Kitobni o'qish: «Невероятные приключения»

Algernon Henry Blackwood

INCREDIBLE ADVENTURES

Серия «Вселенная Стивена Кинга»

© Перевод. Е. Токарев, 2026

© Перевод. А. Анваер, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Возрождение лорда Эрни

I

В то время Джон Хендрикс служил гувернером. Первоначально он готовился к принятию духовного сана, но позже оставил церковь по личным причинам, связанным с верой, и занялся преподаванием и наставничеством. Это был честный, добропорядочный человек тридцати пяти лет, неподкупный, умный, но простой и прямолинейный. Он был склонен к размышлениям более других англичан, но шел по жизни, не строя расчетов. Обладая качествами, за которые воспитанники любили и уважали его, он сумел завоевать их доверие. Небогатый, гордый и честолюбивый, он понял, что судьба дает ему шанс, когда министр по делам Шотландии спросил его, не сможет ли он на год оставить своих подопечных и отправиться с его сыном, лордом Эрни, в познавательное кругосветное путешествие, которое сделало бы из того мужчину. Лорд Эрни был его единственным сыном, а сам маркиз – человеком, естественно, очень влиятельным. Доставь Хендрикс к воротам замка возрожденного лорда Эрни, и его будущее будет обеспечено. После поспешного отъезда из Итона мальчик некоторое время находился под опекой Хендрикса, и результаты ее были так превосходны («Знаете, я просто уверен в этом парне», – любил повторять юноша.), что его отец, на которого это произвело довольно сильное впечатление, сделал ему это предложение – так сказать, в качестве последнего средства. А Хендрикс принял его без особых раздумий. Ему и самому нравился «Бинди», и он искренне желал «сделать из него мужчину», если это было возможно. Они вместе объехали весь мир и из Бриндизи в Италии добрались до озер на севере страны, а оттуда и до Швейцарии. Стояла середина октября. Имея в запасе пару недель, они неспешно направлялись в родовое поместье лорда в Абердиншире¹.

Однако Хендрикс с глубоким разочарованием сознавал, что девятимесячное путешествие принесло очень мало пользы. Работа оказалась изматывающей, но он добросовестно делал все, что было в его силах. Он очень нравился лорду Эрни, который со снисходительно-добродушной улыбкой восхищался его энергией, пуская бесконечные кольца сигаретного дыма. Они были почти как два приятеля.

– Вы отличный парень, мистер Хендрикс. Вам самое место в кабинете министров вместе с моим отцом.

Хендрикс доставит бесполезную посылку к воротам замка, получит заработанный тяжким трудом гонорар и вернется к нелегкой жизни преподавателя и литератора в грязных меблированных комнатах. Ему было очень досадно, если не сказать больше. Говоря по правде, наставник был, безусловно, подавлен. От природы полный надежд и оптимизма, какими бывают очень деятельные люди, он даже в оставшееся короткое время искал что-нибудь, что могло пробудить у юноши интерес к жизни, вдохнуть в него бодрость и энергию. Но теперь между ними и родовым замком оставался лишь Париж, а от Парижа уж точно не стоило ждать никакой помощи. Желание Бинди попасть в Париж было не настолько сильным, чтобы принимать его в расчет. У него вообще не было сильных желаний. Проблема вкратце заключалась в том, что лорд Эрни был лишен того желания, которое есть жизнь.

Высокий, хорошо сложенный, красивый, он, тем не менее, казался слабым существом, которому не хватало энергии, чтобы быть необузданным или порочным. Его вялая, хоть и не упадническая, жизнь текла медленно и лениво. Душа у него не лежала ни к чему. Первое впечатление от него было благоприятным, но за ним не следовало ничего. Его интересы, если их вообще можно было назвать таковыми, лежали вне дома. Он немного интересовался полетами, однако недостаточно, чтобы всерьез заняться летным делом. Любил ездить на большой скорости, но только в качестве пассажира. Ему нравилось бродить по лесу, разводить костры, словно индейцу, но при условии, чтобы они быстро разгорались, правда не из-за романтики или любви к приключениям, а просто «потому что, знаете, я люблю огонь, люблю смотреть, как он горит».

Тепло доставляло ему какое-то странное удовольствие, возможно оттого, что он понимал, что его шестифутовому телу недостает жизненной энергии. Эта его любовь к огню была очень важна для него, хотя никто не мог понять почему. Ребенком он испытывал опасное влечение к фейерверкам и ко всему, что связано с огнем. Он мог, словно огнепоклонник, подолгу смотреть на пламя свечи, но ни разу не сделал в связи с этим ни одного интересного замечания. В лесу, как уже говорилось, он первым делом собирал хворост, хотя разведенный потом костер никогда не был частью какой-то конкретной цели. У него не было цели. В этом юноше напрочь отсутствовали порывы и огонь жизни. Его прекрасное тело было инертным.

Конечно же, Хендрикс совершил ошибку, отправившись туда – в маленькую заброшенную деревушку в горах Юра², хотя это был первый случай за все те нелегкие месяцы, когда он позволил себе пойти на поводу у своего желания. Но от Домодоссолы³ Симплонский экспресс должен был довезти их до Лозанны, а оттуда до гор было рукой подать – к тому же, все это на пути домой. Им двигало лишь сентиментальное желание вновь посетить место, где десять лет назад он без памяти влюбился в хорошенькую дочь пастора, месье Лейзена, в доме которого снимал комнату. Он отправился туда учить французский. Такой небольшой крюк казался простительным.

Его вялого подопечного уговорить было легко.

– Мы можем направиться домой через Понтарлье, а не через Бале, и взглянуть на горы Юра, – предложил Хендрикс. – Железнодорожная линия сначала идет вдоль их границы, а потом сворачивает напрямую в массив. Мы даже можем остановиться по дороге, если захотите. Я знаю там одну любопытную деревеньку, Вилларе, куда я в вашем возрасте поехал изучать французский.

– Превосходно, – апатично ответил лорд Эрни. – Это ведь на пути в Париж, да?

– Конечно. Видите ли, у нас еще две недели до возвращения домой.

– Ну да, две недели. Так поехали. – Он воспринял это как свою собственную мысль и все решил.

– Если вам действительно хочется…

– О да. Отчего бы и нет? Меня тошнит от больших городов. – Он смахнул пыль с рукава пиджака безупречным шелковым платком и закурил сигарету. – Как скажете, – с улыбкой протянул он. – Я на все готов.

В его словах не было ни интереса, ни желания, никакого реального выбора, лишь вялое добродушие.

Предложения, как обычно, оказалось достаточно, словно юноша не обладал собственной волей. Его несогласие редко выливалось в нечто большее, чем простое недовольство, которое вскоре испарялось, потому что причина его забывалась. В нем отсутствовали признаки деятельной жизни – не было никакой энергии, агрессивности, сочетания желания и воли. Он был скорее равнодушным, нежели глупым, неспособным двигаться вперед по какой-либо собственной линии, как будто все колеса соскочили с шестеренок, – душа-размазня, которая получала достаточно впечатлений, однако никогда не использовала их подолгу. Ему ничто не шло на пользу. Из него не получился бы политик, тем более – государственный деятель. Семейный титул должен был достаться ничтожеству. Однако чувствовалось, что механизм был на месте. Вот если бы привести его в действие, запустить! Все это было очень печально. Лорд Эрни был наследником огромного состояния, с именем и положением, которые могли оказать влияние на тысячи людей.

Хендрикс, мужественный и настойчивый, но одновременно деликатный и понимающий, был хорошим выбором. Он видел проблему.

– Вы сделаете то, чего не смогут другие, – сказал ему взволнованный отец, – ведь он вас боготворит. И вы сможете критиковать его, не причиняя боль. Уж если кто и способен пробудить в нем интерес к жизни, так это вы. Я возлагаю большие надежды на это путешествие. И всегда буду у вас в долгу, мистер Хендрикс.

И Хендрикс взвалил на себя эту тягостную обязанность со свойственным ему благородством и великодушием. Он был добросовестен до мозга костей. Это незначительное отклонение от маршрута было его единственным отступлением от правил, если можно так сказать.

– Жизнь, свет плюс живое и легкое воздействие, – проинструктировал его маркиз. – Никакой скуки или меланхолии, случайные увлечения, если он этого захочет, – я расценю это как добрый знак, – и побольше общения с достойными людьми и интересных экскурсий к достопримечательностям, насколько вы выдержите, – с улыбкой добавил он. – Только не перегружайте парня, хорошо? И главное – пусть он, по возможности, думает, что сам принимает решения.

Однако Вилларе едва ли соответствовала этим требованиям: в деревушке царила меланхолия. Хендрикс, чьи настроения слишком легко впитывала ничем не занятая натура юноши, был в довольно пессимистическом расположении духа. Однако одна ночь не могла принести вреда. Он раздумывал, откуда взялась мимолетная мысль, что им неплохо бы здесь побывать? Возможно, Лейзен, энергичный пожилой пастор, мог бы как-то помочь? Он помнил, что тот оказал значительное влияние на его собственное развитие, и с тех пор они изредка переписывались. Лейзен, безусловно, отличался от других, в нем была бескрайняя беспокойная энергия, как у моря. Хендриксу было трудно разобраться в своих мыслях, но Лейзен в них каким-то образом присутствовал – отсюда идея, что его энергичная личность будет полезна. По крайней мере, присущая ему жизненная сила сможет противостоять меланхолии.

Вилларе пряталась на неприветливых склонах гор, и ее бедность подчеркивалась мрачным одеянием из сосновых лесов, спускающихся с унылых вершин и из пустынных ущелий. Крестьяне в ней были угрюмыми, задавленными тяжелой жизнью. Это был темный захолустный уголок среди великолепных гор, забытая солнцем заводь. Хендрикс помнил, что там до сих пор еще жили невероятные суеверия, сознание обитателей деревни было омрачено чем-то зловещим. Пастор упорно боролся с чернотой в их жизни и мыслях. В самой деревне ему это более-менее удавалось, хотя даже там пьянство и местный образ жизни оставляли горькое чувство, но выше в горах, среди засушливых пастбищ, жители все еще были неукротимыми, вспыльчивыми, даже опасными. Хендрикс знал это с давних времен, хоть и не совсем понимал. Но он помнил, что пастор запрещал мальчикам-англичанам посещать некоторые места, потому что жизнь в беспорядочно разбросанных по склонам домиках была разгульной и жестокой. Там таилась опасность, о которой, однако, прямо никогда не говорилось. На этих одиноких хребтах, возвышавшихся под темным небом, словно лежало проклятье. Еще он помнил свирепых собак, трудности сближения с людьми, агрессивное отношение к посещению отважным священником отдаленных горных пастбищ. Они не были частью его прихода, и Лейзен навещал эти места из человеколюбия и в качестве миссионера, ибо, насколько помнил Хендрикс, по округе ходили странные слухи о каком-то культе, который непокорные горцы исповедовали на своих продуваемых ветрами землях. Начало ему, как утверждалось, было положено неким пастором-отступником, чье имя теперь позабылось.

У самого Хендрикса не было личного опыта, связанного с этим культом. Он был слишком сильно влюблен, чтобы интересоваться посторонними вещами, пусть даже и странными. Но случай с Марстоном никогда не выходил у него из головы. Марстон, несмотря на запрет, поднялся наверх, пробыл там два дня и две ночи, а потом внезапно вернулся – каким-то сломленным, страшно измученным, с напряженным, покрытым морщинами лицом, словно повзрослев на двадцать лет. Однако при этом он был полон некой новой жизни, такой неистовой, шумной и безрассудной, что это напоминало опьянение. Его отправили назад в Англию прежде, чем он успел что-то рассказать. Но он явно пережил потрясение. Его бледное, пылающее страстью лицо, его бьющая через край энергия и то, как месье Лейзен заслонял ему вид на горы, когда лично сажал его в парижский поезд, словно боялся, что мальчик, увидев их, снова устремится наверх, – все это осталось незабываемым впечатлением у Хендрикса в памяти.

Более того, существовала какая-то связь между сонной деревушкой и вереницей зловещих шале, вытянувшихся в темную линию на горных вершинах. Какая именно, Хендрикс так и не узнал, поскольку любовь делала все остальное для него неинтересным. Он помнил только, что время от времени в сонную деревушку спускались загорелые гонцы со смуглыми лицами. Это были рослые парни с крепкими руками и ногами, с всклокоченными волосами и пылающими глазами, и их появление вызывало невероятный переполох и всеобщее возбуждение. Эти визиты сопровождались дикими оргиями, и когда посланники возвращались к себе, они уходили не одни. Наверху кипела жизнь, в то время как деревня отживала свой век. И никто из ушедших наверх так и не вернулся. Кудрефин, молодой великан-виноградарь, которого увели практически из объятий возлюбленной, вернулся через два года в качестве посланника. Он даже не спросил о своей девушке, которая за это время вышла замуж за другого.

– Там у нас наверху настоящая жизнь, – говорил он пьяным бездельникам в пивной «Вильгельм Телль». – Ветер и огонь, которые отправят вас к дьяволу или на небеса!

В его словах звучало искреннее воодушевление. А ведь, живя в деревне, он лишь бессмысленно напивался до полусмерти. Еще Хендрикс смутно помнил появлявшихся время от времени полицейских из соседнего городка, иногда конных. Все они были вооружены, а один раз их даже сопровождали солдаты. В другой раз неожиданно приехал епископ или какой-то еще высокопоставленный представитель церкви, обещавший радикальную поддержку духовного свойства, однако она так и не была оказана. Вспомнились ему и многие другие детали, которые сейчас возвращались с ясностью, неподвластной времени. Потому что любовь, пройдя свой путь, ушла, и теперь он был открыт другим воспоминаниям, в то время казавшимся незначительными под влиянием всепоглощающей сладкой страсти.

Однако сейчас наставник хотел использовать случайно выпавшую неделю в октябре, чтобы снова увидеть уголок мшистого леса, где он познал то удивительное чувство первой любви, возобновить знакомство с Лейзеном, который многому его научил, и посмотреть, сможет ли кипучая жизненная энергия пастора оказать благотворное виляние на его апатичного подопечного. Расходы он намеревался оплатить из своего кармана.

О диких язычниках, обитавших высоко в горах, – даже если они все еще существовали, – упоминать не следовало. Лорд Эрни плохо знал французский и уж точно не понимал местный диалект. Одна ночь или даже две не представляли серьезного риска. Да и имелся ли вообще какой-то риск? Не было ли его смутное беспокойство лишь слабым уколом совести? Хендрикс не считал, что поступает неправильно. В худшем случае юноша сможет на несколько часов впасть в депрессию, которая быстро излечится поездкой на поезде.

И тем не менее что-то подсознательно его тревожило, и он пришел к выводу, что причиной тому – его воспоминание о живших в горах отшельниках, возрождение забытого мальчишеского благоговейного страха. Он посмотрел на Бинди, развалившегося на солнышке в мягком кресле на гостиничной лужайке, с газетой, валявшейся у его ног. Расслабленно сидя в нем, он казался таким большим, сильным и красивым, однако, несмотря на весь свой рост, был всего лишь хрупкой раскрашенной дощечкой, неспособной к сопротивлению и уж тем более к нападению. Хендрикс вдруг вспомнил еще одну вещь, пусть и не имевшую прямого отношения к его размышлениям, а именно, что мать мальчика, канадка, однажды зимой сильно пострадала в Квебеке, где с ней познакомился маркиз. Если он правильно помнил, она обморозила ногу, результатом чего, во всяком случае, стал ее непреходящий страх перед холодом. Она инстинктивно стремилась к теплу и солнцу, к огню. Кроме того, она страдала от мучительного недуга – астмы, отчего не могла сделать полный, глубокий вдох. Поэтому она всегда ощущала недостаток тепла и воздуха. К тому же Хендрикс знал, что время, когда она вынашивала Бинди, было для нее тревожным, причем ее тревога оказалась оправданной, поскольку она отдала за него жизнь.

Эта необычная мысль внезапно пронеслась у него в голове, когда он смотрел на развалившегося в кресле томного юношу, и сказанная Кудрефином фраза странным образом прозвучала у него в голове: «Жара и огонь, огонь и ветер… да ведь это именно то, чего ему недостает! И он повсюду их ищет. Как интересно!..»

II

Громыхающий желтый дилижанс подобрал их на берегу озера и через два долгих часа высадил в начале деревенской улицы, после чего продолжил свой нелегкий путь к границе. К их приезду заморосил дождь. Вечерело. Низкие тучи раньше времени принесли с собой ночь, укрыв далекие вершины Оберланда⁴, но тут и там мерцали огоньки, расцвечивая своими сигналами окрестности. В деревне было очень тихо. Однако над ней и под ней бушевали два ветра, вызывая любопытные результаты. Внизу сильные порывы восточного ветра превратили поверхность озера в табун быстрых белых коней, сверкавших, словно крылья, на фоне темных отрогов Альп, в то время как западный ветер обдувал вершины гор прямо над деревней. Это было странное разделение двух состояний погоды, предшествующее ее перемене. Тонкая яркая полоска ясного чистого неба изящно окаймляла силуэты гор Юра на севере, где звезды просвечивали сквозь бледную влажную пелену. Стремительные облака, гонимые верхним западным ветром, то скрывали их, то открывали взгляду. Казалось, по небу двигался весь горный хребет высотой пять тысяч футов. Между этими противоборствующими на разных высотах ветрами сама деревня лежала неподвижно, а весь мир как бы скользил мимо нее в двух направлениях.

– Похоже, земля вертится, – заметил лорд Эрни. Он весь день читал роман в поезде и на пароходе и без конца курил в дилижансе, где ехали только он и его спутник. Казалось, он внезапно проснулся. – Что это? – с интересом спросил он.

Хендрикс объяснил странное воздействие двух противоположных ветров. Столбы торфяного дыма прямыми тонкими линиями поднимались от размытых контуров домов, не задетые мощными порывами сверху и снизу. Ветры кружили вокруг них.

Лорд Эрни внимательно выслушал объяснение.

– Такое ощущение, что я вращаюсь вместе с ними, как юла, – заметил он, на секунду приложив руку ко лбу. – А что это за огни вон там?

Он показал на далекий хребет, где ярко горели костры, словно звезды попадали с неба и зажгли деревья. Их было несколько, и они располагались на равном удалении друг от друга. Острые вершины известняковых гор резко врезались в просветы чистого неба на севере на высоте тысяч футов.

– А-а, полагаю, это крестьяне жгут лес и все такое, – ответил ему наставник.

Юноша повернулся и, приставив ладонь козырьком ко лбу, на мгновение замер, стараясь разглядеть их.

– Там живут люди? – спросил он. В его голосе послышалось удивление, а тело как-то странно напряглось.

– Да, в горных шале, – с некоторым нетерпением ответил Хендрикс, заметив это. – Пойдемте, – добавил он, – устроимся на ночлег в доме плотника, пока дождь не усилился. Видите освещенные окна вон там? – показал он на здание у церкви. – Иначе нас настигнет буря.

Они быстро зашагали по пустынной улице в сгущающейся темноте, проходя мимо садиков, открытых дверей амбаров, разбросанных куч навоза и мощенных булыжником дворов, где изредка показывались человеческие фигуры. Но лорд Эрни постоянно и без всякой видимой причины отставал. Пару раз, вызывая у Хендрикса растущее раздражение, он останавливался, чтобы посмотреть на вершины, видневшиеся в просветах между старыми полуразвалившимися домами. На дорогу тяжело упало с полдюжины крупных капель дождя.

– Поторопитесь! – крикнул Хендрикс, оглянувшись. – Иначе нас накроет буря. Это жоран⁵, горный ветер. Слышите? Он уже приближается.

Но юноша пристально смотрел поверх невысокой стены. Потом он сделал жест рукой, словно указывая на хребты, где сияли огни. Хендрикс довольно резко окрикнул его. Конечно, он мог неправильно истолковать это движение. Возможно, юноша всего лишь провел пальцами по волосам, по глазам или приложил ладонь ко лбу, чтобы сфокусировать зрение, потому что стоял без шляпы, а свет был слабым. Вот только Хендриксу не понравились ни эта задержка, ни этот жест. Он добавил своему голосу властности:

– Идемте, прошу вас, пойдемте, Бинди! – крикнул он.

Последовавший ответ поверг его в изумление.

– Ладно, ладно, догоню вас через минуту. Мне это нравится.

Хендрикс вернулся на несколько шагов: тон юноши поразил его.

– Нравится что? – спросил он.

Лорд Эрни повернулся к нему с совершенно новым выражением лица. В нем было упрямство. В нем была решимость.

– Конечно же, вот это, – ответил юноша спокойно, но явно стараясь скрыть возбуждение, и махнул рукой в сторону гор. – Мне снилось что-то в этом роде. Я откуда-то это знаю. За всю нашу дурацкую поездку мы не видели ничего подобного. – Тут блеск в его карих глазах угас, и он добавил чуть тише, но очень твердо: – Не ждите меня, я вас догоню.

Хендрикс стоял как вкопанный. Решимость в голосе и манере подопечного заставила его остановиться. Уверенность, четкое выражение мыслей, нетерпение, желание, намек на энергичность – все это было ново. Он никогда не поощрял в своем воспитаннике привычку воспринимать яркие сны как предвестники будущего, считая подобное отношение неразумным. Но теперь его внезапно осенило, что этот «изъян» мог казаться таковым лишь на первый взгляд. Энергия и жизнь, возможно, таились в этом юноше на подсознательном уровне. Указывали ли сны на некую деятельность, которую он не сумел воплотить и соотнести с внешним миром? И не являлись ли они свидетельствами глубоко скрытых желаний – возможно, ключом к энергии, которую он искал и в которой нуждался, именно к той энергии, которая смогла бы запустить внутренние механизмы и управлять ими?

На мгновение он замешкался и в ожидании стоял на дороге. Он был на грани понимания того, что до сих пор упорно ускользало от него. Детская, инстинктивная любовь Бинди к огню, его страсть к воздуху, к порывистому ветру, к бескрайним океанам…

И в это мгновение в горах раздался глухой рев. Он был далеко, но быстро приближался, и его зловещий гул наполнял воздух. Ветер обрушивался в глубокие ущелья, сотрясая леса и издавая пронзительные звуки. С дорог у самых вершин в небо спиралью устремлялись облака белой пыли, потом они растягивались в подобие снежных покровов и с невероятной скоростью неслись вниз. Внезапно похолодало. Огромные капли дождя забарабанили по крышам и по дороге. Было ощущение, что вот-вот произойдет что-то жестокое и стремительное, ощущение надвигающегося удара. Ветер рвался вниз, в долину.

– Ну же, парень! – закричал Хендрикс что было сил. – Это жоран, я его прекрасно знаю! Это ужас! Бежим! – И он схватил все еще медлившего юношу за руку.

Но лорд Эрни вырвался почти яростно.

– Я был там, у огромных костров! – крикнул он. – Я видел все, что там творится. Но где это было? Где? – Лицо его побледнело, глаза сверкали, он был странно возбужден. – Высокие, обнаженные мужчины, танцующие, как ветер, и неистовые огненные женщины, и…

И тут случились две вещи, прервавшие горячечную речь юноши. Во-первых, жоран добрался до деревни и обрушился на нее. Дома сотрясались, деревья согнулись пополам, и облако известковой пыли, окрасив темноту белым, с невиданной скоростью пронеслось между Хендриксом и юношей, на мгновение разделив их. Раздался грохот падающей черепицы, хлопающих дверей и окон, а затем ледяной дождь, как картечь, обрушился на округу, подняв облако водяной пыли. Воздух мгновенно сделался густым. Все неслось мимо, ревело и дрожало.

И, во-вторых, прямо в то недолгое мгновение, когда Хендрикс и юноша оказались разделенными, между ними с призрачной быстротой пронеслась фигура мужчины без шляпы, с развевающимися волосами, через несколько шагов растворившаяся в темноте деревенской улицы. Все произошло так быстро, что Хендрикс не смог уловить ни появления фигуры, ни ее исчезновения. Он мельком увидел смуглое первобытное лицо, разворот широких плеч и движение огромных конечностей. Было во всем этом облике нечто стремительное и гибкое, но никаких деталей он различить не мог. Фигура, словно дикий зверь, пронеслась сквозь пыль и ветер, после чего исчезла. И лишь ее контраст с бледным лордом Эрни, его грациозной, почти элегантной фигурой заставил Хендрикса вспомнить детали, которые он успел заметить.

Казалось, обветренный образ унесло ураганом. Тонкое аристократическое лицо Бинди сияло, бледное и нетерпеливое. Но то, что они видели реального человека, казалось неоспоримым, поскольку юноша сделал торопливое движение, словно собираясь последовать за ним. Хендрикс решительно схватил его за руку и оттащил назад.

– Кто это был?! Кто это был?! – задыхаясь, восклицал лорд Эрни, изо всех сил сопротивляясь, но тщетно.

– Наверняка какой-то горец. К нам это не имеет никакого отношения. – И он увлек юношу за собой по дороге.

На секунду оба они, казалось, потеряли голову. Хендрикс ощутил мгновенное оцепенение, смешанное с тревогой.

– Оттуда, где горят костры? – спросил юноша, стараясь перекричать шум дождя и ветра.

– Да-да, думаю, оттуда. Пошли. Мы промокнем. Вы с ума сошли?

Ведь Бинди по-прежнему изо всех сил упирался, пытаясь обернуться и посмотреть на горы. Хендрикс поднажал. На дороге едва не завязалась потасовка.

– Ладно, ладно, я иду. Хотел только немного посмотреть. Не тяните меня за руку. – Юноша перестал вырываться, и они, пошатываясь, пошли дальше. – Но что это был за парень! Пронесся, как ветер. Вы видели, как из него струился свет, – как огонь?

– Как что?! – прокричал Хендрикс, когда они пробирались вперед сквозь бушующую бурю.

– Огонь! – рявкнул юноша. – И он осветил меня, когда пролетал мимо… огнем, который освещает, но не обжигает, и ветер, что уносит мир…

– Застегнитесь и бегите! – оборвал его наставник, прибавляя шагу и таща юношу за собой.

– Отпустите руку! Мне больно! Я могу бегать не хуже вас! – раздалось в ответ с энергией, какую Бинди не проявлял ни разу в жизни. Он задыхался, ловил ртом воздух и прямо-таки сгорал от возбуждения. – Он коснулся меня, когда пролетал… огонь, который освещает, но не обжигает, и ветер, который раздувает пламя в сердце… Отпустите меня, пожалуйста. Отпустите мою руку. – Он вырвался и бросился прочь.

Проливной дождь теперь падал сплошным потоком с безветренного неба, ведь жоран был уже за много миль от них, мчась над разъяренным озером. Они добрались до дома плотника, где собирались остановиться, промокнув до нитки. Обсушившись, они съели приготовленный для них легкий ужин из супа и омлета – они ели его, переодевшись в халаты. Лорд Эрни отправился спать, прихватив с собой грелку из грубого камня. Он решительно заявил, что не чувствует никакого холода. Его возбуждение немного улеглось.

– Но послушайте, мистер Хендрикс, – начал он, устроившись поудобнее с романом и сигаретой, снова спокойный, как обычно. – Это место – просто что-то необыкновенное, не правда ли? Оно не дает мне покоя. Наверное, это из-за бури. А вы что думаете?

– Да, это наэлектризованный воздух, – коротко ответил его наставник.

Вскоре после этого Хендрикс закрыл ставни на окнах, пожелал юноше спокойной ночи и ушел в свою комнату распаковывать вещи. У него в голове продолжала звучать произнесенная Бинди фраза: «Огонь, который освещает, но не обжигает, и ветер, который раздувает пламя в сердце». В первый раз он сказал, что ветер «уносит мир». Где, черт возьми, мальчик мог нахвататься таких странных слов? Он все еще видел фигуру того дикого горца, который промчался между ними сквозь пыль, ветер и дождь. В этой картине, или, возможно, в его воспоминании о ней, было что-то не так. Но теперь, когда он думал об этом, ему казалось, что пронесшийся мимо них человек на мгновение – всего лишь на короткое мгновение – остановился и заговорил или, по крайней мере, пристально посмотрел Бинди в глаза, и в этот момент разгула стихии между ними установился какой-то контакт.

III

Хендрикс очень хорошо помнил пастора Лейзена. Даже теперь, в старости, тот оставался энергичным человеком, а в молодости был едва ли не революционером. Ходили слухи, что он вел себя очень необузданно, пока по собственной воле не обратился к Богу, тем самым выбрав более широкое поле для приложения своей бьющей через край энергии. Этот маленький человечек был одержим неутомимым стремлением к жизни, являлся прирожденным вожаком для потерявших надежду, истовым в своем служении, несмотря на тяжелые условия, которые ему очень нравились. Прежде чем осесть в этом уединенном месте и стать служителем независимой церкви в протестантском кантоне, он был миссионером в отдаленных языческих краях. Он обладал широким кругозором и повидал множество странных вещей. Нескладный, с большой головой на худом жилистом теле, поддерживаемом крепкими кривыми ногами, он обладал храбростью, которая заявляет о себе гораздо раньше любых доказательств.

Хендрикс отправился к нему примерно в девять часов и нашел его в кабинете. Лорд Эрни спал, по крайней мере свет у него не горел и из его комнаты не доносилось ни звука. Жоран очистил небо от облаков, и звезды ярко светили. На вершинах все еще тускло догорали костры.

Этот визит не был неожиданным, поскольку Хендрикс заранее сообщил о своем приезде, и как только он сел, встретился с пастором взглядом, услышал его голос и увидел властные жесты, он тотчас подпал под влияние личности более сильной, чем его собственная. Что-то в окружавшей Лейзена атмосфере притягивало его, расширяя его горизонты. Он пришел главным образом – теперь он понимал это – за помощью и разъяснениями относительно поведения лорда Эрни. События двухчасовой давности произвели на него куда более сильное впечатление, чем он готов был признать, и он хотел о них поговорить. Но ему почему-то было трудно изложить суть дела, он никак не мог решить, с чего начать, или же, скорее, пастор казался слишком занятым, погруженным в какие-то свои мысли. Отвечая на один из вскоре заданных вопросов, Хендрикс вкратце обозначил свои обязанности, но не упомянул о сцене на деревенской улице, поскольку, наблюдая за нахмуренным лицом пастора в свете настольной лампы, понял, что тот испытывает тревогу и высокое душевное напряжение. Вначале он не решался обременять его собственными проблемами. Тем не менее они обсудили психологию юноши и неблагоприятные шансы на его возрождение. Время от времени лицо старика озарялось и вспыхивало, пока, наконец, правда не вышла наружу и Хендрикс не понял причину озабоченности своего друга.

– То, что вы пытаетесь сделать с одним человеком, – с жаром воскликнул Лейзен, – есть именно то, что я стараюсь сделать с толпой! И это трудно. Ибо из плохих грешников получаются плохие святые, и теплых я извергну из уст своих⁶. – Он вдруг сделал резкий негодующий жест, выражающий отвращение и усталость, а возможно, и презрение. – Срежь его! Зачем оно занимает место на земле?⁷

– Суровая и беспощадная концепция, – вставил Хендрикс, понимая, что придется сначала обсудить положение дел в приходе, а уже потом перейти к делу Бинди. – Вы, конечно же, имеете в виду, что для работы нет подходящего материала?

– Нет энергии, которую можно было бы направлять, – последовал решительный ответ. – Мои овцы здесь суть овцы настоящие, злобные пьяные бездельники безо всяких желаний. Медицинский случай! Я мог работать с тиграми и дикими зверями, но кто-то когда-нибудь дрессировал слизняков?

– Ваше настоящее место – на вершинах, – предположил Хендрикс, рискнув прервать эту тираду. – Там достаточно тех, кто вам нужен, или было достаточно. Эти дикари с гор, они что, вымерли?

И тут он совершенно случайно попал прямо в яблочко.

Старик, сразу помолодев, быстро ответил.

– Такие люди не вымирают! – воскликнул он. – Они плодятся и размножаются. – Он перегнулся через стол, его движения сделались нетерпеливыми, пылкими, почти порывистыми от едва сдерживаемого желания действовать. – Там, наверху – злые мысли, – многозначительно проговорил он. – Но, клянусь Небом, это зло живое, полное сил, честолюбивое и деятельное. При сильном чувстве и желании работать есть надежда на какой-то результат. Поддаваясь неистовым порывам, языческим или каким-то еще, человек может работать с полной отдачей. Там тигры, а здесь у меня – слизняки! – Он пожал плечами и откинулся на спинку стула.

Хендрикс смотрел на пастора, вспоминая истории о днях, когда тот проповедовал среди диких варварских племен.

– Полагаю, что это результат среды обитания? – проговорил он. – Ветер, мороз и яркое солнце. То есть их дикая энергия есть следствие…

Старик жестом остановил его.

– Вы знаете, с кого начались эти дикие оргии? – мрачно сказал он, понизив голос. – Знаете, что тот честолюбивый священник-отступник из Вале набрал из них своих адептов, а потом умер, так и не успев повести их, обученных и сведущих, в свой странный поход? Вы ведь слышали об этом, когда жили у меня в юности?..

– Я помню Марстона, – вставил Хендрикс, необычайно заинтересовавшись. – Марстона… того парня… который… – Он умолк, потому что не знал, как продолжить. Воцарилось недолгое молчание. Но это не было пустым безмолвием, хотя никто и не произнес ни слова. Лицо Лейзена сделалось задумчивым.

– А, Марстон, да, – медленно протянул он, не поднимая глаз. – Вы его помните. Но, полагаю, там есть и моя вина. Отец у него был невежественным и упрямым, иначе бы мне удалось его спасти. – Казалось, он разговаривал сам с собой, а не с собеседником. В морщинах у его сурового рта чувствовалась боль. – Понимаете, не было никого, кто знал бы, куда направить огромную жизненную энергию, пробудившуюся в парнишке. Он копил ее в себе и потом растрачивал на самые бесполезные затеи, а врачи приняли его внезапные и яростные устремления за… за истерию, которую они называли предвестницей безумия… Но и у маленьких людей могут быть большие идеи… Они, конечно же, ничего не поняли… Это было грустно, ах как грустно! – Он на мгновение закрыл лицо руками.

– Значит, с Марстоном в конце концов случилось что-то плохое? – шепотом спросил Хендрикс, потому что манера и тон пастора говорили о какой-то катастрофе.

Лейзен отнял руки от лица, обвел пальцем вокруг шеи и взглянул на потолок.

– Он повесился! – пробормотал потрясенный Хендрикс.

Пастор кивнул, но в его голосе слышалось нетерпение, граничащее с гневом.

– Они подавляли ее, не давали ей выхода. Конечно, она разорвала его!

Пару секунд двое мужчин смотрели друг другу в глаза, и в младшем из них что-то сжалось. Все это было почти за пределами его понимания. В воздухе витал странный намек на мрачную и жестокую реальность, заставляя его нервы дрожать, чего раньше с ним не происходило. Беспокойство, которое он испытывал за лорда Эрни, переросло в тревогу. Он почувствовал укол совести.

– Ее было слишком много, чтобы он мог с нею совладать, – продолжал Лейзен. – Она сломала его. Однако, будь у него способы выпускать ее, если бы его научили, как пользоваться этой стихийной энергией, извлекаемой напрямую из природы… – Внезапно он умолк, возможно, пораженный выражением глаз своего слушателя. – В двадцатом веке это звучит невероятно, не правда ли? Я знаю.

– Это зло? – слегка заикаясь, спросил Хендрикс.

– Почему зло? – последовал нетерпеливый ответ. – Как может какая-то сила быть злой? Вопрос заключается в том, куда она направлена.

– Значит, священник, который открыл эти силы и научил ими пользоваться…

– …был действительно духовным и по-своему следовал истине. Он необязательно заключал в себе зло. – Маленький пастор говорил с горячностью. – Вы рассуждаете, как дети на уроках религии, – продолжал он. – Вот смотрите. Этот человек, смертельно уставший от своей безразличной паствы, искал наполненные жизнью, надежные системы, которые были бы достаточно чисты, чтобы использовать стихийные силы, которые он научился привлекать. Только предубеждение могло сделать их «злыми» из-за неправильного применения. Его идея была великой и даже святой – подготовить передовой отряд, который мог бы возродить мир. И он выбрал неразвитых, неразумных существ с единственной целью: это были примитивные, физически крепкие люди, которые могли впитать силу без риска быть разрушенными. Под его руководством они должны были стать такими же эффективными, как те двенадцать учеников древности, которые некогда были рыбаками. И если бы он продолжил…

– Выходит, он тоже потерпел неудачу? – спросил Хендрикс, в чьих спутанных мыслях, когда он услышал эти странные вещи, вера боролась с неверием. – Вы хотите сказать, что он умер?

– Сумасшедший дом, – последовал лаконичный ответ. – Смирительные рубашки, обитые войлоком стены и все остальное. Однако он еще жив, как я слышал. Он взял на себя больше, чем смог вынести.

Это была поразительная история, даже в таком кратком пересказе в ней скрывался глубокий смысл. Хендриксу стало еще более не по себе. После девяти месяцев, проведенных в компании вялого, лишенного жизненных сил человека, это было… В общем, ему казалось, будто бы он во сне свалился с удобной кровати в бурный горный поток. Его подхватило сильным течением. Контраст усиливала лежавшая за окном одинокая, спавшая под звездами мирная деревушка.

– Полагаю, дело опять в подавленной или неверно направленной энергии, – негромко произнес Хендрикс, уважая чувства собеседника. – А эти горцы, – внезапно спросил он, – по-прежнему проводят свои обряды?

– Свои церемонии, – поправил его пастор, снова взяв себя в руки. – Природные катаклизмы, бури и тому подобное подталкивают их к нелепым повторениям некогда жизненно важных ритуалов – не совсем напрасных даже в своей незавершенности, но опасных именно по этой причине. Например, вот этот жоран неизменно передает им что-то от своей атмосферной энергии. Они разжигают костры, как в прежние времена. Но они путаются в том, что запомнили из его обрядов. В бинокль можно увидеть, как дюжины их – мужчин и женщин – прыгают и танцуют. Это удивительное зрелище, в нем огромная красота, даже с большого расстояния на него невозможно смотреть, не ощущая желания в нем поучаствовать. И мои прихожане это чувствуют, когда немножечко оживают. – Он презрительно мотнул большой головой в сторону улицы. – Или же ощущают желание действовать. И кто-нибудь с вершин – какой-то посланник – спустится чуть позже, может, даже сегодня вечером, на охоту…

– На охоту? – тихо переспросил Хендрикс. Его охватил благоговейный трепет, когда он услышал, как этот многоопытный и искренне верующий человек с убежденностью говорит о таких любопытных вещах. – На охоту? – снова переспросил он более нетерпеливо.

– Посланники действительно приходят, – последовал ответ. – Живая вера всегда стремится к расширению, росту, к прибавлению себя. Там, где есть убеждения, всегда присутствует агитация.

– Новообращенные?..

Лейзен пожал широкими плечами.

– Желание увеличить свое число – это желание сохранить веру, – ответил он. – Впитываемая ими энергия бьет через край, вот и все.

Хендрикс перебирал в голове смутно обозначившиеся вопросы, вот только его растревоженный ум не мог их точно сформулировать. Как в былые времена, он подпал под влияние Лейзена. Его начала манить отдаленная соблазнительная и опасная возможность, лежавшая, однако, где-то за пределами его рассудка.

– И им всегда известно, когда поблизости появляется кто-то похожий на них, – вклинился в его сумбурные мысли голос пастора, – словно они получают это знание от элементов природы, которым поклоняются. Они выбирают своих неофитов с поразительной рассудительностью и точностью. Никто из посланников ни разу не ушел один. Неизвестно также ни одного случая, чтобы новообращенный вернулся к ленивой нищете существования, от которой сбежал.

Хендрикс выпрямился на стуле, внезапно насторожившись, и это его подсознательное движение опытный психиатр истолковал бы как проявление внутренней самозащиты. Он почувствовал, как внутри него набирает силу запретный порыв, и попытался его обуздать. Как бы то ни было, он попросил своего собеседника рассказать больше. Он прямо спросил, что за религию исповедуют там, на вершинах. Каким святыням поклоняются те люди? Как проходят их необузданные церемонии?

И Лейзен, отбросив все колебания, пустился в пространные объяснения, основанные, по его словам, на полученных знаниях, и говорил с пылкой убежденностью, которая произвела непередаваемое впечатление на его собеседника. Этот рассказ – не простого мечтателя, а истинно верующего человека, не только проповедовавшего свою веру, но жившего ею, – заставил Хендрикса, не услышавшего и половины, забыть, в какое время и в какой стране он находится. Целые блоки привычных верований рушились и рассыпались в прах. Кирпичные стены, возведенные порядком, чтобы обозначить узкие тропы надлежащего поведения – безопасного, нравственного и разумного, – таяли и исчезали. Сквозь руины, устремляясь к нему от прежде неведомых горизонтов, открывались многообразные удивительные возможности. Ограниченность современной мысли внезапно привела его в ужас. Лейзен говорил медленно, он сказал мало и не вдавался в рассуждения. И не магия слов заставляла тускло освещенный кабинет плыть по этим глубоким водам в волны дерзких вероучений, а скорее скрытая за ними всепоглощающая убежденность. В дни своего миссионерского служения этот маленький человечек повидал немало любопытных вещей, и то, что он увидел в них истину, а не невежественную чепуху, было достаточно примечательно. Заявление о том, что глупые суеверия, преобладающие среди древних народов, в действительности могли быть свидетельствами их былого величия, тесно связанного с силами природы, было поразительным, но именно тогда оно подготовило в восприимчивом уме Хендрикса почву для его убеждения в том, что некоторые так называемые элементы, хорошо известные людям, могут быть объектами поклонения – к духовной пользе верующих. А какие элементы подходят для поклонения больше, чем ветер и огонь? Ибо в человеческом теле первыми признаками того, что называется жизнью, являются тепло, которое есть горение, и дыхание, которое есть мера ветра. Жизнь означает огонь, получаемый главным образом от солнца, и дыхание, взятое у вездесущего воздуха. Вполне могут существовать способы подчинить себе эти элементы, взяв небеса штурмом, извлечь их из неистощимых кладовых природы и преобразовать эти колоссальные запасы сырья в эффективную энергию для использования человеком – в жизненную силу. Существование бок о бок с огнем и ветром в их самых активных проявлениях, точное подражание их колебаниям, следование за ними, понимание их «законов бытия» – вот в чем заключался намек на этот метод. Когда-то, в те времена, когда люди были примитивно близки к природе, это было инстинктивным знанием. Церемония была учением. Существовали силы огня и владычество воздуха, и человечество могло познать их свойства с помощью ритуала подражания, оно могло впитать неуемное рвение пламени и неустанную энергию ветра. Такая передача была вполне возможна.

Лейзен, во всяком случае, считал, что так и было. Его описание того, что он видел воочию как в более диких землях, так и здесь, в горном массиве Центральной Европы, было настолько реалистичным, что производило в высшей степени потрясающее впечатление.

– Нет ничего более невероятного, – сказал он, – и в то же время более достоверного, чем действие этих ритуалов поклонения силам природы. – Он коротко и сухо рассмеялся. – Средневековое суеверие, согласно которому ведьма может вызвать бурю, – всего лишь осколок некогда совершенно жизнеспособной системы, – заключил пастор, – хотя я так и не смог понять, как этот странный субъект, священник из Вале, заново открыл процесс и запустил его здесь. Сделанное им подтвердили результаты. В любом случае, он порождает жизненную энергию, более того, порождает ее в изобилии, а вот для чего – разрушения или восстановления, – зависит, очевидно, от того, как ее использует получатель. Вот тут-то и встает вопрос направления.

Настойчивый импульс, возникший в смущенных мыслях Хендрикса, становился все сильнее. Удобный момент высказаться наконец настал. Не тратя лишних слов, он сразу перешел к делу – рассказал собеседнику о случившемся на деревенской улице, о внезапном возбуждении юноши, его вновь обретенной энергии, странных словах и вдруг появившихся независимости и жизненной силе. Он также рассказал о его происхождении, о болезнях его матери, его тяге к открытым просторам и любви к огню во всех его проявлениях, о его потрясающих физических данных и его полной при этом никчемности.

Слушая, Лейзен становился все более серьезным. Вопросы, которые он задавал, градом обрушивались на сознание Хендрикса. Этот внезапный всплеск интереса оказался заразительным. Пастор интуитивно приближался к сути мыслей собеседника, ухватив самую суть дела.

Хендрикс старался отвечать как можно обстоятельнее, ожидая вердикта с волнением и каким-то внутренним замиранием. Не было сомнения, что Бинди вступил в некий контакт с горцем, хотя его возбуждение было заметно еще раньше.

– И вы сами видели этого человека? – наседал Лейзен.

– Несомненно – высокую, быстро двигавшуюся в сумерках фигуру.

– Он привнес с собой энергию? Юноша почувствовал ее и откликнулся?

Хендрикс кивнул.

– На несколько минут сделался совершенно неуправляемым, – ответил он.

– Но он впитал энергию? Не было никакого явного вреда? – резко спросил Лейзен.

– Насколько я видел – нет. Приятное возбуждение, некоторая агрессивность, какой-то дикий восторг. У него появилась воля. Он произнес эту странную фразу о ветре и огне. Он ожил. Хотел отправиться следом за тем человеком…

– А лицо? Как бы вы его описали? Я имею в виду – оно внушало ужас или уверенность?

– Оно было мрачным и прекрасным, – ответил Хендрикс со всей возможной точностью. – В некотором смысле выражение его было порывистым, буйным, однако довольно суровым.

– Лицо, похожее на горы, – нетерпеливо предположил Лейзен. – В нем ощущался ветер, огонь, так?

– Человек промчался мимо, как призрак бури в поэзии имажинистов… – начал было Хендрикс, ища подходящие слова для описания, но замолчал, увидев, что его собеседник поднялся со стула и заходил из угла в угол.

Пастор на мгновение задержался возле него, сунув руки в карманы, наклонив голову и расправив плечи. Секунд двадцать он пристально вглядывался в лицо гостя, словно хотел внушить ему какую-то мысль. Черты его лица выдавали напряженную работу ума, скрытую под маской самообладания.

– Не понимаете, что это? Вы не понимаете? – более тихим и низким голосом спросил он. – Они знали. Даже на большом расстоянии они знали о его приближении. Он один из них. – Пастор снова выпрямился. – Он такой же, как они.

– Один из них? Один из тех, кто поклоняется ветру и огню? – пробормотал Хендрикс.

Беспокойный маленький человечек уселся на свой стул напротив. Его движения были энергичными, но сдержанными, он словно состоял из натянутых пружин.

– Он один из них, – продолжал пастор, – но в особом и необычном смысле. Он больше, чем возможный неофит, его пустой организм мог бы стать именно тем звеном, которое им необходимо, идеальным проводником. – Он наблюдал за лицом собеседника внимательно и осторожно. – В стране, где я впервые столкнулся с этим удивительным явлением, – многозначительно добавил он, – его бы выбрали в качестве подношения, жертвы, как они это называют. Племя оказало бы ему всевозможные почести. Он стал бы отличной приманкой.

– Это означает смерть? – прошептал Хендрикс.

Но Лейзен покачал головой.

– В конце – возможно, – мрачно ответил он, – поскольку сосуд может был поврежден или разбит. Но вначале он будет заряжен и до краев наполнен энергией – трансформированной жизненной силой, которую они смогут получить через него. Его можно было бы назвать чудовищем, но для них он – божество, а в нашем примитивном представлении – сверхчеловек.

Хендрикс внутренне поник и отвернулся. В тот момент слова не шли к нему. В безмолвии умы двух людей, священника и простого педагога, каждый из которых нес бремя ответственности перед своей расой, текли в одном направлении. Однако священник опередил педагога. Сказанное им казалось несколько оторванным от предыдущего предмета, однако Хендрикс довольно легко уловил суть – и содрогнулся.

– Организм, испытывающий потребность в тепле, – спокойно заметил Лейзен, – может безо всякой опасности впитать то, что убьет нормального человека. Опять же, алкоголь не вредит и не опьяняет – до определенного момента – ту систему, которая действительно в нем нуждается.

Хендрикс, ошеломленный и заинтригованный, почувствовал, что его подхватило течение, которому ему было трудно противостоять.

– До определенного момента, – повторил он. – Это, конечно, так.

– До определенного момента, – отозвался священник со значительностью, придававшей торжественность его голосу. – А потом придет спасение – в самый последний момент.

Он добрых пару минут ждал ответа, потом, поскольку ответа не последовало, сказал кое-что еще. Он так пристально смотрел на Хендрикса, что тот невольно поднял глаза и понял, что таилось за этой многозначительной фразой.

– С несколькими людьми это было бы невозможно, но с одним будет вполне реально. Сначала вы наполняете пустой сосуд до краев, а потом спасаете его в самый последний момент! Возрождение!

IV

В голове Хендрикса раздался грохот, словно что-то упало. Поднялась пыль, последовали неразбериха и шум. Моральная банальность вступила в схватку с привычными наставлениями. Предостережения были подняты на смех, а прописные истины потеряли всякий смысл. И над всем этим с каким-то величием возвышалась, словно на кафедре, фигура маленького пастора. Его большое круглое лицо сияло сквозь суматоху, в пылающих глазах читались сила и предвидение – это был покоряющий властный образ человека, исполненного духовной смелости. Затем Хендрикс увидел, что священник остановился посреди кабинета, подняв палец и требуя внимания. Наверное, прошло какое-то время, прежде чем Хендрикс поборол внутреннее смятение.

Лейзен стоял, напряженно прислушиваясь, его большая голова отбрасывала на стену причудливую тень.

– Тише! – воскликнул он полушепотом. – Вы слышите это? Слушайте!

Отдаленный низкий звук, неровный и ревущий, пронесся сквозь ночь, слегка нарастая. Он проник в кабинет, и воздух, казалось, на мгновение задрожал. Хендрикс почувствовал в нем что-то зловещее.

– Это ветер, – прошептал он, когда шум стих вдали. – Однако минуту назад ночь была довольно тихой. Светили звезды.

В комнате повисло необычайное напряжение. Оно отразилось на побелевшем как полотно лице Лейзена. Хендрикс почувствовал странное беспокойство.

– Это не ветер, а человеческие голоса, – быстро ответил старик. – Они кричат. Слушайте! – Его взгляд обежал комнату и наконец остановился в углу, где на гвозде висели его шляпа и плащ. Он сделал жест, словно собираясь уходить.

Хендрикс привстал, чтобы попрощаться.

– Сегодня ночью вы должны быть в другом месте, – запинаясь, пробормотал он. – Совсем забыл. – Чутье подсказывало ему, что им с Бинди следует уехать первым же дилижансом. Он боялся поддаться искушению.

– Тихо! – повелительно прошептал Лейзен. – Слушайте!

Он открыл окно наверху, и в щель, в которую ярко светили звезды, откуда-то издалека сквозь ночь донесся гул человеческих голосов, еще более громкий, чем прежде. Вместе с ним в комнату проник запах огромных сосновых лесов. Несколько мгновений Хендрикс напряженно прислушивался. Он чуть не подпрыгнул, почувствовав на своем плече чью-то руку. Большая голова Лейзена вплотную приблизилась к его лицу.

– Это переполох в деревне, – прошептал он. – Посланник пришел и ушел, а с ним ушел кто-то еще. Нынче ночью я буду нужен… здесь, внизу. А завтра ночью, когда совершится великий обряд, – там, наверху!..

Хендрикс попытался оттолкнуть его, чтобы не слышать этих слов, но маленький человечек казался непоколебимым, как скала. Порыв так и остался лишь в сознании его гостя, не заставив работать мышцы. Испытывая сильнейшее искушение, он хотел бы решиться, но не мог.

– …Если бы вы пожелали рискнуть, – слышались соблазнительные слова, – мы могли бы поместить пустой сосуд достаточно близко, чтобы он наполнился, а потом, в самый последний момент, когда он зарядится энергией, спасти его. – Глаза пастора горели возбуждением, даже голос его дрожал при мысли о дерзком предприятии, направленном на спасение чужой души.

– Он будет просто смотреть? – услышал Хендрикс свой шепот, едва понимая, что говорит. – Не принимая участия? – Его голос звучал хрипло и глупо, как у колеблющегося, неуверенного в себе человека. – Это был бы необычный опыт, – пробормотал он. – Я никогда…

– Да, просто смотреть, наблюдать, – нетерпеливо перебил его священник. – Нужно быть очень осторожными. Стоит попробовать… как последнее средство…

Они по-прежнему стояли рядом. Хендрикс чувствовал на своем лице дыхание пастора, когда тот смотрел на него снизу вверх.

– Допускаю, что шанс есть, – слабым голосом проговорил он.

– Шансы ни при чем, – последовал решительный ответ. – Есть только провидение. Оно направляет вас.

– А как же риск и возможность неудачи? Как быть с этим? – спросил Хендрикс с нарастающим азартом.

– Молодое вино в старые мехи⁸, – последовал ответ. – Но тут, как вы сказали, сосуд не поврежден, а лишь пуст. С механизмом все в порядке. Если он просто понаблюдает, с некоторого расстояния…

– Да-да, механизм исправен, согласен. Мальчик хорошо воспитан, здоров, все физические качества при нем – здоровая кровь, нервы и мышцы. Вот только жизнь отказывается управлять ими.

При этих словах сердце у него бешено заколотилось, он почувствовал, как в него вливаются энергия и страсть собеседника. Он осознавал, пусть и в меньшей мере, какие перемены могут произойти с его подопечным. Но он продолжал сомневаться. Какое-то мгновение Лейзен молчал. Его духовная проницательность не уступала его смелости. Бросив семя, он предоставил ему прорасти или погибнуть. Решение было не за ним.

При свете единственной лампы двое мужчин сидели лицом к лицу, прислушиваясь и выжидая. Лейзен иногда вставлял пару фраз, но в основном молчал. Прошло какое-то время, но сколько именно, Хендрикс сказать не мог. В голове у него была полная сумятица. Как мог он согласиться на такое безумное предложение? И как мог отвергнуть возможность, какой бы нелепой она ни казалась? Соблазн был очень велик, искушение овладело им. Он попытался вспомнить свой привычный мир, но сделать это оказалось трудно. Лицо старого маркиза виделось лишь безжизненной картиной на стене: оно смотрело на него, но не могло вмешаться. У него была возможность остаться или уехать. Он боролся, и душа его была обнажена, в то время как обычная, повседневная мораль на время скрыла свое лицо. Он словно со стороны слышал свой голос который что-то объяснял, откладывал, предлагал варианты и старался приуменьшить проблему. Но на карте стояло спасение, и он попытался забыть о своем окружении и условностях современной науки и веры. В ходе борьбы у него мелькали мысли: «Я должен вернуть его худшим, чем он был, или… каким? Буйным существом вроде Марстона или освобожденным и преобразованным организмом с новой энергией? Это шанс, и для меня он последний». Была еще одна странная полукомическая деталь – поддержка церкви, протестантского священника, чьи религиозные взгляды походили на евангелистские убеждения семьи юноши. Новообращение, как и одержимость демонами, было вполне в их традициях. В конце концов, старый маркиз мог понять и одобрить это. «Вы воспользовались возможностью, которую Господь в своей мудрости открыл вам. Вы проявили веру и мужество. Я далек от того, чтобы осуждать вас». Картина на стене смотрела на него сверху вниз и произносила эти слова.

Безумная гипотеза бесстрашного пастора-миссионера подействовала на него гипнотически. Казалось, что-то в нем вдруг приняло окончательное решение. Он вверился этой более сильной личности вместе со своей моралью и всем прочим. Подавшись через стол, он приблизил лицо к лампе. Голос его дрожал, когда он заговорил.

– А вы бы решились? – спросил он и тут же понял, что задал глупый вопрос, что этот человек ни перед чем не остановится, когда на карту поставлено спасение души. И еще он понял, что сам этот вопрос был доказательством того, что его собственное решение уже принято.

Было что-то почти гротескное в потоке разговорной французской речи, который продолжал изливать на него пастор, в то время как он сидел и слушал со стыдом, смешанным с изумлением и восторгом. Он смотрел на энергичную фигуру пастора, на его сильные кривые ноги, на то, как он ходит из угла в угол, на короткие рукава его пиджака и выглядывающие из них мощные худые запястья. Он видел перед собой отважного воина, не боящегося ничего ни на земле, ни на небе, готового с отчаянной надеждой отправиться во враждебную неизвестную страну. И это зрелище вкупе с услышанным им укрепило его до того нетвердое решение. Он рискнет и пойдет вместе с ним.

– Тьфу! – воскликнул маленький пастор таким тоном, как если бы это слово было ругательством, и его громкий шепот перерос в какой-то утробный звук. – Тьфу! Ха! Вот бы моей пастве такую телесную механику, чтобы я мог ею воспользоваться! У меня нет материала для работы, нет силы, которую можно было бы направлять, ничего – только тяжелая слежавшаяся глина. Слизь! – воскликнул он. – Отвратительная, бесполезная, в лучшем случае чуть теплая. – Он вдруг понизил голос, словно прислушиваясь. – С таким же успехом я мог бы быть пекарем, замешивающим тесто, – продолжал он. – Они пьют, работают и снова пьют, никогда ни на кого не нападают и никого не гонят. Они не стоят того, чтобы их спасать. – Он стукнул кулаком по деревянному столу, отчего лампа затряслась, а его собеседник отпрянул назад. – Какая польза Богу от слабых душ, пусть и чистых? Лучшие давно уже ушли в горы. – Он мотнул своей львиной головой в сторону окна. – Там, где есть жизнь, есть и надежда. – При этих словах он топнул ногой. – Но эти теплые! Тьфу! Я извергну их из уст своих!

Он на мгновение задержался у окна, внимательно прислушиваясь, затем снова заходил из угла в угол. Ему явно хотелось действовать. Равнодушие и половинчатость были чужды его существу. И Хендрикс, слушая его, почувствовал, как в его собственной крови разгорается пламя.

– О! – громче воскликнул Лейзен. – Какую битву я мог бы вести там во имя Господа, если бы мог жить среди них, останавливать поток их темных буйных жизненных сил и направлять его вверх, вверх, вверх! – Он ткнул пальцем в потолок. – Нам нужны великие грешники, а не святые с кроткими лицами. У этих дьяволов достаточно энергии, чтобы привести весь кантон к великому Подножию, нужно только указать ей путь. – Он на мгновение умолк, нависнув над своим пораженным гостем. – Приведите мальчика с собой наверх и дайте ему напиться вволю. И молитесь, молитесь, говорю я, пусть он сначала станет неистовым грешником, чтобы потом было что предложить Господу. За одного раскаявшегося грешника…

Поток слов прервал быстрый нервный стук в дверь, и на пороге возникла фигура женщины. В комнату из ночи снова ворвались ревущие звуки. Хендрикс узнал высокий, немного размытый силуэт жены пастора. Он смутно помнил ее, хотя сейчас она едва ли могла видеть его в темном углу; ее отправили к Лейзену в дни его миссионерства – неграмотную, но достойную и очень набожную женщину. На плечи она накинула шаль, волосы у нее были растрепаны, глаза, не мигая, смотрели в одну точку. Пастор поднялся – его крепкая маленькая фигурка доходила ей до подбородка.

– Ты слышишь, Жюль? – хрипло прошептала она. – Жоран согнал их вниз. Ты нужен в деревне.

В ее словах звучала тревога, хотя Хендрикс плохо понимал местное наречие. Они возбужденно заговорили на пороге, их силуэты загораживали коридор, где горела единственная масляная лампа. Жена предостерегала пастора и настаивала на чем-то, он возражал. До Хендрикса долетали обрывки фраз. Было очевидно, что эта женщина боготворила своего мужа, как короля, и опасалась за его безопасность. Он, в свою очередь, успокаивал ее, мягко браня, спорил, просил «довериться Господу и идти спать».

– Они и тебя заберут, и ты больше не вернешься. В любом случае, это не твой приход… – в ее голосе послышалось страдание.

Но Лейзену не терпелось уйти. Он повел ее по коридору.

– Мой приход везде, где я могу помочь. Я принадлежу Богу. Ничто не может мне навредить, кроме нерадения в работе, которую Он поручил мне. – Послышались удаляющиеся шаги – пастор повел ее к лестнице.

Рев голосов снаружи то нарастал, то затихал. Ветер приносил этот звук, и ветер же уносил его прочь. Он походил на шум бушующего моря. И Хендрикс, используя эту маленькую сцену как вспышку, осветившую его собственное положение, на мгновение увидел его так, как мог бы увидеть его Бог. Лейзен смотрел высоко, ему открывались бескрайние горизонты. Он был устремлен к одной цели, все тело его было наполнено светом. Внезапно Хендриксу показалось, что риск на самом деле ничтожен и уклоняться от него было бы обычной трусостью.

Он подошел и схватил пастора за руку.