужин. Но ничего не меняла — ни скатерей, ни салфеток. Всё было по-ихнему. Просто еда.

— Ешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку с картошкой и котлетой. — Ты с утра ничего не ел.

— Мам, я не хочу.

— Ешь, — повторила она тем же тоном, который не терпел возражений. — Тебе нужны силы.

Он сел. Взял вилку. Начал есть. Еда была вкусной. Той самой — домашней, простой, правильной.

Валентина Петровна села напротив. Налила себе чаю.

— Как там? — спросил он тихо.

— Спит, — мама покачала голову. — Бедная девочка. Я её раздела, уложила, укрыла. Она даже не сопротивлялась. Просто смотрела на меня и плакала. Тихо так.

— Мам, я не знаю, что делать.

Она посмотрела на него. Внимательно.

— Ты делаешь всё, что можешь.

— Я не знаю, как ей помочь. Этот психолог... — он сжал кулаки. — Она её за час сломала. Сказала, что Катя не пошла на контакт. Что нужно искать другого специалиста. А я даже не знаю, где его искать.

— Найдёшь, — мама пожала его руку. — Ты же у меня умный.

— Я не умный. Я просто привык, что всё решаемо. А тут... — он махнул рукой. — Тут я бессилен.

— Не бессилен, — она посмотрела на него строго. — Ты рядом. Это уже много. Больше, чем ты думаешь.

Он замолчал. Посмотрел в тарелку.

— Мам, а почему она тебе так доверяет?

Валентина Петровна усмехнулась. Тихо.

— Потому что я её не осуждаю. Не учу жить. Не говорю, как надо. Я просто рядом. Когда нужно — молчу. Когда нужно — говорю.

Андрей кивнул. Запомнил.

Алиса выбежала из комнаты, когда он встал из-за стола.

— Пап! — она бросилась к нему, обняла за ноги. — А бабушка Валя сказала, что мама больна. Это правда?

Он присел на корточки. Обнял дочь.

— Да, солнышко. Мама немного больна. Но она поправится.

— А когда?

— Скоро. Ей просто нужно отдохнуть.

— А я могу к ней зайти?

— Тихонько. Если она спит — не буди.

Алиса кивнула. На ципочках пошла к спальне.

Андрей смотрел ей вслед. Думал о том, что Алиса тоже всё чувствует. Что она видит, как мама меняется. Что она уже испугана.

Он пошёл за ней.

Катя спала.

Она лежала на боку, лицом к стене. Дышала ровно, но неглубоко. Под глазами — тёмные круги, даже во сне. Щеки ввалились. Она похудела за эти два дня больше, чем за последние два года.

Алиса тихонько подошла к кровати. Посмотрела на маму. Потом осторожно легла рядом, прижалась к её спине.

Катя вздрогнула во сне. Тихо всхлипнула. Но не проснулась.

Алиса обняла её за талию. Шепнула:

— Мам, я тут.

Катя затихла. Дыхание выровнялось.

Андрей стоял в дверях. Смотрел.

И впервые за много лет почувствовал, что его горло сжимается. Что сейчас — сейчас он заплачет.

Он отвернулся. Вышел из комнаты. Закрыл дверь.

Валентина Петровна стояла в коридоре. Посмотрела на него. Ничего не сказала. Просто протянула руку.

Он взял её руку. Сжал.

Вечер они провели на кухне.

Валентина Петровна убрала со стола. Поставила чайник. Они сидели вдвоём — Андрей и мама — и говорили тихо, чтобы не разбудить Катю и Алису.

— Мам, я ведь не знал, — сказал он вдруг.

— О чём?

— Что ей так плохо. Я думал... я думал, она просто устала. Что это временно. Что она переспит — и всё пройдёт.

Мама посмотрела на него. Без упрёка. Без осуждения. Просто посмотрела.

— Ты не видел, Андрюша. Ты приходил домой — она уже всё сделала. Ужин, рубашка, ребёнок накормлен, квартира убрана. Ты садился в кресло, смотрел телевизор. Она... она просто исчезала. Становилась невидимой.

— Я не хотел, чтобы она исчезала.

— Я знаю, — мама пожала его руку. — Ты не плохой человек. Ты просто... привык. Как все мы привыкаем. К хорошему — быстро привыкаешь. Перестаёшь замечать.

— А она? Она почему не говорила?

— Потому что её так воспитали. Её мать... — Валентина Петровна поморщилась. — Я её видела пару раз. Она... она не умеет по-другому. Она всю жизнь кого-то пилила. Катя с детства усвоила: если ты говоришь о своих проблемах — тебя накажут.

— И она замолчала.

— Она замолкла. Навсегда. Со всеми. И со мной — тоже. Я пыталась. Несколько раз спрашивала: «Катенька, как ты? Может, тебе нужно поговорить?» Она улыбалась и говорила: «Всё хорошо, Валентина Петровна. Правда». И я... я верила. Потому что хотела верить. Потому что так было проще.

Андрей закрыл лицо руками.

— Я её чуть не потерял, мам.

— Но не потерял.

— Мог.

— Мог, — она кивнула. — Но не случилось. И теперь ты знаешь. Теперь ты видишь. Теперь — действуй.

— Я не знаю, как.

— Узнаешь. — Она налила ему ещё чаю. — Сначала — врачи. Препараты. Психолог — нормальный, не эта выдра в красном пиджаке. Потом — время. Ей нужно время, чтобы понять, что произошло. Чтобы перестать винить себя. Чтобы разрешить себе быть слабой.

— Она не слабая.

— Я знаю. Но ей нужно это услышать. От тебя. От меня. От кого-то, кому она доверяет. Ей нужно, чтобы ей сказали: «Ты имеешь право плакать. Ты имеешь право бояться. Ты имеешь право не быть сильной».

Андрей кивнул. Запомнил.

В одиннадцать вечера он зашёл в спальню.

Катя спала. Алиса уже ушла в свою комнату — мама её уложила час назад.

Он разделся тихо. Лёг рядом. Посмотрел на её профиль.

Она вздрагивала.

Каждые несколько минут — вздрагивала. Тихо вскрикивала. Руки её сжимались в кулаки.

— Не надо... — шептала она. — Стойте... я здесь...

Он положил руку ей на плечо. Осторожно.

— Катя, — прошептал он. — Я здесь.

Она вздрогнула. Открыла глаза. Посмотрела на него — испуганно, непонимающе.

— Андрей?

— Да. Спи.

— Мне снилось... — она закрыла глаза. — Мне снилось, что я снова на переходе. И джип летит на меня. И я не могу сдвинуться с места. И все кричат, но я их не слышу.

Он обнял её. Притянул к себе.

— Это сон. Ты дома. Ты в безопасности.

— А если снова?

— Не будет снова.

— Откуда ты знаешь?

Он не знал. Но сказал:

— Потому что я рядом.

Она помолчала. Потом прижалась к нему крепче.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Я знаю.

— Мне стыдно.

— За что?

— За то, что я плачу. За то, что я не могу... как все. Как нормальные люди.

— Ты нормальная, — он поцеловал её в макушку. — Ты просто ранена.

— Откуда ты знаешь?

— Врач сказал.

Она усмехнулась. Тихо. Грустно.

— Ранена. Звучит как из фильма.

— Это правда. Раны заживают. Медленно. Но заживают.

Она молчала. Потом:

— Андрей, я... я видела, как останавливается время.

Он замер.

— Что?

— Я знаю, это звучит как бред. Как галлюцинация. Но это было. Дважды. Вчера утром — когда машина летела на меня. И вчера вечером — когда ты позвонил, а я... я испугалась, что не успела приготовить ужин. И всё замерло.

Он молчал. Не знал, что сказать.

— Ты мне не веришь, — сказала она тихо.

— Верю, — он сжал её руку. — Я тебе верю.

— Правда?

— Правда. Я не понимаю, как это возможно. Но я тебе верю.

Она заплакала. Тихо. Беззвучно.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что веришь.

Он обнял её крепче.

Они лежали так — в темноте, в тишине — ещё долго. Она постепенно затихала. Дыхание выравнивалось. Но он не спал. Слушал её дыхание. Считал секунды между вздохами.

В три часа ночи она снова вздрогнула.

— Мама... — прошептала она. — Мама, я больше не буду...

Он обнял её.

— Я здесь. Это сон.

— Мама, прости...

— Катя, — он потряс её лёгонько. — Это я. Андрей. Ты дома.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. Долго. Потом узнала.

— Прости, — прошептала она. — Я снова...

— Не извиняйся, — он погладил её по волосам. — Спи.

Она закрыла глаза. Через минуту снова задышала ровно.

Он лежал. Смотрел в потолок. Думал.

О том, что она звала маму. Во сне. В тридцать два года. Она звала маму — ту, которая её сломала. Ту, от которой она сбежала, выйдя за него замуж.

И он понял: Катя до сих пор — та маленькая девочка. Та, которря ждёт, когда её отругают. Та, что не знает, как жить иначе.

Он закрыл глаза.

Утром он найдёт нормального психолога. Не эту выдру в красном пиджаке. Найдёт — чего бы ему это ни стоило.

В шесть утра он встал.

Катя спала — на этот раз спокойно. Без вздрагиваний. Без шёпота.

Он оделся тихо. Вышел на кухню.

Валентина Петровна уже была на ногах. Пекла блины.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — она улыбнулась. — Как она?

— Лучше. Ночью было два кошмара. Но я был рядом.

— Это хорошо. — Мама поставила перед ним тарелку блинов. — Ешь. Потом поедешь на работу. Я здесь.

— Мам, ты же устала.

— Я не устала. Я выспалась. — Она налила ему чай. — Ты сегодня на работе — я с Катей. Поговорим. Поедим. Алису я заберу из школы.

— А если ей станет хуже?

— Позвоню. — Она посмотрела на него. — Андрюша, иди. Работай. Я справлюсь.

Он кивнул. Доел блины. Встал.

— Мам, спасибо.

— Не благодари. — Она поцеловала его в щёку. — Береги себя. И её.

Он оделся. Зашёл в спальню — Катя спала. Тихонько поцеловал её в лоб.

Потом зашёл к Алисе. Она уже проснулась, сидела на кровати, обнимая плюшевого зайца.

— Пап, мама как?

— Спит. Ей лучше.

— А я могу её увидеть, когда она проснётся?

— Конечно.

— Пап... — Алиса посмотрела на него серьёзно. — А мама не умрет?

Он присел на край кровати. Взял дочь за руку.

— Нет, солнышко. Мама не умрет. Она поправится. Я обещаю.

— Ты обещаешь?

— Я обещаю.

Алиса кивнула. Прижалась к нему.

Он обнял её. Посидел так минуту. Потом встал. Вышел.

В машине он сидел ещё минуту, прежде чем завести двигатель.

Думал о Кате. О том, как она шептала во сне: «Мама, прости». О том, как она звала ту, которая её сломала.

Он завёл двигатель. Поехал на работу.

Сегодня он найдёт нормального психолога. Сегодня он начнёт всё делать правильно. Сегодня он перестанет быть тем мужем, который не замечал.

Сегодня — всё изменится.

Он не знал, как именно. Но знал, что изменится.

Андрей сидел в своём кабинете и делал вид, что работает.

На экране был открыт чертёж какого-то узла. Руки лежали на клавиатуре. Но мысли были далеко.

Он открыл новую вкладку в браузере. Вбил: «психолог ПТСР Москва отзывы».

Десятки ссылок. Центры. Частные практики. Форумы. Он начал листать.

Когнитивно-поведенческая терапия. EMDR. Гештальт. Психоанализ.

Он не понимал ни слова.

Открыл первый сайт. Психолог с двадцатилетним стажем, кандидат наук, куча сертификатов. Цена — восемь тысяч за сеанс. Он записал номер.

Открыл второй. Молодой специалист, только закончил ординатуру. Цена — три тысячи. Он тоже записал.

Третий. Женщина, которая специализируется на травмах. Но отзывы противоречивые — кому-то помогла, кому-то нет.

Он стирал пот со лба.

В дверь постучали.

— Войдите.

Это была Леночка.

— Андрей Викторович, Петров принёс исправленные чертежи.

— Пусть оставит у вас. Я посмотрю после обеда.

— Хорошо. И ещё — заказчик звонит, спрашивает про смету.

— Скажи, что к трём часам.

— Поняла.

Она вышла. Андрей снова уставился в экран.

Он не мог сосредоточиться. В голове была только Катя. Её лицо. Её слёзы. Её слова: «Мне страшно».

Он снова открыл браузер. Вбил: «как выбрать психолога для жены с ПТСР».

Читал. Записывал. Сравнивал.

Между делами. Между звонками. Между совещаниями.

Он искал.

А дома было тихо.

Катя проснулась в девять утра.

Солнце светило в окно. Мягкий свет падал на кровать. Она лежала, смотрела в потолок и не понимала, где находится.

Потом вспомнила.

Вчера. Машина. Скорая. Клиника. Андрей. Его мама.

Она повернула голову. Рядом на подушке — записка. Почерк Андрея, крупный, размашистый:

«Катенька, я на работе. Мама рядом. Если что — звони. Люблю».

Она перечитала записку три раза. Потом прижала её к груди.

Люблю.

Он написал это. Просто так. Без повода. Впервые за много лет.

Она заплакала. Тихо. Беззвучно.

Потом встала. Умылась. Одета в домашнее — мягкие штаны, свитер. Вышла в коридор.

На кухне пахло кофе и блинами.

Валентина Петровна стояла у плиты, переворачивала блины на сковороде. Услышала шаги, обернулась.

— Доброе утро, Катенька.

— Доброе утро... — Катя запнулась. — Валентина Петровна.

— Иди, садись. Сейчас чаю налью.

Катя села за стол. Посмотрела вокруг. Кухня была убрана. Посуда мыта. На столе — вазочка с печеньем, которую она не покупала. Салфетки. Хлебница.

Валентина Петровна поставила перед ней тарелку с блинами. Налила чай. Села напротив.

— Как спала?

— Нормально, — Катя посмотрела в тарелку. — Кошмаров наверное не было.

— Это хорошо. — Свекровь улыбнулась. — Ешь. Блинчики свежие.

Катя взяла вилку. Отрезала кусочек. Положила в рот.

Блины были вкусными. Тонкими. С творогом.

Она ела медленно. Не смотрела на Валентину Петровну. Не знала, что сказать.

— Катенька, — свекровь положила руку ей на руку. — Ты не обязана разговаривать. Если не хочешь — молчи. Я просто рядом.

Катя подняла глаза. Посмотрела на неё.

И вдруг заплакала.

Сильно. Навзрыд. Слезы текли по щекам, капали в тарелку. Она не могла остановиться.

Валентина Петровна не стала её утешать. Не стала говорить: «Ну что ты, всё хорошо». Просто сидела рядом. Держала её за руку.

Катя плакала долго. Минут десять. Может, больше.

Потом вытерла лицо салфеткой. Посмотрела на свекровь.

— Мама... — прошептала она.

Валентина Петровна замерла.

Катя посмотрела на неё испуганно. Как будто сама удивилась тому, что сказала.

— Простите, я... я не хотела...

— Не извиняйся, — Валентина Петровна сжала её руку. — Я рада.

Катя снова заплакала. Но уже по-другому — легче.

— Я... я хотела бы, — она всхлипнула. — Я хотела бы, чтобы моя мама была такой же. Как вы.

— Я знаю, милая.

— Она... она никогда не была такой. Она всегда... всегда ругала. Всегда говорила, что я всё делаю не так. Что я рукожопая. Что я... — Катя закрыла лицо руками. — Я восемь лет не называла никого мамой. Восемь лет. С тех пор, как вышла замуж. Я называла вас по имени-отчеству. Потому что... потому что боялась. Боялась, что это будет неправильно. Что моя мама... что она узнает и рассердится.

Валентина Петровна молчала. Потом тихо сказала:

— Катенька, ты не обязана была называть меня мамой. Я не заменяю твою мать. Я просто... я просто рядом. Потому что люблю тебя. Потому что ты — часть нашей семьи.

Катя кивнула. Вытерла слёзы.

— Спасибо вам... — она снова запнулась. — Спасибо, мама. За всё. За то, что приехали. За то, что готовите. За то, что... что не ругаете меня за то, что я доставила столько беспокойства.

— Катенька, — Валентина Петровна посмотрела на неё серьёзно. — Перестань извиняться.

— Но я...

— Нет. — Свекровь покачала головой. — Ты не доставляешь беспокойство. Ты — часть моей жизни. Часть жизни моего сына. Часть жизни моей внучки. Помогать близким — это и есть моя жизнь. Это любовь. Это смысл. Ты благодаришь меня за то, что я живу и счастлива? Тогда и я благодарю тебя за то, что ты есть. За то, что ты делаешь моего сына счастливы. За то, что ты дала мне внучку, которую я обожаю. За то, что ты — такая, какая есть.

Катя смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Сейчас тебе плохо, — продолжила Валентина Петровна. — Но ты не одна. Мы все рядом. И все тебя любим. Андрей. Алиса. Я. Мы все.

Катя заплакала снова. Но это были другие слёзы. Не от боли. А от облегчения.

— А чтобы стало ещё лучше, — свекровь пожала её руку, — нужно позаниматься с психологом. Пройти курс лечения. Но психолог должен быть такой, с которым тебе будет хорошо. Иначе ничего не получится.

— А как его найти?

— Можно поспрашивать у врачей. Можно почитать отзывы. Можно... — она улыбнулась, — можно вместе посмотреть в интернете. Сейчас ты выспалась. Можешь пойти и поискать. Или мы можем сделать это вместе.

Катя подумала.

— Я сама, — сказала она тихо. — Я хочу сама.

— Хорошо, — Валентина Петровна кивнула. — Как скажешь. Но если нужна помощь — я рядом.

Катя ушла в спальню. Взяла ноутбук. Села на кровать.

Открыла браузер.

Начала читать.

Про ПТСР. Про посттравматическое стрессовое расстройство. Про то, что с ней происходит.

«Острая реакция на стресс. Диссоциативные эпизоды. Защитные механизмы психики».

Она читала и узнавала себя. В каждом слове. В каждой фразе.

«Чувство вины. Страх. Нарушения сна. Кошмары. Ощущение, что реальность нереальна».

Она плакала, читая. Потому что впервые понимала, что с ней не что-то не так. Что она не сумасшедшая. Что она просто ранена.

Потом она начала читать про остановку времени.

Вбила: «ощущение остановки времени после травмы ПТСР».

Нашла разные статьи.

Одни писали: это диссоциация. Защитный механизм психики. Мозг «выключает» реальность, чтобы справиться с невыносимым.

Другие: это галлюцинации. Побочный эффект стресса. Нужно лечить препаратами.

Третьи: это мистика. Знак. Пробуждение способностей.

Четвёртые: это просто усталость. Нужно отдохнуть.

Она читала час. Два. Три.

Информация была противоречивой. Кто-то писал одно. Кто-то — другое. Кто-то вообще отрицал, что такое бывает.

Она закрыла ноутбук.

Устала. Голова гудела.

Она легла на кровать. Закрыла глаза.

И уснула.

Ей снова приснился сон.

Она стояла на кухне. У окна. За окном — дождь. Капли стекали по стеклу.

И вдруг всё замерло.

Капли повисли в воздухе. Часы на стене остановились. Воздух стал густым.

Она посмотрела вокруг.

Валентина Петровна стояла у плиты — застыла, с поварёшкой в руке. Алиса сидела за столом — замерла, с ложкой у рта.

Катя подошла к ним. Посмотрела на их лица. Неподвижные. Как у кукол.

Она прошла в гостиную. Посмотрела на часы. Стрелки не двигались.

Она вернулась на кухню. Посмотрела на капли за окном. Они висели в воздухе, как маленькие бриллианты.

Она протянула руку. Прикоснулась к одной.

Капля была холодной. Твёрдой. Как стекло.

Она отдёрнула руку.

И вдруг всё рвануло вперёд.

Капли упали на стекло. Часы затикали. Валентина Петровна продолжила мешать что-то на плите. Алиса — жевать.

Катя стояла. Смотрела.

И проснулась.

Она открыла глаза.

Было уже четыре часа дня.

Она села на кровати. Посмотрела вокруг. Всё было нормально. Часы тикали. За окном — дождь.

Она взяла ноутбук.

Вбила: «остановка времени после ПТСР реальные случаи».

Начала читать.

Форумы. Блоги. Статьи.

Кто-то писал: «У меня тоже такое было после аварии. Всё замирало. Врач сказал — диссоциация».

Кто-то: «Это мистика. Я чувствую, как время замедляется. Это дар».

Кто-то: «Вам к психиатру. Это галлюцинации».

Кто-то: «Не обращайте внимания. Это просто стресс».

Она читала час. Два.

Информация была ещё более противоречивой. Кто-то верил. Кто-то нет. Кто-то писал про магию. Кто-то — про психиатрию.

Она закрыла ноутбук.

Не поняла ничего.

Встала. Пошла на кухню.

Валентина Петровна чистила картошку.

— Привет, мам, — сказала Катя.

Свекровь обернулась. Улыбнулась.

— Привет, солнышко. Выспалась?

— Да.

— Хочешь помочь?

— Да.

Катя села рядом. Взяла нож. Начала чистить картошку.

Они работали молча. Минут десять.

Потом Валентина Петровна сказала:

— Знаешь, Андрей в детстве был ужасным хулиганом.

Катя подняла глаза.

— Правда?

— Ещё каким. Однажды он взял мой новый свитер — белый, шерстяной — и пошёл в нём на рыбалку. Вернулся весь в грязи, свитер — в дырках. Я тогда его наказала.

Катя усмехнулась.

— А ещё, — свекровь продолжила, — он в пятом классе принёс домой котёнка. Без спросу. Сказал, что нашёл на улице. Я ругалась. Говорила: «Куда мы его денем?» А он смотрел на меня такими глазами... и я сдалась. Котёнок жил у нас двенадцать лет.