Kitobni o'qish: «Сказание о быте Кощеевом»

Сеновал.

Одним тёплым летним вечером устроились юные Милава и Серый на сеновале соседа. Щекотал нос душистый аромат травы, кололи босые ноги жёсткие стебли. Валялись на земляном полу скинутые лапти.

Зарывались с головой в свежее сено Мила и Серый, едва слышали скрип отворяемой двери. Опосля выныривали и едва сдерживали рвущийся наружу смех, вытаскивали друг у друга застрявшие в волосах травинки. Крепко обнимал Милаву Серый да прижимался к мягким её губам, словно хотел впрок нацеловаться.

— Женишься, тогда и целуй сколько хочешь, — отпихнула Мила Серого, шутливо погрозила пальцем. — Не медли, а не то выдаст отец за старика замуж.

— Женюсь. По вечерам ты при лучине прясть станешь, а я — смотреть на тебя, — не остался в долгу Серый. Заалели щёки Милы.

Слышались с улицы негромкие голоса да смех. Мычали коровы в ожидании вечерней дойки, блеяли в загоне овцы. Залетал свежий ветер через неплотно закрытую дверь, ворошил и без того взлохмаченные волосы.

У соседа Кощея с начала страды бежал сон от глаз.Едва закончилась весенняя, как началась летняя. Не успеешь и глазом моргнуть, осеняя уборочная — тут как тут. За всем нужен глаз да глаз. Не ровен час придётся самолично быть на работах, следить за батраками да наказывать нерадивых за огрехи. Лето припасиха, зима прибериха. А нечестиваявозняв его-то сене донимала пуще прежнего.

Ко всему прочему, третьего дня ходил он к отцу Милы. Хотел посватать дочь его.

— Девка она ладная крепкая, к работе приучена с лет малых, — обрадовался купец, что нашёлся достойный жених.

Рассмеялась в лицо незадачливому жениху Мила, вихрем умчалась из избы. Только дверь хлопнула. Разозлился отец. Осерчал Кошей,совсем сна лишился. А тут бесстыдники эти на его сеновале утехам плотским предаваться вздумали.

Подумал Кошей и пошёл домового кликать. Ванька — домовой строптивый. С норовом, языком дурным даглазом. На кривой козе не подъедешь.

Взял было кнут Кощей, но передумал, положил на лавку,полез в ларь за пряником печатным. Сдул пыль с него, разломил с усилием,покрошил крупно в плошку с молоком снятым. Надо задабривать.

— Выходи давай, бездельник, — рыкнул Кощей. — Дело есть.

Зашуршало, загремело за печкой. Завыло глухо в печной трубе. Вылез из-под подпечья заспанный домовой. Рубаха помята, на носу сажа, в волосах паутина.

Недобро зыркнул на Кощея:

— Чего надо?

— Ах, ты тунеядец эдакий! — крикнул на него Кощей. — Что ты за домовой? В углах паутина, в мисках плесень.

Задумчиво опустил Ванька глаза, макнул палец в плошку.

— Куда ты руками грязными лезешь? Хочешь чтобы молоко скисло? — взъярился Кощей.

Вынул домовой палец из плошки, отёр о рубаху, нагло посмотрел на Кощея голубыми невинными глазами да молвил:

— Твоё молоко давно простоквашей стало.

— Нечего грязными руками лезть.

— А кто мне ложку обещал? Ей-то молоко сподручнее хлебать будет, — поскрёб Ванька нечёсаную макушку. Посыпался сор на пол.

— Седмицу назад кто с радостным воплем упёр новую ложку с маками и не спросил позволения?

— То с маками была… — молвил Ванька, не мигая глядя на Кощея. — С васильками хочу!

— Изверг ты, пакостник!

— Кто старое помянет — тому глаз вон…

— А кто забудет, тому — оба, — промолвил Кощей и глаза его вспыхнули яростью.

— Ей-ей, — попятился назад домовой. — Пугать то зачем? Чай, не кошка глазами сверкать. Чего надо-то, спрашиваю?

— На моём сене двое бесстыдников засели. Распутству предаваться вздумали. Пугни их хорошенько. Поостерегутся в другой раз по чужим дворам шляться да добро портить, — повелел Кощей, тыча пальцем в сторону сеновала.

— Я — домовой, а не кикимора какая-то, — обиженно засопел Ванька. — Как работать — первый, как задобрить — дырка от бублика. И пряник чёрствый, на прошлогодней ярмарке, видать, купленный.

— Дармоед ты, — прорычал Кощей. Кнут, словно живой, сам прыгнул с лавки в его руку.

— Что кнут-то сразу? Пошутил я. Не серчай, а то припадок хватит. Кто за знахарем тебе побежит? Некому кроме меня. То-то и оно.

Размахнулся Кощей, свистнул-щёлкнул кнут у Ванькиного уха. Опрометью побежал домовой в сторону сеновала.

На рассвете босая Мила в одной нательной сорочке вернулась крадучись в родную избу. Спряталась на лежанке за занавеской да безутешно прорыдала в подушку, пока не уснула.

Кинул Ванька кошку на непутёвую пару. Упала кошка на Серого, заорала пронзительно. Почуяла в парне оборотня, зашипела, изогнула коромыслом спину и умчалась прочь. Мелькнул в приоткрытой двери хвост. Перекинулся волком Серый, рыкнул глухо да умчался вслед за кошкой. Замертво упала Мила. Заплёл Ванька длинные золотые волосы в косички тонкие по три волоса, умыкнул одежду раскиданную да утопил оную в реке, кинув для верности камень тяжёлый. Поглядел на пузыри, зевнул да пошёл домой.

Спокойно спалось Кощею в ту ночь.

Коровий мор.

Выдалось лето ныне жаркое да засушливое. Обмелели берега речки, что бежит огибая деревню, сеном стала трава на лугах. Довольно одной искры и вспыхнет всё в единый миг. Высох деревенский пруд. Некуда стало гонять гусей да уток. Выглядывали из засохшего ила камни, подставляли свои бока солнцу жаркому.

Ревела от голода тощая скотина в сараях. Падали на потрескавшуюся землю — к великой радости местной детворы — не успевшие созреть яблоки.

Вот-вот превратятся в пепелище некогда плодорохные земли.

Нежданно-негаданно объявилась в деревне коровья смерть. Чесали языками бабы у колодца, дескать, видели они каждая кошку чёрную и бегущего за ней косматого волка. Не к добру всё это. На утро зашли в сарай проверить бурёнок, а те слабые да колелые лежали. Горе-то какое. Знамо дело, порчу кто-то наслал. Пробежала она поперёк людской дороги чёрной кошкой и волком косматым, в коем угадывалась погибель скорая. Придут из лесу звери дикие да обглодают всех до белых косточек.

А на Кощеевом поле, пьянчуга местный сказывал, что видал полуночниц красоты небывалой. Померещилось ему, поди, пропойце эдакому. Поплевали суеверно бабы через плечо и разошлись восвояси с полупустыми вёдрами.

У отца Милы горе большое: единственная дочь всё в девках сидит. Стыдно людям в глаза посмотреть. Намедни приходил сосед, убежала девка. Посмеялась над Кощеем. Мол, куда мне первой красавице за тебя старика идти.

А какой он старик? Голова сединой не тронута, поступь уверена. Батракам спуску не даёт, иной раз и сам работу проверить выходит. Будь то косьба иль обмолот. Стоит грозной тенью над батраками покамест те потом обливаются. И неурожая у него нет, и простоя. Закончилась одна работа, отправляйся на другую. И так пока всё не сделается. А работа вьётся бесконечной ниткой и не видно конца ей. Одним словом, образцовый хозяин.

А эта непутёвая упрямиться вздумала. Кому она теперь оборотнем пришлым порченая нужна будет? Придётся идти на поклон к соседу да разведать заодно отчего стадо у него цело иполя зелены.

Вернулся Кошей в дом после полудня. Затворил быстро дверь, не пуская внутрь воздух горячий. Опустился устало на лавку.

Неспокойны были ныне вороны в дворовой пристройке. Как назло, второго дня получил расчёт ответственный за птиц батрак. Пришлось самому Кощею вычищать воронятню, задавать птицам корм да воду.

Хорошо, что запруду устроили: вода всегда будет. А при случае можно мальков запустить, подрастить и пускать деревенских рыбачить. За медную монету.

Подсобил Ванька. Стоит вознаградить домового за дельный совет. Был где-то пряник свежий и молоко утренее в погребе. Налил Кощей молока в плошку, рядом пряник в обертке положил.

— Выходи давай, — кликнул Кощей домового, — заслужил пряник свежий.

Вылез Ванька из тёмного угла за печкой, взглянул на хозяина заспанными глазами, неспешно добрёл до плошки. Обмакнул палец в молоко, облизал с задумчивым видом.

— Утреннего надоя, — молвил его Кощей. — Заслужил, пей давай.

В один присест выпилВанька молоко, зашуршал оберткой.

— Говорил я тебе, что нарядить батраков в белые сорочки и устроить запруду — верная идея. Никто из деревенских не догадается. Увидят девиц в белом, так подумают, что померещилось. Хорошо, что сам догадался вначале лета ручей от реки отвести, а то сидели бы как все без зерна и скотины, — прочавкал пряником Ванька.

Сверкнул глазами Кощей на словоохотливого домового.

— А будет мне ложка с васильками?

— Будет, — пообещал Кощей. Но увидев радостное лицо домового, промолвил мстительно:

— По осени, после ярмарки.

Нахмурился Ванька, засопел сердито и отправился в свой угол за печкой.

Вернулся с базара батрак, положил на стол перед Кощеем кошель с выручкой.

Раскрыл Кощей узел на горловине, высыпал на стол содержимое. Сплошь медяки. Серебра да золота у деревенских отродясь не водилось. Оставалась надежда на большую осеннюю ярмарку — приедут купцы из других деревень, богатых.

— Поросят всех продали, — отчитывался батрак, — мешок ранних яблок, да курей всех. Одни петухи остались. Не берут отчего-то люди петухов чёрных.

— Не берут…Ступай.

Остался один Кощей. Подпер голову рукой.

— Ванька! — сердито кликнул он домового.

— Чего разорался? — донёсся голос из-за печки.

— Вылезай, шкодник.

Осторожно выглянул Ванька из-за печки, несмело приблизился к Кощею, опасаясь гнева хозяйского.

— Может я царевич заколдованный, а ты все обозвать норовишь.

— Бездельник ты и советчик никудышный. Не вышла твоя затея с чёрными петухами. Не берут их для зашиты от нечистой силы. Остерегаются, — грозно посмотрел Кощей на домового. — Думай, как покрыть убыток.

Почесал Ванька затылок, прошёлся с видом задумчивым взад-вперёд.

— Лешего встретил утром. Говорил, лес шумел без ветра.К дождю, видать.

Задумался Кощей. А ведь верно, вороны ныне тоже беспокойно летали по пристройке. Точно, к дождю.

— Пусти по деревне слух, будто чёрный петух во дворе защищает от нечисти. А перо из хвоста чёрного петуха сожжённоедо заката оберегает от коровьего мора. Смотри, Ванька, не продадуться твои чёрные петухи, выгоню взашей.

— Кто в здравом уме выгонит домового, — пробубнил Ванька, отправляясь в закуток за печью.

— Без ложки останешься, — пригрозил Кощей.

Обернулся Ванька, показал язык и скрылся за печкой.

Закончив с делами, отец Милы собрался с духом да отправился к соседу. Мириться. Стоило ему ступить за порог, как чуть не был сбит пробежавшим мимо батраком с чёрными петухами в обеих руках. Орали истошно чёрные птицы.

Что за напасть?

Не стал он кликать и догонять батрака, пошёл к избе Кощеевой.

Дошёл до забора, хотел было постучать, как распахнулась калитка, выпуская дородную жену мельника с шевелящимся и кудахтающим мешком в руке.

— Тоже за петухами пришёл, — прогудела мельничиха, протискиваясь со своей ношей, — торопись, покудова всех не разобрали.

Подивился в очередной раз отец Милы беспокойству и необычайному оживлению деревенских к вечеру ближе. Шагнул во двор. А там толпа отчаянно торговалась за оставшихся петухов. Тут и до драки недалеко.

Поприветствовал Кощея отец Милы, войдя в избу.

Оторвался Кощей от подсчета монет, что россыпью лежали на перед ним на столе, смерил гостя тяжелым взглядом.

— С чем пожаловал? — спросил он, возвращаясь к прерванному подсчету.

— Не ведаешь ли, от чего суета такая в деревне с петухами чёрными? — издалека начал разговор отец Милы.

— А ты разве не слыхал, что нашлось избавление от коровьего мора? Чёрный петух во дворе спасёт от всякой напасти, а сожжённое перо его от коровьего мора.

Задумался отец Милы. Вот отчего батрак бежал, словно гадюкой укушенный, и едкий дым стоял по всей улице.

— Когда же мне уследить за всеми? — повинился он. — Сам знаешь, коровы мрут, посевы сохнут, воды в колодце уж не осталось. Да и дочь моя непутёвая, непослушанием своим седых волос в голове добавила.

— Мне что с того? — Кощей расставлял подсчитанные монеты столбиком по десятку.

Вздохнул тяжко отец Милы, оперся ладонями о колени, обдумывая свои слова.

— Виноват я пред тобой, что захватил твой кусок земли по весне. И за дочь свою прости. Глупая она девка…Но работящая.

Ничего не ответил Кощей, словно и не услышал признания. Пересчитал столбики медяков, аккуратно выстроенных в ряд, вписал вырученную сумму в книгу учёта. Прибыли не было, но и убыток был не велик. Можно побаловать Ваньку, купив ему заветную ложку.

— Много наторговал? — поинтересовался отец Милы.

— Ни много, ни мало, — ответил Кощей. — Говори, зачем пришёл.

— Может возьмёшь мою дочь себе? Если не в жены, то в работницы? Девка она ладная, работящая…

— Слышал я это, — перебил его Кощей.

Заинтересовался Ванька разговором, зашуршал, выглядывая из-за печки. Заметил Кощей домового и украдкой показал ему кулак. Молчи, мол, да не показывайся на глаза.

— Кому она оборотнем порченая в жены нужна будет? А она вязать, вышивать да плести кружева мастерица, — не отступал отец Милы, надеясь сбыть дочь с рук.

Затянулась тишина, даже Ванька затаился за печкой в ожидании решения хозяина.

— Освободилось у меня одно место, — задумчиво промолвил Кощей, — пускай приходит твоя девка на утренней заре. Возьму ее птичьим пастухом.

Гроза началась под утро. Громыхало и лупило так, что разбудило весь дом. Обмелевшая было река дотянулась до берегов, доверху наполнилась колода для скота и вымоины на дороге. Позеленела трава и листва на деревьях.

«Заслужил, все же, Ванька свою ложку», — подумал Кощей.