Kitobni o'qish: «La convalescence, или Исцеление»

(начало исходного файла)

Опять?

Я уже слышу, как ты раздраженно произносишь это вслух, резкими движениями пролистывая документ. И – что скрывать! – при мысли об этом я не могу не улыбнуться.

Да, опять. Слишком коротким было наше объяснение во дворе университета, когда я, стараясь быть рациональной, выдавила только самое важное и услышала в ответ одну-две смущенных фразы.

Не исключаю, что за свои насыщенные двадцать восемь лет ты получил не одно такое признание, но я, наверное, все же побью рекорд по его длине. Есть риск, что она тебя утомит, однако не каждый же день тебе доводится читать пятьдесят страниц о том, какой ты умница и красавец. (Пусть иногда это и невольно проскальзывает в моих едких замечаниях…)

Этот дневник – плод эксперимента. Я начала его в день очередного срыва и вела ежедневно в течение месяца – и когда меня подрубал сон после шести страниц, написанных одним махом, и когда мне казалось, что рассказать тебе особенно нечего. Все осталось в почти неизменном виде, как если бы ты, несчастный, вынужден был слушать мои монологи в каждый из этих вечеров.

Ты волен показывать этот текст тем, кому сочтешь нужным.

Надеюсь, что он хотя бы немного поддержит тебя, когда в том будет необходимость.

1. 17 ноября

Если меня попросят пересказать какой-нибудь страшный сон, то я уточню: страшный по сюжету или последствиям?

Хотя что это я. В любом случае я выужу из своего запаса готовых дурацких историй давнишний сон, в котором мы с мамой заходим в черный-пречерный детский сад, затем под звуки зловещего хохота проваливаемся сквозь лестницу и в расстроенных чувствах идем домой. Не очень-то логично, прямо скажем: в реальности я бы безумно радовалась, если бы что-то помешало родителям отвести меня в садик.

Но какие, в самом деле, могут быть последствия у сна? Были случаи, когда я вспоминала какой-нибудь кошмар весь следующий день, и мне было не по себе, да и только. Но вот один вполне безобидный сон заканчивается тем, что мы остаемся наедине у занавешенного окна (как не вспомнить Золя, у которого одно такое свидание завершилось поспешной помолвкой!), и ты вдруг привлекаешь меня к себе и целуешь.

Занавес. Пробуждение – прости за пустую фигуру речи – в холодном поту. «Неужели? Ведь он мне даже не нравится!..»

Неужели это что-то выплыло из подсознания? Возможно: один мой приятель рассказывал, что осознавал некоторые свои влюбленности именно во сне. Правда, мне всегда казалось, что такой coup de foudre¹ должен происходить на ранней стадии знакомства, но никак не через год с лишним после первой встречи. Ведь весь первый семестр без этого обходилось!

Хотя, наверное, что-то могло произойти и раньше. Помешало глупое, но счастливое совпадение: утром по дороге в университет я увидела Медного всадника в строительных лесах и на занятии предположила, что на Сенатской что-то снимают. Ты был не в духе и резко высказался об отечественном кино, а потом об актере, по которому я сходила с ума лет в четырнадцать. (Вряд ли тебя бы обрадовало такое соседство среди людей, в которых я была влюблена!) Заступаться за него было бы смешно и бессмысленно, и я промолчала, однако твой блеск в моих глазах на время померк.

После этого восхищение не улеглось, но плавно перетекло из романтического в ироническое русло. Близким и друзьям я читала лекцию о том, как мне удалось преодолеть увлечение тобой: дескать, несмотря на преклонение перед умом, мне не нравится твой характер, а без этого любви не получится. Ха-ха.

Сегодня дошло до того, что Е.А. почувствовала неладное, и после пары мы с ней проговорили по душам не меньше часа. Я призналась ей, что могу влюбиться только в тех людей, на которых смотрю снизу вверх (фигурально: мы ведь с тобой одного роста!). Удивительно, но при этом я их не идеализирую, и их недостатки остаются для меня очевидными. Поэтому, когда она в слабой попытке утешить меня попыталась назвать тебя высокомерным и невротичным, это не возымело должного эффекта.

Нет, я понимаю, что ты несовершенен, и, более того, не верю, что у нас могло бы быть счастливое будущее. Пожалуй, я могла бы жить рядом с человеком, который был бы талантлив в какой-то недоступной мне области; однако проблема в том, что ты, как и я, переводчик с французского, и мне до тебя как до луны на велосипеде. Постоянно сравнивая наши успехи, я не смогла бы работать, и вместе с тем тормозила и бесила бы тебя. А не сравнивать невозможно – с самого начала в группе почему-то установилась доброжелательная конкуренция, от которой меня теперь буквально парализует.

В выходные становится немного легче, я могу спокойно говорить о тебе и не так часто думаю; затем я бодро прихожу на занятия – и с твоим появлением чувствую, как вся уверенность и самообладание по капле вытекают из меня. Это происходит не сразу – некоторое время мы можем спорить и обсуждать что-то постороннее, – но ты улыбаешься, понижаешь голос до шепота или, силы небесные, снимаешь очки – и словно удар под дых, думать дальше невозможно ни о чем, кроме тонких пальцев, упрямого колечка волос на затылке (кажется, в последнюю стрижку оно все-таки исчезло!) и глаз – снова цитирую Золя – цвета старого золота. Это физическое притяжение побеждает все робкие доводы о том, что вообще-то у тебя вздорный и самовлюбленный характер. Сразу же хочется привлечь твое внимание, и я перебиваю, поддразниваю тебя, а по вечерам пишу в чат группы о каких-нибудь заданиях или дедлайнах, чтобы убедиться, что ты прочитаешь мое абсолютно бесполезное сообщение.

Два моих инстинкта остались неосуществленными – тебя не удалось ни догнать или превзойти (феминистский дискурс), ни привлечь (традиционный дискурс). Теперь не остается ничего, кроме как преодолеть это увлечение – мало того, что оно мешает мне жить и учиться, но и, судя по всему, неприятно затрагивает и тебя. Возможно, в следующем семестре, когда занятий почти не останется, станет проще (это если я не успею переболеть к тому времени), но пока я вижу выход только в такой бесплатной психотерапии – может быть, из нее потом получится что-нибудь хорошее, раз из чувств не получается.

Хорошо, что если ты это и прочитаешь, то не раньше конца учебного года. Уже представляю себе это выражение лица…

2. 18 ноября

Продолжаю писать стихи в прозе – благо, это, кажется, отчасти помогает.

Сегодня вспомнилось, как еще год назад я искала твои фото в интернете, чтобы отправить маме (она неплохо рисует и иногда набивает руку на портретах моих знакомых). Дошло до того, что мама и сама попросила твое фото, увидев тебя на скриншоте какого-то онлайн-занятия. Ничего не нашлось, и я объявила, что ты препятствуешь попаданию своих фотографий в интернет еще пуще героя «Молодого папы». А зря, очень зря.

Чего греха таить: мое восхищение перед тобой началось не с твоего интеллекта. Еще до занятий, на получении студенческих, я стояла в очереди «О–Я» энный час, когда кто-то крикнул из другой части коридора: «Переводчики, французский язык!» (а может быть, не совсем так – уже и не вспомнить!).

Я заорала что-то в ответ и увидела далеко впереди тонкую вытянутую руку, узкий силуэт, профиль, скрытый за медицинской маской – что-то, что теперь слилось в одно впечатление: «о боже, у нас в группе мальчики!». (Нет, на тот момент я уже видела фотографию другого будущего одногруппника, но ты сам понимаешь, что бородатого Гошу трудно назвать «мальчиком»…) Стоило четыре года проучиться в исключительно женском коллективе, и тут такое! А ведь у меня уже успел сложиться стереотип, что французский учат только любительницы круассанов, высокой моды и крышек для айфона с изображением Эйфелевой башни.

Рука опустилась, между нами кто-то прошел, и я окончательно потеряла тебя из виду. Бежать ли за прекрасным миражом? Нет уж, спасибо, не зря же я стояла в очереди три часа… Так знакомство и отложилось до первого сентября. И первое впечатление не подвело: в новой группе все были олимпиадниками, отличниками и практикующими переводчиками, но только к тебе можно было приклеить еще не существовавший тогда мем «сын маминой подруги».

Ну в самом деле. Был же случай: Ирина Петровна дала на перевод ужасающий французский текст со статистикой, группа не знала, куда спрятаться, а «этот сын маминой подруги» разобрался, научил преподавателя, да еще и отчитал авторов учебника за какую-то ошибку! «А зачем ему вообще учиться?» – «Чтобы все его хвалили!». Вряд ли это так – тебе явно пригождается то, что нам дают, хотя очевидно, что без восхищенного фидбека ты бы вряд ли обошелся. Неужели это тоже знак неуверенности в себе?

Я слишком мало знаю о тебе, чтобы делать на основании наблюдений какие-то выводы – довелось же мне уже ошибиться, приняв тебя за человека, для которого наука и работа исключают появление личных отношений. Мне казалось, что ты попросту не захочешь тратить время и силы на эту ерунду (хотя, с другой стороны, твой темперамент говорит об обратном – вспомнить только вспышки твоего смеха…). Поэтому новость о том, что ты встречаешься с кем-то еще, меня удивила и даже немного обрадовала – не могу подавить в себе этот энтузиазм старой кумушки-сплетницы, у которой влюбляются и женятся друзья и знакомые.

Ты кажешься мне похожим на преподавателя по истории французского в моем предыдущем университете – тот же кипучий темперамент, резкие оценки и страсть к своему предмету. Через год он ушел из университета, хлопнув дверью – это неудивительно, – а еще через некоторое время женился на своей бывшей студентке (а вот это удивительно!). Впрочем, если представить тебя лет через десять-пятнадцать, то перспектива такого романа – или хотя бы одностороннего увлечения тобой – кажется вполне возможной. Вероятно, ты все еще будешь выглядеть очень молодо, особенно если сохранишь стройность и прекрасные волосы, а какие-то отдельные признаки возраста – тонкие морщины в уголках рта, первая седина – только добавят тебе импозантности.

О боже. «Евгений Владиславович». Звучное, строгое имя. Как для вузовского преподавателя, так и для знаменитого переводчика, который раз в полгода подключается к университетской онлайн-конференции и небрежно отвечает на восторженное блеяние учительниц: «Спасибо, а теперь перейдем к делу».

Слабость к твоему имени у меня уже давно, и не только из-за вороха пушкинских ассоциаций, которые оно пробуждает у всякой филологической девицы, но и просто из-за того, как красиво оно звучит по-французски. Теперь мне на глаза то и дело попадаются всевозможные Эжены – не только в нашем учебнике по культуре речи, автор которого явно испытывает похожую одержимость, но и во всем остальном, что я читаю.

Кажется, если я все же покажу этот бред тебе, то ты всерьез посчитаешь, что у меня поехала крыша. Тем не менее, именно теперь я чувствую себя гораздо спокойнее и радостнее, не испытывая потребности ни говорить о тебе с людьми, которые тебя не знают, ни искать в старой переписке твои редкие фотографии – в основном скрины онлайн-занятий плюс четыре фото с новогодних посиделок. Тебя там почти и не видно, да и я хорошо помню, что ты не хотел фотографироваться – как я прокомментировала эти снимки, «Женя вырывался и кричал».

Думать о том, что ты можешь увидеть этот текст, почему-то приятно, хоть я и не тешу себя надеждой, что ты проникнешься бессвязными отрывками мыслей и испытаешь катарсис. Этого и не нужно – мне не хотелось бы что-то кардинально менять в твоей жизни, поскольку я боюсь, что это повлияет на твою успешность. Но где-то глубоко во мне сидит и инстинкт маленького ребенка, который, в восхищении глядя на прекрасную игрушку, хочет забраться внутрь нее и понять, как она устроена – и в конце концов ломает.

Вот я тебя и объективизировала. Мне очень стыдно.

3. 19 ноября

В прошлый раз, когда я видела снег в Питере, был конец декабря. Я заехала в город на пару дней перед отъездом во Францию и с трудом смогла вписать в свои планы встречу с группой. Ты тогда задержался, и твою пиццу с пармской (по чьему-то меткому выражению, «пермской») ветчиной заказывала я – и очень радовалась, что нам таки удалось выкроить день для новогодних посиделок. В самом деле, уже тогда это было новогодним чудом.

И все же тогда еще почти ничего не началось, иначе до чего тяжело было бы уезжать на полгода так далеко! Теперь грустно думать даже о зимних каникулах, а потом о семестре с одним занятием в неделю. И это при том, что в выходные мне ощутимо легче, а ни один учебный день за последнее время не обошелся без срыва.

Я объясняла это ощущение Е.А. через избитую метафору зависимости: сразу после занятий начинается абстинентный синдром, когда даже ничего не хочется, только больно и беспросветно тяжело. Но и в момент встречи я чувствую себя подавленной – только в те редкие секунды, когда удается поймать твой взгляд, увидеть улыбку и все, что я уже перечисляла, происходит всплеск эйфории и эстетического восторга, и я не знаю, куда деть глаза, чтобы это не стало очевидно и тебе, и остальным.

«А вы садитесь подальше!» – проницательно предложила Е.А.

Ну да, тогда я совсем уж незаметно буду садиться так, чтобы краем глаза наблюдать за тобой – быстрыми ударами пальцев по клавиатуре, резкими движениями рук, когда с плеч сползает куртка («снимайте пальто, здесь вам не изба-читальня!»), перекладыванием футляра для очков с места на место, вправлением карандашей под резинку (и зачем таскать столько карандашей с собой?!). Так я и сажусь на некоторых предметах, и удивительно, что никто еще не сравнил меня с подсолнухом.

Проще всего на парах в «Катакомбах», где можно сесть прямо за твоей спиной и с умным видом внимать преподавателю, ловя каждое твое движение. Зато вечером возникает беспокойство – останешься ли ты до конца дня или сбежишь раньше на работу?

И совершенно особенное ощущение появляется в угловой кабине кабинета 8сн (вот уж в самом деле «Седьмое небо»!). Из нее хорошо видно первую, ту самую, заколдованную кабину (не случайно в тот единственный раз, когда ее отдали мне, я так шумно радовалась – вот теперь-то перевод пойдет! – что ты сделал пару магических пассов и снял заклинание…). Когда заканчивается видеоролик, можно выдохнуть и бросить взгляд на тебя – а ты продолжаешь беззвучно говорить, сопровождая свои слова ровными движениями рук, а затем срываешь наушники. Через пять минут Е.А. снова будет превозносить тебя и в шутку упрекать за какую-то ерунду, а ты – отнекиваться и перечислять, что именно у тебя не получилось. Ложная скромность? Внезапно прорывающаяся самокритика? Кто же скажет, если твой перевод не слышно!

Потом ты снова наденешь наушники, уже свои, и исчезнешь на три дня – если только в беседе за это время не появится интересных тебе тем. Поэтому я пишу туда все чаще, задавая вопросы, отправляя напоминания…

Теперь удивительно вспоминать, что год назад мы с тобой даже немного переписывались, пусть и на совершенно светские темы, и гораздо больше разговаривали в университете. О себе ты будто и не молчал, но говорил в довольно общих чертах – о невоспитанном коте, которого завела сестра, о мультсериале, стикеры из которого ты присылал в чат, о стажировке в Риме, о любимой кофейне, про которую ты даже делал доклад в прошлом году, пока меня не было…

Поразительно, как устроена память. В самом начале сентября я услышала, как ты говорил о той кофейне, но почти не придала этому значения. Однако около месяца назад ноги принесли меня на Фонтанку, и я, нервно посмеиваясь, стала просматривать названия всех ближайших заведений на карте. Оказалось, что та самая кофейня – едва увидев, я узнала название, – находилась буквально в квартале от меня. Я невольно зашла туда, осмотрела интерьер и села в самом стратегически удобном месте, откуда было видно проход в соседний зал и кассу. Атмосфера мне скорее не понравилась, но я упрямо сидела около часа, слушая болтовню студенток соседнего вуза – того самого, где ты учился на бакалавриате. Ты так и не пришел. «Что ж ты врал, что буквально живешь здесь!..».

Я не учусь на своих ошибках. Через несколько дней после этого я снова зашла туда по дороге из архива, но и на этот раз тебя не встретила. А ведь не факт, что я бы рискнула показаться тебе на глаза, даже если бы ты появился! Страх быть навязчивой, дать понять, что я сталкерю дорогого мне человека, преследует меня уже много лет, борясь с надеждой хоть на короткую встречу. Последний раз я уступила этому желанию в прошлый четверг, когда после пар мне нужно было ехать в центр – я выбежала из университета раньше всех и встала на остановке через дорогу от Кунсткамеры, а потом, увидев тебя в толпе, заулыбалась, как дура, не вполне понимая, заметил ли ты меня.

Как вообще жить, когда тебе на глаза постоянно попадается сохнущий по тебе субъект? Мне бы не хотелось оказаться в таком положении. Во время французской стажировки я попала в достаточно глупую ситуацию на вечеринке для иностранных студентов, когда после полутора часов знакомства некий руандец – к слову, довольно интересный собеседник – написал, что влюблен в меня и хотел бы на мне жениться. Я проревела весь вечер от злости на себя за то, что, сама того не желая, разбила сердце бедному юноше. Впрочем, вскоре мне удалось убедить себя, что после столь краткого романа он не будет долго страдать, и я добавила его номер в черный список. Счастье, что он жил в другом городе, и после того вечера мы с ним не пересекались.

Хуже, наверное, когда такой человек регулярно с тобой встречается.

Постараюсь вести себя как обычно, чтобы у тебя не было поводов для досады. Хорошо, что теперь есть возможность отвести душу!

4. 20 ноября

Только сейчас поняла, что в начале писем вообще-то принято здороваться. Однако нужно ли это, если в жизни мы с тобой здороваемся и прощаемся лишь по необходимости, столкнувшись лицом к лицу?

Пожалуй, нет. Иначе ты постепенно превратишься в безликого адресата страстных посланий («доброе утро, любовь моя!»), и я забуду, с кем имею дело. Хотя, в самом деле, с кем? Удивительно так непрерывно думать о, в сущности, незнакомом человеке и угадывать за его внешностью мысли, желания, воспоминания.

За год ты будто бы стал сумрачнее, но из-за чего – новостей или каких-то личных поводов для тревоги? А может, это год назад у тебя, как и у всех нас, была эйфория начала семестра, а сейчас все вернулось в нормальное русло?

У меня в голове давно развивается метафора, которая, возможно, смотрелась бы уместно в каком-нибудь романе девятнадцатого века из-за особенностей тогдашней планировки. Суть ее в том, что люди кажутся мне похожими на дома с анфиладой комнат: где-то мы равнодушно проходим мимо фасада, где-то не продвигаемся дальше крыльца или прихожей и только по звону посуды и запахам с кухни догадываемся, что внутри кипит какая-то незнакомая жизнь. И случаются моменты, когда в гостиной, где лежит пара альбомов и висит несколько картин – в общем, находится все то, чем хозяева готовы занять хороших знакомых, – ты начинаешь приглядываться к двери в хозяйские апартаменты и будто бы слышишь чьи-то голоса… Тебя туда не пустят, но ты стремишься нарисовать в своем воображении интерьер комнат по ту сторону двери – и тем хуже, если дверь, кажется, не заперта и поддастся от первого толчка…

Чувствую себя Мопассаном, который вместо виллы на берегу Ла-Манша вынужден жить в комнате питерской общаги. Какие там апартаменты и салоны! Прекращаю умничать.

И даже сейчас я, скорее всего, представляю себе не вполне реального тебя, а сферического Женю в вакууме, пусть и пишу так, как говорила бы именно с тобой, если бы в университете было чуть больше места и времени для разговора с глазу на глаз. Хотя нет, я делаю одно огромное допущение: ты молчишь даже во время долгих пауз, тогда как в реальности это вряд ли было бы возможно. Вспомнить только, как мы перебиваем друг друга на занятиях!

Не обижайся. Мне в самом деле было бы важно услышать твой голос, но здесь это не вписалось бы в законы жанра.

Я снова ощущаю себя под мелким дождем в дальнем углу университетского двора, куда я забралась подальше от знакомых. Тогда я прибежала туда чуть ли не на сорок минут раньше и долго рассматривала крупные капли на ветвях полностью облетевшего дерева, краем глаза следя за теми, кто идет в сторону «Катакомб». Ты пришел под зонтом, но затем его закрыл – и до чего же совестно мне было узнать, что тем вечером ты едва не заболел! А через два дня, снова встретив тебя в университете, я даже постеснялась спросить, как ты себя чувствуешь.

Тогда я, конечно, скомкала очень многое из того, что разжевываю теперь. Мне хотелось покончить с этим как можно скорее, потому что было холодно, вокруг сновали шумные студентки, которые пытались понять, зачем у скульптуры собаки на заду надета карнавальная маска, а прямо перед твоим приходом откуда ни возьмись появился Гоша и удивился: «О, привет, а что ты тут делаешь?». И все же нужно было не раскиснуть и выдать хотя бы часть того, о чем я столько думала – и поэтому мне пришлось смотреть куда-то вбок, на зеленую стену, видя тебя только боковым зрением и даже толком не понимая, какое у тебя выражение лица. Единственной моей целью было высказаться и услышать твое «нет» – и правда, я очень боялась того, что ты можешь отреагировать положительно.

Спасибо за то, что отнесся бережно и внимательно. Из-за этого мне удалось проработать еще три пары, хотя в какой-то момент самообладание немного изменило. Все-таки это первое мое объяснение во влюбленности в очном режиме – в прошлый раз оно произошло в сообщении, и это, конечно, совсем другое дело.

Кажется, мне всегда везло с предметами воздыханий – это были очень чуткие и хорошие по своей сути люди, пусть в моих глазах они и оставались прекрасными, недоступными и немного эксцентричными. Последнее тоже про тебя: вспомнить хотя бы тот случай в мансарде «Высшей школы», когда ты унес домой легендарное объявление «Потолок не трогать!», предварительно потрогав потолок класса и объявив, что ты анархист.

Завтра первая встреча с того момента, как я начала сочинять свои ночные эссе. Интересно, как теперь повернется общение?

5. 21 ноября

У меня была одноклассница, которая учила стихотворение Ахматовой «Двадцать первое. Ночь. Понедельник» и читала его с таким пафосом, что теперь я вспоминаю об этом каждый раз, когда календарь выкидывает такую штуку. Вот и сегодня оно очень актуально.

Я давно не испытывала такой эйфории. Сначала я радовалась тому, что успела сделать все дела перед занятиями, и с замиранием сердца ждала, подействует ли моя текстовая терапия. Подействовала! Вместо постоянного беспокойства и желания свернуться в клубок, чтобы меня не видели и не спрашивали – какое-то волшебное опьянение и предвкушение, что дальше все будет еще лучше. Для нынешнего этапа это очень здорово, но на будущее надо все же учиться быть спокойнее!

Тема обсуждения просто не могла лучше подойти к моему душевному состоянию. Слышать твой голос и так уже особое удовольствие, в особенности первый раз за день, когда ты, по обыкновению опаздывая, заходишь в класс, но кто дал тебе вытянуть тему про любовь? И что за чушь была на второй карточке, если ты выбрал именно эту? Я настолько улетела в другую реальность, что рискнула искренне ответить на вопрос преподавателя, что, по моему мнению, составляет основу счастья. В самом деле, не всегда мной двигала любовь к живому и в самом деле присутствующему в моей жизни человеку, но именно на ней я строила свое творчество начиная лет с четырнадцати. Ну а без того, чтобы писать, мне живется ощутимо хуже.

(Ну конечно, исписала своими откровениями уже страниц двадцать…)

В твоем ответе на тот же вопрос я почему-то не сомневалась.

Мне хотелось бы заверить тебя в том, что я готова к таким отношениям, которые никак не связывали бы тебя и не ущемляли самое дорогое – твою свободу. Но все в моей жизни меняется так стремительно, что я не знаю, как буду относиться к этому формату через некоторое время. Все же думаю, что я отпустила бы тебя сразу, как только ощутила бы, что что-то идет тебе в тягость.

Ты явно не стал бы это скрывать.

Невероятно, но сегодня мне казалось, будто ты каким-то образом прочитал мои записки сумасшедшего. За две пары ты снял очки не меньше трех раз. Да, у меня фетиш. Оправдываясь тем, что ты не сможешь меня уличить, я впиваюсь глазами в твою переносицу, скулы, губы, спадающую на лоб прядь, а потом, когда ты снова надеваешь очки, делаю умное лицо и отвожу взгляд в сторону.

Еще в седьмом классе мы с друзьями решили, что у нашего одноклассника есть суперспособность: когда он ходил с нами в боулинг и поправлял очки во время чьего-то удара, шар мгновенно менял траекторию. Кажется, с тобой похожая история.

У меня даже появилась глупая мысль снова заказать очки и себе, пусть я лет с семнадцати и хожу в линзах (особенно после того, как моя запасная оправа решила умереть в Париже), но я посчитала, что это совсем уж очевидно для всех причислит меня к твоему фан-клубу. Хотя, повторюсь, эта оправа не очень тебе идет. Даже на первом занятии в этом году я, увидев тебя во дворе, невольно подумала: уф, хвала небесам, он себя изуродовал, так спокойнее.

Видимо, недостаточно.

Часто представляю, как ты, прочитав этот сборник статей конференции «Проблемы существования умственно развитых и физически привлекательных существ мужского пола возрастной группы до 30 лет, имеющих жизненные приоритеты, не связанные с процессом размножения», немного иначе смотришь на себя в зеркало. Надеюсь, что раз ты уже состоишь в отношениях, в мире есть человек, который тобой любуется и не стесняется это признать. Ты в самом деле очень красив.

…Но весь этот день сделала одна секунда, когда я уже стояла на остановке. Что это был за жест? Прощание? Знак «тише, нас услышат»? Воздушный поцелуй? Из жалости или искренней симпатии? Я обомлела и чуть не завопила, что ты придурок, если лезешь на дорогу без перехода… но ладно, анархистам можно.

Весь оставшийся вечер я сравнивала себя с блондинкой из анекдота, которой только сказали «привет», а она уже обдумала все детали свадьбы и имена детей. В целом, нет ничего удивительного в том, чтобы попрощаться – просто у нас с тобой это происходит достаточно редко. Кажется, это один из тех моментов, что запоминаются на всю жизнь, даже если до и после них происходят и более важные события – ночь, ледяной ветер, огни на Английской набережной и отсветы фонарей на удаляющейся красной куртке.

«Я помню ночь на склоне ноября.

Туман и дождь. При свете фонаря

Ваш нежный лик – сомнительный и странный,

По-диккенсовски – тусклый и туманный,

Знобящий грудь, как зимние моря…

– Ваш нежный лик при свете фонаря». ²

Прости, сегодня весь день тянет на подходящие стихи. Цитировать полностью не буду – ты переводчик от бога и сразу проверяешь все реалии в тексте.

Уже почти смирилась с твоим доброжелательным равнодушием, как вдруг ты выкидываешь такое. Ну и кто из нас после этого романтик?

6. 22 ноября

Эйфория прекратилась, но и депрессия не вернулась, и на том спасибо. Жаль, что сегодня не было ни минуты наедине – даже попрощаться не удалось.

Очень хочется спросить, что ты все-таки имел в виду вчера на остановке, но писать страшно – все время кажется, что ты будешь не в духе, когда увидишь мое сообщение. Да и как спрашивать о таком?

Я настолько привязалась к этой односторонней переписке, что за сегодня бралась за нее дважды. Еще с утра хотелось рассказать об очень ярком, но не особенно содержательном сне, в котором мы созванивались по видеосвязи (хорошая метафора для дистанции между нами): я пыталась показать тебе свой город, намного более зеленый и живописный, чем в реальности, но тебя это не заинтересовало. И сейчас я не смогла дождаться ночи, чтобы разобраться в себе, но так и не в силах сформулировать то, что меня беспокоит. Неужели у меня кончились мысли, которыми хотелось поделиться?

Кажется, все-таки нет. Видимо, теперь мне больше нужно увидеть или услышать твою реакцию на уже написанное и продуманное. Повторять уже сказанное не хочется, а для некоторых самых мучительных, переворачивающих душу мыслей, приходящих в голову в моменты, когда я слышу твое дыхание или вижу, как ты потягиваешься, я так и не могу преодолеть табу, даже если решу для себя, что ты этот текст не увидишь.

Впрочем, вряд ли тебя там что-то удивит.

Если изначально я хотела отдать тебе этот файл в конце учебного года, то теперь не могу дотерпеть до конца семестра – а ведь можно предположить, что после его чтения тебе будет неудобно находиться со мной в одной аудитории. С другой стороны… как было бы глупо упустить то недолгое время учебы, которое у нас осталось, если ты в самом деле понемногу меняешься.

Видимо, именно эта неопределенность и вызвала временный сбой!

* * *

Хорошо, что неопределенность снялась. Ничего не скажешь: когда принимаешь желаемое за действительное, случаются настоящие чудеса.

Стыдно и горько: теперь ты вряд ли будешь рисковать, чтобы просто улыбнуться при встрече и прощании. Впрочем, так мне и надо. Теперь точно надо выждать достаточно долгое время, прежде чем давать тебе это читать, а самой после этого отойти на безопасное расстояние.

В чем дело? Почему я, как прустовский Сванн, убиваюсь от влюбленности (заметь, не любви) в человека, который, в сущности, не в моем вкусе? Кажется, даже в моменты самого глубокого опьянения я понимаю, что ты не мужчина всей моей жизни и что при длительном близком общении мы бы измучили друг друга. Я не чувствую и эмоциональной близости с твоей стороны, которая так важна для меня в отношениях, а наши общие интересы скорее разъединяют и противопоставляют нас, чем сближают. Откуда же тогда это влечение, ставящее под вопрос все, о чем я думала в последние несколько лет, заставляющее глупеть, вызывающее нервные срывы и даже галлюцинации?

Нет, я не испытываю физического голода по сексу. Неужели дело только в воображении и тщеславии? Меня всегда привлекали только те люди, которых я считала выдающимися, и ты, пожалуй, имеешь на это название больше всего прав. Как те ребята из английской морской школы, которые пинали юного принца Уэльского, чтобы после хвастаться, что били короля, я готова была завести с тобой роман, который, полагаю, скоро кончился бы сам собой, но оставил бы память о том, что меня хоть немного любил великий человек.

Ведь ты и в самом деле такой, даже если что-то вдруг помешает тебе реализоваться в полную силу. Ты, не осознавая того, ставишь мне недостижимую планку, бросаешь вызов и изредка даришь вдохновение и надежду на успех. У меня никогда не было таких конкурентов, таких соперников и идеалов в одном лице, и потому, наверное, можно понять, чем именно ты так вскружил мне голову.

Даже если в те минуты, когда ты выдаешь какую-нибудь очередную – чуть не сказала «умность», – когда группу позади тебя тихо потряхивает со смеху («господи, ладно три иностранных языка на уровне C1, ладно рассуждения о философах XX века, но откуда к чертовой матери в его голове взялась еще и статистика?!»), тебя хочется стукнуть по голове каким-нибудь словарем Ларусса (карманным и не очень сильно), то тогда, когда ты пишешь что-то в вечной тетрадке с английской фразой на обложке, низко склонившись над бумагой и устало щурясь без очков, меня непреодолимо тянет оторвать тебя от стола и, толкнув к стене, целовать твои глаза и губы, кисти рук, маленькую родинку на шее, запускать руку в мягкие волосы, трогать мочки ушей, прижиматься к тебе, ощущать тепло и трепет твоего тела…

Для тебя, открыто заявляющего, что ты любишь доминировать во всем, это, наверное, было бы чуть ли не изнасилованием. Нехорошо.

Как ни странно, все, что мне представляется, выставляет в активной роли именно меня. Наверное, это из-за того, что мне важно не удовлетворение, а именно твоя эмоциональная реакция, яркость которой я угадываю по быстрым сменам твоего настроения и оглушительному хохоту.

Но боже мой, как представить, что после такого нам не о чем даже поговорить…

7. 23 ноября

Снилось, что ты всю ночь был на гулянке, а потом в порыве щедрости – а наверняка и иронии – прислал мне фотоотчет с этого вечера: «Ты же хотела мои фото, получай!». Масса фотографий смазаны и перекошены, но хорошо видно тебя – счастливо хохочущего в окружении незнакомых мне людей, отчаянно жестикулирующего и, несомненно, пьяного.

После этого ты появился все в том же состоянии, деловито сел на пол (вспоминаю, как небрежно ты порой садишься на занятиях) и сам начал расспрашивать, что за ерунду я вообразила себе вчера: «Уже и улыбнуться нельзя!». Мы стали говорить о чем-то постороннем; у меня перехватило дыхание, но я собралась с духом и заявила, что тебе нужно отдохнуть и проспаться – еще немного, и ты рискуешь неосознанно сделать что-то, о чем наверняка пожалеешь на трезвую голову, потому что я немедленно наброшусь на тебя с поцелуями.

Вот тебе и «европейская вежливость». Просто прикоснулся к лицу в неудачный момент (ага, у Аполлона Бельведерского зачесался нос), а я уже воспринимаю это как знак, что ты тронут и хочешь пойти на сближение.

Судя по всему, все наоборот.

Ну что же, ça sera une bataille de longue haleine³. Как сейчас помню, каким голосом ты произнес эту фразу из задания…

Написала и вспомнила, как давным-давно прочитала свою первую французскую книгу в оригинале – «Опасные связи». Посоветовавший ее человек спросил, как я отношусь к восприятию любви как поединка? То, что происходит сейчас в моей голове, больше всего похоже именно на это – счастье, что до открытых атак все же не доходит. Да и насколько смешно выглядела бы моя попытка соблазнения, когда мы видимся трижды в неделю на глазах у других!

Хотя вряд ли что-то поменялось бы, даже если бы мы были на бакалавриате с шестидневной неделей – я себя знаю.

То и страшно, что мне нечем тебя привлечь. Ты со всем справляешься лучше, и если вдруг ты смотришь на любимого человека так же, как и я, то мне остается только спасовать. Наверное, я могла бы поддерживать тебя эмоционально – эту функцию может выполнить даже кот (если он, в отличие от кота моей соседки по общаге, не считает тебя исключительно средством открывания дверей), но для этого нужно, чтобы ты воспринял меня всерьез и подпустил ближе. В этом случае я, пожалуй, согласилась бы даже на серьезную дружбу вместо романтических отношений.

К слову, мама шутит, что должна подружиться с твоими родителями, чтобы ты в самом деле был сыном маминой подруги. Кажется, она не принимает мое увлечение близко к сердцу, и это хорошо.

Обсудили с Леной, почему ты отказался встречаться с группой на Новый год. Она процитировала, что ты когда-то называл себя социофобом и не любителем общих мероприятий. Странно, но у меня сложилось другое впечатление – казалось, что у тебя должно быть довольно много знакомых и если не очень частое, то регулярное общение с ними в тех самых барах на Некрасова, о которых ты рассказывал. Отсюда, наверное, и та тусовка во сне.

Пишу это, и становится смешно: сама я всегда считала, что нуждаюсь в общении и людях вокруг, однако уже три месяца почти никуда не выхожу и встречаюсь лично только с нашей маленькой и не очень сплоченной компанией. Жизнь вносит свои коррективы.

Так и живем, что мое самое регулярное общение за последнюю неделю – это письма определенному адресату в неопределенное будущее.

Интересно, прочитаешь ли ты, если я все же передам их тебе? В конце концов, даже если мое внимание тебе неприятно, а стиль текста резонно покажется нечитаемым, должно же сработать простое человеческое любопытство, что именно написали о тебе, Жене Лужине, на трехзначном числе страниц… и это до того, как ты стал всеми уважаемым ученым, в честь которого филфак проводит Лужинские чтения (ничего так звучит!) и выпускает сборник материалов конференции.

Нет, наверное, тогда это будут более читабельные вещи.

8. 24 ноября

Чувствую себя тринадцатилетней фанаткой, потому что только что я мысленно верещала, обнаружив твое сходство с героем фильма про пушкинский лицей. Что-то общее есть во внешности, но еще больше в целом образе – это лучший студент курса, который держится немного особняком среди авантюрных лицеистов (хотя в итоге именно вокруг него строится напряженная развязка сюжета). Жаль, что поделиться этим бестолковым открытием особенно не с кем!

Видимо, это мое свойство – воспринимать все, что со мной происходит, в качестве нарратива (обычно все-таки книжного), а встречающихся мне ярких людей – в виде героев. Всякий раз я лелею мечту написать о каждом из них трогающее душу произведение, но пока что дело ограничилось юмористическим рассказом о завуче, который оказывался русским царем, циклом плохих стихов и повестью о выезде на фестиваль интеллектуальных игр, в самом заглавии которой говорилось о романтике.

Я не представляю, что удалось бы написать о тебе, но почему-то уверена, что из обрывков твоих фраз, деталей внешности, характерных жестов мог бы вырисоваться очень яркий и выразительный образ – нужно лишь понять тебя и твои мысли чуть глубже.

С другой стороны, нет ничего сложнее, чем убедительно передать обаяние героя – из-за этого многие положительные персонажи вызывают такую скуку. Как изобразить ту грань, на которой ты балансируешь, изредка срываясь в явное зазнайство, но чаще всего заставляя преподавателя восхищенно приоткрывать рот?

Твое обаяние – в ослепительной эрудиции и видимой легкости всего, за что бы ты ни взялся, неудобной резкости суждений и детской непосредственности эмоций: пусть иногда ты легко обижаешься, твой смех разряжает атмосферу во всей группе.

Нет, тебя не назвать инфантильным даже с большой натяжкой. Тем не менее, твой образ создают именно эмоциональность и кажущаяся замкнутость на себе вместе с некоторыми трогательными деталями, так что о тебе хочется говорить с шуточной досадой, как о шестилетнем племяннике: «Этот Женя опять…!». Кажется, в шесть лет с тобой должно было происходить очень много всего…

Пишу это, вспоминая радостный и дразнящий запах мандаринов, наполняющий кабинет 10вш.

Думаю, с тобой должно быть довольно непросто: твои близкие должны не только соответствовать твоему интеллектуальному уровню, но и выстаивать при всех изменениях твоих резко-континентальных эмоций. Даже при том ничтожном времени, что мы проводим вместе на занятиях, можно заметить, как тяжело бывает в дни, когда ты не выспался, и как легко все складывается, когда ты приходишь в хорошем настроении. Это ощущается почти как изменения погоды.

Тогда, если продолжать эту мысль, я сижу на парах и беззастенчиво смотрю в окно.

И даже хорошо, что ты сам в это время не смотришь на меня – иначе совсем не сосредоточиться.

9. 25 ноября

Я снова все перепутала: ни на каких героев фильма ты не похож. Это я к тому, что мне все же удалось обнаружить твою фотографию где-то на сайте со списком репетиторов.

Кажется, тебя могли снять и удачней, а фото могло бы быть и качественнее, но все же и на нем ты очень хорош. И, кроме того, любая фотография позволяет создать в голове более цельный образ, чем тот, что складывается из множества деталей, подхваченных в разное время.

Понемногу собираю тебя виртуального, в то время как общение с реальным тобой постепенно сводится к нулю – тебя не удается выловить даже в беседе группы. Неужели я так оттолкнула тебя тем, что неправильно расценила твою улыбку, и теперь тебе страшно спровоцировать меня любым словом или жестом?

Посыпаю голову пеплом, потому что, наверное, ты прав.

…Столько думала о своем увлечении как о болезни, что не заметила, как подхватила какую-то вполне реальную и более прозаичную заразу. Поднялась температура, голова соображает туго, так что мозг нашел себе новое извращенное удовольствие – пытаться читать статьи на итальянском, отыскивая в тексте знакомые корни слов.

Когда-то мне очень хотелось выучить этот язык, благо, часть его наречий я помнила из музыкальной школы. Теперь к этому желанию добавилась дополнительная мотивация – и в то же время дополнительное препятствие: это твой язык, искрящийся, как солнце в высоком небе Италии, и яркий, как запах мандаринов, и я не смогу перестать об этом думать.

Хоть я и давно люблю пасту, но только в последний месяц я обнаружила, сколько в городе итальянских ресторанов…

Интересно, что за история скрывается за твоим выбором именно итальянского языка на бакалавриате? Откуда затем в твоей жизни возник французский? И что произошло за пять лет между твоим выпуском и поступлением в магистратуру?

Все это за закрытой дверью. Наверное, ты бы ответил на прямой вопрос, но коротко и в общих чертах. А где и как задать его, если в университете мы никогда не остаемся наедине…

Пишу и вспоминаю, как столь же подробно вникала в биографии реальных и выдуманных героев, живших лет двести тому назад. Пока что твоя жизнь – почти одна сплошная лакуна, и я только и могу, что восстанавливать в голове – если продолжать ту же метафору – интерьер твоих апартаментов.

(Где-то там должно висеть объявление с сакральной фразой «Потолок не трогать!»…)

10. 26 ноября

Сегодня большую часть дня слушаю последний роман Мопассана и безумно радуюсь тому, что у него в самом деле попадается похожая метафора – только наоборот, комнаты сравниваются с людьми. Определенно, мы с ним начали друг друга понимать, и этот роман словно вбирает в себя все, о чем я думаю и вспоминаю: прогулки по Мон-Сен-Мишелю, наблюдения за приливами и отливами на севере Франции (буквально сегодня нашла сайт с прямым включением уличных камер на Ла-Манше) и влюбленные письма по ночам.

Многое из Мопассана мне кажется очень близким. Интересно, что при этом я гораздо лучше понимаю его мужских персонажей, которые от романа к роману разнообразными средствами завоевывают благосклонность своих обаятельных, но достаточно пассивных возлюбленных. Не представляю, что со мной не так, но в моей голове эти роли перевернуты. Молодые люди, которые сразу проявляли ко мне интерес и переходили к действию, почему-то немедленно обесценивались в моих глазах, а серьезное общение развивалось из дружбы или из долгого преклонения перед человеком, который мне нравился.

Это не значит, что я люблю изнеженных и безвольных мальчиков, скорее наоборот. Но я всегда чувствую, что должна побороться за внимание – вовсе необязательно за любовь – объекта своего восхищения.

В прошлый раз дорогой мне человек, даже будучи недоступным и социально, и порой географически, читал все мои стихи и очень тепло о них отзывался, несоизмеримо их качеству. Теперь я оказалась в обратной ситуации, когда при довольно частых личных встречах наше общение практически прервалось, и я, каждую ночь обращаясь к тебе, совершенно не представляю, о чем ты думал весь день и что с тобой происходило.

Не воспринимай это как упрек – меня эта холодность даже подбадривает. Не потому, что я надеюсь в конце концов ее переломить, но скорее из-за того, что это делает мое чувство совершенно новым, непохожим на все, что случалось со мной до сих пор.

Интересно было бы знать, какой характер у девушки, с которой ты состоишь в отношениях. Должна ли она быть мягкой и сдержанной, чтобы гасить вспышки твоих эмоций и дарить тебе спокойную нежность, или же страстной и вспыльчивой, общение с которой будет похоже на фейерверк? (Вспоминаю, как ты кивнул, когда я сказала, что мы бы друг друга съели…) Как завязались отношения между вами? Я почти уверена только в одном – скорее всего, она достаточно далека от области перевода, чтобы не казаться тебе безнадежно глупой или же не составлять тебе конкуренцию. Помню, как ожесточенно ты порой реагируешь на указанные (видимо, слишком резко) ошибки…

Ну и, конечно, она не должна ни в чем ограничивать тебя – при первой же ревности и посягательстве на твою свободу ты бы явно все порвал.

Безусловно, ты мог сослаться и на несуществующие отношения, чтобы помягче мне отказать, но почему-то мне кажется, что здесь ты был вполне искренен. Очень уж непривычно звучал тогда твой голос… почти смущенно. Неужели это первое такое объяснение в твоей жизни? Говорят, что, несмотря на все волны феминизма, до сих пор инициативу в таких случаях чаще проявляют мужчины.

Я не исключаю, что ты нравился и будешь нравиться очень и очень многим, но все же складывается впечатление, что влюблялся ты не так часто: ты не выглядишь искушенным в этой сфере, а твое обаяние скорее происходит из желания блистать и превосходить окружающих, чем из намерения очаровывать и завоевывать их привязанность.

Надо же, какое красноречие рождает температура 37,4.

Кажется показательным, что основной симптом, который меня беспокоит – это не кашель или насморк, а ощущение постоянного холода, когда руки замерзают даже под подушкой. В этом отношении ты похож на свой город – убийственно холодный и пьяняще прекрасный, и еще неясно, светит ли мне что-то с вами обоими в будущем.

Нет, серьезно, если бы я с таким вдохновением писала диплом, он был бы закончен через неделю…

11. 27 ноября

Челлендж продолжается: пишу тебе уже одиннадцатый день, каждый раз думая, что теперь-то я высказала все. И, тем не менее, каждый день среди мыслей о тебе – а их хоть отбавляй – находится нечто новое.

Сегодня писала Лена, и каким-то непостижимым образом речь зашла о книге, которую она пообещала привезти тебе из Европы (впрочем, так же непостижимо почти все мои разговоры теперь выруливают в твою сторону). Увидев обложку, я чуть было не решилась заказать книгу самостоятельно, раз у Лены возникли проблемы с покупкой (как выяснилось позже, уже решенные). Глупо, конечно: где бы я ее взяла и как бы успела привезти в Петербург раньше Лены? Но до чего же хотелось сделать тебе подарок, который ты сам посчитал бы значимым.

Не могу ничего поделать с собой – очень люблю делать подарки. И нет ничего хуже, чем подбирать их для несентиментального молодого мужчины, интересы которого я почти не знаю.

Впрочем, раз ты отказался от участия в «Тайном Санте», а день рождения у тебя летом, то проблема вроде как и снята…

С удивлением ловлю себя на мысли, что ты переписываешься с Леной, а Асе даришь шоколадки в качестве иллюстрации к термину «délice». Позор мне: я докатилась до низменной ревности.

Ну хоть мандаринкой угостил.

Наверное, если ты посмотришь на этот бессвязный текст, то решишь, что я выдавливаю из себя фразу за фразой, обливаясь горькими слезами. На самом деле нет: возможность поговорить с тобой, пусть и в отложенном виде, оказывает на меня целебное действие. Если в течение пары недель после объяснения я ревела от бессилия чуть ли не каждый учебный день, на занятиях или после них, то теперь сорвалась только однажды, когда обнаружила свою ошибку. До полного выздоровления мне еще далеко, но теперь я хотя бы могу спокойно смотреть на тебя на занятиях без того, чтобы у меня в горле застревали, затрудняя дыхание, эти потоки откровений.

Хотя нет, вру: смотреть на тебя спокойно я не научилась. Для этого нужно нечто большее, чем не очень удачная оправа.

Потому что…

Здесь, наверное, должно быть поэтическое описание твоей внешности в стиле романов XIX века, но я со своей ужасной зрительной памятью и полным непониманием соответствующего лексикона даже на русском («греческий профиль», «орлиный нос» и т.п.) лучше не буду за это браться. От твоего лица остается ощущение одновременно почти классической красоты и какой-то волнующей неправильности. Мне трудно восстановить его в своей голове, потому что в основном я вижу его только боковым зрением. Если случайно допустить взгляд в упор, а ты в этот момент засмеешься, то пиши пропало – в лицо ударит кровь, дыхание перехватит, и мне потребуется несколько секунд, чтобы снова ухватить нить разговора. И все равно ничего не запомнится, кроме этого физического впечатления.

Я, наверное, описываю его в слишком темных красках, чтобы ты смог понять, что оно на самом деле невероятно счастливое. Видимо, из-за излишней эмоциональности мне свойственно избегать того, что может принести мне самое сильное наслаждение. Вспоминается старый детский сон, в котором мне на день рождения подарили третью и четвертую часть моей любимой книги (тогда я была уверена, что это дилогия) – я успела посмотреть картинки и похвастаться подарком всем подряд, но когда наконец взялась читать, немедленно проснулась. И другой, гораздо более поздний – я весь вечер нахожусь в толпе, но вырываюсь из нее, чтобы наконец остаться наедине с любимым человеком… и проснуться, едва увидев его лицо.

Для меня очень важно, чтобы ты не воспринимал эту сумбурную вещь как дневник страданий или историю болезни. Влюбленность в тебя совершенно перевернула мой мир, но в то же время позволила мне обнаружить красоту и смысл там, где их не было, и вернула способность криво-косо писать. Не скажу, что в этом твоя заслуга, но раз уж получилось так, что само твое существование в одном пространстве со мной внезапно обрело ценность в моих глазах, то я не могу не поблагодарить тебя за то, что ты ежедневно, осознанно или нет, приоткрываешь что-то новое о себе.

Очень надеюсь, что и этот текст что-то тебе откроет. Пожалуй, это не та книга про неисправимый оптимизм, которую ты так ждешь, но по крайней мере иногда она описывает настоящее счастье!

12. 28 ноября

До чего же отвратительно додумывать за собеседника несказанные фразы. Ловишь за ним каждое слово и мгновенно примеряешь его к тому, что происходит: ага, здесь он говорит с таким жаром, что явно не просто пересказывает задание, но и сам так думает… здесь он делает мне прозрачный намек… здесь он невольно высказывает то напряжение, в котором находится из-за моих выходок…

Начать надо с того, что у тебя в голове явно должна быть масса вещей помимо моего странного чувства, и что если бы ты хотел что-то мне сказать, то, вероятно, сделал бы это в своей манере, открыто и ясно. А ты молчишь, и мне все чаще кажется, что эта несвойственная тебе сдержанность вызвана именно моим поведением.

Скорее всего, я слишком много возомнила о себе, но в отсутствие твоего живого голоса в голове звучат сотни разных вариантов твоих мыслей, один мучительнее другого.

«Романтики думают, что с того момента, как они полюбили друг друга, они будут бесконечно счастливы, но любые отношения – это постоянная работа…» Кто-то очень самонадеянный внутри меня поверил в то, что это адресовалось мне, и готов был завопить, что я-то знаю заранее о всех трудностях, что я буду нежна и внимательна к тебе, даже когда тебе будет тяжело и ты будешь срываться; что даже в те моменты, когда я и сама буду чувствовать упадок сил и не смогу его перебороть, я ясно дам тебе понять, что это не из-за тебя…

Для этого даже необязательно, чтобы ты меня любил. Только бы не чувствовать постоянно эту стену, которую ты выстроил, чтобы меньше меня травмировать.

И какую же бестактность допустил Гоша, спросив, не у меня ли разбито сердце – повезло же мне получить задание именно с этой ситуацией. Впрочем, кажется, мне удалось отшутиться. Это уж точно метило в тебя, но ты молодец, не подал виду.

Да вообще, если подумать, все метит в тебя. Я пересказываю Асе старый мультфильм и жду, что хоть один мускул на твоем лице дрогнет – вряд ли ты его любишь. С видом толстовской Анны Павловны Шерер я рассказываю ей же про свою непонятную болезнь, вредных французов и испорченный аттестат – и в то же время слежу за тем, что ты сделаешь. Ни звука.

Лишь бы только услышать тебя, лишь бы только услышать!

* * *

Вроде отпустило.

Не то на меня так подействовало выигранное на квизе вино (всего-то один бокал), не то у меня закончились идеи, которые легко облечь в слова – а впрочем, еще с самого утра меня преследуют мысли о тебе, которые совершенно не проходят самоцензуру этого дневника.

Хочется пить с тобой то, что ты выберешь, потому что я – постыдно для человека, стажировавшегося во Франции, – совсем не разбираюсь в винах, допоздна бродить с тобой над замерзающей Невой и затанцовывать тебя на вечеринках под «Tu vuò fà l’americano», а затем, вернувшись домой, долго доводить тебя до изнеможения, слышать редкие прерывистые фразы, гладить и целовать прядь волос, падающую на лоб, и прижиматься к тебе, пряча лицо на твоем плече. Хочется приходить утром и заставать тебя еще сонным на белых простынях, приносить тебе кофе и откладывать время твоего вставания еще на час.

Пожалуй, я недостаточно пьяна для того, чтобы писать все это только для себя, без намерения тебя спровоцировать. Да, это основное, чего я хочу – чтобы, если любопытство доведет тебя до этого места, у тебя, такого аккуратного, всегда гладко причесанного и чисто выбритого сына подруги всех мам на земле хоть немного ускорилось сердцебиение и участилось дыхание, даже если я совсем тебе не нравлюсь.

Вот уж в самом деле деструктивное по своей натуре увлечение. Мне не верится ни в долгую и счастливую семейную жизнь с тобой, ни в наше многолетнее и плодотворное сотрудничество в науке или практике – только в микроскопическую возможность яркого и короткого романа, который как бы не стал разрушительным для всего устоявшегося в наших жизнях.

Пытаюсь убедить себя в том, что завтра мне будет стыдно за написанное, но и в это совсем не верится. Будь что будет.

13. 29 ноября

Скоро все кончится тем, что за нами, как за развитием сюжета «Санта-Барбары», будет наблюдать вся группа. Ася уже несколько раз могла убедиться в резких сменах моего настроения при твоем появлении и уходе, но, видимо, предпочитает не вмешиваться и не подавать виду, тогда как Лена заметила что-то неладное только сегодня – вот она, кажется, может поделиться своими подозрениями с остальными.

Меня бы это, пожалуй, только позабавило, потому что при прямом вопросе я немедленно представила бы ситуацию в комическом свете. Проучившись четыре года в безрадостном женском коллективе (читай – монастыре!), я умудрилась врезаться в первого же парня-отличника, который, конечно, умница, но далеко не подарок, а теперь больше из вредности, чем из каких-то надежд выматываю его, ходя за ним хвостиком. При слишком настырных расспросах можно было бы еще и рискованно пошутить: дескать, я вовремя выяснила, что интеллект и способность к синхронному переводу, увы, не передаются половым путем, и потому наступление на тебя пришлось резко свернуть. После этого от меня наверняка отстали бы, но тебя бы окружили дополнительным вниманием, и вот на тебя это точно давило бы еще больше.

Кажется, ты уже начал избегать моего взгляда. Я знаю это чувство, когда тебя что-то развеселило, и этим хочется поделиться со всеми – но ты обводишь взглядом группу, ненадолго останавливаясь на каждом лице, а меня будто бы проходишь резким рывком.

Бедный, сколько же тебе приходится сдерживаться, чтобы сохранить эту треклятую дистанцию. Пробовал ли ты эту тактику ранее? Сработала ли она?..

Кажется, на меня она действует совершенно противоположным образом, и ты становишься только все более притягательным. Раньше я не замечала твоей привычки подносить руку ко рту при крайнем сосредоточении; теперь же, пользуясь тем, что ты отвлекся, я не могу оторвать взгляд от твоих полураскрытых губ.

У меня в детстве было небольшое косоглазие, но теперь оно, кажется, разовьется с новой силой. Особенные чудеса акробатики приходится выделывать, когда ты садишься сзади и сбоку, а тут еще ко мне за парту подсаживается верная Лена. Тогда устроиться в удобной непринужденной позе, поглядывая на тебя – все равно что залезть на стремянку и делать махи ногами, как на физкультуре.

И при всех этих выкрутасах ты ни разу не ответил на этот взгляд, как если бы тонкая, но непробиваемая стенка вокруг тебя пропускала свет только в одну сторону.

Как же мне тревожно за тебя.

14. 30 ноября

Впервые практически нечего тебе сказать. Неужели выздоравливаю?

Мыслей о тебе меньше не становится, но они повторяются, так что записывать их смысла нет. В основном это почти физические ощущения от прикосновений к твоей коже, сожаления о временах, когда ты был более открыт и радостен, и многократный прогон встречи, которую, возможно, ты решишь назначить после прочтения.

Не свидания, встречи. Я не жду, что этот дневник завоюет тебя – в конце концов, ты не литературная премия, чтобы доставаться кому угодно даже за хороший текст.

А может, ты ничего и не решишь и не назначишь. Я и сама не представляю, как на такое отвечать.

Просто мне нравится представлять тускло освещенный бар, твое лицо без улыбки на фоне высокой спинки дивана и тонкую руку, беспокойно водящую зубочисткой по столу.

Это у Мопассана герои могут объясниться, встретившись в салоне раньше приемного часа или в саду возле бухты Сен-Мишель. А университет не располагает к откровенным беседам – да и встречи там почти закончатся через каких-то три недели.

Потом время стремительно полетит вперед – четыре занятия по синхрону, и месяц позади; потеплеет, ты снова наденешь осеннюю куртку и старые кроссовки, сменив свитер на легкие футболки, открывающие моему жадному взгляду руки; а затем будет защита дипломов и единственная возможность посмотреть на, несомненно, очень красивого тебя в строгом костюме.

Впрочем, не факт, и ты, скорее всего, придешь на нее в гордом casual, потому что ты анархист.

И тогда наступит конец, потому что с нашими мощными традициями общения в группе у нас не будет ни выпускного, ни даже простеньких посиделок. А затем, даже если я останусь в городе, на профессиональном поприще тебя лучше будет не встречать.

Дело не только и не столько в зависти или конкуренции. Мне стало тяжело находиться рядом с тобой в минуты, когда ты упиваешься работой, и, забывая о том, что это всего лишь очередной доклад, сам проживаешь чью-то речь, сперва точно копируя интонации из оригинального выступления, а затем расставляя паузы по наитию, говоря с запалом и почти итальянской жестикуляцией… «Qualis artifex pereo!»⁴

Не знаю как актер, но переводчик во мне, и без того хиленький, в этот момент погибает быстро и надолго. Все, о чем бы ты ни говорил – о продажах нефти, борьбе с малярией или новых тенденциях в образовании – теряет для меня значение, и я слышу только твой страстный голос, твое отточенное произношение, и чувствую, как во всем этом проявляется твоя единственная несомненная любовь – любовь к французскому языку.

Представь, как трудно нам было бы выносить друг друга в нынешних обстоятельствах, если бы впереди было еще два года…

15. 1 декабря

Сегодня было гораздо теплее, спасибо тебе за это.

Ты снова блистал, но без вызова, и трогательно скромничал, когда тебя хвалили. Кажется, только у тебя переходы из одной крайности в другую выглядят вполне натурально.

Вспомнила, как случайно увидела заметку на твоем рабочем столе, где ты заставлял себя «наконец» найти правила переводческой записи или чего-то подобного. Сколько там было восклицательных знаков и заглавных букв! Ты в самом деле очень требователен к себе. Может, в этом и есть секрет твоих успехов, хотя очевидно и то, что у тебя природный талант.

Никогда не могу удержаться от того, чтобы не прокомментировать это вслух, хотя моя язвительная жилка всегда делает из этого признания подколку («Если кто-то захочет подискутировать с Евгением…» – «Еще бы кто-то захотел подискутировать с Евгением!..»). Надеюсь, ты не обижаешься – это далеко не только зависть.

К слову, противостояние продолжается: сегодня ты героически отразил атаку мандаринками. Наверняка понял, что тебя пытаются подкупить! Ну и ладно, так интереснее жить (и, безусловно, вкуснее). Да и девочки довольны, и даже Е.А. что-то перепало.

Она в курсе того, что происходит, и даже знает про эти записки, а потому может замечать чуть больше, чем остальные. Сегодня даже подумалось, что она может оставить тебя после занятия на пару слов, пусть и обещала, что не будет заговаривать с тобой на эту тему. Интересно, что бы ты ей ответил? Впрочем, ты вряд ли будешь с ней откровенничать, хотя и очевидно, что она глубоко – и вполне заслуженно – тебе симпатична.

Знаешь, что еще запомнилось? Ты в своем обыкновении быстро выбежал из университета, даже (будто бы?) не заметив, что я иду прямо за тобой, скрылся из виду и снова показался на другой стороне набережной. И как бы ты ни торопился, на секунду ты обернулся на панораму, открывающуюся с самой живописной остановки в городе. Она каждый раз заставляет меня зависнуть на пару минут, но сегодня было настолько удачное рассеянное освещение, что город на несколько часов превратился в картину Клода Моне.

Если ты обернулся, значит, ты не совсем потерян.

16. 2 декабря

До того захотелось услышать твой голос, что я пошла искать в интернете твою статью, о которой ты рассказывал на парах. Как всегда, из самого серьезного научного текста я набрала подборку мемов и даже не удержалась от того, чтобы отправить один из них в группу. Я уже убедилась, что на этом моя способность работать с научными статьями заканчивается.

Статья очень любопытная, пусть и не бесспорная, но как построить на этом целый диплом, я пока не представляю. Впрочем, главное – быть лично заинтересованным в теме, а не выжимать какие-то прилагательные из многострадального Пруста.

Ребята оценили шутку, хотя, вероятно, не узнали в ней героя твоих докладов. Ты же все так же держишь оборону и ничего не отвечаешь, пока дело не касается исключительно учебных вопросов. Это становится все более интригующим…

Ну вот: все начиналось с эксперимента над собой, моей влюбленностью, усидчивостью и близорукими глазами (каждую ночь сижу с телефоном часа по два), а теперь сюда же вплетаются еще и испытания на прочность тебя самого – как ты отреагируешь на очередную лесть, более или менее удачно замаскированную под подколку? Ведь раньше это не было проблемой. На днях я сохранила себе скриншот прошлогодней переписки, где мы потешались над тем, что для тебя нужно выпустить отдельный приказ о введении дистанционного обучения («Филфак», «Восточный факультет», «Женя»), а ты будто бы соглашался и иронично утверждал, что ты – «асобенный». Эх, куда, куда вы удалились?..

Странно получается: после того случая с неудачным прощанием на остановке я не пыталась выяснять с тобой отношения, так что этот эпизод можно было бы и проигнорировать, но ты явно его помнишь и ощутимо меняешь из-за него свое поведение. Что же я задела? Что я продолжаю задевать?..

И при этом ты, выступающий за то, что конфликты в паре нужно решать обсуждением, не полагаясь на догадливость партнера, не жалуешься мне открыто на мои приставания. Если бы ты сказал об этом прямо, я, наверное, все же собрала бы остатки воли в кулак и перестала бы говорить о тебе, кроме как по делу. Как сегодня, когда нужно было упомянуть тебя в беседе, я с сожалением выбрала самый нейтральный вариант, отбросив массу шутливых… «Следует обсудить этот вопрос с Евгением Владиславовичем». Или: «А теперь слово маэстро». Или: «Что ж наш Онегин?».

Прости, во мне всегда сидит кавеэнщик, у которого случаются обострения.

17. 3 декабря

Новостей из университета нет, срочных тем для обсуждения в группе – тоже, так что сегодня я не писала в чат совсем ничего. Кажется, иногда нужно дать тебе время забыть обо мне и отдохнуть от моего внимания.

В понедельник намечается дистант – потерянный шанс оказаться рядом в коридорах университета и переброситься парой фраз на глазах у других, зато обретенная возможность беззастенчиво смотреть на тебя, не переводя взгляда. Только попробуй снова отключить камеру, как в прошлый раз!..

Угу, только попробуй, и ничего не произойдет. Одна я расстроюсь.

Уж теперь ты вряд ли станешь проводить рум-туры, как в прошлом году, когда мы всей группой следили за твоими перемещениями по языковой школе, где ты работаешь. Периодически думаю о том, что пора бы уже вычислить ее название и расположение, однако сама же себя останавливаю – иначе вышло бы как с кофейней на Фонтанке. Я придумала бы себе сотню разных причин, чтобы оказаться рядом с ней в то время, когда у тебя занятие, а там кто знает, куда бы дальше завернуло расследование… Слишком велик был бы соблазн выяснить, где ты живешь, а такое внимание тебе явно бы не понравилось.

Год назад ты обронил, что ездишь в университет откуда-то со площади Восстания, и теперь в моем воображении за тобой прочно закрепилась именно эта часть города. На нее хорошо смотреть поздним вечером, когда схлынут пробки и толпы людей – тогда из окна проносящегося троллейбуса виден нарядный проспект, немеркнущий свет в окнах ресторанов между потухшими вывесками магазинов и кофеен и бродящий по Невскому богемный люд – в основном студенты и ошалелые от красоты полуночные туристы.

Никогда еще мне среди них не попадалась знакомая красная куртка.

18. 4 декабря

Кажется, ты не обижаешься, раз снова пишешь в беседу и даже благодаришь за ответы. Солнце мое.

Наверное, если бы мне удалось добиться твоего внимания, твои слова и сообщения сохранили бы ценность в моих глазах, но уже не вызывали бы такого волнения, как сейчас. Грустно, но факт: все связанное с дорогим человеком довольно быстро входит в привычку. Зато теперь каждый обрывок мысли, каждое воспоминание о когда-то увиденном или услышанном становится невероятно и непомерно ценным, как древняя безделушка, обнаруженная на раскопках.

Ты едва упоминаешь эпизод из стажировки, когда отсталые итальянские продавцы отказались продавать тебе воду по банковской карте, а я уже вовсю разворачиваю и додумываю эту историю – у меня страсть к таким байкам и целая их коллекция из собственной стажировки. На семинаре я помогаю Гоше отсортировать таблицу с данными для диплома, а потом, возвращаясь на место, замечаю, что вы с девочками битый час болтаете о каком-то кафе, где, по твоему мнению, удобно работать – и остаюсь ни с чем, потому что пауза закончилась и надо продолжать занятие. Не переспрашивать же у Аси, о чем вы разговаривали!

Так и приходится собирать тебя по кусочкам, и не факт, что из фрагментов складывается реальная картина.

С другой стороны, кто ж ее знает, эту реальную картину… и уж точно не ты. У тебя явно окажется другое восприятие всего того, о чем я здесь пишу, и оно тоже будет субъективным. Есть вероятность, что ты ценишь в себе совсем другие качества, которые я, намеренно или нет, здесь не описываю, – и наоборот, что-то из отмеченного мной может тебе не нравиться (как не вспомнить Наташу Ростову, которую я в школе считала злой, но меткой пародией на себя!).

Ты знаешь человека, в которого я глубоко влюблена, так хорошо, как никто другой, однако и тебе может быть интересно сделать шаг назад и увидеть себя в другом свете. Очень надеюсь, что то, что ты увидишь, не ранит, а, напротив, укрепит тебя. На тебе и так столько всего, что не стоит обременять тебя лишним беспокойством…

19. 5 декабря

Есть все-таки плюсы и у онлайн-формата, особенно если залезть в настройки Зума и разобраться, как закрепить на экране видео одного пользователя. Сделано – и твое лицо передо мной на целых три часа.

До чего же ты хорош. Сегодня понимание этого почти пьянило меня, хотя на работоспособности это, к счастью, не сказывалось. Оставалось только прятать постоянную улыбку, когда она была не вполне уместна.

Интересно, осознаешь ли ты это неотступное внимание, когда поправляешь непослушную прядь волос, садишься в расслабленной позе или, опираясь на руку, делаешь случайный картинный жест? Вряд ли, все происходит слишком естественно. Возможно, именно поэтому ты сегодня и был так доволен, что не ловил на себе постоянный взгляд сбоку.

И что произойдет, когда ты узнаешь об этом внимании наверняка? Будешь ли ты контролировать каждое свое движение, как теперь контролируешь каждое адресованное мне слово и взгляд в мою сторону? Будет ли преследовать тебя беспокойство, что каждый твой жест фиксируется и оценивается, как на прокторинге, что при каждой улыбке кто-то пытается залезть к тебе в голову, что при каждом живописном повороте головы тебя мысленно раздевают?

Меня, пожалуй, такое знание могло бы напугать. Но ты мужчина, и для тебя это откровение менее опасно. В конце концов, я не могу и уж тем более не хочу ничем тебе навредить.

Мне хотелось бы, чтобы ты знал о том, какое восхищение способен вызывать, чтобы это знание придавало тебе уверенность в моменты, когда она тебя покидает, и, может быть, пробуждало в тебе и другие положительные эмоции. То, что происходит сейчас, на это не похоже, и это грустно.

…Боже мой, а ведь еще в сентябре я, слегка обидевшись за что-то на Лену, хотела соврать ей, что безответно влюблена в тебя, чтобы она зацепилась за эту сплетню и не расспрашивала меня о том, встречаюсь ли я с кем-то еще… Низко, я согласна – и обманывать попусту, и впутывать в это другого человека. Конечно, это была проходная идея, которую я не обдумывала всерьез и никогда бы не воплотила в жизнь, но она так стукнула мне бумерангом по затылку, что я уже два месяца не могу оправиться.

Так и происходит, что сначала я придумываю себе влюбленность, а затем переживаю ее на самом деле и начинаю изучать ту невинную жертву, на которую пало это проклятие.

Терпеть не могу, когда объект увлечения обвиняют в том, что он виновен в этом чувстве – дескать, если бы не его природный шарм и искусные чары, ничего бы не произошло. (Общее место в литературе XIX века!) Я знаю, что все, что я чувствую, берет корни в моем характере, воспитании и культурном бэкграунде, а затем уже применяется к тому или иному реальному человеку, которому повезло или не повезло со мной познакомиться. Однако, пусть я и засматриваюсь на многих и переживаю массу легких увлечений, редкие люди способны вызвать такие острые ощущения, от которых будет рваться все внутри и сочинятся сами собой бессвязные стихи и проза. Таких людей хочется изучать подробнее, отыскивая то, что вызвало это влечение, даже если понимаешь, что будущего с ними у тебя нет. Ты этому яркий пример.

Вот результаты моего строго научного анализа:

– блестящая эрудиция, выдающийся интеллект и совершенно незаурядный талант к самым разным видам перевода;

– сочетание рациональности с эмоциональностью и чувством юмора;

– темпераментность и угадываемая чувственность;

– соответствие моим представлениям о физической привлекательности;

– немного бунтарства, но одновременно и умение вести себя вполне конвенционально.

Кажется, похоже.

20. 6 декабря

Мои соседи по общежитию живут настолько по-семейному, что оставляют белье для стирки прямо в общей ванной.

Думаю, для тебя это довольно неожиданный поворот, хотя в этом дневнике я и без того часто копаюсь в грязном белье.

Сегодня в этой куче одежды мне попалась на глаза красная куртка. Честно говоря, не очень-то и похожая на твою – я научилась отличать ее в толпе, идущей на остановку «Университет». Тем не менее, ассоциация была настолько яркой, что я чуть было не поверила, что мы давно живем вместе.

Не уверена, что это выглядело бы соблазнительно в долгосрочной перспективе, но на пару секунд эта иллюзия меня зачаровала. Я не очень хороша в хозяйстве, но за любимым человеком мне хочется ухаживать, изучая его привычки и радуя приятными мелочами – а в быту это наверняка проще, хоть и требует более стойких чувств.

О тебе я узнаю все больше и больше – какой кофе ты предпочитаешь, сколько воды ты берешь с собой на занятия; сегодня ты даже намекнул на то, как сложилось твое поступление на бакалавриат. Тем не менее, ты все так же героически защищаешься от моих приставаний и даже не даешь угостить тебя какими-нибудь специально купленными вкусностями. Гордый.

Ну хотя бы избегать перестал, кажется. До какой-нибудь новой глупости с моей стороны.

…До чего же нудным получается любовный роман: она угощает его печеньками, подкалывает на занятиях и радуется мультикам, которые он присылает на перевод, а он умничает и делает вид, будто ничего не замечает! Просто четвертый «А». Даже у Мопассана в его романах больше экшена.

Если бы не то, что происходит в моей голове, рассказ об этой влюбленности мог бы быть очень целомудренным текстом для семейного чтения: я даже не помню, чтобы когда-либо прикасалась к твоей руке. И все же стоит мне прочитать где-нибудь трогательную сцену свидания или увидеть в кино героя, глубоко расстроенного и лежащего в неправильной, волнующей позе, как тут же возникает твой образ, и тебя хочется ласкать, утешать, чувствуя запах твоих волос и слыша, как понемногу твое дыхание становится глубже и чаще.

Каково же это, ощущать себя объектом вожделения со стороны чужого человека?..

21. 7 декабря

Меня с утра поздравили с именинами, и я отмечала этот праздник не самым праведным образом. Началось все с того, что я успела дважды поцеловаться с тобой перед самым пробуждением (надо было спешить, потому что в любой момент могла появиться Ася – даже во сне мне не дают полной свободы!), а затем поехала в университет в надежде, что ты тоже там появишься. Я не люблю дебаты, но раз это единственная возможность увидеть тебя вне занятий, ее нельзя было упустить.

И ты не подвел: в своем обыкновении явился с опозданием, когда надежды уже не было, на ходу выдал экспромт преподавателю и спрятался куда-то на самый дальний ряд, откуда наблюдать за тобой не было совсем никакой возможности – только слушать отдельные реплики. Зато позже меня ждал настоящий подарок: тебе не хватило стула, и ты, чтобы держаться поближе к дискуссии, встал у шкафа, облокотившись на него в волнующей контрапостной, почти давидовской позе; рука была особенно похожа. Нет, ты явно не делаешь это нарочно, пусть и замечаешь мой взгляд, как сегодня на лестнице – слишком естественно все это выглядит.

Честно говоря, я боялась, что мне доведется спорить с тобой, но, к счастью, обошлось. Я и без того увязала в собственных мыслях и путалась в словах, а тут наверняка совсем бы заглохла. Да и твой аргумент трудно было опровергнуть.

Да, в этом тексте я слишком редко упоминаю о том, что ты думаешь и говоришь, концентрируясь на твоей внешности и холодном и методичном сопротивлении моим наступлениям. Но ты не мраморная статуя, у тебя есть голос, за обволакивающими звуками которого я порой не успеваю улавливать содержание твоих мыслей. В то же время то, что ты произносишь, часто кажется мне неправильным, неподходящим или же абсолютно верным, но крайне неудобным. В эти минуты я одновременно теряю иллюзии, которые питаю на твой счет, и радуюсь тому, что влюблена в живого непредсказуемого человека, который существует не только в моем воображении и полностью в него не укладывается.

Живого и настолько непредсказуемого, что я даже не уверена, прочтешь ли ты этот дневник или же сразу удалишь, решив, что в твоей жизни и без того много беспокойств.

Уже просчитала несколько вариантов твоих действий после получения этого файла, но все они кажутся одинаково вероятными… как и то, что ты изобретешь еще один. И все равно, сколько раз я бы ни прокручивала в голове встречу, реальная была бы ценнее – каким бы ни был ее исход.

22. 8 декабря

В своем обыкновении не могу обойтись без приключений, особенно в путешествии. Я уже была на полпути к Ладожскому вокзалу, откуда через час у меня отходил поезд в Москву, когда мой телефон минут на двадцать впал в кому, а очнувшись, стал ощутимо сбоить. За это время я успела понять, что сяду в поезд и без электронного билета, но не знаю, куда ехать в Москве – а самое обидное, что я наверняка потеряю семь последних заметок, которые не успела переслать себе в соцсети.

Вероятно, это небольшая потеря для человечества, однако сейчас для меня это было бы серьезным ударом. На данном этапе основная ценность моего чувства к тебе именно в том, что оно позволяет высказать многие мысли и тем самым сохранить их на будущее. Я заметила, что с большим трудом восстанавливаю в голове воспоминания о предыдущих влюбленностях и, к стыду своему, даже не помню свой первый поцелуй, тогда как все события, связанные с актуальными чувствами, вспоминаются мне с мельчайшей точностью. Ну а потерять целую неделю увлечения тобой было бы очень болезненно…

Сейчас, когда мысли о тебе занимают такое несоразмерно большое место в моей жизни, мне страшно представить, что через несколько лет я буду помнить только пару сценок с твоим участием, какую-нибудь яркую фразу и один поворот головы. Если я и верю в вечную любовь, то точно не в моем случае.

Остается одно – законсервировать то, что получилось, наклеить на банку этикетку с годом и убрать ее в холодильник.

23. 9 декабря

Сегодня весь день на ногах. Хорошо и спокойно, но не могу перестать проверять почту и беседу группы. Когда увидела, что ты просишь у преподавателя дополнительное задание – невольно улыбнулась.

О тебе стараюсь не говорить, хотя это и трудно.

24. 10 декабря

Нет, не вспоминать о тебе не получается даже тогда, когда мне очень хорошо. При этом я практически уверена, что с тобой мне бы не было так комфортно и спокойно – кажется, было бы слегка безумно, местами тяжело, а местами ошеломительно счастливо.

25. 11 декабря

Два дня писала всего по одному-двум абзацам, и сейчас не представляю, что и выдавить, чувствуя себя почти полностью исцелившейся. Впрочем, завтра все наверняка снова поменяется, особенно если ты будешь в хорошем настроении.

И сейчас мне очень приятно и тепло думать о тебе, но твой образ почему-то распадается на куски – так иногда приходится прикладывать усилия, фокусируя взгляд на предмете, чтобы усталые глаза не разъехались в стороны и предмет не раздвоился. Удается вспомнить по отдельности фрагмент лица, узор на футболке, голос, но все это совсем не держится вместе.

Будет очень здорово, если это увлечение так и пройдет, не затронув тебя всерьез. Я уже сейчас считаю, что все было не зря: в лице виртуального тебя, умного и скептичного, я обрела замечательного адресата эпистолярного романа, а вместо ответной реакции мне достаточно представлять твое лицо во время чтения.

Ну все, написала, и теперь перед глазами нарисовался Грибоедов из фильма, со смесью страха и отвращения глядящий на письмо из Персии. Наверное, в желании дать тебе прочитать этот текст есть что-то садистское.

…Стало интересно, сколько узоров на твоих футболках я все же вспомню. Темно-синяя с утками, светлая – не то розоватая, не то оранжевая – с орлами, черная с египетскими мотивами, зеленая с какими-то пальмами. И свитер, тоже зеленый, но без рисунков.

Чем-то не тем я занимаюсь на парах.

26. 12 декабря

Я неисправима.

В свое оправдание скажу, что мне сегодня в самом деле нужно было ехать в центр после занятий. Почти не нарочно я зашла в один автобус с тобой, а потом просто встала на удобное место. Кто же виноват, что оттуда так хорошо было видно тебя!

Был еще и спортивный интерес: заметишь ли ты меня, если ты занят чтением? Да еще и без очков… силы небесные. Последнее легко объяснить – я и сама помню, как неудобно ездить в них зимой в автобусе, когда стекла сначала запотевают, а на улице снова замерзают… но черт возьми, до чего же ты был привлекателен!

Интересно, какой у тебя минус: ты работаешь за компьютером только в очках, а при письме иногда их снимаешь, низко нагибаясь над листом, однако сегодня ты без видимого напряжения читал без них на довольно большом расстоянии. Можно было предположить, что меня ты не разглядишь.

Разглядел, еще и дважды! И, кажется, остался недоволен.

Ты не представляешь, в какой эйфории я затем пробиралась через сугробы. Впрочем, я подозреваю, что если ты когда-то был влюблен, то и сам переживал это достаточно ярко.

Не могу поверить, чтобы с тобой этого не случалось. Слишком безоглядно ты отдаешься своим эмоциям – вот и сегодня хохотал от души над своим заданием.

И в то же время теперь ты стал тщательнее фильтровать то, что рассказываешь о себе – видимо, чувствуешь, что я собираю все это по кусочкам. Прости меня, но я от этого не откажусь – мне нужно чем-то заполнять вакуум между нами.

Ну в самом деле, сидеть друг напротив друга по пять минут, перебросившись только приветствием (очевидно, вынужденным), – это немного странно. Конечно, у меня был знакомый, с которым мы летали в Минск и обратно с десятичасовой пересадкой в Москве и за все это время обменялись от силы десятком фраз, но это скорее исключение из правила – слишком уж он был неразговорчив. Ты этим не страдаешь.

Вроде ничего не происходит, а все равно кажется, будто ты напряженно ожидаешь какой-то крупной атаки с моей стороны. Очень интересно знать, какой ты себе ее представляешь!

27. 13 декабря

Оказалось, тебя не так и сложно разговорить, раз ты выдал сегодня в чате целую лекцию о барах Петербурга. Смешно и немного печально.

Как бы ни был велик соблазн, идти дежурить в бары на Некрасова, чтобы там случайно встретиться с тобой, я не готова – это все-таки не кофейня. Можешь выдохнуть с облегчением.

Интересно, что даже здесь я не могу удержаться от желания поддеть тебя. В университете это уже выходит из-под моего контроля («Он протягивает преподавателю листочек, из которого исходит сияние… Все думают, что это? А это его отчет о практике!»). Хорошо, что ты не Гоша – тот бы жестоко обиделся при первом же подобном намеке!

И чего я добиваюсь? Того, что ты сорвешься, как сегодня (пусть и не на меня)? Явно нет, меня бы это глубоко ранило. Наверное, это просто редкий случай обратиться непосредственно к тебе так, чтобы это слегка затронуло тебя и не выглядело слишком странным в глазах остальных. Да что там слегка! Я чувствую потребность говорить с тобой, цеплять тебя за живое, считай – до крови, чтобы только увидеть, как меняется твое лицо, и ощутить, что я жива, что я существую хотя бы на периферии твоей вселенной.

И какая разница, что думают остальные? Либо они до того невнимательны, что не замечают очевидного, либо достаточно тактичны, чтобы не подавать виду.

Сегодня мне снова казалось, будто что-то изменилось – пару раз я даже поймала твой взгляд (ого, какое событие, Мопассан посвятил бы этому целую страницу!). Правда, мне чего только не кажется – сегодня же я всерьез задумалась, что, может быть, девушки и вовсе тебя не интересуют. Впрочем, не все ли мне равно, если на твою влюбленность я не претендую… практически.

Прости меня: я строю сотни разных догадок, от правдоподобных до самых фантастических, и примеряю их к тебе, вместо того чтобы просто поговорить с тобой по душам. Но написать тебе короткое сообщение значительно сложнее, чем исписывать каждую ночь по несколько страниц заметок в телефоне – ведь там ты ответишь сразу!

Ну не будешь же ты месяцами держать сообщение непрочитанным. Сам говорил, что это дурной тон.

Ты об этом говорил, ты однажды упомянул, ты давным-давно написал… Выглядит так, будто я разработала нейросеть и обучила ее на всей доступной мне информации о тебе, а теперь пытаюсь с ней переписываться и получаю ответы не то от тебя, не то от какого-то киборга с машинной озвучкой.

Вот такой метафоры у Мопассана точно не будет.

28. 14 декабря

Ну и день сегодня – из-за отчетов по практике голова идет кругом. Кажется, непроста мне сегодня снилось, как мою руку давит снегоуборочная машина, метафора университетской бюрократии.

Правда, до этого мне снился и ты: твое неожиданное появление чуть ли не в моем общежитии и заговорщицкая улыбка, а сразу затем непередаваемое ощущение счастья, от которого я чаще всего сразу просыпаюсь.

Никогда сны не заходили дальше поцелуев, хотя я совершенно точно знаю, чего от тебя хочу. Но это не только физическое притяжение: мое самолюбие требует возможности появиться с тобой где-нибудь – не на манер сладких влюбленных парочек, но все же вместе, – и с гордостью говорить о тебе как о своем молодом человеке, пусть даже сохраняя в университете вполне формальные отношения.

Подозреваю, что, если бы между нами и возникла эмоциональная близость, мы все равно сохранили бы некоторую дистанцию просто из-за разницы привычек и характеров. Впрочем, так сложнее друг другу надоесть.

На днях снова убедилась в том, как важно для меня проявлять инициативу в построении отношений. Со мной познакомился случайный прохожий, а затем принялся излагать мне очень скучные и банальные замечания о моей внешности – впрочем, у него хватило такта не навязываться. Кажется, он хорошо воспитан, но не очень умен, а в моих глазах это приговор.

Интересно, выглядят ли мои излияния со стороны таким же набором штампов, как тот, который использовал этот несчастный повар? Я, как могу, стараюсь этого избежать и часто вспоминаю пассаж из моего любимого Джерома:

«Теперь представьте себе человека, который, объясняясь в любви, принципиально ни на шаг не отступает от правды, не говорит ни одного комплимента, не позволяет себе никакого преувеличения и щепетильно придерживается фактов. (…) Прижимая девушку к своему сердцу, он объясняет ей, что носик у нее хотя и пуговкой, но симпатичный и что ее глаза, – насколько он может судить, – кажутся ему соответствующими среднему стандарту, установленному для органов зрения.

Может ли подобный поклонник выдержать сравнение с человеком, который скажет той же девушке, что лицо ее подобно только что распустившейся пунцовой розе, что волосы ее сотканы из залетного солнечного луча, плененного ее улыбкой, и что глаза ее – две вечерние звезды?»⁵

Кажется, это я. Я осыпаю тебя эпитетами и тут же стараюсь снизить градус, говоря о тебе что-то менее приятное или утверждая, что это мое субъективное мнение, которое может не соответствовать действительности. Надеюсь, что это не слишком тебя ранит.

Да и непонятно, кому я подкладываю эту ложку дегтя – тебе или самой себе, чтобы не увлечься еще сильнее. Потому что твой шарм настолько силен, что заставляет подвергать сомнению – нет, не твои недостатки, но их значимость.

29. 15 декабря

Кажется, эксперимент понемногу подходит к концу. Я не стала меньше тобой восхищаться и меньше отвлекаться от работы из-за мыслей о тебе, но повторять одно и то же я не люблю, да и читать это будет скучно.

Поэтому только коротко скажу, что я сегодня заметила и оценила твою новую рубашку с футболкой (которые, скажем в скобках, не раз уводили мои мысли в сторону от докладов) и уловила запах твоего одеколона, да так, что чуть не закружилась голова. Интересно, откуда у меня такое стойкое физическое притяжение к тебе?..

«Оттого, что мы созданы друг для друга», ‒ пропищала бы среднестатистическая героиня романа моей любимой эпохи. «Оттого, что нас свела судьба». Тьфу, какая банальность! Хотя так просто от этой мысли не откажешься ‒ как не поверить в то, что мы с тобой встретились волей неизвестного водителя петербургского трамвая? Стоило ему на своей древней громыхающей развалине проехать под окнами школы, где ты сдавал ЕГЭ ‒ и готово, семнадцатилетний вундеркинд получает за аудирование ноль баллов и с горя идет в заштатный вуз на язык, который не выбирал. (Прямо-таки вижу, как ты в ярости срываешь с себя наушники!) Не случись этого, ты наверняка поступил бы в магистратуру гораздо раньше… и до чего проще жилось бы тогда нам обоим.

Сегодня купила флешку, на которую сохраню эти заметки. Не слишком дорогую, но и не совсем простенькую, чтобы у тебя не было соблазна сразу выбросить ее, не открывая. Зная, как ты любишь читать с листа, можно было бы сразу распечатать текст, но так легко поставить тебя в неудобное положение, если вдруг эту папку кто-то заметит. Мне самой кажется, что такое чтение не должно тебя скомпрометировать, но люди относятся к этому по-разному.

Изначально я планировала отдать тебе дневник перед перерывом на каникулы, но теперь вдруг выяснилось, что в январе, вероятно, придется вернуться на экзамены. Хороша же я буду, если тебе будет некомфортно находиться со мной в одном классе, зная наверняка, как я тебя рассматриваю.

Я-то ладно, мне уже заслуженно поставили за синхрон самую низкую оценку в группе, но твоей успеваемости это беспокойство коснуться не должно. Ты настолько одарен, что относишься к тем людям, за работой которых можно наблюдать вечно (ровно как течет вода и горит огонь), и если что-то вдруг пойдет не так, все это заметят.

Черт, опять звучит как нытье. Пора признать, что сравнивать себя с тобой бесперспективно: может быть, ты умнее меня, может, одареннее или трудолюбивее, а может, тебе вдобавок ко всему этому еще и больше везет. Пока я сопоставляю свои результаты с твоими, картина получается неутешительной: во многом ты меня превосходишь, а то, в чем ты разбираешься хуже, кажется мне несущественным, поскольку для тебя это неинтересно. Так образуется замкнутый круг, и все, что мне останется в итоге – это смотреть снизу вверх на твой пьедестал.

Так тоже не пойдет: таким образом можно лишиться последнего уважения как с твоей, так и со своей стороны. Ну а если ты не будешь меня уважать, то и этот дневник окажется для тебя совершенно бесполезным. А зачем тогда было его вести?..

Уже и забыла, что начинала вести его для себя.

30. 16 декабря

Сегодня в гостях у родственников обсуждали «Онегина», отрывки из которого проходит мой племянник. Очень долго боролась с искушением отправить пару цитат про Евгения в беседу группы, но все же удержалась – хватит уже поддевать тебя по поводу и без!

Я ощущаю твое присутствие почти постоянно – не только в книгах, но и в запахе домашнего ароматизатора, который я купила еще до той истории с мандаринами, в надписях на упаковке соуса «вкус Италии на вашей кухне», в каждом встреченном человеке в накладных наушниках… Не знаю, что было бы со мной, если бы я случайно увидела тебя вне университета. Помню, что раньше такие краткие встречи (и не встречи даже, а секунды, в которые дорогой мне человек, скажем, проходил мимо окна моего автобуса) производили впечатление галлюцинаций и запоминались на долгое время.

Не знаю, чем все это закончится, но то, что воспоминания о тебе останутся надолго, совершенно точно. Влюбиться в тебя было очень глупо, но, видимо, мне нужен был такой блестящий и недостижимый объект восхищения, в чьем слегка прищуренном взгляде, так редко устремленном на меня, я бы читала вызов, а в уголках сжатых губ и легком подрагивании руки – скрытое беспокойство и неуравновешенность.

Ну вот, я, как автор той рассылки, которую мы переводили пару недель назад, рассыпаю по всему тексту «но» и «хотя». Еще немного, и отрывки из этого текста можно будет давать в учебнике грамматики в разделе «обстоятельства уступки». Но (!) что делать, если все мое увлечение только из них и состоит? С тобой сложно было бы ужиться, я не разделяю твои интересы, ты занят во всех смыслах этого слова…

…но.

31. 17 декабря

Удивительно, но я скучаю по тебе.

Это при том, что при встрече мы вряд ли обменялись бы парой слов и старались бы не смотреть друг на друга. И все равно возможность услышать твой голос, даже когда ты вероломно садишься за заднюю парту, дорогого стоит.

Семестр не успел завершиться, а я уже скучаю по нашим морозным посиделкам в Катакомбах на большой перемене, долгому ожиданию преподавателя под дверью в бесконечном коридоре Высшей школы и поискам палки-окнооткрывалки в соседних кабинетах. И во всем этом есть ты, ведь за все время я не помню, чтобы ты пропустил хотя бы один учебный день.

Собственно, когда ты однажды опоздал на половину пары, отказалась работать даже аппаратура в лингафонном кабинете.

Я скучаю по твоей манере разлиновывать карандашом поля на обратной стороне распечаток – тестов по английскому языку для твоих учеников; прямому и быстрому почерку, который я вижу только издалека; зеркальному яблоку на крышке ноутбука, святая святых всей твоей работы; загадочному листку бумаги, спрятанному в футляре под двумя салфетками для очков, черной и красной; убитым осенним кроссовкам и зимним туфлям, шнурки которых ты подолгу завязываешь, давая мне надежду на то, что я успею одеться раньше тебя и встретиться с тобой еще раз у турникета…

Сколько же всего я успела запомнить за эти два месяца. Такую энергию да в благое русло…

(конец исходного файла)

32. 27 декабря

Десять дней прошло, а ничего не меняется.

Теперь я совсем не верю в то, что мне удастся тебя добиться, но не могу перестать об этом думать. Удивительно, ведь я до сих пор вижу, как некомфортно нам было бы с тобой.

Видимо, ты мое проклятие, наказание за Д., А., еще одного Д., И., А., В. и даже J. (а может, еще кого-то, о ком я не знаю) – всех тех, кто безуспешно проявлял ко мне интерес или влюблялся в меня, но затем чувствовал охлаждение с моей стороны.

Впрочем, к сожалению, я тоже твое проклятие: можно по-разному относиться ко влюбленности в себя, но тебя она явно беспокоит. Вот такие взаимные чувства.

Нет, ты недосягаем, раз у тебя хватило силы воли на то, чтобы не читать посвященный тебе текст. Конечно, я сама все испортила, подбросив тебе флешку с файлом прямо на занятии. Это выглядело красивым романным ходом, достойным Мопассана (пока ты выходил, я положила флешку на твою тетрадь – как можно было не догадаться, что это предназначалось для тебя?), а оказалось непосильной загадкой даже для твоего интеллекта. Это еще ладно, но вот то, что ты, уже пролистав файл, во всеуслышание объявил: «Мне не удалось установить, чье это», – стало моим полным позором.

Не удалось – или же это был блеф? Ты оставил флешку на столе преподавателя, но догадался ли скопировать ее содержимое себе на ноутбук?

Мама ехидно предположила, что на первую страницу нужно было поместить твое фото в окружении сердечек. Как говорилось в известном сериале, «если мой труп найдут в доме, на фасаде которого будет твоя фотография, даже у Скотланд-Ярда возникнут подозрения».

Пришлось прождать два страшных, невозможных, непосильных дня – а потом, не сдержавшись, написать тебе и увидеть, что ты просто ничего не понял. А уже поняв, ты разразился монологом. Что там «вы мне писали, не отпирайтесь!» – мне не читали таких нотаций с момента, когда я заперла в коридоре учительницу английского!

А знаешь, я перепишу твое сообщение слово в слово. Держу пари, что ты в дальнейшем удалишь нашу переписку, чтобы ничто не напоминало тебе об этом печальном эпизоде, но текст слово в слово останется здесь – первое и единственное свидетельство того, что у тебя есть собственный голос, который может и должен звучать без призмы моего восприятия. Дьявольский аккорд! и мраморная статуя затягивает: «Дон Джова-а-а-а-нни»!

Не думаю, что это была бы хорошая идея. Я напоминаю, как сказал еще во дворе, что состою в отношениях, и между нами с тобой ничего быть не может. Секретов между мной и моим любимым человеком нет. Никаких. По крайней мере, за себя я могу точно ручаться.

Мне кажется, будет лучше и разумнее максимально сократить контакт между нами и ограничить его исключительно учебой и университетскими проблемами. Я и так прилагаю для этого все усилия и жертвую общением с ребятами в группе. Поверь, я понимаю, как тебе сейчас нелегко. Это очень неприятно. Но я не представляю, что я могу сделать еще, и не думаю, что вообще должен что-то делать. Для меня вся эта ситуация становится некомфортной.

Максимум, я могу дать совет: пожалуйста, поговори с кем-нибудь близким, с кем-то, кому ты доверяешь. Обматерите меня и обругайте вместе, превратите это в смех. Желательно с бутылкой вина. Поначалу смех будет горьким, но, поверь, с каждым разом будет легче. Переживать это все в одиночку гораздо сложнее.

Учиться осталось не так много времени. Следующий семестр мы вообще вроде занимаемся раз в неделю. Неразделенная любовь – это больно, но это надо пережить.

Обругать тебя и посмеяться над всем произошедшим… Кажется, это был бы дельный совет, но беда в том, что мне не в чем тебя обвинить. Неужели в том, что в твоей душе любопытство и самолюбие в кои-то веки перевесила осторожность?..

Какая же это благоразумная анархия.

33. 19 января

Каникулы проходят своим чередом, а я понемногу выздоравливаю в отдалении от тебя – как физическом, так и мысленном.

Правда, полностью дистанцироваться от тебя еще не получилось. Сегодня ночью ты читал мне инструкции по домофону, как пройти к тебе в квартиру (ох уж эти запутанные питерские парадные!): нужно было подняться на лифте на седьмой этаж, затем пройти пешком еще два, потом обратиться к соседу-художнику, который чистит снег на крыше… Неудивительно, что после всего этого я так до тебя и не добралась – может быть, тоже увлеклась расчисткой снега. Такой вот принц в высокой башне.

Что же, осталось недели три, и наступит самое сложное испытание – последний семестр. Если твой смех не добьет меня за два месяца, то уж точно сделает меня сильнее. Уже сейчас я окрепла до того, что начала отличать реального Евгения Лужина от героя этого внезапно получившегося романа, и теперь, когда пишу «ты», имею в виду скорее второго. Как у Роулинг, дневник стал крестражем, однако я попыталась вложить в него не только частицу своей души, но и кровь и плоть другого человека, чтобы он мог ожить в том же виде спустя долгое время.

Удалось ли это? Трудно сказать. Знать бы, сможет ли незнакомый с настоящим тобой человек увидеть так же живо молодого мужчину, похожего на мальчика, в расстегнутой куртке и накладных наушниках, оперевшегося спиной на поручень автобуса и погруженного в чтение.

Если сможет, значит, такого обладания тобой мне будет достаточно.