Kitobni o'qish: «Роза Шрёдингера»

А может, роза?

Елена Карева – фигура весьма самобытная на современном поэтическом небосклоне. Ощущение, что перед нами автор, не испытавший влияния русской поэзии последних лет ста, возможно, возникает у всех, кто знаком с ее утонченной и весьма необычной, с точки зрения формы, лирикой. Возможно, по этой причине она и не известна широкому кругу читателей. «Роза Шрёдингера» – ее пятая книга стихотворений, и вместе с книгой «My Precious», четвёртой по счёту, составляет диптих, связанный и содержательно, и стилистически, и посвящением. Это ещё одна книга саморефлексий “перед лицом вечности“.

Лирика как дневник, рассказ о моментах подлинности, очевидно, наиболее органична для этого автора. Перед нами – дневник души, души поэта, эмоциональное переживание мира и есть реальность, в которой протекает его настоящая жизнь.

Установка на элитарность эмоции, отчеканенная романтиками, и – тут же – исповедальный тон, выговаривание «на миру», хотя разговор предназначен и не для каждого, парадоксально сплетены в стихах Елены Каревой. Однако ее стиль парадоксален не только этим. Разговорная интонация органично перетекает в молитвенную и обратно; смысловые отголоски поэзии Серебряного века сливаются с упоминанием конкретных предметов современного быта; повседневность проживается и как распятие, и как среда, рождающая порыв в иномерное; женственность в ее жажде перелиться в другого восходит до общечеловеческой тоски о «высшем».

Композиционное решение книги принципиально отличается от книги предшествующей. Мы видим целостный текст, не разделённый на самостоятельные части. При этом последовательность лирических стихотворений объединена чётко сформулированным конфликтом, конфликт этот не статичен. За счёт этого книга читается как драма, даже как детектив. В чем же интрига? Главная тема книги – стремление к переходу в то качество жизни, в котором возможное высшее «Я» лирической героини перестанет быть только возможностью, вопреки или благодаря смерти, которой в последнем смысле, в этом контексте, конечно же, нет. При этом у главной темы есть подголосок, может быть, и контрапункт. Не все так однозначно. Может быть, есть смысл и в том, что случайно сопровождает поэта в его главном, по сути мистическом, пути-устремлении? Ведь блеск луны, плеск реки, вся прелесть материального мира освящается поэтическим воображением… Впрочем, каждый, кто прочитает книгу, сам сделает вывод. Елена Карева ставит вопрос «А может?..» и отвечает так. Прекрасное, положим роза, это то, что и существует, и не существует, подобно поэзии, ведь все зависит от наблюдателя: от его желания видеть или не видеть. Это последний из парадоксов, который не останется не замеченным в книге: классически романсовый, в целом романсовый, голос озвучивает постмодернистские истины – квинтэссенции 21 века.

Елена Янушевская

…a toad has about the most beautiful eye of any living creature. It is like gold, or more exactly it is like the golden-coloured semi-precious stone which one sometimes sees in signet rings, and which I think is called a chrysoberyll.

G. Orwell,

“Some Thoughts on the Common Toad”

Dedicated to Y.K. -

conditio sine qua non

You take it or leave it

It's just my life

the Rolling Stones

«Блестит асфальт, забрызганный неоном…»

 
Блестит асфальт, забрызганный неоном,
роняют искры в лужи фонари,
и капли бьются о стекло со звоном,
и лампы зажигаются внутри,
и хочется дремать под одеялом
над книгой, выпадающей из рук…
Так в чём же дело? – дело-то за малым:
сначала написать её, мой друг.
 

Автопортрет в интерьере

 
Сижу и отражаюсь в хроме,
а может, никеле кривом,
и думаю: а что есть кроме
владенья словом? В остальном
 
 
ввиду печальной перспективы
всё потерять в единый миг,
и лилии не так красивы,
как выстраданный свой язык.
 
 
И губы кривит отраженье,
и нервно водит языком,
переживая отторженье,
облизывает их тайком.
 

«В каком-то дальнем полумраке…»

 
В каком-то дальнем полумраке,
как будто в прошлом, как во сне,
слова – мерцающие знаки, —
дрейфуют медленно ко мне.
 
 
Как отражённые светила,
в холодном зеркале огни
о том, что не было, но было
идут поведать мне они.
 
 
О том, что будет, мы негласно
договорились, что молчим.
Сияет месяц в небе ясно.
Звезда любви дрожит над ним.
 

«В молчании плывут светила…»

 
В молчании плывут светила,
в молчании цветут цветы.
Превосходящая их сила
сосредоточена, как ты,
 
 
там, где бесплотные идеи
как звёзды светят с высоты
на мраморные орхидеи —
земные сонные мечты.
 

«Ты – вдохновение и мука…»

 
Ты – вдохновение и мука
без вдохновенья умереть;
уйти, оставить всё, без звука.
Не возвращаться больше впредь.
 
 
И больше не увидеть пламя,
которое и жгло, и жжёт
своими синими огнями.
Но не могу, и здесь я, вот.
 

«Как солнце плещется в волне…»

 
Как солнце плещется в волне,
и радость теплится во мне,
звезда в глубокой синеве
цветёт оранжево и стройно,
так, глядя в море этих глаз,
где корабли меняют галс,
как будто бы танцуют вальс,
ах, я вздыхаю неспокойно.
 

«Всей грустной музыки грустней…»

 
Всей грустной музыки грустней,
всей безнадёги безнадёжней —
понятно, что, – мне сложно с ней,
а без неё всё односложно,
 
 
а без неё и я – не я,
а без меня – да всё неплохо
в бескрайнем море бытия;
здесь точка – выстрел – вместо вздоха.
 

«Бесконечное эхо твоей красоты…»

 
Бесконечное эхо твоей красоты
наполняет влюблённого сердца сады,
словно блики, пронзившие толщу воды
и железных шипов нежной розы следы.
 
 
И струится, как кровь, в этих тайных садах
и бесстрашный огонь, и пылающий страх,
словно искры танцуют в вечерних кострах,
как слова, что блуждают в ночи на устах.
 

«Оранжево искрит в молчанье…»

 
Оранжево искрит в молчанье,
лишь только выключаю свет.
Бенгальское её звучанье:
огонь, огонь – и весь ответ.
 
 
И только сердце каменеет,
когда, сквозь август проходя,
она над бездной пламенеет
сквозь капли звёздного дождя.
 

«Совсем не чувствуя вины…»

 
Совсем не чувствуя вины,
слова идут из глубины,
подчас со скоростью улитки —
подземные живые слитки.
 
 
Подчас как молния блеснут
среди тяжёлых, тёмных смут —
летят, как золотые блики,
слова – прозрачные улики
 
 
того, как мы здесь одиноки;
слова – прозрачные намёки,
слова – невзрачные сиротки,
затерянные в море лодки.
 

Колыбельная

 
И вот, серебряная рябь
сквозит среди камней,
вдоль берега за рядом ряд
торчащих средь зыбей.
 
 
И вот, серебряная зыбь
искрится под луной,
как чешуя небесных рыб,
скользящих в час ночной.
 
 
И звёзды на небе горят,
горят в волне огни,
они текут, они не спят,
а ты, мой друг, усни.
 

«И небо такое – в цвет чёрного перца…»

 
И небо такое – в цвет чёрного перца,
а звёзды – как крупная соль,
и всё это – мука для бедного сердца,
далёкая, вечная боль.
 
 
Какая-то непобедимая мука.
Всё небо в холодном огне,
который зачем-то – вот странная штука, —
ночами приходит ко мне…
 

«А сердце – это место свято…»

 
А сердце – это место свято,
и от случайных глаз сокрыто.
Шиповник, земляника, мята,
всё остальное позабыто.
 
 
А занято оно иль пусто,
прозрачно, солнечно утрами,
под вечер холодно и грустно, —
да что там разберёшь в тумане…
 

«Сегодня я проснулась ночью…»

 
Сегодня я проснулась ночью,
в четыре; около того.
В окне по небу плыли клочья —
обрывки сна, и сквозь него
 
 
луна, как мятая бумага,
как золотистая слюда
сияла, и блестела влага,
как будто мёртвая вода,
 
 
которой этот диск огромный
был кем-то щедро окроплён,
и я вернулась в сон свой тёмный —
ведь это был хотя бы сон…
 

«Протягиваю руку за письмом…»

 
Протягиваю руку за письмом,
а голову, окутанную сном,
ещё не отрываю от подушки,
переходящим писаной пером,
которого я не отдам добром —
да, не отдам, – и это не игрушки.