Kitobni o'qish: «Приключения ветеринарного врача»
ВВЕДЕНИЕ
Самая удивительная и добрая профессия на Земле – ветеринарный врач. В ней непременно должны соединяться две составляющие: сама работа и образ жизни. Потому что мы в своей профессии находимся 24 часа в сутки – даже если мы физически не на работе, она живет в нас. По-другому не бывает. И спустя годы у каждого врача в рюкзачке за спиной накапливается множество интересных историй, которыми хотелось бы поделиться. Но…
Как это сделать? Просто описать неординарные случаи? Для читателя это будет не очень увлекательно. А если немножко пофантазировать и пригласить его путешествовать в свой слегка перевернутый вверх тормашками мир? А впрочем, все истории моих лохматых пациентов – настоящие. И даже кот Кекс – мой. А что из этого получилось – судить вам!
ЕКАТЕРИНА ЧЕУЗОВА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Наверное, было так – Бог посмотрел на свои творения сверху вниз и сказал: «Каждому разумному существу повелеваю иметь Душу. Душа будет обретать собственное тело при отделении от родившей его матери, а покидать, когда плоть окаменеет». Сказать-то сказал, но не уточнил, как это будет происходить в реальной жизни. Душа человека автоматически переходит к человеку, собаки к собаке, змеи к змее, и далее – все по порядку? Почти как в легендарной таблице Менделеева. Почему Менделеева? Да потому, что там все разложено по полочкам, и даже пронумеровано, чтоб не дай Бог какой-нибудь элемент не перепутал ячейки. И не перебрался спросонья случайно к соседу.
Да только не придумал Бог ни системы, ни таблицы. И стали Души путаться. То в дупло старого дуба влезть попытаются, то облаком притворятся, а то и вовсе с перепугу в землю внедриться надумают… А дальше кому как повезет. Куда лететь? Куда плыть? Куда деваться? Бог так и не уточнил.
И решила одна самая сообразительная Душа созвать всеобщее собрание, на котором постановили: как освобождается одна Душа из тела, коли она почти безгрешна, пусть летит к первому же новорожденному, появившемуся на этот Свет. А чей это детеныш будет – человеческий или звериный – все равно… Вот и селятся с тех пор Души в ком хотят. Потому и встречаются порой кошки с мудрым человеческим взглядом и люди, бездумно глядящие на луну в ночь полнолуния.
…Сколько себя помню, я летаю во сне. Нет, не каждую ночь. Интервал между полетами может составлять месяц, а может годы. А еще почему-то говорят, что «парит» по ночам только растущий организм. Выросший взлететь не сможет. Отлетал свое. От тяжести, что ли? Только я-то летаю! Летала в пять, в десять… И сейчас, когда мне уже чуть-чуть «плюс», летаю иногда тоже. И всегда это происходит одинаково. Я от кого-то удираю, потом, оглядываясь на погоню, обязательно ухмыляюсь, приговаривая: «Не догонишь – смотри, как умею!» Затем отталкиваюсь от земли и начинаю делать такие пассы руками, будто это не воздух, а вода. И чем активнее я отталкиваю воду, то есть воздух, тем быстрее плыву, вернее лечу. Причем летаю всегда на средней высоте – там оптимальная скорость.
Ниже забора и выше крыш мне отчего-то не летается…
Мой компактный организм завершил свое формирование годам к двадцати. Так отчего же мне до сих пор не ходится и даже не бегается по земле, а тянет в небо? Может, до того, как стать особью женского пола, я была птицей? Ну а что? Тоже неплохо. Одно беспокоит: во время очередного полета я боюсь столкнуться с такими же пернатыми, как и я. Поэтому тщательно облетаю их при встрече. Если встречаю.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Я лежу на верхней «боковушке» компактного плацкарта. Время близится к полуночи. Прикрыла окно, сумев с трудом дотянуть сверху до середины рамы плотную резиноподобную шторку, а низ подпереть дырявым матрасом неопределенного цвета и возраста. Интересно, на какие бицепсы рассчитаны эти «затемнители» окон? С большим усилием (а если объединиться, скажем, по двое-трое, то процесс пойдет быстрее) надо подтянуть эту «шторку» к самому низу окна и умудриться как-то зафиксировать ее. А если фиксация сразу не задалась, то «затемнение» со скоростью реактивной ракеты летит назад вверх. Если очень постараться, то попытки с десятой может что и получится…
Сегодня мне повезло: я умудрилась самостоятельно дотянуть упирающуюся материю до середины окна, затем ниже, еще ниже и ловко прижала ее матрасом. А сверху привалилась сама, чтоб тяжелая занавеска не сбежала обратно. Теперь можно и поспать. Завтра волнения, переживания, неизвестность…
Я – молодой специалист. Месяц назад получила заветные корочки – итог пятилетних усилий и трудов. Профессия, приобретенная в институте, меня всегда привлекала – называю себя кошкиным доктором. А если верить диплому, я ветеринарный врач. Именно врач, а не ветеринар, что в переводе с латыни дословно обозначает «вьючное животное».
Я все же не оно, а Доктор, хоть и для животных. Мой диплом не красного цвета, а более распространенного синего, но от этого факта он для меня не менее ценен. Во время учебы присмотреть себе тепленькое местечко, как сделали многие мои более продвинутые однокурсники, я, увы, не успела и решила поехать куда-нибудь. Так сказать, хлебнуть жизни.
Хлебать так хлебать, и я, крепко зажмурившись, ткнула пальцем наугад в список мест, жаждущих заполучить меня в качестве молодого специалиста. А открыв глаза, обнаружила, что кончик указательного пальца лежит как раз на середине населенного пункта с романтически-интригующим названием «Кузьминка».
Не успела я произнести это слово и пяти раз, смакуя каждый звук, привыкая к нему, как за спиной пронесся «метеорит».
Он упал рядом, выдохнув при этом в самое ухо залпом:
– Дашка! Калитина!
Мое тело самостоятельно повернулось на этот вопль и непроизвольно отдало честь:
– Я!
И тут же в меня автоматными очередями застрочило:
– Ты как? Куда решила? А я в городе остаюсь! Папан связи прокрутил и приткнул в тепленькое местечко – буду на областном рынке в лаборатории ветеринарным врачом работать! Блеск!
Из моей подруги Ольги, толкаясь и постоянно перебивая друг друга, вылетали одновременно фразы, слова, междометия и даже целые предложения. Они летели прямо в меня, молниеносно отскакивая, врезаясь в противоположную стену и отскакивая снова. Когда у словесного пулемета Оленьки закончились патроны, я, получив таймаут в несколько секунд, успела все же вставить:
– Кузьминка. Я еду в Кузьминку!
Ольга, быстро справившись с мгновенным оцепенением, заинтригованно затараторила вновь:
– Это что? Пригород, райцентр?
На что я (не надо аплодисментов!) с гордостью ответила:
– Это такая ма-а-а-аленькая деревушка. А до ближайшего райцентра около ста километров. Все!
Пригвоздила без пулемета лучшую подругу к стене. Она вдруг как-то странно замерла, открыв рот. Я, с интересом глядя на нее, засекла время. Одна минута, вторая, третья… Ну хоть бы рот закрыла, а то ведь не зря люди предупреждают насчет любопытной мухи. На всякий случай я все же осмотрелась вокруг, не жужжит ли кто. Жужжания поблизости не наблюдалось.
Я Ольгуню, конечно, понимала – мы с ней девушки сугубо городские. Понятие «деревня» у обеих ассоциировалось разве что с дачей. Мы считали, что в сельской местности живут какие-то совсем особенные, удивительные люди, почти как инопланетяне. Поэтому реакция моей подруги была абсолютно ясна: надо же, человек, которого она знает с детства, собрался полететь практически на другую планету или галактику, чтобы у братьев по разуму лечить зверье.
После того, как Ольга все же вышла из ступора, первым жестом, продемонстрированным ею мне, был указательный палец, приставленный к виску, который медленно поворачивался вдоль своей оси… Дальнейшее я опущу. Скажу лишь, что в конечном итоге поехала в эту далекую и загадочную Кузьминку. Судьба поволокла меня за собой применять мои институтские, почти полностью теоретические познания в лечении деревенских кошек и собак. Или кого покрупнее.
Это было лето 1988 года. …Под монотонный стук колес приходит полное расслабление, и веки постепенно наливаются свинцовой тяжестью. Я засыпаю. И вдруг – грохот, звон разбитого стекла и резкое торможение поезда. Мое тело срабатывает молниеносно, быстрее засыпающей головы. Я машинально хватаюсь за какую-то выпуклость и лишь чудом не сваливаюсь вниз.
Когда все стихло, и суматоха слегка улеглась, выяснилось, что поезд ради забавы обстреляли местные недоросли. Увесистые камешки весьма метко попали в кабину тепловоза, в купе к проводнику нашего вагона и в мое окошко, прострелив в нем солидную дыру. И лишь благодаря «занавеске», заблаговременно сооруженной с большим усилием, многочисленные осколки стекол не свалились на мою грешную голову…
Состав останавливается. Разбуженные и напуганные пассажиры как муравьи выбираются из подверженного «бомбардировке» поезда. Я следую их примеру, машинально прихватив свою единственную сумку, где лежат документы и вещи, и привычно водрузив ее на правое плечо. Вдруг воцаряется необычная тишина. Слепая. Глухая. И – непонятная. Кажется, что даже воздух внезапно замер на полуслове.
Я выхожу наружу, вдыхаю июльский жаркий аромат и бреду бездумно вдоль остановившегося состава.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Я шла и шла, абсолютно не замечая, что вагоны остались далеко позади. Ощущалась какая-то отрешенность. Это отчего-то со мной иногда случается. Вдруг немного в стороне я увидела какой-то странный свет с сиреневым оттенком. Любопытство в моем случае всегда берет верх над осторожностью и благоразумием. Словно завороженная, я побрела туда. Когда казалось, что до сиреневой загадки осталось всего пара километров, я вдруг уперлась в стену.
Как интересно: стою посреди поляны, а передо мной тяжелая каменная дверь, ведущая в… «Так-так, а за дверью ничего нет? – пронеслось молнией в моем озадаченном мозгу, – А зачем тогда дверь? Как зачем? Двери создают для того, чтоб их открывать или закрывать. Раз МОЯ дверь закрыта, значит, можно ее открыть!» Что я тут же и сделала, совершенно не задумываясь над тем, что это может быть ЧУЖАЯ дверь и чем может обернуться мое неуемное любопытство.
От небольшого касания ладони массивное сооружение плавно раскрыло свои объятия. «Ну и ну, – подумала я, – как легко и бесшумно отворилась эта каменная глыба!» Изнутри полился тот самый сиреневый свет. Он был таким теплым и гостеприимным, и так манил, так манил… Я, опять же особо не утруждая голову и игнорируя здравый смысл, уверенно устремилась внутрь. И… Ничего не увидела, кроме той самой поляны, на которой только что была. А дверь за моей спиной тяжело вздохнула и медленно, словно удав на привязи, самостоятельно закрылась.
«Интересно», – помню это единственное слово, тупо пульсировавшее в моей голове. Ничего не понимая, я смотрела и не верила в то, что видели мои глаза. Я стояла на том же месте, где еще совсем недавно мой злополучный поезд был обстрелян несносными мальчишками. Только поезд отчего-то выглядел совсем иначе: вместо привычной цепи облезлых, цвета усыхающего болота, громоздких, железных, скрипучих монстров-вагонов, передо мной стоял совершенно потрясающий, будто с картинки, кукольный состав. Вагоны были разноцветными, абсолютно немыслимых и неописуемых оттенков, которые наносились на них каким-то очень веселым художником. Вместо привычного железа вагоны состояли из сплава, похожего на что-то среднее между пластиком и стеклом. Предводителем этих чудо-вагончиков был венец человеческой мысли, элегантности и совершенства, который ни тепловозом, ни электровозом не назовешь. Это было нечто, напоминающее одновременно ракету и подводную лодку, стоящее на маленьких зубчатых колесиках.
На этом мои умозаключения бесцеремонно прервали:
– Девушка!
«Это мне, что ли?»
Миловидная проводница в сногсшибательном элегантном костюме, словно только-только сошедшая с подиума, обращалась действительно ко мне, поскольку рядом больше никого не наблюдалось.
– Девушка! – вновь окликнула красавица. – Что же вы стоите? Сейчас поезд тронется. Заходите в вагон. Или хотите, чтобы уехали без вас?
Без меня? Нет, не хочу! Я в одно мгновение взлетела по удобным чистым ступенькам и вошла внутрь. Двери вагона тут же бесшумно закрылись, и состав медленно поехал дальше. Ничего себе «медленно». Это я поторопилась с определением. Беглого взгляда в окно было достаточно, чтоб понять, что летел наш составчик с огромной скоростью, которая внутри почему-то совсем не ощущалась.
Я вошла в купе, куда меня любезно проводила вагоновожатая, и решила сразу же лечь спать, разумно сообразив, что это будет наилучшим завершением сегодняшнего странного дня. Наверное, все это – только сон. Прекрасный и необычный. Сон… Вот проснусь утром в своем скрипящем и дребезжащем всеми внутренностями, давно изъездившим свой срок вагоне.
На верхней боковухе, где привычно будет витать стойкий запах туалета вперемешку с ароматом мятной зубной пасты и прогорклой копченой колбасы, разбавленный кофейным
суррогатом…
…Солнечный зайчик упрямо скачет по одному и тому же маршруту: глаз – лоб, глаз – лоб, глаз – лоб. Пора просыпаться. Открываю глаза… Что это? Я ведь уже проснулась! Почему мой сон продолжается до сих пор? Но человек не может спать с открытыми глазами и взбеленившимся разумом одновременно!
В эту минуту дверь моего одноместного купе бесшумно открылась, и вчерашняя красавица, обворожительно улыбаясь, произнесла:
– Девушка, просыпайтесь! Ваша станция через полчаса! Ваш завтрак!
И она поставила на мой столик потрясающе пахнущий кофе с парочкой восхитительных бутербродов. Я оглянулась. Кроме меня в этом пространстве больше никого не наблюдалось. А это значит, что завтрак МОЙ, и через полчаса МОЯ станция. Только теперь я заметила в своем купе еще одну дверь, в которую с любопытством первооткрывателя конечно же заглянула. Потрясающе… Передо мной была индивидуальная ванная комната. Что за бред? Если это сон, то почему я не могу проснуться? А если нет? Так, спокойно, Дашутка, без паники. Я – это я. Еду в этом купе. Нужно просто спокойно во всем разобраться. Уверена, всегда всему найдется разумное объяснение. Для начала – я еду в Кузьминку. Скоро моя станция. Проводница знает об этом, и поэтому меня предупредила. Логично? Да. Что остается? Дальше ехать туда, куда я еду, и делать то, что покажется необходимым. Бред бредом, а жить дальше как-то надо!
С такими оптимистическими мыслями я в положенное время (четко по расписанию!) сошла со своего удивительного поезда на землю, вернее, на перрон захолустной станции. То есть я думала, что она должна быть таковой. А на самом деле… Что это? Куда же опять меня занесло? Вместо Богом забытого кратковременного приюта поездов и немногочисленных пассажиров я оказалась в довольно причудливом месте.
Здание вокзала представляло собой довольно забавную трехэтажную башенку, сооруженную, похоже, из того же материала, что и мой вагончик. Первый этаж синий, второй желтый, третий зеленый. Перрон встретил меня не старыми разбитыми плитами с торчащими из них кусками взбесившейся арматуры, а наоборот, красиво выложенной, как в метро, ровной поверхностью. Платформу окружали аккуратно подстриженные кустарники и деревья. Определенно знакомая мне сирень, акация, ели, и что-то очень напоминающее… И клумбы! Боже, что за цветы на них росли! Невообразимой красоты и ароматов! Казалось, никакие самые изысканные духи из Парижа не в силах даже на капельку передать, перебить и затмить этот запах.
Уверенной походкой я вошла в здание вокзала, вернее, в синюю его часть. Едва за мной бесшумно закрылись двери, как из динамика раздался приветливый, почему-то мужской голос:
– Здравствуйте! Вы прибыли на станцию Кузьминка! Уважаемые пассажиры! На центральном табло ознакомьтесь с расписанием маршрутных автобусов и временем их отправления. Доброго пути!
Я мысленно поблагодарила незнакомца и подняла голову вверх. Действительно, прямо перед глазами висело светящееся табло с указанием времени отправления и маршрута автобусов. Так, Кузьминка. Ближайший рейс…через десять минут!
Уверенным шагом я отправилась на автостоянку, где, по моему глубокому разумению, должен был ожидать меня вожделенный автобус. На пристанционной площадке ровными рядами стояли «маршрутки». Вернее, нечто среднее между автобусами и летательными аппаратами. Небольшие автобусики, чем-то весьма отдаленно напоминающие наши вечно разбитые «газельки». Овальной формы, опять такой же полупрозрачный цветной пластик с красочной табличкой на «лбу»: «Кузьминка». Кроме водителя и меня, в салоне ожидали поездки еще два пассажира: суетливая бабуля с корзинкой на коленях и девушка.
Из бабулиной корзинки то и дело пытался выскочить маленький шилоподвижный козленок, которого хозяйка всю последующую дорогу усаживала на место. Козленок этого явно не хотел и резво сопротивлялся. Что же касается девушки, создавалось впечатление, что это юное создание прошло варку в котле. При всех ее данных (аккуратная стройная упругая фигурка, правильные черты лица) левая сторона была изуродована так, что невольно при взгляде на нее я отводила глаза в сторону. Ухо, щека, шея, рука, и, вероятно, все, что скрывалось под одеждой, носило следы давнего и сильного ожога. Зная о своем недостатке, она старалась поворачиваться к предполагаемому собеседнику правой стороной, левую часть лица при этом машинально прикрывая рукой и длинными волосами.
Заплатив водителю за билет (странное дело, он взял мои «не ихненские» купюры, не моргнув глазом), я заняла свое место и почувствовала, как наша маршрутка двинулась в путь. Лес как лес. У нас такой же. Такие же расщелины с двух сторон на соснах в виде соприкоснувшихся стрел (здесь, видимо, деготь тоже получают из смолы). Так же разухабисто и разноголосо поют птицы. Такое же синее-пресинее небо с белыми ватными облаками, плывущими вдогонку за нами и ветром. Только не было видно сломанных и наваленных деревьев – нашего обычного российского «бурелома». И дорога представляла собой не волны вверх-вниз, вправо-влево, а прямую ровную трассу, покрытую не привычным разбитым на огромные ямы асфальтом или бетонными плитами, а каким-то материалом, напоминающем смесь песка, мелких камней и чего-то еще непонятного.
Минут через сорок нашего путешествия водитель приятным баритоном произнес: «Уважаемые пассажиры! Через пять минут автобус прибудет на конечную остановку: деревня Кузьминка! Приготовьтесь к выходу!» И действительно, ровно через пять минут и не секундой позже мы уже въезжали в пункт назначения. Не обманул!
Меня когда-то в детстве возили к родственникам в деревню. С тех пор в моем понимании деревня – это старые избушки, доведенные до отчаянной крайней точки неумолимым временем, и притулившиеся к ним черные полуразвалившиеся сараи. Безразмерные огороды, засаженные картофелем. Упирающиеся боками в постройки кособокие теплицы с огурцами и помидорами.
Гордость любого деревенского жителя – хлев, заходя в который каждому среднестатистическому мужчине приходится низко кланяться, чтобы не заполучить солидную шишку на голове от дверного косяка. И, разумеется, совершенно разношерстная компания обитателей этого жилища: корова, теленок, овцы, куры, свиньи, кролики, кошки, собаки и крысы – ну как же без них?
Сама деревня состоит из двух-трех улиц, которые никогда ничего кроме глины, грязи или в лучшем случае песка не покрывало. Ни щебня, ни асфальта. И вообще, мне кажется, что деревенские дороги даже не подозревают, что это такое. И не только деревенские. Вот примерно такую деревню я себе и представляла. А тут – ровные ряды красивых, словно игрушечных, домиков как на параде выстроились в линейку. Рядом с ними отчего-то не оказалось бесконечных картофельных огородов и теплиц с рваной пленкой, залатанных бесцветным скотчем.
Возле домов – аккуратные зеленые лужайки, буйство всевозможных цветов немыслимых раскрасок, красиво подстриженные кустарники и деревья: яблони, вишни, сливы, абрикосы и еще что-то совсем непонятное, но судя по внешнему виду и благоухающему аромату, весьма вкусное и полезное.
Ну и ну! У нас на севере!
Я без труда нашла нужное мне здание с вывеской «Ветеринарный пункт» и вошла в помещение. Обстановка внутри него оказалась круче, чем в нашей институтской клинике. Главврач – импозантный мужчина средних лет в фиолетовом костюмчике с множеством разнокалиберных карманов – выслушав меня, мгновенно представился: Тимофей Тимофеевич. И только он хотел продолжить разговор, как вошла та самая девушка с ужасными шрамами на лице и теле. Немного растерялась, явно узнав меня, но быстро взяла себя в руки, мило улыбнулась и произнесла: «Прасковья. Я помощница Тим Тимыча, и, соответственно буду Вашей помощницей тоже».
Меня немного обескуражило это ее фамильярное «Тим Тимыч» в присутствии самого начальника. Но, судя по полнейшему отсутствию какой-либо негативной реакции с его стороны, в этом не было ничего непозволительного. Прасковья оказалась вполне общительной и интересной девушкой.
Она охотно и с азартом увлеченного своей работой человека показала все закоулки ветпункта и проводила к моему новому жилищу. Кстати, оказалось, что с Прасковьей мы еще и соседки.
Симпатичный одноэтажный четырехкомнатный домик со всеми необходимыми цивилизованными удобствами стал и моим временным пристанищем. Только вот насколько временным?
Я лежу в весьма удобной постели. Веки вот-вот устало сомкнутся после самого необычного дня в моей жизни. А мысли в голове наперебой бомбардируют сознание непонятными вопросами, ответов на которые просто нет.
Где я? Разве место, где сейчас нахожусь, похоже на глубинку севера нашей необъятной Родины конца восьмидесятых годов двадцатого века? Что это? Сон? Нет! Где я?! Ответ, как это ни глупо, необъяснимо, невозможно, парадоксально, напрашивается один: я в параллельном мире. Несмотря на мнение многочисленных скептиков, он все же, оказывается, существует. Но как меня сюда занесло? И как отсюда выбраться? Все.
Спать. Все… Сплю… Завтра. Все завтра…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
…Утро солнечным зайчиком сначала вонзилось в мое подсознание, затем с упорством серого зайца несколько минут долбило неокрепшее сознание, пока я нехотя открывала глаза. Потом еще немного времени подсознание все же вело неравную борьбу с пониманием произошедшего, пока я окончательно не проснулась. Итак, подведем итог: я в параллельном мире, и, как ни странно, меня здесь ждут. Соответственно, пора идти на работу.
Словно медлительная улитка, сползла с постели, совершила все необходимые утренние процедуры, я пошла на кухню. Это столь необходимое помещение в нашем жилище найти было нетрудно: я, словно кошка, просто шла на запах. О! Этот запах! Это было нечто упоительное!
На очень уютной домашней кухоньке за небольшим столиком восседала довольная Прасковья. В центре стола красовалось огромное блюдо со всевозможными знакомыми и незнакомыми мне фруктами. Рядом, в тарелках поменьше, нарезанные тонкими ломтиками лежали сыр, колбаса и хлеб. А причудливый кофейник источал тот самый чарующий запах только что сваренного ароматного кофе.
– Доброе утро! – дружески заискивая, произнесла я.
Прасковья посмотрела на меня и улыбнулась. Все! Отчего-то сразу испарились уродовавшие ее шрамы. Исковерканная ожогами кожа теперь совсем не бросалась в глаза. От ее взгляда меня окатило сверху донизу таким добром и светом, словно передо мной сидела не обычная девушка, за плечами которой прочно и надолго поселилась беда, а ангел, по неизвестной причине спустившийся с небес на маленькую кухоньку.
– Привет! Что стоишь в дверях, как неродная? Проходи, садись. Ты как раз вовремя. Сейчас позавтракаем и пойдем на работу.
Отведав превосходный завтрак с моей новой, надеюсь, подругой, я оптимистично отправилась на «службу». Прасковья действительно оказалась и моей помощницей тоже. Настоящей. Во всех смыслах этого слова. Что ж, это радует – первое впечатление не подвело. Она закончила не пять курсов ветеринарного факультета как я, а три. Там, где Прасковья училась, была другая система образования. Вместо нашей обязательной «пятилетки» можно было проучиться всего три года и получить корочки, но не врача, а помощницы врача – бакалавра. Кроме того, выяснилось, что девушка уже три года живет и работает здесь. А главное, вполне довольна жизнью, и по-своему счастлива.
Прасковья вошла в кабинет, доставшийся мне в наследство от предшественника, недавно вышедшего на пенсию. В шкафу, кроме ветеринарных справочников, лежала аккуратно сложенная спецодежда, которая оказалась абсолютно впору! На мой удивленный взгляд девушка невозмутимо ответила, что когда пришло сообщение о моем приезде, там кроме всех необходимых сведений была и информация про параметры нового доктора. Круто, ничего не скажешь!
Интересно, рассказать всем сейчас, что я не туда попала, и вообще, что не та, или разоблачиться позже? А надо ли?! Но чем дольше я общалась с этими людьми, тем больше убеждалась в том, что здесь ждали именно меня. Точно меня, Дарью Калитину. Может, есть другая такая же Дарья Калитина, с которой мы где-то случайно поменялись местами? Я здесь, она там… А где там-то? И где здесь? Правда, в отличие от меня, ей явно не позавидуешь. Наш мир не так приветлив и комфортен, как этот. Все с точностью наоборот. Или почти… Представляю, в каком шоковом состоянии она находилась после осознания того, что не туда попала! Потом, наверное, прошла такой же этап полусумасшествия. Уверенности в нереальности происходящего. Затем… Я-то из разрухи в рай, а она? То есть я, конечно…
А впрочем, сейчас я, не задумываясь, поменяла б весь этот рай на милый, старый, облезлый дом моих любимых родителей. И весь этот сладкий быт на тот. С его неурядицами и бездорожьем. Полупустыми полками во всех без исключения магазинах и всем остальным. Что поделать, я – дитя Своего Времени, и отчаянно, не смотря на все это благополучие, хочу Туда. А она, если действительно похожа на меня, тоже, наверное, рвется обратно.
Еще немного поразмышляв, я решила действовать по обстоятельствам. Жить как живется, пока что-нибудь не прояснится само собой. А там видно будет. Как вернуться в свою «параллель», да и где она теперь, я все равно тогда не знала…
Прасковья познакомила меня с документацией, которую теперь мне предстояло вести. Она показала лабораторию, которая и вовсе мало чем напоминала то, что в моем представлении обозначало это слово. Лаборатория была небольшая, овальной формы, цвета спелого лимона, в виде «капсулы», обставленной всевозможными приборчиками, на каждом из которых ярко светился голубоватый дисплей. Что ж, мне предстояло освоить и эту чудо-технику.
В этот момент дверь стукнула, скрипнула и распахнулась. Пред моим взором предстала миловидная, опрятно одетая в костюмчик, похожий на мой, женщина средних лет.
– Здравствуйте-здравствуйте, – приветливо поздоровалась незнакомка, – слышала-слышала, что новый доктор приехал, вот и зашла познакомиться.
Прасковья, стоявшая рядом, улыбнулась и представила нас друг другу.
– Наш новый врач Дарья Калитина, а это младший помощник Агриппина Ивановна! Теперь ты знакома со всем персоналом, осталось представить только четвероногих и четверолапых.
Я с легкой иронией восприняла эту фразу. А зря… Прасковья невозмутимо повела меня дальше. В самом конце здания находилось еще одно помещение, табличка на двери которого четко указывала, что внутри: «Стационар». Не успели мы открыть эту дверь, как на голову мне упала… Меховая шапка. Но было не больно – шапка мягко растеклась по моим плечам и обняла своими лохматыми пушистыми лапами, обхватив при этом и шею.
– Кекс! Ты опять хулиганишь? – с этими словами Прасковья нежно сняла с меня «шапку». Это был огромный пушистый белый кот ангорской породы. На секунду мне вдруг показалось, что, когда помощница снимала кота, тот лукаво мне подмигнул. Машинально подмигнула в ответ.
– Кот не очень тебя напугал? – участливо спросила моя спутница, – Кекс местный абориген. Под его охраной и присмотром находятся все обитатели стационара.
И только тут я увидела, что действительно нахожусь в самой настоящей «больничке». В многочисленных вольерах и клетках сидели две кошки, три собаки, один петух, кролик, морская свинка и… огромный козел. Единственный, кто не проявлял к нашему визиту совершенно никакого интереса. Он медленно и задумчиво жевал сено, абсолютно поглощенный этим важным занятием. Всем своим видом рогатое создание демонстрировало, что кроме этого великолепного сена его ничто и никто на свете не интересует. Вся же остальная братия, наоборот, довольно активно отнеслась к нашему визиту.
Кошка, на клетке которой красовалась вывеска с гордым именем Пелагея посмотрела в мою сторону внимательным, презрительно-изучающим взглядом, непроизвольно подняв больную лапу. Вторая кошка Фрося, одетая в цветастую попонку, нервно распушила рыжий хвост, округлив при этом и без того огромные, желтого цвета глаза. Собаки Трезор, Тузик и Измора внимательно изучали меня, синхронно открыв пасти и высунув наружу длинные алые языки, демонстрируя явное любопытство. Кролик Фома неожиданно сделал стойку на задних лапах, а передними стал неистово барабанить по боковой стене клетки. Морская свинка с причудливой кличкой Клеопатра вдруг резким, совершенно не свойственным ее сородичам движением, взбрыкнула задними лапами вверх. И только петух Сеня с пластырем на голове вместо привычного гребешка, как мне показалось, совершенно удивленно пропел: «Кы-кыкы-кто ты? Кто?»
И тут в мой, еще не окрепший от пережитых накануне потрясений мозг, вдруг полетело со всех сторон. От Трезора:
– Смотрите-ка братья, еще одна. Явилась – не запылилась! Ждали ее, как же! Нужна она здесь! Как же! Своих хватает! Тузик ему в ответ:
– Да она ничего вроде, сосед! И пахнет интересно! Гавввв!
От этого неожиданно звонкого «гавввва» мою голову тряхнуло словно от удара. А Измора тем временем нагло-издевательским тоном заявила:
– В нашем дамском семействе прибавление, вау! Кролик Фома фыркнул:
– Лишь бы кормить не забывала, как та лахудра.
Кошки Пелагея и Фрося в унисон зашипели:
– От нее запах не тот, не тот, фыр-р-р.
И лишь свинка Клеопатра и козел Боря мне польстили:
– Привет! Привет! А ты ничего, нравишься! Познакомимся потом, сейчас мы заняты – едим! Да ладно, не смущайся, мы ж больные! Чего на нас обращать внимание? Заходи вечерком, поболтаем. Мы хорррошие-е-е!
Совершенно ошалев от переизбытка немого многоголосья, я тупо уставилась на Прасковью, ожидая от нее объяснения и комментарии. И вдруг с удивлением поняла, что моя спутница ВСЕ ЭТО тоже слышит, понимает, ласково глядя на своих подопечных, машинально при этом кивая на каждую реплику. Что ж, значит, я еще не совсем сошла с ума или сумасшедшая не я одна. В любом случае, варианта два. А может сумасшествие является здесь вполне приемлемой нормой? Может, это не диагноз?
В течение всего дня мы с Агриппиной Ивановной и Прасковьей занимались рутиной – вели в смотровой прием шедших нескончаемым потоком всевозможных животных в сопровождении их хозяев. Именно так, а не наоборот. Потому что животные свободно, закрыв клювы и пасти, общались между собой, с хозяевами, Прасковьей, Агриппиной Ивановной, при этом меня игнорируя совершенно. И осмотр их был благодаря этой разговорчивости одновременно проще и сложнее того, что мне доводилось проводить на преддипломной практике в институтской клинике.
С одной стороны, не надо было ломать голову, бесконечно пытая владельцев вопросами «Что?» «Когда?» «Как?» «Сколько?» Эти лохмато-пернатые существа сами вполне вразумительно докладывали, что с ними стряслось, где болит, когда заболело и при каких обстоятельствах. Оставалось только провести их осмотр, необходимые исследования в нашей лаборатории, поставить точный диагноз и назначить лечение.
И только «мелочь», так называемый детсад, выделывались: «Я еще котенок, не помню, отчего у меня эта ранка», или: «Разве трудно понять, откуда у меня, щенка, на языке взялся рыболовный крючок?»
К концу первого рабочего дня у бедного новоиспеченного доктора, то есть меня, от усталости и невообразимых впечатлений «отваливался хвост и болели лапы». Потому что себя я уже ощущала курицей, собакой, котом, козой, кем угодно, только не человеком. Весь день галдящая меньшая братия довела меня до осознания полного абсурда, перемешанного с невозмутимой и естественной реальностью.
В первый мой самостоятельный врачебный день я была в роли помощника у моих настоящих помощников – Прасковьи и Агриппины Ивановны. Они меня потом еще долго учили азам профессии, ни разу не упрекнув в том, что я чего-то не знаю или не умею. За что я искренне им благодарна до сих пор. Главврач Тимофей Тимофеевич, или просто Тим Тимыч, как звали его все – и люди, и животные, заглянул к нам лишь под конец рабочего дня.
Удостоверившись, что все в порядке и новый доктор вполне справляется со своими обязанностями, он также молниеносно исчез, как и появился. Унесся по своим очччень важным делам в неизвестном направлении. Последним аккордом дня стал обязательный вечерний обход больных, находившихся в стационаре.
Едва открыв знакомую дверь, я уже почти совсем не удивилась, ощутив на своей голове растекшуюся живую «шапку», саркастическая ухмылка которой опять заняла свое привычное место на морде. Конечно же, первым был осмотрен этот белоснежный красавец. И моя опытная помощница произнесла фразу, которая, как мне показалось, шокировала нашего невозмутимого кота:
– Все, Дашка, кот полностью здоров. Рваные раны на шее зажили. В области перелома локтевой и лучевой костей образовалась костная мозоль, и теперь этот пациент готов на выписку. Завтра…
– Кккуда, – молча «произнес» обалдевший кот, – ккккуда, подруга, я двинусь? Сдурела? К этой сыр-мыр ненормальной старухе Фекле? К ней я жить больше не пойду! Мыр, мыр!!! Ну и ладно, выгоняйте Кекса на улицу! Пойду бродяжничать!
В лесу буду жить! Найду себе ворон! Мыр-мыр! А потом погибну в борьбе с каким-нибудь диким хорьком за кусок хлеба! Мыр-мыр! А вы обнаружите меня, когда снег растает, и будете жалеть, что выписали из больнички такого дивного кота, да поздно будет… Мыр-мыр!
«Ничего себе, – пронеслось в моем еще не окрепшем до конца мозге, – при чем здесь вороны? И снег, который выпадет только через несколько месяцев?!» «А он мне нравится, – втерлась в голову уже более уверенная мысль. – А, может, взять его к себе?»
– Правильное решение, – тут же нахально отозвался еще минуту назад готовый к смерти в лесу от когтей дикого хорька кот. Мы молча переглянулись с Прасковьей и, не сговариваясь, обреченно произнесли вслух:
– Берем!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Тот вечер, первый вечер моего трудового «подвига», был действительно потрясающ: осознание того, что я действительно Доктор, и диплом в кармане уже не просто картонная бумажка, грело душу. А еще эта милая кухня… Мы с Прасковьей пили чай с вкусными булками, которые заботливо, по-матерински сунула нам напоследок Агриппина Ивановна. И даже белоснежный Кекс, нагло развалившийся на моей кровати, предварительно опустошив наполовину наш холодильник и набив свой необъятный желудок, уже не казался таким беспардонным нахалом. Через открытое окно пробирался легкий летний ветерок, ласкал наши лица и нежно трепал волосы. Он, казалось, тихо, полушепотом, напевал свою мелодию, которая, взлетая вверх, мягко опускалась на колени и там полусонно дремала… Хорошо!
А мы, уже давно перешедшие стадии «едва знакомы» – «хорошо знакомы» – подруги – закадычные подруги, болтали обо всем. Не таясь, я рассказала Прасковье о своей жизни. О себе, о моих друзьях, об институте. Обо всем, кроме того, что очутилась… немного не там, куда меня распределили на работу. Все же не до конца утратив зрелые части рассудка, я понимала, что об этом пока нельзя говорить никому, даже коту Кексу. Со своим «сумасшествием» я должна сначала разобраться самостоятельно, не впутывая в это дело моих милых людей и животных. Моя новая подружка довольно охотно поделилась историей своей непростой жизни. Знать бы мне тогда, как она связана с моей, переплетена изначально…
Прасковья рассказала о своей жизни откровенно все или почти все. Когда временами подруга перескакивала через это «почти», на ее лице невольно проявлялась тень прошлой боли, драмы, которая тревожила и дергала за невидимые нити до сих пор.
– Прасковья, – я неосознанно поняла, что должна сейчас задать именно этот вопрос, а моя собеседница подсознательно ждет его от меня, чтобы ответить, – расскажи, откуда у тебя этот шрам? Не сочти за бесцеремонность, но…
Девушка на минуту замерла в нерешительности, словно раздумывая, и внимательно посмотрела на меня. Еще сомневаясь, вдруг отчаянно махнула рукой, точно готовясь к прыжку с обрыва в бурную реку, и сдавленным голосом произнесла:
– Ладно, Дашка, слушай. Мне почему-то кажется, что именно тебе я могу рассказать все. А дальше вместе решим, что делать. Я уже говорила, что сирота, и, кроме меня самой, других родственников нет. Больше нет… Но они были. Все: папа – он был тоже ветеринарным врачом, настоящим профессионалом. К нему даже заграничные коллеги часто приезжали, консультировались. Была мама. Она работала младшим помощником папы. Сколько себя помню, родители относились друг к другу с большой любовью и нежностью. С первой их встречи и до последнего дня. Всю их недолгую совместную жизнь. А по праздникам и выходным в нашем доме всегда были гости и пироги. Знаешь, запах этих пирогов до сих пор помню! Он залезал во все комнаты и углы. Папа садился на стул посреди гостиной и, взяв свой аккордеон, играл так, что от грустных песен выворачивало душу наизнанку, а от веселых ноги сами пускались в пляс. А мама лихо отплясывала и пела разухабистые частушки! Еще – бабушка Нюша. У нее были добрые, мудрые глаза. Она часто сажала меня на колени и долго-долго рассказывала удивительные сказки. Только потом, повзрослев, я поняла, что это были не просто сказки… Бабушка Нюша готовила меня к КРЕСТУ. Это она так постоянно говорила: к КРЕСТУ. Но какой это КРЕСТ и к чему надо быть готовой, я так и не успела ни понять, ни узнать. Наверное, это что-то очень важное. Но что?
На этом месте Прасковья печально вздохнула, на минуту задумавшись о чем-то своем, сокровенном, словно решаясь на что-то еще. Затем, видимо все же решившись, как-то отчаянно тряхнула головой и продолжила свою грустную историю, воспоминания о которой даже спустя много лет вновь бередили душевные шрамы.
– Уже много позже, когда выросла и осталась одна, я многое узнала о Нюше и папе с мамой. …Это было обычное июльское утро, особенно ничем не отличавшееся от других. Мне тогда едва исполнилось пять лет, но тот день остался в памяти, как фотография. Помню все до мелочей: жару, счастливые лица родителей и отчего-то озабоченное – бабы Нюши. Наверное, она все же что-то предчувствовала. Родители в то утро пошли с ней на болото за морошкой. Это была любимая ягода в нашей семье. А какие баба Нюша пекла пироги с морошкой! Их вкус до сих пор помню. Меня, естественно, с собой не взяли – по болотам ходить пятилетней девочке все же не очень удобно. Помню как после ухода из дома близких внезапно почувствовала в груди необъяснимый холод. Это в тридцатиградусную жару! Я оделась потеплее, забралась на лежанку русской печи и незаметно для себя уснула. А в это время погода внезапно испортилась: откуда-то на небе появились огромные черные рваные тучи. Заискрились, словно пронизывая землю, многочисленные молнии. Одна из них попала в наш дом, и он, словно спичка, мгновенно вспыхнул.
Баба Нюша уже возвращалась в деревню, подходила к околице, когда увидела языки пламени. Бросив корзинку с оранжевыми ягодами на землю, она кинулась со всех ног на огненное марево. Дом горел, словно факел, а внутри была я… Рядом, точно парализованные, прикованные к земле, стояли, даже не пытаясь сдвинуться с места, растерянные соседи. И только баба Нюша, накинув какую-то мокрую тряпку на голову и опрокинув на себя ведро колодезной воды, опрометью бросилась в горящий дом… Она сразу нашла меня, быстро схватила на руки, бросилась наружу. В этот момент крыша обвалилась… Почему нас не завалило – не знаю, это чудо какое-то. В ту минуту, когда стоящие у дома люди уже молча молились со скорбными лицами за наши души, баба Нюша живым факелом выбежала со мной на руках наружу. Оцепенение со стоящих рядом людей внезапно спало и они, суетясь, словно большой муравейник, стали быстро тушить дом. Одни схватились за ведра, багры, пытаясь спасти то, что осталось. Другие одеялами «тушили» нас, оказывали первую помощь.
Потом была больница. Я обгорела очень сильно, но чудом выжила. А баба Нюша… Моя любимая баба Нюша жила еще только три дня. И, видимо чувствуя свой конец, попросила медсестричку принести меня к ней, попрощаться. Я была еще слишком слаба, говорить не могла, но слова моей бабушки слышала четко, и они врезались в мою детскую головку навсегда. Баба Нюша рассказала, что когда они с моими родителями пошли на дальнее болото за морошкой, случайно забрели на странную поляну, которой в лесу никогда раньше не было. На ней росли вроде обычные цветы, стояли обычные деревья. Но… листья на деревьях и лепестки на цветах, как, впрочем, и сами цветы, не шевелились. Вообще! Бабочки тоже не летали, птицы не пели. Там стояла такая непривычная, не лесная, абсолютная тишина, все будто замерло и заглохло. А посреди поляны была массивная каменная дверь.
Каким-то непонятным образом баба Нюша почувствовала, что, несмотря на безудержную тягу к двери, ТУДА идти нельзя. И вдруг ее, как цветы на поляне, сковало холодом неподвижности. Словно парализовало. В ту минуту она все видела, слышала, понимала, но ни остановить, ни окликнуть своих близких, идущих в неведомое, не могла. А родители мои между тем, словно ничего не замечая вокруг, подошли к каменной двери и легко открыли ее…
Изнутри, баба Нюша увидела это совершенно четко, лился нежный сиреневый свет. Мама и папа зашли внутрь, свет померк, дверь плавно закрылась и исчезла вместе с людьми. В то же мгновение вдруг откуда ни возьмись налетел сильный ветер. Поляна моментально ожила, листья и цветы послушно покорялись ветру, изгибаясь и трепеща во все стороны. С бабы Нюши оцепенение тоже спало, и она со всех ног кинулась к дому, словно предчувствуя беду…
Уже подбегая к деревенской околице, она увидела молнию, которая, лишь на миг озарив раскаленной иглой летнее небо, точным ударом смертоносного копья вонзилась в наш дом. Так я в один день потеряла родителей и дом. Да и бабушки вскоре не стало. Но самыми странными были последние Нюшины слова. Тут Прасковья как-то странно на меня посмотрела, видимо оценивая отношение к услышанному. Не принимаю ли я ее за сумасшедшую, которой в период обострения просто дают возможность выговориться, прежде чем запихнуть в психушку? Но, очевидно, не прочитав на моем лице ничего, кроме искреннего, неподдельного сочувствия и абсолютного доверия к ее словам, девушка продолжила свою грустную историю. – Баба Нюша сказала, что… В общем, наш род по женской линии не совсем обычный. У нас всегда рождаются только девочки, по одному ребенку в семье. Но самое важное то, что через поколение, от бабушки к внучке, передаются кое-какие способности. И именно благодаря им бабушка, несмотря на непреодолимый, магнетический зов двери, не пошла вслед за родителями. Ее словно невидимой рукой остановила неведомая сила. Сама-то она осталась, но родителей моих остановить ей было неподвластно.
Внезапно Прасковья осеклась, вновь задумчиво взглянув на меня. А потом вдруг едва слышно произнесла, будто кто-то смог нас услышать:
– А может, это и есть КРЕСТ? Те самые необычные способности, которые передаются через поколение от бабушек к внучкам? Может быть… Может быть. У девочек, про которых говорила баба Нюша, есть характерная отметина – маленькая родинка в виде креста на запястье левой руки.
Прасковья глубоко вздохнула и произнесла почти полушепотом:
– Больше баба Нюша ничего не успела сказать. Она умерла. Повзрослев, я пыталась неоднократно проверить те способности, о которых говорила бабушка, но у меня это как-то не очень получалось.
– А родинка?– невольно вырвалось у меня.
Прасковья загадочно взглянула в мои глаза и закатала часть рукава, оголив запястье. И тут на ее руке я увидела маленькое родимое пятнышко. Приглядевшись, с изумлением обнаружила, что оно действительно напоминает контуры креста. Моя новая подруга задумчиво посмотрела на меня. Ее взгляд, словно рентген, пронзил меня с головы до пяток. По телу, словно живые, побежали, толкаясь во все стороны, мурашки. На мгновение стало немного не по себе.
– Знаешь, я еще никогда и никому не рассказывала ЭТОЙ правды. Для всех остальных история была немножко другой. Родители с бабушкой пошли в лес, на болото, за морошкой. Потом они заблудились. Попали в трясину. Мама стала тонуть. Папа пытался ее спасти. А бабушка побежала за помощью в деревню. В это время началась гроза, молния ударила в наш дом, отчего он и загорелся.А дальше ты знаешь. Поэтому деревенские до сих пор уверены, что мои родители утонули в том болоте. Но я-то знаю, что они живы, и когда-нибудь вернутся ко мне. И… почему-то я, как только увидела тебя, подумала, что Ты им в этом поможешь.
Словно выдохнув самую тяжелую последнюю фразу, Прасковья закончила исповедь. Легкий озноб пробежал по моему еще не совсем отошедшему от всего услышанного телу. А Прасковья между тем внимательно, словно изучая меня снова и снова, невозмутимо продолжила:
– Бабушка Нюша, сколько себя помню, очень часто рассказывала на ночь сказки. Они были странные, эти сказки, не похожи на обычные – те, что рассказывают детям или читают в книжках. Лишь повзрослев, часто и подолгу думая о невероятном исчезновении моих родителей, о бабушке Нюше, о способностях, которые должны передаться мне, я поняла, что это были не просто сказки. Бабушка постепенно вводила меня в мир реально произошедших событий, и тех, которые должны будут произойти. Когда я увидела тебя впервые, то узнала. В одной из этих сказок… была ТЫ.
Прасковья вновь пронзила меня насквозь своим странным взглядом, отчего я окончательно поняла – пора раскрываться и мне. Только ей я могу довериться. Только эта девушка не укажет мне после исповеди на дверь психушки. И вдруг, ошеломленная, я услышала уверенный голос Прасковьи, который даже не спрашивал, а вполне отчетливо утверждал:
– Ты ведь тоже оттуда, верно?
Хорошо, что я в этот момент сидела на добротно сделанном стуле, и не оказалась от неожиданности на полу, потирая ушибленные места. Глубоко вздохнув, я взглянула на прозорливую подругу, и тут, помимо воли, как-то само собой, из меня просто полились слова, которые я вряд ли смогла бы остановить, даже если бы захотела.
Я рассказала моей собеседнице все с самого начала – с момента распределения. Про поезд, обстрелянный камнями, остановку, каменную дверь, сиреневый свет… И опять по кругу с точностью до наоборот: другой состав, другой мир. Не то место, не те люди. А впрочем, почему не те? И места здесь замечательные, и люди…
Слова летели из меня, точно патроны из пулемета. В этот момент я была похожа на мою подругу Ольгу – она так же быстро отстреливалась словами в минуты особого волнения. И только когда я выложила Прасковье ВСЮ историю, мой тараторящий рот захлопнулся сам собой, пересохший, как оазис в пустыне, и заметно уставший.
Тем временем в глазах внимательной слушательницы вместо ожидаемого (ну хоть какого-нибудь) изумления, удивления после моего совсем невероятного бреда, читался полный восторг и … вера. Вера, как это ни парадоксально, в меня. Прасковья молнией ринулась ко мне, заключив обессиленное от неожиданных признаний тело в свои пламенные объятия.
– Дашка! Милая моя Дашка! Я знала, что когда-нибудь ты появишься в моей жизни и поможешь! Ты же не случайно оказалась здесь! Все именно так и произойдет! И вы с моими родителями просто поменяетесь местами. Вернетесь туда, где вы и должны быть – ты там, они здесь.
Нескончаемый поток слов теперь лился из Прасковьи. «Просто, как все просто, – пронеслось в моей голове, – они где-то там, я где-то здесь….»
Подруга, словно прочитав мои мысли, невозмутимо ответила вслух:
– Дашка, это правда оччччень просто! Надо только верить! Я буду рассказывать сказки. Все, что вспомню. А потом мы их сложим, словно пазлы, вместе с твоей историей в одно целое полотно, и тогда будем думать. Я полагаю, что ключ ко всему находится именно в сказках бабы Нюши!
…Следующий рабочий день мало чем отличался от предыдущего. С утра состоялась летучка, которую весьма конструктивно провел наш «главный» —Тимофей Тимофеевич. Затем мы с Прасковьей провели плановый осмотр наших стационарных пациентов. Моя помощница тщательно записывала все в журнал: общее состояние, проводимое лечение, динамику и т. д. Справедливости ради надо сказать, что первое время прием животных и все сопутствующие манипуляции осуществляла исключительно Прасковья. А я находилась с ней рядом только в качестве обязательного приложения, абсолютно радуясь этому обстоятельству, просто помогала, смотрела и училась.
Первым на осмотр важной походкой и совершенно самостоятельно вышел петух Сеня. Сеню Прасковья осторожно водрузила на стол, чему он почти не сопротивлялся. Затем одним ловким движением руки моя помощница оторвала пластырь с того места, где у петуха должен быть гребешок. Она сделала это так быстро, что наш пациент только и успел начать возмущение, прервавшись на первой же фразе: «Ко-о-о!» Вместо исчезнувшего пластыря на бороздке моему взору открылся вполне затянувшийся шрам. «Интересно, – подумала я, – и кто лишил этого чудного петуха такой любимой всеми курами шевелюры?»
– К-кто? К-кто? – от неожиданности еще не привыкшая к подобным безголосым разговорам я плюхнулась в стоящее рядом кресло. —К-как к-к-то? – невозмутимо продолжил вопрошать пернатый, – в журнале не смотрела? Тоже мне врач называется. Для особо отсталых повторяю: Викентьевич, хозяин мой, перебрал однажды, и перепутал меня с селедкой. Решил отрезать ей плавники, чтоб не уплыла ку-куда. Я кукарекал деду, как мог, что не селедка, а петух, да он еще и слеп оказался. Р-раз ножичком – и нет моего гребня. Я в долгу не остался. Как к-к-клюнул в отместку по лбу. В глаз осознанно не стал, чего старика обижать, зрения лишать – не со зла ведь… Так он от неожиданности подумал, что селедка ожила, в пиранью превратилась, и его покусала. Ку-кареку, сразу протрезвел. Меня схватил, узнал, стал прощения просить и сюда приволок.
Тут Сеня хитровато мне подмигнул и продолжил свою тираду:
– Я, ку-реку, Викентьевича-то простил, он же не с умыслом, не нарочно. А Прасковья с Агриппиной меня выходили, обещали пластиковый гребешок вживить. Говорят, красивей старого будет. А что? Главное, чтоб куры меня признали. А то соседский Фока, пока я тут лечился, прорыл дырку под забором и ну шастать к моим девушкам. Мне, ку-курек, доложили. Вот только вернусь в курятник, так Фоку отделаю… Ку-курек! Не шастай к чужим курам! Не шастай! КУ-ку-рек! Своих заимей!
Воинственного и невинно пострадавшего вместо селедки петуха мы с Прасковьей отправили домой, к подслеповатому и глуховатому деду Викентьевичу, обещав «убитому» своей оплошностью старику, что через месяц, когда ранки полностью заживут, пришьем Сене новый пластиковый гребешок. В лучшем виде! И довольный Сеня шел впереди еле семенящего Викентьевича. Гордо шествовал в свой родной курятник. Хозяин возвращался! Куриный гарем уже поди заждался бедолагу.
– Следующий, – звонко крикнула Прасковья.
Агриппина Ивановна внесла Клеопатру, бережно положив ее на смотровой стол. Морская свинка оживленно осмотрелась по сторонам, словно ища кого-то. Прасковья между тем поведала мне историю этого пациента:
– Внеплановая беременность, – деловито начала она, – надо было еще пару месяцев подождать, чтобы организм окреп и восстановился после предыдущих родов, а эта…
– Что «эта»? – возмущенно вклинившись в наш разговор, завопила Клеопатра. – Да если б ты встретила такого как Федька, устояла бы?
«Интересно, – подумала я, – а пациентка действительно подозревает, что человек может не устоять перед чарами морского свина Федьки?»
Клеопатра потупила взгляд и произнесла виновато, явно подслушав мои мысли:
– Тут я это, погорячилась, подруги. Молчу, а вы продолжайте, молчу, молчу…
Прасковья укоризненно взглянула на любвеобильную свинку и продолжила:
– Патроды, три крупных плода, провели в экстренном порядке кесарево сечение. На момент операции все плоды оказались мертвыми. Назначено следующее лечение… В общем, больная готова к выписке.
За Клеопатрой пришла по нашему звонку ее хозяйка, девочка Маша лет двенадцати. Она очень обрадовалась, когда мы вручили ей живую и здоровую свинку. С рекомендациями не подпускать Клеопатру к Федору хотя бы пару месяцев, Маша ушла, пообещав исполнить это предписание. Но перед тем, как за ними захлопнулась дверь, мне все же показалось, что на морде любвеобильной животинки я увидела едва заметную ухмылку…
– Теперь собаки, по одному, – строго повелевала дальше Прасковья. За дверью раздалось радостное троекратное «Гав!», и один из «гавов» тут же ввалился в смотровую. …Из всех стационарных, кроме Клеопатры, домой были выписаны двое. Первым – пес неопознанной доселе породы по кличке Тузик. Ему сняли гипсовую лангету, сделав предварительно контрольный рентгеновский снимок, из которого следовало, что на бедренной кости правой конечности благополучно образовалась костная мозоль.
Следующей – карело-финская лайка Измора, чье долгосрочное пребывание в стационаре было обусловлено множественными ранами в области шеи и брюшины. Еле живую собаку две недели назад принес ее хозяин – лесник Егорыч. Кто на нее напал, осталось тайной. Даже сама Измора об этом почему-то молчала. После двухчасовой сложнейшей операции, когда ее еще совсем недолгая собачья жизнь была на грани, Прасковья и Агриппина Ивановна, сменяясь, неделю круглосуточно дежурили возле больной.
Теперь Измора встала весьма уверенно на задние лапы, облизав в знак благодарности лица своих спасительниц, приветливо махнула рыжим хвостом и стремглав умчалась к Егорычу, так и не раскрыв никому тайны своей трагедии, приключившейся в ночном лесу.
А вечером немного уставшие, но абсолютно счастливые от нашей благодарной работы мы сидели с Прасковьей на нашей маленькой кухоньке и с удовольствием чаевничали. На третьей табуретке нагло и вполне по-хозяйски пристроился белоснежный Кекс. Прасковья внимательно посмотрела на меня и выдохнув, словно падая на амбразуру стрекочущего огненного дзота, произнесла:
– Сказка. Сказка первая, ты готова?
– Готова, – ответила я, дожевав последний бутерброд, – если ты действительно считаешь, что это нам поможет, готова слушать!
– Ну что ж, – глубокомысленно изрекла Прасковья, – тогда слушай.
…Давным-давно, когда в наших местах еще не было ни деревни, ни людей, жил-был дракон. Был он не высок, не низок, ростом примерно с обычного теленка. Да и внешне похож на него, только вместо привычной для теленка одной головы у него было целых три. И хвост покрыт рыбьей чешуей, будто плавал он часто и долго.
Жил дракон не в замке, а избушке, подобно той, в которой живем сейчас мы. Он был не кровожаден. Питался не людьми или животными, а травой. И, как обычный теленок, дракон любил клевер, красный и белый. Но белый ему почему-то нравился больше. Нрав у него был спокойный. Мужики и бабы из соседних деревень его совсем не боялись, а относились к нему как к соседу.
Живет сосед рядом, зла от него никакого, добра вроде тоже, ну и пусть живет-поживает. Поговаривали, что злить его все же не стоит. И плохое меж собой, людьми, делать тоже не годится. Потому что дракон этот знал секрет особенный. Приглянувшегося человека он приглашал к себе. И люди, не боясь, шли в гости. Потому что понимали: хороший человек придет – одарит дракон его щедро, а плохой. А кто ж про себя подумает или скажет, что он плохой? Каждый человек, живущий со злым умыслом и поступками, плохим себя не считает. Совершая что-то нехорошее, он вовсе не задумывается, что это плохо. Просто полагает, что наказывает другого за проступок, не угодный ему.
Так и шли люди, если звал дракон, не боясь. За хорошее зверь этот благодарил по-царски: то цветок-везунчик подарит, то изумруд-камень на богатство, то луч солнца на любовь.
Как и от кого дракон узнавал, кто хороший, кто плохой – одному ему известно было. Да только никогда, говорят, никогда не ошибался. В общем, исчезали плохие люди. Кто навсегда, а кто и возвращался назад. Те, что появлялись вновь, – через неделю или через год – другими становились. И свет от этих людей шел, словно от солнца или от ангелов. Где они были, что знали, что делали-видели, не рассказывали никому. После появления никто от них ни поступка дурного, ни слова не знал.
– А теперь пора спать, – невозмутимо подвела черту подруга, – завтра, чувствую, день будет не легкий.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Права оказалась Прасковья. Не успела я погрузиться в сладкий сон, в котором ждали меня родители, разговоры взахлеб и объятия, как откуда ни возьмись раздалось: бумбум! Бум-бум! В моих несбыточных грезах мама только и успела сказать: «Дочка, открой дверь, в гости кто-то»…. И этот «кто-то» в образе Прасковьи уже безжалостно тряс меня за плечо.
– Дашка, проснись, – навязчиво будила меня помощница. – Ну проснись, же, вставай! Срочный вызов!
При фразе «срочный вызов» меня инстинктивно тряхнуло, подбросило вверх и я окончательно проснулась, распахнув наконец глаза:
– Сейчас! Иду! Бегу! Уже!
На сборы времени много не понадобилось, и поэтому, спустя каких-нибудь десять минут, мы с подругой в боевой и врачебной готовности сидели в приехавшей за нами машине и мчались в неизвестность. По пути в пункт назначения мы постепенно овладевали предварительной информацией, и неизвестность прояснялась. Подъезжая к пациенту, мы уже знали, что больной, вернее больная – собака Буся, принадлежащая нашему деревенскому парикмахеру Сан Санычу, и что она захворала. Правда, слово «принадлежащая» в моей голове за время обитания в «параллели» уже претерпело некоторые изменения. Кто кому в этом мире принадлежит на самом деле? И принадлежит ли вообще? Животные хозяевам или…
Как раз на этом «или» машина остановилась, прервав мои философские размышления. Со слов владельца Буси мы узнали, что уже две недели несчастную собаку мучила жажда. Она стала вялой, много лежала, аппетит почти пропал. А сегодня ночью хозяин вдруг обнаружил, что у питомицы резко увеличился живот. С ума сойти! И чего он ждал раньше? Чего тянул? А сама Буся? Прасковья, в отличие от меня, быстро и весьма профессионально соображала и действовала на ходу. Мне же, еще не очень понимающей что, зачем, как и почему, пришлось с деловым видом выполнять все намеки помощницы. Выглядело это так, будто я здесь всем руковожу. За что я была Прасковье очень благодарна. Не позволила «сесть в лужу», ведь я все же доктор, хоть молодой и зеленый.
– Температура? Так, 38,5 – норма. Рвота? Нет? Хорошо. Рожала? Нет? Замечательно.
– Как же, как же, – слабым возмущенным голосом произнесла Буся, – Забыл Сан Саныч, я лет десять тому назад с Шариком…Ох, полюбила ж я его тогда…Эх, молодость, молодость…
– Да-да-да! – спохватился хозяин, – рожала один раз, и вполне успешно! Папаша, правда, неизвестен, но щенки!
Да, поторопился парикмахер с подобным заявлением!
– Как неизвестен? – вновь возмутилась слабеющая на глазах Буся. – Я ж тебе гулящая, что ли? Это ж соседский кавказец Шарик, забыл что ли?! Моя первая и единственная… Охох -ох… Молодость, молодость…
Собаке явно становилось хуже. Мы с помощницей решили срочно везти больную в ветпункт, куда уже мчался вызванный нами Тим Тимыч. После дополнительных обследований (анализ крови, ЭКГ, ультразвук), было принято решение о неотложной операции.
У бедной Буси оказалась довольно распространенная для дам ее возраста патология – пиометра, гнойное воспаление в матке. Мы с Прасковьей под руководством Тим Тимыча успешно удалили напоминающую огромную сардельку, наполненную содержимым с неприятным запахом матку вместе с яичниками, чем спасли пациентке жизнь. Далее последовала капельница, уколы антибиотика и другие стандартные послеоперационные назначения.
В общем, когда наступило утро и начало следующего рабочего дня, мы с Прасковьей уже были на боевом, то есть рабочем, посту. Сначала, как обычно, состоялась пятиминутка, виртуозно проведенная Тим Тимычем. Были поставлены вопросы и, конечно же, даны ответы, касающиеся текущих моментов нашей работы: «Кто?» «Когда?» «Почему?» и «Надо ли?» Проведенная Бусе в экстренном порядке операция была оценена «удовлетворительно», ее состояние оценено как «стабильно тяжелое», что опять-таки вселяло оптимизм, а это в нашей профессии уже хорошо. Последовавший затем осмотр стационарных больных дал также неплохие результаты.
Кошка Пелагея, находившаяся у нас по поводу сломанной нижней челюсти, была благополучно выписана домой. Да! Когда я узнала от Агриппины Ивановны историю про эту нижнюю челюсть, у меня самой чуть челюсть не отвалилась. Дело в том, что кошка с умудренной кличкой Пелагея еще с рождения была слишком любопытной. Сказать, что за два года своей молодой кошачьей жизни она побывала в ветпункте уже в седьмой раз – не сказать ничего. Промолчать тихо. Но я молчать не буду. В назидание остальным столь же любопытным кошкам.
В этот седьмой раз (рассказывать о предыдущих шести значит посвятить полностью роман Пелагее) случилось вот что. Неуемно-любопытная пушистая страдалица пошла в хлев к коровам. Наученная горьким опытом, она тихонько обошла мычащих четвероногих, притормозив у бидона, стоящего в стороне. В него обычно сливали свежесдоенное и процеженное молоко. Далее, потеревшись уголком носа и оставив отметину в виде своего запаха на боку бидона (чтоб все кошки и коты знали – бидон мой, и то, что в нем, – тоже мое!) Пелагея, соблазненная доносящимся изнутри неописуемым ароматом, запрыгнула на крышку приглянувшейся тары. Молока внутри еще не было, но запах не исчезал никогда. Он был слаще и обворожительнее самых сладких духов Парижа и валерьянки из деревенской аптеки вместе взятых.
Стоя наверху столь манящей фляги, замечтавшаяся Пелагея упустила из виду момент, когда корова Буренка, возмущенная наглостью кошки, лягнула злосчастный бидон задней ногой. В результате чего Пелагея рухнула на дно обожаемой емкости, и покатилась вместе с ней по полу не менее обожаемого ею хлева. Но, по-видимому, падение было столь неожиданным, что кошка, уже приготовившаяся лакать парное молоко, открыла клыкастую пасть, а закрыть ее в непредвиденном полете не успела.
Когда хозяйка Буренки и Пелагеи зашла в хлев, подняла валяющуюся на полу тару и заглянула внутрь, она услышала оттуда еле различимое и понятное только ей страдальческое
«МЯУ-ВУ-У-У-У!»
…Челюсть любопытной Пелагеи Тим Тимыч собрал буквально по частям. Еще две недели несчастной кошке приходилось пить только жидкий бульон через специальную трубочку. И вот сегодня, после контрольного рентгеновского снимка, Пелагею отпустили домой. Судя по ее любознательному характеру и неподдельному оптимизму, не в последний раз.
В отличие от своей многократно страдавшей соседки, кролик Фома покинул больничку для животных со вполне определенной целью – больше сюда не возвращаться, надоело! Вовсе не Фома был виновен в своей беде и временном больничном заточении, а его хозяйка, девочка Лера. Не объяснили девочке, что кролик – это грызун, и не надо кормить его тем же, что кушает Лера, – кашами, супами, жвачкой, вареньем. А где сухарики? Сырые овощи? Зерно? Все, что можно и нужно грызть! У кролика зубки не как у Леры, они растут всю жизнь. И чтоб они не стали такими же огромными, как бивни у древнего мамонта, Фома должен их постоянно стачивать путем грызения твердой пищи!
Но девочка всех этих премудростей кормления кроликов просто не знала. А у Фомы зубы из-за этой мякоти росли, росли… Сначала вверх-вниз, затем вправо-влево. Росли до тех пор, пока действительно не стали напоминать маленькие бивни, а кроличий ротик перестал закрываться, отчего оттуда постоянно текла белая слюна, спровоцировавшая стоматит. Бедный кролик так бы и умер от голода, если бы Лера не догадалась отнести ушастого друга к врачу, заподозрив наконец неладное. Переросшие зубки были подрезаны, словно коготки, ротик подлечен, кожица на подбородке и шее зажила. И Фома на руках обожавшей его Леры возвращался домой. Он, наверно, догадывался, что после беседы с Тим Тимычем напуганная девочка больше никогда, к его большому огорчению, не будет делиться с ним шоколадным пломбиром…
А дальше сплошным потоком шли кошки, собаки, морские свинки, две коровы и даже одна из четырех деревенских лошадей, поранившая копыто на задней конечности.
После ужина, по уже установившейся негласно традиции и обоюдному молчаливому согласию, под монотонное урчание Кекса Прасковья продолжила пересказ бабушкиных сказок.
…Когда-то давно, но не очень, лет сто назад, жила в этих местах моя пра-пра-бабка. Звали ее Фила. Почему Фила? Не знаю. Бабушка Нюша тоже не знала ее полного имени. Фила и Фила. Может, Епифания или еще как? Местные жители, да и люди со всей округи, считали ее то ли прорицательницей, то ли вещуньей, то ли целительницей. Они боялись и одновременно уважали ее. Боялись, потому что если Фила бралась судьбу предсказать (а надо отметить, что гадала она далеко не всем и редко), то все непременно сбывалось: и время, и место и поступки людей. И даже животных. А уважали за то, что если человек, попавший в беду, за помощью придет, никогда не отказывала. Лечила души и хворобы всем, и бедным, и богатым, добрым и злым. Лечила травами и заговорами, словами и прикосновениями.
Жила Фила одиноко в избушке, что на краю деревни стояла. Там до сих пор небольшой холмик от ее домика сохранился. Меня бабушка в детстве часто туда возила. Говорила, что это святое место. Когда болит, говорила, приди, поклонись, попроси Филу.тебе она обязательно поможет, исцелит, если нужно будет, и тело и душу. Так вот, про Филу легенды ходили. Судачили люди, что будто вещунья та была не из здешних мест. И не пришлая. Как это может быть? А просто однажды, давным-давно, появилась из ниоткуда в деревне девушка Фила и все… На все вопросы деревенских жителей «Из каких мест будете?» только загадочно улыбалась, лукаво отвечая: «Откуда пришла, назад уж не вернусь. Не ждет меня там никто. А здесь пригожусь!»
И поселилась с тех самых пор Фила в заброшенной избушке на окраине деревни. Это уже позже сосватал ее за себя местный парень. За него и замуж пошла. А красоты она была доселе здесь не виданной и не слыханной. Другие парни боялись и подходить к ней, не то что свататься. А Иван не побоялся: «Люблю, – говорил – Филу. Жизни мне без нее не будет». Свадьбу сыграли. И жили они на зависть местным, долго и счастливо. Иван дом большой поставил, хозяйством обзавелись. Дочка умница и красавица родилась.
Все вроде складывалось хорошо, да только с появлением Филы в деревне стало происходить что-то странное, непонятное. Раз мальчишки в озере купались. Один тонуть начал.
В круговорот попал. Пока друзья его за подмогой бегали, одни круги на воде остались. Нет мальчишки, утонул, значит. С баграми мужики все озеро прошерстили, да так и не нашли парнишку. А через трое суток он сам домой явился. Живей живехонького. Говорит, на берег выбрался из последних силенок, пока друзья за подмогой бегали. Лег на траву да и провалился в сон от усталости. Три дня крепким сном проспал. А больше ничего так и не вспомнил. Так-то оно так, да только мужики то место, где мальчишка якобы на берег выбрался и три дня проспал, несколько раз проходили, когда его искали, и не могли бедолагу не заметить, если бы он там действительно был…
В другой раз две женщины с детьми в лес за грибами пошли. Да пропали. Опять всей деревней неделю искали, и не нашли. А через месяц все «пропажи» живые и здоровые домой вернулись. На вопросы деревенских отвечали, что далеко ушли, заблудились. А потом случайно, уже выбившись из сил, вышли на избушку в лесу. В подполе припасы оказались, так и выжили. Так-то оно так, да только никакой избушки отродясь в тех местах не бывало. Да и местные, когда пропавших искали, в том районе вдоль и поперек все исходили, под каждую травинку заглянули…
А еще случай был. Молния в ребенка попала. Упал он. Мертвый лежит, не шевелится. Бабы уже слезы льют, как по покойнику. И тут Фила подбежала, расступились бабы. А она погладила рукой по маленькой ребячьей головке, пошептала что-то. И ребенок глаза открыл, ожил. На удивленные возгласы деревенских Фила сказала, что он просто сознание потерял от испуга. Да баб-то не проведешь. Видели они, что малец уже синий был, не дышал.
Много чего еще подобного происходило в те времена. Да только все чудеса люди почему-то связывали с Филой. Где правда, где ложь – кто знает?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Этот день как-то сразу не задался. Сначала Кекс, пикируя с антресолей и привычно целясь в мою голову, случайно промахнулся и торпедировал в угол дивана. Мяукнув от возмущения и боли, он вдруг неожиданно затих. Изрядно перепугавшись, мы кинулись к несчастному коту. После первичного осмотра было принято коллегиальное решение перенести его в ветпункт, что с осторожностью, будто в руках был не кот, а хрустальная ваза, мы и осуществили. После клинического осмотра Кекса во главе с Тим Тимычем, мы с Прасковьей немного успокоились. Наш любимец поплатился за свой неудачный полет достаточно легко: пара небольших гематом в области живота, один сломанный клык и частичный перелом хвостового позвонка. Кексу сделали пару уколов и наложили фиксирующую гипсовую лангету на хвост. С этим «каменным» продолжением туловища кот смотрелся как-то феерически странно: белый пушистый комок, начинающийся чудесной крупной зеленоглазой головой, заканчивался тоже белой, но уже плоской палкой, которая (видимо под тяжестью гипса) не хотела подниматься вертикально. Постоянно, словно в печали, торчала вниз.
В дальнейшем, осознав выгоду своего положения, Кекс не упускал возможность использовать новое состояние в свою пользу. Особенно в минуты крайнего недовольства. Начинал бить «гипсовым отростком» по полу до тех пор, пока к нему кто-нибудь не подбегал. Недовольства случались часто. Желания кота тут же исполнялись. Так что из своей травмы хитрое животное в течение последующего месяца извлекало для себя весьма зримую пользу.
Кекса в звериной больничке мы оставлять не стали, забрав бедолагу домой. Под присмотром двух специалистов наш питомец в домашних условиях быстрее пойдет на поправку, решили мы. Только странное дело – еще несколько дней, находясь рядом с ним, я слышала одну и ту же осуждающе-душещипательную фразу:
– Промахнулся из-за тебя, мыр-мыр! Постоять минуту на месте не могла, мыр-мыр! В сторону отошла, мыр-мыр! Зараза! Это я-то?
Этот текст Кекс повторял снова и снова. Но когда я поворачивалась в его сторону, моему взору представала совершенно иная картина: спокойно-умиротворенная пушистая усатая мордочка, не выражающая никаких негативных эмоций и упреков. Но я-то понимала, слышала, ощущала, что все эти упреки исходили явно от нахального кота! И точно предназначались именно мне!
Наш рабочий день начался, как обычно, с разбора полетов, устроенного Тим Тимычем. Прооперированной накануне собаке Бусе полегчало: она, уже одетая в послеоперационную цветастую попонку, по-хозяйски обнюхивала отчего-то пустые миски, не собираясь бороться возрастающим с каждой минутой все больше и больше аппетитом. Отсутствие хоть какой-нибудь еды очень возмущало больную. В моем мозгу это возмущение абсолютно четко материализовывалось в недвусмысленные фразы:
– Гав! Обалдели! Гав! Беспредел! Схватили посреди ночи, оторвали от сна, потом увезли незнамо куда. Затем насильно спать заставили! Гав! А проснулась – на животе дырка зашитая, гав! За что? Что я им, холерам, сделала? Гав?! Да еще эту тряпку на меня нацепили (это она так про послеоперационную попонку вещала)! Где вы видели, чтоб собаки в таких лохмотьях ходили? Гав! Мало того, они и всю еду еще съели, спрятали. Гав! Вон, миски пустые – ни еды, ни воды, голодом морят! Гав!
Околею-у-у-у!
Агриппина Ивановна, стоя рядом с нами, тоже, по-видимому, слышала эту тираду несчастной Буськи. При этом она молча, спокойно, не реагируя на возмущенный рев души и желудка собаки, взяла Бусю за ошейник и силком потащила упирающуюся всеми четырьмя лапами животину в процедурный кабинет. Лишь когда сопротивляющуюся Бусю усилиями всего ветперсонала водрузили на смотровой стол, буянка слегка угомонилась.
Прасковья между тем деловито и привычно начала осмотр. Температура 38 – норма. И далее: пульс – норма, дыхание – норма, швы тоже в порядке.
– Сейчас поставим тебе капельницу с глюкозой, сделаем пару укольчиков и пойдешь на обед, уже можно, – констатировала подруга.
– На обед? – магическое слово собака ухватила острым слухом весьма резво. – А где завтрак? Сами съели?
После Буси нами была осмотрена кошка Фрося. Бедолага пострадала из-за своего любопытства и жадности. А также, как многие дамы, из-за страсти к красивым вещам и драгоценностям. Любила Фрося все блестящее и красивое. Стоило хозяйке Жанне забыть на видном месте колечко, брошь или цепочку, все. Ищи красивяшку где-нибудь в самом укромном месте дома – в углу под диваном, например. Из-за своей вороватой наклонности на операционном столе кошка лежала уже трижды!
На этот раз хозяйка забыла в ванной цепочку с крестиком. Спохватилась, на кошкину беду, не сразу. А Фрося уже тут как тут – в ванной шуршит, развлекается. И так лапкой блестящую штучку повернет, и вверх подкинет, и на коготок подцепит – хороша вещица! Нет бы сразу в зубы и под диван в комнату метнуться. Но ей, словно с мышкой, поиграть на месте преступления захотелось. И вдруг – хозяйские шаги. Схватила Евфросинья приглянувшуюся ювелирку в зубы и дала деру вниз, под ванну. Бежать куда-нибудь подальше было уже поздно. А там, чтобы Жанна не поймала с поличным, кошка в мгновение ока проглотила блестяшку…
Хорошо еще, что женщина, не обнаружив на раковине пропажу и зная вороватые наклонности своей подопечной, моментально сделала правильный вывод и принесла кошку к нам. Рентгеновский снимок подтвердил худшие опасения. После непродолжительной операции из желудка Фроси извлекли слегка изжеванную, но в общем почти целую цепочку с крестиком. Обошлось и на этот раз. Желудочно-кишечный тракт серьезно не пострадал. И вот сегодня швы были сняты, а Фрося вместе с хозяйкой отправилась домой. Да и наш рабочий день близился к концу.
Впрочем, после обсуждения и оценки историй пациентов, Прасковья внезапно замолчала и загадочно посмотрела на меня, затем, подмигнув, шепнула заговорщически на ухо:
– Дашка, а хочешь, следующую историю я расскажу тебе на том месте, где она могла произойти или произошла?
Дух авантюризма как всегда летел впереди моих мыслей: – Когда? Сейчас? Конечно! Пошли!
Мы стали поспешно одеваться, потому что день уже клонился к вечеру и темнело довольно быстро. Прасковья повела меня зачем-то в заброшенный, понуро притулившейся сразу за нашим домом сарай, и ткнула пальцем в захламленный угол. Переведя взгляд в указанное место, я заметила, что там стояли два пусть не совсем новых, но внешне вполне рабочих велосипеда. В тот момент, когда мы извлекали наши транспортные средства из сарая наружу, на голову мне, как всегда внезапно, упала мягкая шапка и возмущенно завопила:
– Мяу! Как же без меня! Мяу! Оставите дома бедного больного одинокого кота? Мяу! Умру от тоски! И душевной боли! Мяу!!
Душевная боль и тоска – предлог серьезный. Мы с Прасковьей обреченно переглянулись. Дружно, не сговариваясь, вздохнули и, водрузив неугомонного страдальца в корзинку, прикрепленную сзади к багажнику велосипеда Прасковьи, двинулись в путь. Ехали довольно долго. Видимо, сказалось то обстоятельство, что последний раз педали я крутила давно, еще в неугомонном детстве. В результате моя пятая точка, находившаяся на жестком сиденье, спустя немного времени уже начала побаливать.
И вот, наконец, дорога маленькой, едва заметной тропинкой, свернула в сторону. Проехав еще пару километров, мы внезапно остановились. Моему взору открылась небольшая опушка на краю леса, окруженная огромными мрачными вековыми деревьями. В центре возвышался приличных размеров холм, посреди которого стоял большой двухметровый крест. Крест этот был весьма необычен. Он ощущался таким необъятным и старым, что казалось странным, почему он до сих пор не упал и не сгнил от древности. Моя спутница слезла с велосипеда и уверенным шагом направилась к Кресту. Мне же ничего не оставалось кроме как последовать за ней.
К моему удивлению Кекс, до сих пор дремавший (или просто делавший вид, что дремлет) в корзине для ручной клади багажника, внезапно выпрыгнул из своего лежбища и резвой рысью последовал за нами.
– Что это? – спросила я удивленно.
При ближайшем рассмотрении крест совсем не производил впечатление готового вот-вот рассыпаться на мелкие кусочки. Скорей наоборот. Внимательно приглядевшись, я заметила на древнем дереве едва заметные очертания какой-то надписи. Непроизвольно, совсем независимо от моего сознания, рука сама потянулась к кресту. Прикосновение к древнему дереву было странным. От его поверхности исходило тепло и умиротворение. Хотелось вечно стоять здесь, прикоснувшись к непонятной и оттого более притягательной древности.
Мою «нирвану» нарушила Прасковья, ворвавшись в сладостные неземные ощущения реальным земным голосом:
– Дашка! Вот здорово! Значит, я не ошиблась! Это действительно ты! Я посмотрела на подругу как на слегка сумасшедшую особу. Неужели произошло мое внешнее перевоплощение? И на кого я теперь похожа? На Кекса?!
Осознав двусмысленность своего возгласа, Прасковья всплеснула руками, успокаивая и одновременно возвращая меня в земную реальность.
– Дашка, послушай, я поняла, что в одной из сказок бабы Нюши говорилось именно о тебе.
– Обо мне? – на мгновение обалдев от нежданного поворота Прасковьиных размышлений, я лихорадочно решала дилемму, кто из нас более сумасшедший: я или она?
– Мяу! – резкий возглас кота вывел меня из ступора. В эту минуту я услышала текст, исходивший от белой, регулярно падающей мне на голову «шапки»…. – Мяу! Глупая девица! Фыр! Слушай, что тебе говорят умные люди, коты и кресты!
Прасковья, тоже слышавшая тираду нашего питомца, благодарно кивнула ему в ответ и невозмутимо продолжила:
– В одной из сказок бабы Нюши говорится о девушке, прилетевшей в нашу деревню то ли на метле, то ли на ковре…
Тут я снова не выдержала и бесцеремонно вклинилась в ее повествование:
– Так что, я была Бабой Ягой?
– Не перебивай меня, – невозмутимо продолжила Прасковья, – просто других летательных аппаратов тогда не существовало. А о самолетах тем более вовсе не слыхивали. Люди тут жили небогатые, и вместо роскошных ковров в избах стелили самотканые дорожки. Один такой станок стоял у нас в сарае. Нюша даже учила меня на нем ткать. Но он сгорел вместе с домом.
Слезинка маленькой каплей горьких воспоминаний непрошено скатилась по щеке моей подруги. Я невольно бросилась к ней, обняла, и тихо сказала:
– Все! Все! Все! Не будем о грустном! И я больше не задаю дурацких глупых вопросов! Только слушаю тебя! Внимательно слушаю!
– Вот именно, давно пора помолчать, мыр-р-р!!! – надменно произнес кот.
Успокоившись, Прасковья продолжила свой рассказ.
– Так вот, о девушке. Одни люди говорили, что она прилетела, а другие видели, как она из воды вышла. Будто бы рыбак один сидел на берегу, рыбу ловил. И вдруг вода в озере вспенилась, волнами пошла. А из воды русалка вынырнула красоты невиданной и к берегу поплыла. Выбралась на камни. Хвост, словно сарафан, с себя скинула да и пошла к людям. А как это было на самом деле, никто толком не помнил. Да и не в этом суть. Важно другое. Девушка в деревне появилась. Ее приютила одинокая сердобольная старушка, у которой никого из близких не было – ни мужа, ни детей. Не побоялась наговоров людских про нечистую силу, что будто бы в девушке живет. А та ей вроде внучки стала. И помогала старушке во всем за доброту ее.
Только странность одна была. В каждое полнолуние, когда оно выпадало на пятницу, девушка уходила из дома за околицу и исчезала. Ровно на три часа. Потом появлялась, словно из воздуха сотворенная, и шла домой как ни в чем не бывало. Многие смельчаки деревенские, преодолев страхи, пытались проследить за ней, да что толку. Она, не видя их, словно чувствовала взгляд чужой. Начинала нарочно блуждать в лесу, петляя по только ей заметным тропинкам да тропам. Никто и никогда так и не разгадал ее тайну.
Так и жили они со старушкой душа в душу года три, пока пожилая женщина не умерла. Похоронила девушка ставшей ей близкой женщину, погоревала на могилке и однажды – это случилось в ближайшее полнолуние – опять исчезла. Сосем исчезла, будто и не было ее вовсе… Но ведь была! Долго еще местные судачили о загадочной незнакомке, да прошло время – забыли. И знаешь, что самое удивительное сказала мне перед самой кончиной баба Нюша? – Прасковья посмотрела на меня таким взглядом, точно проверяя, не улечу ли я, как та девушка, после ее признания на какой-нибудь метле в неизвестность. – Она сказала, что я обрету ту девушку подругой и она при помощи Креста и книги укажет мне путь.
При этих словах я чуть на землю не упала, но, выдержав паузу, взяла себя в руки, едва слышно прошептав:
– Неужели я так плохо выгляжу, что похожа на создание, способное выплывать из воды, словно русалка, парить в небе, и исчезать неведомо куда?
И тут что-то громко стукнуло. Мы с Прасковьей синхронно посмотрели в сторону предположительного источника звука. Ну как же! Это наш обожаемый котяра, дабы привлечь внимание к своей персоне, долбил добросовестно загипсованным нами хвостом об деревянный крест. Очевидно, Кекс подслушал наш разговор и был явно недоволен моим итоговым резюме.
– Глупая, – невозмутимо молча продолжил вещать нахальный зверь, – не верит она ничему. Подойди к Кресту, протри старую надпись и увидишь то, что только ТВОИМ глазам откроется! Мыр-р-р-р! Ну-ну!
Мы с Прасковьей недоуменно переглянулись и, словно зачарованные под гипнозом, повиновались коту. Старинный Крест, покрытый белым мхом, казалось, непостижимым образом манил меня к себе. Откуда-то вдруг появилось неуемное желание вновь прикоснуться к нему. А дальше руки сами, помимо воли, стали очищать от вековых, природой сотканных наслоений, старинное дерево.
И каково же было наше изумление, когда под слоем мха действительно появилась какая-то надпись. Мы с подругой стали внимательно вглядываться в старинные письмена. После нескольких казавшихся вечностью минут она вдруг с досадой и отчаянием произнесла:
– Ничего не понятно! Просто какие-то палочки и крючки! Мы никогда не сможем разобрать, что здесь написано!
– Мр-р-р! Еще одна глупая! Молчи, мр-р-р! Ты слепа! Дашка зрячая! Мр-р-р-р! Зрячая-я!
Возмущение Прасковьи взяло верх над благоразумием. Она успела издать только первый вопль негодования, который тут же был прерван мною.
– Прасковья! Как же ты не видишь? Буквы читаются совершенно отчетливо, будто вчера написаны! Слушай!
Перед моими глазами виднелась четко читаемая надпись, которую я с едва сдерживаемым волнением и восторгом первооткрывателя быстро и довольно легко прочла:
– Под крестом этим покоится прах Ефимии, прожившей на свете этом ровно сто девяносто три года, три месяца и три дня.
И сразу после того, как я произнесла это вслух, прочитанный только что текст внезапно у меня на глазах стал изменяться. А зря все-таки говорят «не верь глазам своим». Как не поверить, если теперь читались уже совершенно другие фразы!
– Положи левую ладонь на середину креста и поверни ее медленно по солнцу.
В ту же минуту и эти слова исчезли. Совсем. Но странное дело, кроме меня никто не видел, а, следовательно, не мог прочесть ни первую, ни вторую надпись… Я стояла и думала, стоит ли делать то, о чем говорилось во второй? Если нет, то меня просто загрызет собственное неудовлетворенное любопытство. Если да, вдруг я опять куда-нибудь вляпаюсь? Да куда уж больше?! И тут мой внутренний монолог вновь бесцеремонно был прерван нетерпеливым воплем:
– Мяу-у! Она еще и думать умеет! Мыр-р-р! Думать потом будешь! А сейчас делай то, что должна! Мыр-р-р! Что стоишь, рот разинула? Торопись, уже темнеет! А я еще не ужинал! Мыр-р-р! Есть охота!
Нет слов, остались одни эмоции, да и те во власти наглого кота. Дожила! Скоро тоже мяукать начну. Но, послушно кивнув ухмыляющейся нетерпеливой морде Кекса, я положила левую ладонь на середину креста и стала медленно поворачивать ею по ходу солнца. Уже вполне готовая к любым неожиданностям, я все же непроизвольно вскрикнула (Прасковья, точно эхо, повторила мой возглас), увидев, как кусок земли у подножия креста медленно поднимается. Когда земля с росшей на ней травой находилась уже в вертикальном положении, скрытый механизм неожиданно замер. Моя рука, сопровождаемая нетерпеливым взглядом кота, оказалась в открывшейся взору нише. Морда Кекса при этом так опустилась вниз, что я даже ощутила еле уловимое тепло от его прерывистого дыхания. Казалось, еще мгновение, и лохматая лапа вместо моей руки сама нырнет в таинственную неизвестность.
Яма была не очень глубокой. На дне явственно ощущалось наличие какого-то предмета. Он был невелик, но одной рукой никак не подцеплялся. Пришлось задействовать вторую. После непродолжительных усилий я извлекла из недр земли нечто продолговатое, завернутое в старую, не поврежденную временем мешковину. В этот момент «земляная» дверца тайника внезапно захлопнулась, едва не ударив любопытного кота по носу. Увлекшись происходящим, он слишком близко подошел к краю ямы. От неожиданности Кекс отскочил в сторону и нервно фыркнул. А я ехидно подумала: «Ну и кто же из нас глупее?» Лучше б я подумала что-нибудь другое. Этот кот оказался самым обидчивым котом на свете.
– Мыр-р-р-р! Сама такая! Чего стоишь? Положи за пазуху то, что нашла. И поехали домой, мое молоко остынет!
«Вот дает, – молнией пронеслось в голове, – обнаглел в конец, котяра. Надо его поставить на место. А то…»
– Я тебе поставлю, – быстренько отреагировал кот. – Я тебе….
Тут весьма вовремя вмешалась Прасковья:
– Все! Брек!
А в общем-то нам обеим нечем было возразить «благоразумию» кота в данной ситуации. К сожалению, сейчас он больше был прав, чем мы, и нам надо было уже торопиться в обратный путь, пока совсем не стемнело. И мифическое молоко не остыло.
Уже через пару часов наш необычный кортеж подруливал к дому. Впереди ехала Прасковья,а следом я с торчащим из-за пазухи «кладом», отчего со стороны моя фигура выглядела, наверное, каким-то трансформером. Замыкающим аккордом в нашей троице был пушистый кот с загипсованным хвостом, которому отчего-то уже не сиделось в корзинке багажника. Надоело. Он всегда поступал так, как считал нужным.
Кекс гордо бежал за двумя велосипедами, совершенно забыв, что опущенный вниз пушистый хвост в данный момент облачен в гипсовый чехол, и смотрится весьма эффектно, но… Этот загипсованный триумф победителя издалека напоминал скорее стрелку барометра перед бурей. Когда наша во всех отношениях разношерстная компания прибыла в пункт назначения, то есть в уютный домик, уже действительно окончательно стемнело. Отогревшись больше от пережитых событий, чем от холода, горячим чаем с бутербродами, заботливо приготовленными Прасковьей, мы наконец-то успокоились. Соответственно, приобрели способность дальше здраво мыслить и рассуждать. Настолько, насколько это было вообще возможно в данной ситуации и подобных обстоятельствах. Главным здравомыслящим в нашей довольно странной троице был, конечно, незабвенный кот Кекс ангорской породы с белой палкой сзади – очень добросовестно загипсованным ветеринарными спецами хвостом.
– Мыр-р-р-р! – уже совершенно привычно для моего сознания изрек кот, – Мыр-р-р-р, чего ждешь, кто устал? Разверни посылку!
«Лихо, – в моем, слегка затуманенном происшедшими событиями мозгу молнией пронеслось легкое возмущение, – он посылкой обзывает эту великолепную таинственную древность…»
– Мыр-р-р-р! А что? – тут же моментально влез с пререканиями наглый питомец. – Мыр-р-р, я…
– Ну все, хватит! – вклинилась в наш немой диалог возмущенная Прасковья, —хватит ссор, мне надоело!
– Все, молчу, – покорно произнес Кекс, – молчу.
– И я молчу! – добавила я.
– А раз вы все молчите, то говорить и думать буду я!
– Лихо!! – вновь заклинило меня.
– Мыр-р-р-р! Согласен! – вторил кот. – Разумно!
А моя подруга, казалось, совсем не обращая никакого внимания на враз присмиревших и поглупевших одновременно от пережитого спутников, подошла к столу, где таинственной неизвестностью возвышался пока еще непонятый предмет. В совершенно немыслимой для нашей компании тишине Прасковья медленно, точно издеваясь над нами, развернула древний холст, и взору необычной троицы предстала старинная книга.
В этот момент любопытный кот, устроившийся по привычке на моей голове, в предвкушении чего-то необычного и совершенно возбужденный от своих эмоций, непроизвольно (очень хочется в это верить) ударил своим загипсованным хвостом меня по шее…
– Ой! – так же непроизвольно воскликнула я. Но момент был настолько интригующим, что на мое «Ой!» никто не обратил ровным счетом никакого внимания.
– Мыр-р-р! – вдруг величественно и отчего-то торжественно изрек кот.—Мыр-р-р-р! Дарья! А теперь ты!
Я инстинктивно, особо не думая, подошла к древней книге и спокойно прочла надпись на заглавии, которая гласила: «Сиреневый свет». Мы с Прасковьей недоуменно переглянулись. А дальше произошло то, что меня, и вполне вероятно, Прасковью с Кексом, уже почти не удивило. Я свободно смогла прочесть древний текст, совершенно отчетливо для меня проступавший на страницах старинной книги. При этом тайная, закрытая взору моих друзей рукопись мне легко открывалась, словно это был шрифт конца 80-х годов двадцатого столетия. Я быстро читала страницу за страницей, лист за листом, совершенно забыв обо всем, пока в какой-то момент вдруг не поняла, что дико хочу спать. Мои глаза налились многопудовой свинцовой тяжестью.
Сквозь сон я услышала резкий, навязчивый стук. С трудом разомкнув еще совершенно сонные веки, я обнаружила и мгновенно зафиксировала в просыпающемся мозгу поистине захватывающую картину. Я сижу, уже вполне проснувшаяся за столом. Прасковья спит напротив, подперев иссеченную шрамами рукой щеку. А Кекс, отчего-то изменив своей привычке, удобно устроился на голове у моей коллеги. При этом мягкие белоснежные лапы обвили нежно лоб подруги, а палкообразный хвост тонким, казалось, неживым канатом, повис возле ее уха…
– Кто?! – Ох, не надо было мне так резко реагировать на неизвестный стук…
– Помогите! Спасите Ташку! – голос влетел какой-то безысходностью в наши пенаты. Прасковья, пытаясь скинуть с себя остатки сновидений, непроизвольно тряхнула головой. Кот, совершенно не готовый еще к подобным манипуляциям, от неожиданности со скоростью торпеды грохнулся на пол. Грохот загипсованного хвоста окончательно привел нашу компанию в реальность.
Когда неожиданный гость, оказавшийся пенсионером Федотычем, ворвался в дом, мы уже вполне проснулись. Он стал так взволнованно и абсолютно нечленораздельно нам что-то объяснять, при этом отчаянно жестикулируя руками, что сначала понять старика оказалось совершенно невозможно.
Лишь спустя полчаса не без неоценимой помощи нашего четверолапого друга мы наконец-то поняли суть произошедшего. Старенькая и оттого еще более любимая коза Федотыча окотилась пару дней назад. Он долго не мог нарадоваться трем новорожденным козлятам. А сегодня утром (дед вставал около пяти), войдя в хлев, чтоб подоить и покормить свою любимицу, он с ужасом обнаружил, что вымя козы раздуто, словно резиновая перчатка. Красное и горячее на ощупь. Да и сама «молодая» мамаша выглядела вялой и грустной.
Благодаря предусмотрительной Прасковье, в нашем доме был, как мы его называли – походный чемоданчик. В нем, спасибо заботливым рукам моей помощницы, находилось все самое необходимое: одноразовые шприцы всех размеров, стерильные и нестерильные перчатки, катетеры, хирургические инструменты, шовный материал и, конечно же, целая обойма ампул и растворов. Поэтому, быстро одевшись, мы просто схватили наш заветный чемоданчик, который всегда был в боевой готовности и со всей прыти рванули в дом к Федотычу, оставив не поспевающего за нами старика далеко позади.
По-хозяйски расположившись в хлеву, мы сначала осмотрели заболевшую козу. Вид у бедолаги действительно был удручающим. Прасковья, как генерал на плацу, точными и короткими фразами отдавала нам с подоспевшим Федотычем приказы, которые тут же без возражения выполнялись. Да и зачем возражать, если «генерал» прав? Мне было велено измерить температуру тела нашей больной. А температуру у животных измеряют только в одном месте – ректально, то есть в точке, которая находится непосредственно под хвостом…
– Ничего себе, – всплеснула руками «генеральша», – 43 и 7!
Я еще раз взглянула на циферблат термометра. Действительно, 43 и 7 при норме 38,5 – 40,0. А это означало, что в организме Ташки вовсю идет воспалительный процесс. «Рядовой» Федотыч тем временем уже примчался с тарой для доения и ведерком, в котором плескалась теплая вода. На плече у старика висело чистое хэбэшное полотенце. Оглядев «рядового», Прасковья недоверчиво спросила:
– Ничего не забыл? А мазь?
Федотыч, явно подгоняемый желанием угодить моей подруге, гордо извлек из необъятного кармана своих широченных штанов баночку с нужной мазью. Довольно кивнув, «наш генерал» и мой «младший помощник» в одном лице принялась за лечение страдалицы, констатируя диагноз: «мастит». Первым делом раздувшееся вымя козы Ташки было вымыто чистой теплой водой, принесенной Федотычем, вытерто насухо полотенцем, и, наконец, протерто специальной мазью. Затем Прасковья очень осторожно и медленно, пытаясь причинить как можно меньше боли нашей страдалице, подоила бедолагу.
– Катетер! – руки спеца выстрелили в мою сторону, а я, молниеносно приготовив необходимый предмет, сразу подала ей. Ловкими, отработанными до абсолютного виртуозного автоматизма вращательными движениями, Прасковья ввинтила катетер в сосок.
– Антибиотик! – второй выстрел в мою сторону. И я снова оказалась на высоте, молниеносно протянув «генералу» требуемый флакончик с растворенным в нем молочного цвета лекарством. Подруга профессионально подсоединила белую емкость к катетеру, слегка сдавливая двумя пальцами белый податливый пластик флакона. Когда антибиотик был введен, она ловко вынула катетер и вставила его во второй сосок, повторив процедуру вновь.
– А теперь, – наш «генерал» продолжал бойко отдавать приказы: (Федотычу) – козлят переводим на искусственное вскармливание, это первое, второе – (это мне), – растопи на водяной бане хозяйственное мыло до консистенции каши и обмажь вымя, чтоб оно выглядело как голова в шлеме воина.
Понятно?
Преданно прокричав «Да!» вместо «Есть!», старик вскочил, выпрямив спину, совершенно забыв про скрутивший его буквально накануне радикулит.
– А вечером, – напоследок добавила Прасковья, – мы еще зайдем, повторим процедуру. В момент, когда дверь за нашими спинами уже почти закрылась, до моих ушей долетела еще одна, тронувшая до слез, благодарность…
– МММеее! Девушки! Спасибо, милые! ММММеее!! Поправлюсь, приходите за молочком! Мммммеее! Оно у меня самое вкусное в деревне! ММММММеееее! Жирненькое! Я Федотычу шепну, чтоб и творожка для вас приготовил, Ммммммееее!
«ММММееее! – чуть было не ляпнула я в ответ вместо традиционного «спасибо», заслушавшись хвалебными речами растроганной козы. «ММММеее-ММММММееее», – какое приятное слово, и надо же, как звучит очаровательно.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
День прошел в ставшей уже привычной врачебно-лечебно-слушательной суматохе. Казалось, в этом мире меня уже ничто удивить не могло. Но сюрприз преподнес, как ни странно, на первый взгляд абсолютно предсказуемый Тим Тимыч, наш главврач и начальник. Мало того, что перед обязательной пятиминуткой он не пришел, но и весь день мы управлялись почему-то без него. К вечеру наш дружный коллектив уже начал понемногу волноваться за исчезнувшего в неизвестном направлении коллегу. Ну не мог Тим Тимыч так просто не объявиться, не прийти на работу. Тем более, не предупредив своих сотрудников.
В тот момент, когда в наши головы со всех сторон уже начали сползаться, словно змеи, самые тревожные мысли по поводу причин отсутствия начальника, входная дверь резко и, казалось, самостоятельно распахнулась. На пороге нарисовалась и сама причина, во всей, так сказать, красе. Абсолютно невменяемый от выпитого алкоголя, на нас дыхнул спиртными парами Тим Тимыч. В этот момент голову посетила совсем некстати пришедшая мысль: интересно, а если поднести к этим парам огонек, появится ли пламя, как у змея Горыныча?
– Кол-ле-еги, – упорно стараясь удержаться за дверной косяк, не падая при этом и каким-то непостижимым образом сохраняя баланс, невозмутимо изрек главврач, – кол-ле-еги, – пауза, затуманенный взгляд прошелся по нашим дамским рядам.
И тут мы как- то дружно поняли, что кроме «кол-ле-еги» на сегодня других слов и распоряжений не будет. А о нашем «коллеге» придется позаботиться подчиненным. Подхватив Тим Тимыча под белы рученьки, мы уложили его на мягкий диванчик в кабинете, прикрыв заботливо пледом. Надо отдать ему должное: позже, придя в себя, Тим Тимыч принес всем свои извинения за, так сказать, не совсем потребный вид. Да ладно, с кем не бывает… Оставалось только гадать, что могло произойти такого, чтобы ярый трезвенник смог сорваться с катушек?
Но деревня не город. Чихнул сосед на околице, а на другом конце добрые самаритяне хором ему ответили: «будь здоров!» И причина, побудившая нашего умного, доброго Тим Тимыча позволить себе мощно «расслабиться», была стара и банальна, как мир: от него ушла жена. Для деревенских сплетниц это невозможное событие стало настоящим фурором, и их языки еще чесались на эту тему ох как долго…
…Трепетно и благоговейно мои руки прикасались к найденной накануне Книге. Твердая, сделанная из неведомой мне породы дерева обложка, опломбированная временем, по-прежнему жила. И манила какой-то своей непонятной тягой. Переплет… Рука почему-то уверенно вновь и вновь прикасалась к нему, сама по себе, словно завороженная. Какое-то странное, неосознаваемое ощущение под моими пальцами не давало покоя. Сам корешок книги почему-то казался необычным. Почему?
Что-то было здесь не так. Но что? Перевернув древний фолиант, я осторожно провела по нему рукой. Кожа под моими пальцами ощутила какой-то скрытый механизм. Вдруг я случайно нажала на что-то, очевидно, на невидимую кнопку, и корешок переплета медленно, нехотя, словно таинственная шкатулка, раскрылся. Внутри оказался некий предмет. Это был футляр, обитый сиреневым бархатом, всю полость которого занимал золотой, старинный, украшенный драгоценными камнями Крест.
В то самое мгновение, когда мы с Прасковьей, совершенно онемевшие и обалдевшие от увиденного, заворожено осматривали неожиданную находку, белое шерстяное облако, привычно упав сверху, «десантировалось» не на облюбованный им объект, то есть мою многострадальную голову, а рядом с Крестом. Такое приземление нас крайне удивило и заинтриговало.
– Мыр-р-р-р! – тут же мгновенно и весьма бесцеремонно прервал кот наше затянувшееся молчание. – Мыр-р-р-р!
Это и есть ключ?
–Мр-р-р, какой? – хором, отчего-то по-кошачьи, спросили мы у догадливого кота, совершенно забыв о том, что перед нами не человек, а четверолапое хвостатое, усатое создание.
– Мыр-р-р! Глупые! Мыр-р-р-р! От той самой двери, мыр-р-р-р!
Наши мозговые извилины в этот момент вдруг заработали синхронно. Вероятно поэтому, проделав определенную работу в сером веществе, они так же синхронно выдали информацию на язык. Наш импровизированный дуэт, не сговариваясь, в унисон изрек:
– А где же дверь?
Стало совершенно ясно, что Дверь, за которой исчезли родители Прасковьи и через которую явилась в этот мир Дарья Калитина, открывалась именно этим Крестом-ключом. Теперь оставалась самая малость: понять, где, когда и как появляется та самая каменная глыба. Ответы на эти вопросы еще предстояло найти. И, возможно, они таились в текстах Книги. С каждой новой ступенью уверенность, что разгадка скоро будет найдена, крепла все больше и больше. Но то, что мне уже удалось прочесть, было, казалось, лишено всякого смысла. Что ж, унывать не стоило.
Мы, по-видимому, были на верном пути, потому что первые результаты уже вполне осязаемы и прочитаны мной. Но что значит текст на страницах, которые мне так легко удалось прочесть? Надо подумать…
И тут в моей памяти, к слову сказать, никогда не отличавшейся совершенством, совершенно четко, словно я вновь читаю эту Книгу, понеслось: «И спроси у зверя лесного, зверя дикого, где истина…»
«….И спроси у зверя лесного, зверя дикого, где истина? И где смысл в ней? А знал ли зверь ответ? Смысл в истине доступен был лишь старому мудрецу, живущему при дворе царя Ивона. Правил Ивон долго, третье поколение его подданных уже народилось на свет за время его правления. И не было на свете народа счастливее, чем древние митяне. Знали они письмена, когда другие народы и изъясняться друг с другом толком не умели. Воплощали невиданные нигде доселе секреты строительства, вознося к небу и посреди моря дома прекрасные. Лечили прикосновением рук к челу больного, в чем необходимость была редка, потому что крепки они были и духом и телом. Могли и вовсе невиданное – обуздать энергию солнца и луны.
Благодаря этой энергии появились у них чудные механизмы, плавающие быстрее ветра по воде и под водой, летающие впереди молнии по небу и парящие над травой в любом направлении. Знали митяне секреты звезд и планет. Астрономы составляли такие точные карты небесных тел, что прошла еще тысяча лет, прежде чем люди на другом конце необъятной планеты научились вычислять нечто подобное. Жили митяне долго и счастливо, потому что все у них было. Но каждому хотелось чего-то еще. И стали они ссориться и ругаться. И мало им оказалось земли митянской. И решили они пойти в края другие, завоевать земли чужие, полонить соседний люд, чтоб те на них работали, а самим вовсе ничего делать не пришлось… «Мы самые умные, самые развитые, самые храбрые, самые красивые во всей Вселенной. Так отчего же тем, кто ниже нас по уму и развитию, не работать на нас?» – думали митяне. Пошли они к царю Ивону, потешить тщеславие его мыслями своими.
– Ты, Ивон, такой великий царь, и надобно власть твою еще больше укоренить, земли у соседей отобрать, а самих их в полон взять. То-то слава у тебя будет, и почет во все времена!
Подумал Ивон и решил: народ меня любит, заботится о величии моем. А границы царства так велики, что не окинуть и взглядом с высоты птичьего полета. Не пробежать лучшему бегуну за год. Да, неплохо иметь славу победителя, завоевать соседей, и еще лучше царствовать одному, покорив весь народ, обитающий за границами царства моего. Но до того момента никогда не воевал царь, надобности не было, а значит, нужно было войско созвать, придумать самое лучшее оружие. И пошел он к самому старому мудрецу. И произнес он просьбу свою. Подумал мудрец и сказал:
– Ты, Царь, самый справедливый на этой земле, и твой народ, конечно, любит тебя. Но послушай слугу своего старого. Разве мало тебе и люду твоему домов, пропитания, благ и всего, что только есть в царстве нашем? Разве плохо живется народу твоему в любви и согласии? Без кровопролития и войн? Разве кто из соседей когда-нибудь даже в помыслах посягал на землю твою? Разве к добру будет выпускать на волю алчность и жадность, обиду и месть?! Не заболел ли ты, мой повелитель? Задумывался ли, откуда мы черпаем знания, опережающие действительность нашу на тысячу лет? И не боишься ли ты, что новое оружие, покорив соседей, может повернуться против тебя самого?
Побагровел Ивон, ногами затопал. Да как закричит с силой такою, что подсвечники на люстрах бронзовых закачались и стал капать горячий воск на пол дубовый:
– Как ты смеешь, мудрец, повелителю своему и господину говорить речи такие? Забыл, раб, кто ты и кто я?! При мне царство наше самым могущественным стало. На тысячу лет опередили мы простых смертных в развитии. Что же плохого в том, что хочу покорить весь мир? Разве не посею я везде новые знания? Разве не хочу, чтобы и в других местах люди были столь же образованны и умны, как наши?
– А хотят ли они этого, повелитель? – снова молвил мудрец. – Ты явишься непрошеным гостем с оружием, против которого ни у кого на земле нет отпора. Ты погубишь миллионы жизней. А многих ли подчинишь себе?
Пуще прежнего разгневался Ивон.
– Не забывайся, старик! И вот тебе мое последнее слово: к исходу третьего дня принесешь чертежи нового оружия. Да смотри, не обмани, и бежать не пытайся. ТАМ я тебя все равно найду. Ты же знаешь…
Опустил седую голову старец и пошел прочь. Знал он, что не исполнить волю цареву не сможет. Но и выполнить ее означало одно: процветающему царству Ивона придет конец, дабы у жадности и насилия во все времена исход один был…»
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Тим Тимыч не объявлялся на службе уже третий день. Сердобольная Агриппина Ивановна вела его поиски, забросив свою работу. Но начальник будто сквозь землю провалился. Местные сплетницы были дотошно расспрошены, с бродячими кошками и собаками беседы проведены, но все напрасно – исчез мужик, будто не бывало. Переживания переживаниями, тревоги тревогами, но лечить нашу меньшую братию кому-то надо. И этими последними «комутами» в поредевших ветеринарных рядах остались мы с Прасковьей. Если нас не вырывали из теплых постель среди ночи (что случалось редко), то в это темное время суток удавалось хоть немного поспать и расслабиться. Потому что в свое уютное жилище пара ветеринарных спецов возвращалась ближе к полуночи, а уходила рано утром.
Мы уставали так, что такое чувство как удивление уже напрочь абстрагировалось от нас, как отдельный элемент. И даже регулярное падение Кекса на мою голову, и не проходившие из-за этого шишки и синяки от загипсованного хвоста уже не вызывали никаких эмоций: ни положительных, ни отрицательных, и нейтральных, впрочем, тоже. Поэтому, совершенно независимо от обстоятельств и нас, изучение древнего фолианта и поиск заветной двери были отложены на неопределенное время. По крайней мере до тех пор, пока Агриппина Ивановна не отыщет нашу пропажу – Тим Тимыча. Или он не объявится наконец сам.
Странное дело, но вера в то, что с начальником все в порядке, у нас с Прасковьей была почему-то стопроцентной. Почему? Да мы и сами не могли это объяснить. Просто знали и все.
В один из этих сумасшедших дней приемная открылась и в проеме двери показалась морда догини Багиры, которая по своим размерам больше походила на телячью. Вечно любопытная сплетница Багира никогда не болела за свою по собачьим меркам долгую жизнь. Но к нам она заглядывала вполне регулярно и всегда с одной целью – узнать новости. Кто заболел, и что где приключилось интересного в последнее время с двуногими, четверолапыми, двухкрылыми, ушастыми, хвостатыми и т. д. соседями.
Предлоги для визита у пожилой собаки всегда были неожиданно изобретательны. То ей необходимо подстричь когти, которые подвергались этой процедуре всего лишь три дня назад, но уже почему-то отросли. То уши отчего-то вдруг отчаянно зачесались. Уж не ушной ли клещ, отодектоз, завелся? То шерсть ни с того ни с сего стала выпадать, а она совершенно забыла, что просто пришло время линьки. А то внезапно течка началась, и царственная догиня возмущена наплывом низкорослых кавалеров, путающихся у нее под лапами. Возмущена до истерики, до предела. Преследуют, бегают следом, прохода не дают! Сплошная нервотрепка. Ни сна, ни покоя! Вон их сколько собралось – полдеревни! А толку что? Ноль! Уф! Недоросли, мелюзга, мелочь! А все туда же.
И каждый раз приходилось объяснять собаке, что уши у нее вполне здоровы, что линька – естественный процесс, что когти в нормальном состоянии, что… Да и где ж взять больших кавалеров, если крупнее овчарки Джесси в нашей деревне никого нет? Не к бычку же ее вести, в самом деле. Багира – дама вполне самостоятельная. Она и по деревне гордо прогуливалась одна. По двум причинам. Ее молодые хозяева, супруги Тимофеевы, производили на свет детишек почти каждый год, и поэтому заниматься регулярно выгулом собаки у них просто не было времени. А вторая причина вытекала из первой – скучно дома и шумно! А улица – это другое дело! Все новости узнаешь первая, да еще и со всей деревней ими поделиться успеешь!
В наше заведение эта царственная особа захаживала всегда самостоятельно, давно облюбовав понравившейся ей маршрут. Но сегодня с собакой и правда творилось что-то неладное. Открыв огромной мордой хрупкую дверь, догиня практически ввалилась в смотровую. Тяжело дыша, она с трудом опустила свое огромное тело на холодный кафель пола. Глаза несчастной Багиры буквально стекленели от боли.
– Р-р-р, больно, мне очень больно! – едва различимым импульсом пронеслось в наших головах. Мы подбежали к собаке и экстренно стали проводить осмотр.
– Багира, где болит? Рвота есть? Когда последний раз ходила в туалет? Что ела в течение последних суток? – перепуганные состоянием собаки, мы наперебой задавали нужные нам вопросы.
А она, тяжело дыша, с большим трудом, посылала несвязные ответы в наши озабоченные ее состоянием головы. Спустя какое-то время выяснилось, что сильные боли в животе собаку мучили уже сутки. В туалет она ходила последний раз давно, когда еще ничего не болело. А тошнило ее постоянно, ну просто выворачивало наизнанку. Что ела? Да ничего особенного. Как всегда. И собрав остатки гордости в единое целое, она страдальчески изрекла:
– Я дрянь не употребляю… Что б вы знали… На всякий случай…
Да мы и так знали, что Тимофеевы, несмотря на вечную занятость, кормили свою собаку всегда вовремя и только качественной пищей. После необходимых лабораторных обследований и УЗИ стало понятно, что в желудке собаки находится какой-то инородный предмет, который провоцирует постоянную рвоту и нарушает работу перистальтики желудочно-кишечного тракта.
Нами было принято решение провести экстренную операцию, не дожидаясь появления старших коллег. Иначе могло быть просто поздно. Учитывая тот факт, что Прасковья на подобной операции только ассистировала Тим Тимычу, а я была знакома с ней сугубо теоретически по учебнику, мы очень волновались. Но операция, не смотря на наш дебют, прошла успешно! К счастью, необратимых изменений это инородное тело желудку Багиры не причинило. Успели!
После того, как на кожный покров пациентки были наложены последние швы, поставлена капельница, сделаны необходимые инъекции, а догиня уже спокойно спала в стационаре, мы с Прасковьей решили внимательнее рассмотреть то, что совсем недавно извлекли из желудка несчастной.
Каково же было наше изумление, когда изжеванный комок тряпки непонятного происхождения оказался мужскими трусами красного цвета, да еще и в горошек… Оставалось непонятным, как такая осторожная, брезгливая и особо щепетильная в еде особа могла покуситься на мужскую, интимного характера одежонку? Свободно разгуливающая по деревенским улицам, Багира никогда и ни у кого не принимала никаких деревенских угощений, отводя от них свою огромную, умную, по-телячьи доверчивую морду.
Через несколько часов, когда послеоперационная больная начала приходить в себя, мы осторожно задали ей этот вопрос. В ответ на нас посмотрели два огромных и честных карих глаза, в которых царило неподдельное изумление, выражавшее «ничего не помню, ничего не знаю, отстаньте…» Отстали… На время. Но любопытство-то никуда не денешь!
Несмотря на сложную во всех отношениях операцию больная довольно быстро пошла на поправку. И уже через несколько дней пришедшие за своей любимицей Тимофеевы увели ее домой, предварительно клятвенно пообещав, что все необходимые рекомендации будут соблюдены. А через неделю непременно приведут ее на снятие швов. В назначенный день тимофеевская троица действительно появилась в нашей ветеринарной обители. Но не успели мы с Прасковьей обрадоваться такой неслыханной пунктуальности с их стороны, как поняли, что с собакой вновь творится беда.
Едва переступив порог, Варвара Тимофеева начала грозно кричать, усилено помогая в выражении своих эмоций натруженными руками. Ее супруг Григорий при этом молча стоял в стороне, печально опустив кудлатую голову. Суть претензий Варвары сводилась к тому, что мы, то есть я и Прасковья, совершенно никудышные докторши, которые без Тим Тимыча и Агриппины Ивановны ничего не умеют и не могут сделать правильно. Вместо оказания квалифицированной помощи совсем загубили несчастную маленькую собачку. Насчет «маленькой» Варвара, конечно, погорячилась, но остальное? Да, мы с Прасковьей действительно в первый раз самостоятельно провели такую сложную операцию. Однако все сделали правильно! И диагноз поставили быстро, и прооперировали успешно, и состояние больной после операции было вполне удовлетворительным…
Что же произошло? Почему появились те же симптомы: боли в животе, отсутствие стула, рвотный рефлекс? Просто дежа-вю какое-то…
Как и десять дней назад, только под гневно-крикливый аккомпанемент госпожи Тимофеевой, мы вновь провели необходимые обследования. Результаты слегка озадачили. По всему выходило, что Багире необходима повторная операция в связи с подозрением на… инородное тело в желудочно-кишечном тракте. Вконец разбуянившуюся Варвару под наши моляще незащищенные взгляды Григорий выволок на улицу, чтоб хоть как-то охладить ее возмущенный пыл. А мы, озадаченные, с любопытством и вполне объяснимым волнением приступили к повторной операции.
Каково же было наше еще большее удивление, когда в желудке прожорливой собаки действительно вновь обнаружилось инородное тело. Но не забытое нами что-то, как кричала Варвара. Это вновь была какая-то тряпка, попавшая в желудок царственной Багиры не более суток назад. По мере того, как количество наложенных швов увеличивалось, наше настроение и уверенность в своей профпригодности росло.
Когда послеоперационная больная была помещена в стационар, мы с торжествующим видом победителей вождей апачей соизволили пригласить в смотровую чету Тимофеевых. Варвара, все еще багровая от пережитого возмущения и принудительных в отношении ее действий Григория, ругаясь, влетела к нам неуправляемым метеором. Григорий, как всегда, медленно плелся следом. Не обращая никакого внимания на вопли обезумевшей женщины, Прасковья невозмутимо и абсолютно молча развернула перед носом скандалистки извлеченную час назад из желудка Багиры интересную вещицу.
Варвара, нервно окинув взглядом тряпку, явно узнала ее, и, словно подстреленная птица, вдруг замерла на полуслове с открытым ртом. Еще секунду в ее голове проносилась видимо уж совсем какая-то отчаянная мысль. Затем она вскрикнула и опрометью выбежала наружу, даже не хлопнув привычно дверью. Что было для данной особы весьма нехарактерно.
Разгадка такого поведения скандальной бабы оказалась до банальности проста: этой тряпицей до обнаружения ее в желудке собаки были Варварины трусики…
А предыдущей находкой в том же желудке, извлеченной десять дней назад, как вы помните, было бельишко такого же назначения, только размерчиком побольше, и принадлежало оно Грише. В обоих случаях вещицы были опознаны хозяевами и возвращены им. Смущаясь, предательски оставленный в одиночестве удравшей с поля боя женой мужик, запинаясь, поведал, что догиня любит возлежать на хозяйской кровати, когда ее никто не видит. Это она так думает, что после ее «возлежания» следов на покрывале не остается, и хозяева даже не догадываются о чудачествах псинки. А на самом деле…
Напоследок мы с Прасковьей тактично (уж как смогли) посоветовали Грише либо вставить в дверь супружеской спальни надежный замок, либо не разбрасывать по всей комнате столь интимные вещи из гардероба. Но самым удивительным было то, что трусы у супругов Тимофеевых оказались словно из одной коллекции: красные в белый горошек.
К слову сказать, дважды спасенной нами собаке повезло. Она благополучно поправилась и после этой операции. Но с тех пор у нее отчего-то перестали болеть здоровые уши, линька не вызывала особого удивления, когти стачивались сами, а мелкие кавалеры не провоцировали прежнего беспокойства и раздражения.
Г
ЛАВА ДЕВЯТАЯ
Тем временем трехнедельные поиски пропавшего шефа завершились вполне успешно. Агриппина Ивановна, предприняв титанические усилия и проявив недюжинное терпение, методично искала нашу пропажу день за днем. Начальник был обнаружен ею в лесной избушке у своего брата-молчуна Прохора. Тот всю свою сознательную жизнь прожил бобылем. Любовные переживания его интересовали мало. Кроме леса, охоты и рыбалки его ничто больше не волновало. А Тим Тимыч долгие дни и ночи открывал свою израненную душу родственнику, время от времени проваливаясь в тяжкие от выпитого спиртного горьких переживаний сны.
А виновница происходящих событий – неверная супруга Тим Тимыча Авдотья – за это короткое время умудрилась пройти все стадии постигших ее потрясений, которые у обычных людей занимают месяцы и даже годы. Она горько разочаровалась в своем любовнике. Затем поняла, какой потрясающий мужчина ее супруг. Далее следовала фаза глубокого осознания своей непростительной ошибки. И она день и ночь ругала сама себя последними словами.
…В избушку Прохора взволнованные женщины зашли вдвоем. После длительных уговоров враз протрезвевшего мужика отвели назад, в деревню. В итоге жена была прощена, и мир вновь воцарился в семье босса. А мы с Прасковьей смогли немного отдохнуть от внезапно свалившейся на наши хрупкие девичьи плечи непосильной нагрузки. Теперь, как в прежние времена, все вечера были наши. Если, конечно, внезапно не раздавался тревожный стук в дверь…
В тот вечер, отложив заветную книгу в сторону, Прасковья заговорщически мне сказала:
– Дашка, я вспомнила еще одну Нюшину сказку. Мне кажется, она нам тоже что-то сможет подсказать. Слушай. …
Когда-то давным-давно на этих землях жили совсем другие люди. Они действительно заметно отличаясь от наших современников. Это была иная цивилизация. Знания, которыми они владели, опережали то время на тысячу лет. По силе и уму не было им равных на всей земле, да и, наверное, на планете тоже. Откуда они черпали те знания, которыми владели, всегда было загадкой. Но ходили легенды, что тот древний народ поклонялся одному единственному существу. Это был человек-не человек, зверь-не зверь, рыба-не рыба, птица-не птица. Люди преданно служили ему и называли божеством. Он мог одинаково хорошо бегать по земле, плавать и летать выше облаков.
По преданию, раз в столетие он находил ИЗБРАННОГО среди людей. Этим избранным, вернее, избранной могла быть только девушка, которую древний Бог забирал с собой. Говорили, что ее он находил всегда легко и быстро, точно знал, где и когда искать. Потому что на ее руке была метка —родимое пятно в виде креста. А крест этот являл собой не что иное, как Ключ к знаниям древних людей. Избранная и несла людям те знания, что открывало ей божество. Но тысячу лет назад случилось непоправимое: девушка, которой предназначено было стать избранной, внезапно исчезла. А через несколько лет погибло и все поселение вместе с постройками и всем живым. Только люди говорили, что девушке и божеству все же как-то удалось спастись. Раз в сто лет они появляются в здешних местах, пытаясь научить людей «другому» разуму. Так это было или нет, не знаю. Да только люди зря говорить не будут.
«…Долго думал старец. День прошел, солнце упало, спряталось за деревьями вековыми. Ночь проснулась вновь, разбудив луну. И понял он, что жадность и гордыня царя Ивона и подданных его митян перевесила чашу благоразумия. Не жаль мудрецу своей головы. Он стар и пожил свое. Но, однажды захотев абсолютной власти, Ивон и без старца найдет ее. Только кто и что останется на земле после? И понял мудрец, в чем главное предназначение его на земле этой. И как спасти ее от полного разрушения. И пошел мудрец к своему зеркалу в золотой оправе. И положил исчерченные веками ладони на мутное стекло. И зашептал непонятные слова, словно молитву. И поднял глаза к зеркалу. И увидел он свое отражение в виде зверя невиданного, зверя неслыханного. Ухмыльнулся старец устами зверя, опустил заросшие шерстью глаза долу и пошел прочь…»
Я оторвала взгляд от книги и посмотрела на внимательно слушавшую меня Прасковью.
– Что? Что дальше?
Я с недоумением вновь взглянула на следующие страницы старинной книги. Но кроме самих листов там ничего не было. То есть вообще НИЧЕГО! Тот, кто писал эту книгу, случайно оставил чистыми несколько страниц. Или… последующий текст был кем-то умышленно стерт без всякого следа.
Прасковья недоверчиво подошла ко мне и стала с нетерпением переворачивать лист за листом. Через несколько страниц вдруг внезапно прервавшийся текст продолжился вновь. Кот пушистым камнем упал с моей головы на стол рядом с книгой. Его белое достояние – хвост – мы освободили от гипсового плена совсем недавно. Но Кекс, часто совсем некстати, все еще забывал об этом. Нервничая, он непроизвольно начинал по привычке молотить своим отростком по близлежащей поверхности. Не дождавшись ожидаемого грохота, кот неизменно замирал, а его изумленная голова, опережая мысли, поворачивалась в сторону «окончания» тела. Момент воспоминания наконец-то настигал усатую морду. Кот медленно осматривал хвост, вздыхал, усмехался, топорща огромные антеннообразные усы и отстранялся, увлеченный уже другим занятием. Надо отметить, что после снятия гипсовой повязки его хвост остался почти прежним, за исключением маленькой горбинки, едва заметной на месте недавнего перелома.
– Мыр-р-р, – изрек Кекс, спрыгнув со стола и невозмутимо пошел спать на свою лежанку. – А, может, думать? Мне почему-то все больше начинало казаться, что этот кот со всей его наглостью, беспардонностью, нахальством и молчаливостью одновременно был временами мудрее и умнее, чем мы с Прасковьей вместе взятые. И его «Мы-р-р-р», произнесенное в различных интонациях, зачастую значило гораздо больше, чем наши словесные рассуждения.
…В тот день вновь удивил Тим Тимыч. Среди многочисленной вереницы пациентов к нам пожаловала мадам Гуляева. Откуда взялась «мадам» в деревенском обществе? Да просто глядя на эту всегда тщательно ухоженную женщину, называть ее Машкой или попросту Алексеевной не поворачивался язык. Мария Алексеевна Гуляева была заведующей библиотекой в местном культурном центре и по совместительству женой самого большого начальника в округе – директора пилорамы Сан Саныча. Привез деревенский тогда еще жених диковинную «птицу» откуда-то из больших городов. Но странное дело: шли годы, в семье Гуляевых появлялись дети, и все вокруг, по закону природы, менялось. Все, кроме супруги Сан Саныча. Нет, она не чуралась общения с местными жителями. Всегда приветливая, улыбчивая, но… Деревенские кумушки, глядя на нее, постоянно озадачивались вопросом: а спит она тоже в костюме и шляпе?
Дело в том, что за все годы, проведенные мадам в Кузьминке, никто из местных ни разу не видел супругу Сан Саныча в ином виде, кроме как одетой в строгие костюмы и элегантные шляпки. При этом на лице ее в разное время года всегда оставался превосходный макияж. Ну просто в любой момент бери мадам Гуляеву под руку и веди ее в свет! Прямо английская королева, да и только! Мадам всегда пользовалась безграничным уважением сельчан, что было уж совсем необъяснимо. А еще у Гуляевых был боксер Лорд. Кличка пса стопроцентно ему соответствовала. Глядя со стороны на вечерние прогулки мадам и Лорда, как-то сразу забывалось, что находишься на деревенской улице, вдали от больших и шумных городов. Казалось, что по аллее Дворцового парка медленно и с достоинством шествует светская титулованная особа, держа на поводке не менее титулованную собаку.
Итак, в смотровую не ввалилась, не вбежала, не вошла с робким вздохом, а именно пожаловала сама мадам Гуляева с боксером Лордом. На все наши вопросы, адресованные господину Лорду, мадам мягко, но с присущим ей достоинством отвечала почему-то сама. По всей видимости, с заболевшим другом уже была проведена предварительная дотошная беседа, в ходе которой были заранее обговорены интересующие нас детали. И то, как про них отвечать или просто промолчать. Выяснилось, что несчастного Лорда уже второй день мучают сильные боли в области живота, которые особенно остро проявляются при малейших движениях.
Взяв необходимые анализы, Тим Тимыч направил боксера в рентген кабинет, предварительно напоив его контрастным веществом – барием. Спустя некоторое время в дверном проеме смотровой показалась фигура нашего начальника, облаченного в излюбленный фиолетовый костюмчик. В руках главврач нес еще непросохший черный рентгеновский снимок, запечатлевший фигуру собаки от грудной клетки и до того места, где начинается хвост нашего больного.
Тим Тимыч вздохнул, крякнул, смутился и, опустив глаза, тихо обратился к нам с Прасковьей:
– Девочки, пожалуйста, подождите за дверью…
Неожиданно! Озадаченные, сгоравшие от любопытства мы с подругой нехотя покинули кабинет. Что должно было произойти такого, чтобы Тим Тимыч выставил своих коллег вон? Пусть и совсем, так сказать, деликатно? Суть «интриги» мы узнали много позже. Тим Тимыча, пусть и не сразу, но все же удалось потихоньку разговорить. Правда, поведана данная история нам была под большим секретом и с напоминанием о неразглашении врачебной тайны. Так мы ее никому и не разглашали…
Врачебная этика нами в дальнейшем была безукоризненно соблюдена, и поэтому секрет мадам Гуляевой, вполне оправдывающий ее фамилию, не покинул стены ветеринарного кабинета. Оставшись вдвоем, вернее, втроем с мадам и Лордом, Тим Тимыч долго готовил деликатную речь, но вдруг начал с конца, сам удивившись своей бестактности. Казалось, его рот и язык сговорились, игнорируя трезвомыслящие мозговые импульсы.
И понеслось….
– Мадам, у вас есть любовник, военнослужащий, в звании майора, лет сорока, и…
– Что?! – Гневно воскликнула мадам. – Да как вы смеете? —возмущенная женщина скинула с головы элегантную шляпку на кафельный пол и, раскрасневшись, пошла тараном на Тим Тимыча. Тот сначала инстинктивно попятился к столу, испугавшись натиска, но вдруг его трезвомыслящие инстинкты взяли верх над напором женщины, и он неожиданно остановился. В результате чего траектория надвигавшейся на него мадам внезапно изменилась, что неминуемо повлекло падение хрупкого тела на услужливо подставленный начальником стул.
Выигранные минуты главврач использовал с лихвой. Уже спокойным, но решительным голосом, он продолжил, слегка изменив свою тактику.
– Мария Алексеевна, взгляните на снимок вашей собаки.
– Тим Тимыч ткнул пальцем на все еще мокрый черный прямоугольник, висевший на подсвеченной стенке, и стал водить по нему указкой. – Видите – это желудок, – указка уверенно последовала за пальцем. – А это, госпожа Гуляева, – уже совсем тихим заговорщицким голосом продолжил он, – это звездочка с погон, МАЙОРСКАЯ звездочка!
Пауза. И дальше, почти шепотом:
– Она могла упасть только с кителя. Когда его не просто снимали с плеч, а срывали… испытывая явное волнение. Ну, например, швырнули на пол, не заметив пропажи. Звездочка закатилась куда-нибудь, ну, может быть под диван…
– Нет, гав, под кресло! – вдруг услышал Тим Тимыч неожиданно услужливую подсказку со стороны Лорда. В этот момент лицо мадам медленно стало покрываться красными пятнами.
– Да, возможно, под кресло, – рассудительно согласился с псом и продолжил врач. – А после через несколько дней ваш Лорд обнаружил пропажу и случайно проглотил ее. Странно, что владелец этой детали экипировки не начал ее искать.
– Как же не начал, – ехидно продолжил закладывать хозяйку пес, – еще как искал!
– Искал, – потерянным голосом отозвалась враз поникшая мадам. Ее надменная спесь вдруг куда-то разом улетучилась. Совсем. – Прошу Вас, молю, Тимофей Тимофеевич, спасите собаку и… меня…
…После операции злосчастный аксессуар был благополучно извлечен из желудка Лорда и преподнесен мадам, которая, в свою очередь, вернула его владельцу. А Лорд между тем уже на второй день, гордо подняв куцый хвост, поистине королевской походкой, как ни в чем ни бывало, вновь расхаживал по деревне. Не болтая при этом лишнего. Что же касается мадам… Хочется думать, что у нее навсегда отпало желание попадать в столь щекотливую и пикантную ситуацию.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Мне иногда казалось, что чем больше мы узнавали, продвигаясь вперед, тем больше перед нами возникало препятствий. После очередных весьма удачных открытий приходило вдруг понимание, что вопросов, на которые пока ответов нет, все больше и больше. И впереди не понятная дорога, а тупик. Поделившись своими сомнениями с Прасковьей, я увидела в глазах подруги гнетущую нас обеих неизвестность. Вернусь ли я когда-нибудь домой? Возвратятся ли назад родители Прасковьи? Живы ли они? Где их искать? Столько лет прошло… И сколько лет мне предстоит прожить в этом мире? А может, всегда?!
Нет, конечно, надо отдать должное, мне многое нравилось: и люди, и работа и новые друзья. Все так необычно и удивительно! Этот мир действительно отличался от нашего в лучшую сторону. Все здесь было с одной стороны похоже, а с другой…
Итак, вот первые итоги. У нас с Прасковьей был Крест, который, по-видимому, являлся ключом для той самой так нужной нам двери. Проводником к ней должно служить нечто, похожее на дракона, или существо, умеющее в него трансформироваться. Или кто-нибудь еще. Да и мы с Прасковьей как-то связаны между собой или…
Слишком много вопросов без ответа. Оставалось одно: жить так и там, где я находилась, постепенно расшифровывая книгу, текст которой открывался почему-то только мне.
Почему?.. А дальше будь как будет. Странно. Я словно очутилась в другой стране. Или в той же, только в далеком будущем. Или не очень?
Здесь было удобно и комфортно жить. Без особых бытовых и житейских проблем. Все ясно и понятно. Продукты лежат изобильно в местном магазине. И не надо стоять в многочасовых очередях и брать, что досталось, а не то, что хочется, обменяв талончики на еду. Летом можно ходить не переживая, где купить новую обувь, в босоножках, а зимой в сапогах. Не бояться порвать, запачкать или не дай Бог испортить обувку. Без опаски по вечерам гулять по улицам, не страшась, что тебя по ошибке пристрелят или пырнут ножом. Бесконечно любоваться красивыми домами и деревьями, зная точно, что огромный переросток-тополь в очередную грозу не рухнет под грузом своей тяжести куда-нибудь.
А тополиный пух в июле толстым слоем не осядет на полу твоего жилища, не говоря уже про улицу. Просто потому, что тополя здесь низкорослые, с затейливой кроной красно-синего цвета. Но все же. Все же… Все же!
Я часто скучала и с тоской смотрела на все это совершенство. Может быть, совершенная жизнь создана не для меня?!
«… И повелел Ивон к исходу третьих суток привести старца к себе. И явился старец перед царем. И опустил он ниц голову седую.
– Исполнил ли ты приказ мой, старик? Изобрел ли оружие, с помощью которого я покорю мир?
И молвил старец в ответ:
– Знаешь ли ты, повелитель мой, что самым грозным оружием, которое есть на свете, ты уже владеешь? И оружие это – знание. Таких знаний и достижений, кои есть в государстве твоем, нет больше ни у кого и нигде. Благодаря им ты сейчас самый могучий на земле властелин. А твои знания – самые необъятные и бесценные богатства в мире. Они – твое оружие. – Как ты смеешь поучать меня?! – разгневанно закричал царь. —Почему ослушался? Где мое новое оружие?
И понял мудрец, что не в силах он объяснить Ивону самые простые истины. Что ж, он сделал свой выбор. И старик уже никак не мог повлиять на него более.
– Нет, мой повелитель, – тихо продолжил мудрец – не обманул я тебя. Вот то, что ты просил.
И с этими словами старик развернул бархат, в который была завернута принесенная им ноша. Ивон, обрадованный, сорвался с места и ринулся к мудрецу.
– Что за сила присуща этому оружию? И как быстро благодаря ему я смогу покорить мир?
– Скоро царь, скоро, – грустно ответил старик. – Возьми эту трубу в руки и подойди к окну. Посмотри в нее. Что ты видишь?
Ивон радостно схватил маленькую, сделанную из сливового дерева трубу и подошел к зарешеченному окошку. Приставив ее к своим глазам, он с изумлением увидел то, что незримо глазом обычным. Поля, горы, моря, пустыни. Все, все было видно в мельчайших деталях. Все что росло, бегало, плавало и летало на планете этой. За десятки, сотни, тысячи километров!
Старец продолжил, глубоко вздохнув:
– Когда выберешь цель, останови движение и нажми на красную кнопку. Не будет ни огня, ни взрыва, ни грохота. Просто то место, которое ты увидишь в трубе, исчезнет навсегда. Вернее, исчезнет все живое, неживое – останется. А нажмешь на синюю кнопку— живое останется живым, но без воли сопротивляться кому-либо.
Обрадовался царь. Повелел наградить мудреца, исполнить любое его желание. Но старик в ответ лишь покачал седой головой и молвил:
– Спасибо, Ивон, за щедрость твою. Только награды той, которую я пожелал бы для себя, у тебя нет и не будет никогда.
А посему прошу об одном – с миром отпусти меня. Простимся с тобой и расстанемся навечно…
И опять рассердился царь, разгневался:
– Как посмел ты, червяк ползучий, господину своему прекословить? Как посмел говорить, что у меня чего-то нет? Как посмел отвергнуть щедроты мои? Вон, неблагодарный, из дворца и царства моего!
И подбежали царевы слуги. И схватили мудреца под руки. И поволокли прочь из дворца. И бросили далеко за жилищами людскими на пустынный берег моря Белого…»
…Скажите мне, отчего зависит появление той или иной болезни? Почему вчера за весь день был всего один пациент, а сегодня с самого утра и до позднего вечера мяукающая, гавкающая, кукарекающая нескончаемая очередь? Причем самое удивительное то, что почти у каждого больного в тот день почему-то болели уши. Но начнем по порядку.
Предыдущим днем мы с Прасковьей, маясь от безделья, тихо чаевничали в подсобке. Вдруг нашу умиротворенную тишину нарушил какой-то непонятный царапающий звук, исходящий явно от двери, но снаружи. Осторожно приоткрыв ее, мы смогли лицезреть интересную картину. Кот, в ожидании нас точивший свои коготки о дверь, не успел вовремя убрать «игольчатый инструмент» под подушечки фаланг. В результате внезапного открывания двери он повис на деревянном полотне, зацепившись об него коготками. Но не это вызвало у нас шок. Шерсть кота отчего-то напоминала валенок, сверху покрытый перьями. Через эту сбитую в тугой войлок шубу кожа была не видна вовсе. Причем колтуны, начинающиеся с кончика хвоста, сопровождали далее все тело: живот, лапы, спину, шею. А заканчивались свалявшимися островками на лбу и ушах.
Когда, предприняв очередное героическое усилие, кот смог таки оторвать свое увесистое валенкообразное тело от двери и, лихо спружинив, прыгнуть на пол, он скромно и застенчиво посмотрел на нас, явно ища поддержки и помощи.
– Мяу, здрасьте, мяу! П-прасковья, не узнаешь? МяУ-У-!
Ответной реакции не последовало.
– Это ж я, Василий, мяу! Ерофей Петровича кот!
– Васька! Ты! – обрадовалась подруга. Но в следующую минуту вновь недоверчиво посмотрела на хвостатого гостя. Василий, судя по ее оторопевшему взгляду, выглядел все же как-то не так.
– Мур, МУР, – не так… Верно, не так! Просто шерсть у меня, МУР-р-р, другой была. Красивой, шелковистой, МУР! А все Полкан, дружок мой, будь ему… Красоту тебе, говорит, наведу! А то вечно грязный и лохматый ходишь. Это я-то? И ну своим язычищем меня вылизывать. Вот после его «бани» вся моя шерсть стала сначала в комки собираться, а потом и вовсе в колтуны сплошные, мяу! Кожа скоро треснет, жарко! Чешусь днем и ночью! Весь! Сколько раз говорил, МУР, Полкану – не тронь меня, я сам, МУР, помоюсь! Нет, говорит, мой язык больше! Я, мол, самый чистый в деревне и тебя к чистоте приучу! Вот, МУР, и доприучался! Помогите, девушки! Ладно зимой, но ведь лето на дворе, а я словно в шубе сутками парюсь, маюсь, Мур! Все тело зудит.
На такие случаи у нас тоже все предусмотрено – имелась специальная машинка для стрижки животных. Надо отметить, что обычная машинка, которая предназначена для людей, животным совсем не подходит по одной причине —человеческий волос намного толще звериного, и такая машинка шерсть кошачью просто не возьмет. Вооружившись подходящим инструментом, а также расческами, ножницами, пуходерками и заверениями кота о терпении в предстоящей процедуре, мы не спеша приступили к делу.
Как оказалось, проще провести какую-нибудь плановую операцию, чем освободить от этого войлочного плена бедное животное. Плотные комки шерсти, сбившись в непроходимые дебри, местами словно приросли к коже Васьки напрочь. Они были повсюду – на спине, животе, обоих боках, лапах, хвосте, морде… Спустя полтора часа наших воистину титанических усилий и архикошачьего Васькиного терпения он наконец-то, обессиленный, уполз из наших рук, полностью освобожденный от своей «шубы».
Немного отдохнув, мы окинули пристально-оценивающим взглядом плоды «каторжных трудов». Наш смех с Прасковьей, переходивший временами в болезненную истерику, продолжался минут тридцать. Ветеринарному взору открылось непонятное существо, совершенно лысое, покрытое местами проплешинами (это где шерсть приходилось практически соскабливать с кожи). В прошлом варианте не худенькое, с бело-черными пятнами, как у коров холмогорской породы, существо было теперь похоже больше на одну большую лысую крысу. Маленькая бесшерстная головка с торчащими из нее огромными, тоже лысыми лопоухообразными ушами, довершала это сходство. Но самой замечательной в новом облике была морда кота.
Нет, усы мы, конечно, оставили. Единственную шерстистую достопримечательность. Эти антенны обошлись, как ни странно, без колтунов. Но всю остальную шерстлявость пришлось удалить совсем. И поэтому морда оказалась венцом нашего творения. Глаза, нос, усы, произрастающие из шерстяных отростков, и все. Единственным островком, не «пострадавшим» от наших рук, оказались только усатые щечки кота. А что было делать?
Дождавшись, когда нас покинет столь не к месту настигшая смешливая истерика, кот с укоризненной обидой посмотрел на своих спасителей. Развернулся, гордо выпрямил лысый хвост вверх и направился к выходу, всем своим видом демонстрируя, что на дураков не имеет привычки обижаться. Видел бы он себя в зеркале! На улицу бы точно даже под дулом пистолета не вышел. Конечно, нам стало стыдно за свой смех, и мы бросились вдогонку за жертвой парикмахерского искусства. Но в этот момент входная дверь внезапно открылась и на пороге нарисовалась лохматая фигура Полкана. Все это время он преданно ждал своего приятеля снаружи.
– Гав, гав! Я за тобой! Гав! А ты где? – Полкан нелепо уставился на Василия, явно чего-то не понимая. Это чудовище, стоявшее напротив, сперло у его друга глаза, усы, запах и было очень страшным. Таких уродцев псу за всю свою длинную собачью жизнь видеть еще не приходилось. Василий же не понял реакции друга. И поэтому, увидев его, уверенно посеменил на встречу. Полкан, испуганно вытаращив ошалевшие глаза, стал нервно пятиться к двери… «Опознание» происходило еще часа два. После оба приятеля посеменили, переговариваясь о чем-то своем, к дому, шокируя всех без исключения встреченных по пути двуногих и четверолапых. А общительный Полкан всем подряд объяснял, что бояться того, кто идет с ним рядом, не надо.
– Не узнали, что ли? Это ж мой Васька, только без шерсти. А что? Дело обычное, житейское. Мода сейчас такая. Вот и решил новую прическу опробовать. Лето все-таки. Жарко.
…Этим незабываемым пациентом и был кот Вася. Все остальные – стационарные больные. Если судить объективно, то эта звериная категория ведет себя по-разному. Одни, едва очнувшись от наркоза после сложнейшей операции, сразу норовят убежать, ускакать, упрыгать, улететь, уползти (что еще забыла перечислить?) домой, где их ждут любящие хозяева. Другие же, наоборот, назад не торопятся, постоянно симулируя все новые и новые недуги. То недавно зажившая конечность вновь заболела, и такой субъект вдруг начинает отчаянно хромать при виде нас на совершенно здоровую лапу, даже не обременяя себя мыслью о том, что болела не левая, а правая. Хотя в наше отсутствие этой хромоты не было совсем. И даже наоборот. Бегал, скакал, прыгал.
И чего только не вытворял подобный пациент, когда был уверен, что его никто не видит. Причем, повторюсь, забывал, какая именно лапа болела, хромая отчего-то всегда на разные… Притворы одним словом, да еще какие!
У другого послеоперационные швы почему-то зачешутся. Ну, наверное, под ними что-то не так срослось..? И многое другое, отчего впору не просто хвататься за голову, а хочется немедленно их выставить за дверь, но нельзя. Да и со временем эти приступы негодования постепенно проходят. Становится смешно и забавно. И желание сердиться улетучивается само. Они же все-таки наши пациенты.
Эти притворы и халявщики не хотят от нас уходить. То ли дома им не очень хорошо, то ли у нас веселее и интереснее, так как с нашими пациентами по определению скучно никогда не бывает… Разумеется, когда стационар переполнен, эту вторую категорию мы все же добровольно-принудительно выпроваживали домой, игнорируя внезапные проявления болезненных признаков мнимых больных. А когда вольеры были наполовину пусты, нашим симулянтам немного подыгрывали, включали зеленый свет. Надо отметить, что осмотр таких заведомо здоровых «больных» превращался подчас в самое настоящее цирковое представление. И приносил нам только положительные эмоции. Особенно если не было других пациентов, действительно нуждающихся в нашей помощи, такие осмотры могли затянуться надолго.
Причем итог в подобных ситуациях был всегда один. Мы, снисходительно улыбаясь, делали вид, что поверили. А они горделиво усмехались, польщенные тем, что сумели ввести в заблуждение докторов, то есть нас.
А в тот день случился воистину «ушастый» поток. Сначала пришла немецкая овчарка Джессика, жалуясь на раздувшееся ухо. Как оказалось, наружное ухо, то есть то, что торчит снаружи, было действительно травмировано. При осмотре выяснилось, что накануне она слегка повздорила с соседским ротвейлером Джеком, пристававшим со своими ухаживаниями. Итогом «отставки» несостоявшегося любовника, кроме этого уха у Джессики, была и рваная рана в области холки у самого Джека. Забегая вперед, скажу, что трусоватый ротвейлер прятался в кустах у входа в клинику до тех пор, пока Джессика не покинула наше учреждение и не скрылась за горизонтом. И только после этого, подняв свой куцый хвост, пес буквально ввалился нахально-наглой походкой к нам. Его раны не представляли большой опасности. Поэтому, обработав их и наложив швы, мы отправили Джека домой. Без особого сопротивления с его стороны.
А вот с Джессикой пришлось повозиться дольше. В результате их потасовки внутри ушной раковины произошел разрыв кровеносного сосуда, спровоцировавший образование припухлости – отогематомы. После местного обезболивания полость гематомы была вскрыта. А затем обработана кровоостанавливающим препаратом, антисептиком и задренирована. Немного спустя овчарка с перебинтованными ухом и головой самостоятельно ушла домой.
После них нас посетил бобтейл Френки. При осмотре соскоба из ушной раковины под микроскопом стало ясно, что пес подхватил где-то ушной клещ – отодектоз. Уши у бедолаги неистово чесались, не переставая, уже далеко не первую неделю. Своими когтями пес умудрился расчесать кожу за ушами до незаживающих язв. Обработав тщательно нашему почесухе ушки и закапав капли с противоклещневым эффектом, отправили его домой. Бобтейл не спеша, вразвалочку вышел на улицу. За каплями и рекомендациями немного позже подошла к нам его хозяйка, Лариса Степановна.
Следующего упиравшегося всеми четырьмя лапами пациента приволок лесник Фадеич. Его трусоватая, теряющая все свое самообладание при виде врачей, но уверенно-бесстрашная, когда преследует зверя, лайка в последнее время стала хуже слышать. Для охотничьей собаки это плохо. Для молодой охотничьей собаки – плохо вдвойне. Глухая лайка не помощница охотнику. Непрестанно истерично визжащую и скулящую от страха Белку всеобщими усилиями пяти человек только часа через два удалось зафиксировать и осмотреть, наконец, уши.
– Ясно, – уверенно произнесла Прасковья, – серные пробки!
Моя подруга взяла с полки флакон с лосьоном для чистки ушей и закапала по несколько капель в каждое ухо по-прежнему отчаянно сопротивляющейся собаке. После того, как через несколько минут под влиянием лосьона плотные коричневые камешки превратились в жидкую кашеобразную субстанцию, она быстро и умело прочистила оба уха ватными палочками, освободив тем самым пациентку от глухоты. В результате этих насильственных манипуляций лайка напугалась до такой степени, что оставила после себя лужицу, дурно пахнущую аммиаком, но обрела при этом вожделенный слух, чем Фадеич был очень доволен.
Но и на этом «ушастые» истории в тот день не закончились. Следом за Фадеичем и его Белкой, основательно потрепавшей наши нервы и истощившей силы, в приемную вошла бабушка Акулина, бережно неся в пластиковой переноске своего любимца кота (почти внука, почти сына), огромного, рыжего, полосатого толстопуза Матвея. Что с ним стряслось, понятно стало сразу, едва мы взглянули на потенциального пациента. На красные отекшие уши невозможно было не обратить внимания. У Матвея, как мы и предполагали, оказался отит – воспаление среднего уха. Взяв смыв на бакпосев из ушной раковины и отправив его в лабораторию, мы закапали страдальцу ушные капли и присели наконец-то отдохнуть.
Ушная эпопея продолжалась. Едва наши пятые точки коснулись сидений мягких удобных кресел, входная дверь вновь с шумом распахнулась. Нашим взорам открылась поистине неэстетичная картина – на пороге возник огромный пес, взлохмаченная и грязная шерсть у которого стояла дыбом. Вся морда и голова его представляли собой нечто кроваво-грязно-черное. Немного придя в себя от вида этого страшилища, мы занялись осмотром бедолаги. «Чудовищем» оказался сторож-алабай Калаш с деревенской пасеки.
Что случилось с пчелами в тот день, непонятно. Но почему-то озверевшие насекомые рванули из своих ульев и, жужжа паровозным гулом, разом накинулись на Калаша – первое попавшееся на их пути живое существо. Ошалевший пес, покинув свой пост, ринулся наутек, развивая при этом невиданную спринтерскую скорость. Если б в тот момент на его пути оказались спортивные чиновники по собачьим бегам, то они вполне могли б зафиксировать новый мировой рекорд по пересеченной местности.
Между тем дед, мирно спавший в сторожке, проснулся и мгновенно оценив ситуацию, тоже бросился наутек. Как удалось старику перегнать алабая и оставить его далеко позади, а главное, надежно спрятаться от взбесившихся насекомых, он промолчал. Преодолевая какое-то препятствие, пес же сильно поцарапал шею и разорвал правое ухо. В результате чего открылось кровотечение, превратившее шерсть на голове и шее несчастного пса в единое месиво грязно-красного цвета.
Кстати, замечу, что в этом мире, в отличие от нашего, почему-то ни у алабаев, ни у кавказских овчарок уши купировать было не принято. А, может, зря? Ухо у него теперь было б целое… На Калаше бесконечная «ушная» эпопея в тот день наконец-то завершилась.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Вечером троица под неусыпным руководством белого кота продолжила медленное приближение к разгадке тайны, перепутавшей странным образом наши судьбы.
«…И поднялся мудрец, спину выпрямил, посмотрел на дворец владыки, и подумал с сожалением: Жаль то, что построено руками человека самого прекрасного в мире, сгинет в одночасье от ужасного и скверного. Жаль, что гордыня и алчность погубит столь великое царство. Жаль, что не смог я помешать разрушению того, что создано при помощи моей. Жаль, что людям, достигшим превосходства в разуме и знаниях земных, в богатстве познаний, так и не дано осознать истинных ценностей этих приобретений. Жаль, что не понимают они, как легко потерять это, гоняясь в погоне за мнимым владычеством. Жаль, что потеряв все, люди так и не найдут ИСТИНУ. Жаль…
…И пошел он, куда глаза глядят по белу свету. И решил принять обет молчания. И понял старец, что немота его будет высшим благом для тех, кто выживет после битвы неравной. А знания, которые исчезнут вместе с народом его, другой народ в поту и крови должен будет обрести сам, без помощи мудреца. Шел он долго и одиноко, тысячу лет, пока не забрел в место одно, где трость сама опустилась на землю, но не упала. Где глас не молчал, а вещал, сомкнув уста. Где очи не зрили, но видели на тысячу верст вперед. И понял мудрец, что это то самое место, где, наконец, обретет он тишину и покой долгий». Читая древний фолиант, я как-то незаметно уснула. Ощущение было странным. Даже во сне я понимала, что это определенно Я. Но какая-то неосязаемая, другая. Легко оттолкнувшись от земли, взлетаю и парю, словно птица. Отчего-то при ощущении плавного и неспешного парения кидаю взгляд сверху вниз и мне кажется, что я лечу просто с космической скоростью. Горы, реки, города мелькают с поразительной быстротой. Но в любое мгновение я легко притормаживаю, подлетая ближе к поверхности земли. И совершенно естественно и свободно опускаюсь вниз.
Местность явно мне знакома. Через некоторое время я даже не просто понимаю, а ощущаю: это Кузьминка, но не современная, а где-то, скажем, в период средневековья. Знания по истории словно материализовались из учебников в эту действительность. Характерные для той эпохи строения, убранства домов, одежда людей, едва понятный язык. Хожу по древним узким улочкам, а на меня никто не обращает никакого внимания, явно принимая за свою. Оглядываю себя и осознаю, что действительно, внешне от них ничем не отличаюсь, – та же характерная для прохожих прическа, одежда. Бегу, переполняемая эмоциями за околицу, отталкиваюсь от земли и снова взлетаю.. Опять те же ощущения: мягкое, волнующе-приятное парение вверху, мгновенное мелькание земной панорамы.
Торможу, приземляясь, еще не понимая, где. И только спустя какое-то время осознаю, что это вновь Кузьминка, но далеко в будущем – в середине двадцать второго века. И опять я совершенно естественна там, потому что совершенно ничем не отличаюсь от своих пра-пра-пра-прадедов или пра-пра-пра- правнуков… Вновь взлетаю, лечу, приземляюсь, и вижу… Родное лицо мамы. Бегу в распахнутые мне навстречу руки, совершенно захлебываясь от счастья и…
Просыпаюсь. Я сижу за столом, положив голову на книгу. Напротив Прасковья в той же позе, но без книги. Почему-то вновь перепутав наши головы, Кекс спит на моей подруге, обвив ее мягким, пушистым клубком. А я проснулась окончательно. За окном поют свои первые песни петухи. И солнце сперва робко, затем все настойчивей запускает свои ненасытные лучи сквозь узкие щели занавесок в нашу комнату.
Я тихо встаю. Стараясь не разбудить спящую парочку, варю кофе и готовлю завтрак. Ароматный кофейный запах, пробравшись навязчиво через носовые пазухи в мозг Прасковьи, наконец-то будит и ее. Потревоженный движениями проснувшейся хозяйки, Кекс широко зевает, обнажив при этом два ряда превосходных белых зубов. Прижимает алый язык к нижнему небу, сладко потягивается, выгнув при этом рваным кругом белоснежную спину, и присоединяется к нашему завтраку. Мы сидим, умиротворенные тишиной раннего летнего утра, непринужденно болтая ни о чем. До начала рабочего дня остается часа два. И поэтому, расслабленные бездельем и все еще сонной негой прекрасно-теплого просыпающегося дня, просто наслаждаемся утренней нирваной.
Но мы рано расслабились, забыв на время о своей непредсказуемой профессии. Топот тяжелых башмаков ворвался в нашу безмятежность нехорошим предчувствием, которое спустя мгновение с лихвой оправдалось. На пороге жилища появилась соседка Клавдия Степановна, несшая на руках спаниеля Марсика. Можно было даже не вслушиваться в сбивчивый рассказ старушки. Достаточно одного беглого взгляда на несчастного пса, чтобы понять причину его недуга. Его длинные уши торчали по-заячьи вертикально вверх. Обхваченные у основания резинками, предназначенными скорее для украшения детской, чем взрослой, а тем более собачьей прически, они казались футуристически неестественными. Резинки, словно жгут, перетянули кровеносные сосуды, нарушив естественное кровообращение. В результате чего уши песика представляли собой два красно-бордовых банана, торчащих вверх.
Немного позже, слегка успокоившись после пережитой паники и стресса, за чашкой кофе Клавдия Степановна поведала нам, что ее пятилетняя внучка Машенька решила таким образом украсить голову любимца, совершенно не предполагая, к каким последствиям может привести подобная забота. Удалив с ушей две резиновые удавки, мы убедились, что, к счастью для спаниеля и его хозяев, необратимых явлений в кровоснабжении не произошло. Сделав пару инъекций несчастной собаке и успокоив соседку, клятвенно пообещали, что уши ее подопечного часа через два примут естественный вид. А внучку Машеньку попросили не наказывать строго. Не со зла же….
Но это была не единственная история с резинкой за день. Ближе к вечеру в наш ветпункт пришла еще одна бабушка, Евдокия Ивановна. Ее внучка Анечка была дружна с вышеупомянутой Машенькой. От небольшого черного лохматого песика неизвестной породы, едва Ивановна внесла его к нам в смотровую, пошел такой ужасный запах гниения, что у меня слегка закружилась голова. При осмотре источника «дивного» аромата вскоре выяснилось, что причиной его является точно такая же незабвенно любимая девочками резинка с бантиком. Только на сей раз украшение хозяйская внучка водрузила своему другу не на уши, а… на кончик пушистого хвоста.
Ситуация с этой жертвой детской игры оказалась намного серьезней, поскольку резинка под длинной шерстью оставалась долгое время незамеченной. С момента надевания «украшения» прошло уже несколько дней. Оно, сжимая хвост словно удавка, травмировало мягкие ткани, спровоцировав их воспаление и некроз. Пришлось лишить несчастного пса части хвоста вместе со злосчастным бантиком.
После непродолжительной операции пес довольно быстро пришел в себя. Помахав в знак благодарности заметно укороченным хвостиком, он был отпущен домой под клятвенные заверения Евдокии Ивановны в строжайшем соблюдении всех рекомендаций, выданных нами.
А с последним пациентом мы с Прасковьей, мягко говоря, сели в лужу. Михал Михалыч, управляющий магазином, по предварительной договоренности принес свою шестилетнюю кошку Мусю, так и не ставшую за свою жизнь ни разу мамой, на стерилизацию. Желание Михалыча было твердым, несмотря на явные возражения самой пациентки. Сделав нужной длины разрез по белой линии живота, Прасковья, погрузив указательный палец в стерильной перчатке в брюшную полость, начала сосредоточенно искать рога матки. Надо отметить, что строение матки плотоядных отличается от человеческой. Отличие небольшое, но существенное. У женщины один рог матки, а у кошки их два. И поэтому киска может производить на свет много-много котят, а организм женщины рассчитан лишь для одного. Правда исключения все же бывают, и не так редко…
Но вернемся к кошкам. К сожалению, жизнь устроена так, что такое многочисленное потомство далеко не всегда радует владельцев животных. И поэтому они предпочитают заранее лишать их этой возможности. Обычно у опытной подруги подобный поиск рогов матки занимал минуты две-три, а то и меньше. Сейчас же она десять минут сосредоточенно и безуспешно искала вожделенный орган, и не могла найти. Вдруг, прекратив тщетные усилия, Прасковья как-то странно посмотрела на меня и тихим, неуверенным голосом, произнесла:
– Может у Муськи, конечно, врожденная патология матки, и она родилась вообще без нее, но все- таки, на всякий случай, Дашка, загляни под хвост!
Моя рука точно направленным движением начала манипулировать в указанном месте. И вдруг, совершенно неожиданно, под Муськиным хвостом я обнаружила два семенника. То ли так повлиял на меня этот день, наполненный удивлениями и стрессами, то ли что-то еще, но из моего нутра, помимо воли, вырвался вдруг поток такого гомерического смеха, переходящего местами в истерику, что несмотря на расстроенный вид подруги я долго не смогла ни остановиться, ни выдавить из себя ни слова. Прижавшись к стенке операционной, мое тело медленно, помимо воли сползало вниз. Понятно, что Прасковья смотрела на меня как на умалишенную. Стыдно, конечно…
Наконец, спустя минут десять, размазывая по щекам прорвавшиеся в истерике хохота слезы, я смогла лишь выдавить из себя, провозгласив окончательный вердикт:
– Это… Это… Кот!
Моя опытная подруга, удрученная своим недосмотром, конечно, немного расстроилась. Но исправлять свою ошибку как-то надо. Мы наложили швы на уже сделанный разрез и кастрировали кота, удалив семенники. Михал Михалыч настолько опешил от известия о том, что вот уже шесть лет его любимица была не Муськой, а Мурзиком, что даже не обратил внимания на наши объяснения и оправдания по поводу швов. Он удрученно махнул рукой, сказав при этом странную фразу, которую мы так до конца и не поняли:
– Жаль, что не девка! А как я ее любил…
В моей последующей практике было еще несколько удивительных историй, связанных с «кошкородными» органами. Встречалась кошка с одним рогом матки, с тремя яичниками вместо двух, внематочной двухнедельной беременностью в сальнике. И самый поразительный случай, который не забудется никогда. Во время профилактического осмотра у кошки обнаружился мумифицированный, полностью сформированный плод трехлетней давности…
«…Обрадовался Ивон оружию новому. Вот грядет венец славы его! Совсем скоро будет он повелителем везде и всюду! Созвал царь воинов своих и повелел собираться в дорогу дальнюю. Обещал в городах полоненных поставить их правителями. А все, что завоевано, будет в землях тех, поровну поделить. И пошел Ивон с дружиной своей по белу свету, неся разорение и погибель люду чужому. Три года прошло, три месяца и три дня. Вернулся властелин в родную вотчину. Всю землю прошло войско его, от моря Черного до Белого, от моря Мертвого до Живого. Сотни рек преодолели больших и малых, вброд и вплавь. И все богатства, отнятые у люда покоренного, забрали воины себе. А в селениях, что особо понравились, оставались править местными.
Доволен был Ивон – нет никого главнее, сильнее и богаче его на земле этой. И стал править царь один, забыв о мудреце, гордый собой, что не нуждается больше в советах и знаниях его. Шло время, и митяне, спустя всего несколько лет, изменились неузнаваемо. Они перестали трудиться, наслаждаясь богатством, добытым насилием и кровью. Не интересовали больше жителей ни новые знания, ни открытия. Не писали они больше картин прекрасных, не лепили статуй. Не появлялись в царстве Ивона новые дворцы, парки, сады. А все, что было, обленившиеся люди привели к запустению. И забыли они главную заповедь старца: только труд постоянный, развитие ума человеческого, и преодоление душевной лени сулит прогресс и процветание. А жадность и леность приводит лишь к разрухе и опустошению».
…Мой сон был тревожен и хаотично разорван на вгрызающиеся друг в друга куски. Вот я в образе девушки, живущей много лет назад. В чужом и одновременно знакомом до боли месте. Смотрю на чистое ночное небо, абсолютно круглый диск луны. Он огромен и ярко-желт. Висит так низко, что кажется, стоит всего лишь протянуть руку, и можно свободно дотронуться до него…
Привычно и легко отталкиваюсь от земли, взлетаю. Парю над землей просто и естественно, будто птица, ловя руками, словно крыльями, направление ветра. Гляжу вниз, явно ожидая чего-то или кого-то увидеть. Через мгновение на горизонте обозначилось облако сиреневого света. Мне туда! Погружаюсь в это облако и исчезаю, чтобы уже через мгновение выйти из него, погрузившись в совсем другое пространство. Стою посреди небольшой, покрытой зеленой травой поляны. От безумной симфонии запахов трав слегка кружится голова. На мою щеку, словно в замедленном вальсе, откуда-то сверху опускается птичье перо. Его прикосновение мягкое и нежное, словно…
…Я открываю глаза. Еще окончательно не проснувшись, ощущаю продолжение сна. Что-то мягкое нежно гладит мою щеку. Но едва уловимые эти прикосновения становятся все более настойчивыми, и… Белая пушистая лапа, убрав цепкие коготки, ложится на мое лицо. Предупредив очевидно ожидаемый вопль, я услышала безмолвный голос кота:
– Молчи, глупая, мыр-р-р, молчи! Тихо вставай, да не разбуди, мыр-р-р, Прасковью! Возьми крест, мыр-р-р, и иди за мной!
Словно загипнотизированная, автоматически подчиняясь коту, я пошла за ним. И через несколько минут наша небольшая компания тихо покинула дом. Картина со стороны среднестатистически нормального человека выглядела не совсем здраво. Но, идя по ночному лесу за белым маячком, будто он сам являлся компасом, я интуитивно даже не понимала, а ощущала, что и как нужно делать. А кот, подняв пушистой антенной к ночному небу свой хвост, бежал уверенной походкой, не останавливаясь, и не оглядываясь на меня, точно зная, что я несусь следом.
Сколько времени прошло, не помню. Может, вечность, а может, полчаса. Вдруг мелькающий впереди хвост затормозил и замер в горизонтальном положении. Неожиданная остановка едва не спровоцировала мое падение. Едва сфокусировав свою координацию движений в нужном положении, замерла, ожидая дальнейших распоряжений моего спутника.
Непроизвольно огляделась вокруг. Странно, но увиденное меня нисколько не удивило. Сама способность удивляться была утеряна мною… Почти.
Мы стояли в центре заброшенного деревенского кладбища среди заросших временем и травой могил. Мой взгляд выхватил отчего-то органично вписывающееся в это место необычное строение. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что это старая полуразрушенная часовня. Вдруг кот внезапно оглянулся, посмотрев на меня своим мудрым взглядом, а затем побежал по тропинке, которая вела к этому одинокому зданию. Неведомая сила, словно подталкивая сзади, повлекла меня вслед. Оказавшись внутри часовни, я вновь не испытала никакого удивления, а удивляться было чему. Вопреки тому, что я успела разглядеть снаружи, сердцевина этой древности выглядела совсем иначе. Меня отчего-то посетило ощущение, что из этого помещения только что вышли люди, которые вот-вот вернутся обратно. Настолько все внутри было живым и надежным. Бред какой-то, но все же…Все же. Все же!
А кот между тем, не оглядываясь на меня, словно наверняка знал, что я бегу следом, подошел к зеркалу, висевшему на противоположной от входной двери стене. Я узнала его – это было зеркало бабы Нюши, завещанное Прасковье и висевшее почему-то сейчас здесь. Внезапно кот замер. Не задавая никаких вопросов, я точно знала, что нужно делать дальше. Повинуясь его воле, подошла и встала рядом. Мой взгляд медленно переместился с животного на зеркало, в отражении которого мы были уже вместе. Затем поверхность зеркала, словно водная гладь, зарябила легкой волной, и вот уже мой пушистый друг, хаотично меняя свои формы, медленно трансформировался в седовласого старика, странно знакомого и мудрого.
Старец протянул ко мне свою исчерченную жилами огромную руку и… исчез, волнообразно уходя вдаль. Затем на месте его появился дракон. Но он почему-то не вызывал чувство страха, а даже наоборот. Я взглянула на свое отражение, которое казалось вполне ожидаемым. Даже не удивилась… Почти… Моя нижняя часть, где должны были находиться ноги, преобразовалась в русалочий хвост, да и весь мой облик заметно изменился. Но… Это была я. Я и… Кекс…
Следующее ощущение было довольно странным. Я нахожусь не снаружи зеркала, а внутри него, и ту, что дарила свое отражение, не вижу. Рядом с часовней заросший пруд, покрытый плотным темно-зеленым настилом из густо разросшейся ряски и разметавшихся в разные стороны ярко-желтых кувшинок. Дракон в прыжке взмывает на мгновение вверх, затем совершенно бесшумно погружается в ложе из этих цветов. Я следую за ним, и ныряю туда тоже. Хорошо! Непонятно откуда взявшееся чувство блаженства окутывает все тело. Вода приятна и естественна, словно живая субстанция в утробе матери.
Сколько мы плывем, не знаю. Ощущения времени нет. Оно заблудилось среди кувшинок и пространства. Я лишь твердо осознаю, – мне нужно туда, куда плывет дракон. Мне – за ним! И это знание естественным образом питает сознание. Какое-то неземное и вместе с тем естественное состояние овладевает мной. Кажется, небо и земля слились в единое целое. И весь мир замер в этой точке. Отсчет времени Вселенной только-только начинает свой путь. Мое тело невесомо. Невесома и душа. Мы существуем в эту минуту как бы отдельно друг от друга, но одновременно спаяны. Слиты. Словно цветок и земля, на которой он живет.
Я – русалка. Плыву, наслаждаясь этим необъяснимым счастьем. Наверное, так счастлив человек бывает лишь один раз – когда появляется на свет… Но тогда он еще не понимает этого. У него еще все впереди. А пока—белый лист.
Предвкушение…
Мой хвост отливает серебристой чешуей под лучами заходящего алого солнца. Хочется плыть вечно. Мягко раздвигать руками эту темную нежную гладь воды и медленно-медленно сходить с ума от переизбытка чувств.
Наконец мы выплываем на твердую песчаную поверхность. Вода, постепенно покидая тела, словно старинное зеркало, оставляет наши образы себе, возвращая наши. После, уже выйдя на сушу, ощущаю себя не русалкой, а снова Дарьей. А рядом – просто кот Кекс, громко фырча, стряхивает со своего мохнатого белого тела остатки воды. Внезапно отряхнувшись, он обдает меня холодным фонтаном брызг. Оглядываюсь вокруг и понимаю, что нахожусь на острове среди бесконечной водной глади (озерной, речной?).
Кот уверенным прыжком обгоняет меня и вновь ведет за собой. Подчиняюсь. Останавливаемся возле огромного серого камня. Старого, наполовину вросшего в землю или выросшего из нее. Кекс взбирается на его вершину и смотрит на меня. Мне не нужно слышать его голос, его желания и мысли ясны. Рядом с белой пушистой лапой четко видна ниша, явно повторяющая очертания креста.
Я достаю из-за пазухи крест, извлеченный из старой книги. Кладу его на камень. Словно в футляр, крест легко погружается внутрь. И вдруг – знакомый ярко-сиреневый свет, который длится всего мгновение и исчезает. Исчезает водная гладь, одинокий остров, камень…
Я стою посреди поляны, зажав в руке крест, а рядом трется о мои ноги белый кот. Где я? Куда идти? Не знаю. Но этим знанием вновь владеет мой лохматый спутник. Послушно иду за ним. Знакомые пейзажи придают уверенность. Я в Кузьминке! Вижу дом, где мирно спит, ничего не подозревающая Прасковья. Сейчас подойду к дому, разбужу ее, и…
Где я? Я, определенно, в Кузьминке, дома стоят там же, но какие-то они другие, и вообще…
– Кекс, – возмущенно смотрю на абсолютно невозмутимо-спокойную морду кота, – куда ты меня привел? Где мы? – Мыр-р-р, – довольная мордочка едва заметно шевельнула длинными усищами, – мыр-р-р, глупая, веди себя естественно. И запомни, здесь, мыр-р-р, коты не разговаривают. Только я. Иди за мной, а дальше, мыр-р-р, все поймешь сама.
Если захочешь…
– Захочу, захочу!
В какую авантюру втянуло меня это белое чудовище? Куда я опять вляпалась? Бешеный ритм лихорадочных мыслей был прерван внезапно представшим перед моими глазами зрелищем. Да, от того, что я увидела, можно действительно сойти с ума. Похоже, что единственным здравомыслящим существом из нас двоих на тот момент был все же кот. В невероятном прыжке он нагло приземлился на мою заступоренную от всего увиденного и услышанного голову, при этом сердито зашипел, приводя свое «МУР» в активно вибрирующий звук.
–Тихо, МУР-р-р, не кричи, Мур-р-р, глупая! Медленно отойди и спрячься вон за тем деревом. Еще темно, МУР-р-р, и тебя никто не увидит, МУР-р-р… Смотри… Слушай…
Тупо, словно зомби, подчиняясь белому комку, нахально развалившемуся на моей голове, я дошла до того самого дерева, на которое он указал и встала за ним. Постепенно отошедшая от ступора, я медленно начинала соображать и осмысливать происходящее. В окне дома напротив (приглядевшись внимательней осознала, что это не совсем то жилище, где мы обитали с Прасковьей), я четко увидела две женских фигурки. Одна из них принадлежала Прасковье, а другая – мне.
В нескольких метрах от дерева, служившего защитным элементом, находилась моя собственная персона. Ошибки быть не могло. Я здесь. И я – там. Летая по какой-то неведомой мне спирали с сиреневым светом, я опять заблудилась в пространстве и времени? Только на этот раз с котом…
– Мыр-р-р,– словно в ответ на эти мысли донеслось настойчиво до моего уха, – мыр-р-р!
И в этот момент мягкая теплая лапка нежно шлепнула по носу.
…А что дальше? Человек не может существовать в двух измерениях одновременно. А это значит, что кто-то из нас должен вернуться туда, откуда пришел. Пришли…Что-то я совсем запуталась. Дело за малым, – надо просто выяснить, кто из нас лишний. Всего-то. И это самое главное. Допустим, мы знаем, что являемся дубликатами, а они нет. Следовательно, раскрываться и показываться мы никому не должны. Итак, решено! Ведем подпольную «партизанскую» жизнь. Потихоньку все узнаем, а потом видно будет. Ключ-то все-таки у меня в руках…
– Мыр-р-р, а ты не совсем глупа! Мыр-р-р… – спрыгнул на землю, довольно подытожив мои мысли наглый котяра. Задрав вверх белоснежный хвост, уверенно побежал по едва заметной тропинке, явно давая мне понять, что представление на сегодня закончено. Новых приключений не будет. Почти…
Четверолапый приятель привел меня к старой, явно нежилой избушке, одиноко притулившейся на окраине деревни. Во вновь обретенном временном жилище нашлась довольно уютная постель и оставленные (или забытые?) кем-то съестные припасы, которых, по моим скромным прикидкам, дня на три должно было хватить.
А дальше? Стоп. Прав кот. Пора уже начать воспринимать происходящее как данность. А думать и что-то делать исходя из предложенных этой данностью обстоятельств. Итак, на сегодня «данностей» и приключений достаточно. Спать!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
…Веки смыкаются моментально, словно придавленные снаружи тяжелыми булыжниками. И вот я уже привычно отталкиваюсь от земли, обманывая силу притяжения, легко взмываю вверх. Вокруг такая тишина и покой, что кажется, весь мир отчего-то замер, будто прислушиваясь к чему-то. И вдруг в одно мгновение все изменилось. Откуда-то налетевший ветер стал неистово бушевать, разметая все вокруг, сгибая вековые деревья, словно прутья, до самой земли. Меня, как щепку, понесло над землей в этот кромешный водоворот. Это природное буйство, на удивление, длилось совсем недолго. Ветер, возникший вдруг из ниоткуда, так же внезапно исчез в никуда. А я, прекратив хаотичное парение, плавно опустилась на землю.
Странное дело, но ощущения потерянности, ужаса от еще совсем недавно произошедшей природной суматохи, не было вовсе. Какая-то неведомая сила понесла меня вперед, в самую глушь лесной трущобы. Вековые сосны стояли плотной стеной, словно лесные стражи, стерегущие покой этих мест, явно давая понять, что чужаку здесь не рады. Но отчего-то осязание этой стены не возникало, а наоборот, меня непреодолимо несло в эту сосновую крепость. Остановившись и оглядевшись вокруг, я заметила едва заметную тропинку, проторенную явно не звериной, а человеческой ногой.
Мысли, откуда она идет и куда, даже не успели возникнуть в моей голове. Я просто пошла по этой почти невидимой протоптанной земляной нитке. Постепенно из едва заметной дорожка становилась все более основательной и широкой. От нее, словно ручейки, периодически разветвляясь в разные стороны, текли более мелкие сородичи, и было ясно, что ведет она к большой дороге или… жилищу.
И действительно, внезапно лесная стена расступилась, окатив меня ярким солнечным светом. Ослепленная на мгновенье, я, сощурясь, прикрыла глаза. Приняв этот внезапный солнечный свет и тепло, легко привыкнув к ним, медленно посмотрела вперед. Вот это да! Терем-теремок из волшебной сказки стоял посреди опушки леса, окруженный многочисленными хозяйственными постройками.
Я в изумлении ахнула – да тут целая усадьба посреди непролазной чащи! Рядом с добротно срубленным из бревен лиственницы домом, будто вросшим в землю, так органично он вписывался в этот вековой лес, стояли дровяник, хлев, большой загон для скота, баня, беседка и два сарая. А прямо под окнами этого терема поражала взгляд огромная цветочная клумба, благоухающая буйством разноцветья. Надеюсь, в тереме живет не мишка, алчно ждущий, когда к нему в лапы попадет девочка Маша? И непрошенную гостью не съест Баба Яга на ужин?
Немного волнуясь, я подошла к дому, поднявшись по срубленному на века, как все постройки вокруг, крыльцу и открыла огромную массивную дверь, предварительно робко стукнув в нее три раза… Поскольку мне ответила тишина, я с усилием толкнув дверь, зашла внутрь, и остолбенела от неожиданности. Меня явно давно заметили, наверное еще во дворе, и тихо ждали непрошенную гостью внутри дома. Немая пауза слегка затянулась. От неловкости ситуации я временно потеряла способность не только соображать, но и говорить…
«Возьми себя в руки, Дашка. Еще и не в таких переплетах была! Ну!» – строго приказал мне внутренний голос. И тут совершенно незнакомым сипом, неожиданно для себя, я выдавила:
– Здрассти!
Обитателями этого хутора оказалась супружеская пара. Он служил лесником в этом поистине царском лесу. Она вела хозяйство и помогала мужу во всем. Жили они здесь давно и весьма обособленно. Дикие звери – гости постоянные, люди – редкость. Да и то чаще браконьеры. Что ж, можно понять, почему к нежданному гостю проявили такая настороженность. Когда хозяева убедились, что я вполне безопасна – обычная девушка, а не злобный мужик с ружьем, удивились еще больше. И было чему. До ближайшей деревни километров сто. На мне же надето летнее легкое платьице и босоножки. Явно не местная. Как к ним попала? Ну не с неба же прилетела?
– Конечно, не с неба прилетела, – скромно сказала я, – заблудилась просто.
– А сколько же ты дней в лесу блуждала? – оторопело спросил хозяин. Мой внешний вид едва ли указывал на заморенную, уставшую и потерявшую всякую надежду на спасение собирательницу ягод или грибов. Я начала усиленно напрягать мозги. Что бы такого вразумительного придумать? И в этот момент мой взгляд уперся в стену, на которой висела фотография… Прасковьи! Не сегодняшней, а маленькой, но сразу узнанной мною девочки. Ребенок счастливо улыбался солнцу, небу, земле, зажав в своих ручонках большой гриб.
Я видела точно такую же фотографию у самой Прасковьи. Это единственная вещь, спасенная из огня. Нет, еще зеркало. Зеркало Нюши. А фотография сохранилась просто потому, что девочка перед пожаром держала ее в руках. И я хорошо запомнила ее только по одной причине: моя подруга больше никогда не фотографировалась. Тот снимок был единственным в ее маленькой и большой жизни.
Вглядевшись пристальней в лица мужчины и женщины, я вдруг увидела знакомые до боли черты лица, так напоминающие мне подругу. Вдруг в избушке начал моросить дождь. Назойливые капли стекали по моему лбу, щекам, подбородку, руке… Я протягиваю руку, чтоб вытереть эту сырость и упираюсь в мягкое полотенце.
«Как кстати», – подумалось мне.
– Мыр-р-р, конечно, кстати!»
Открываю глаза и вижу перед собой белую усатую морду, из пасти которой вынулся до основания алый шершавый язык и самозабвенно, тщательно вылизывал мою щеку.
Придя в себя от неожиданного пробуждения и еще более неожиданного сна, наконец, успокоившись, я поведала обо всем моему единственному на тот момент лохматому спутнику. После получасового раздумья он глубокомысленно изрек:
– Мыр-р-р, мыр-р, хорошо! Значит, родители Прасковьи живут где-то рядом. Мыр-ррр-мыр-р-р. Главное, они живы! Осталось только их найти и вернуть назад. А заодно и тебя вместе с ними. Наоборот! Мыр-р-р!
– ?! – мой взгляд выразил все, а кот понял.
– Не тебя, глупая, мыр-р-р, а другую Дашку вернуть на место и закрыть этот чертов проход навсегда! Мыр-р-р, поняла, глупая?
Первый и главный вопрос, над которым мы с Кексом бились все утро: как найти чету лесников, родителей Прасковьи? В незнакомом месте и совершенно чужом измерении. Как?! Учитывая тот факт, что я ни при каких обстоятельствах не должна встречаться с Дашкой номер два?
Мой мудрый пушистый друг, еще минуту назад нервно шатавшийся по затхлому полу старой избушки, внезапно остановился, выгнув причудливой клюкой белый хвост.
– Мыр-р-р, глупый, мыр-р-р! – Вдруг самокритично изрек он, и добавил, пошевелив при этом воинственно усами-антеннами: – И я не лучше тебя, глупец, МУР-р-р! – Немного подумав, добавил:
– А теперь, МУР-р-р, слушай! Та Дашка приехала в деревню недавно? Вместо тебя? Мыр-р-р?
– Ну да, наверно, – неуверенным голосом произнесла я.
– Значит, мыр-р, ее еще в округе никто не знает?
– Возможно…
– А лесников, мыр-р, как ты думаешь, в этом районе много? Тем более, мыр-р, это супружеская пара. Описать их ты сможешь?
– Наверное, да, – мой мыслительный процесс медленно, но уже начинал включаться в работу, набирая необходимые обороты. – Ты мой умничка, Кекс!
Я схватила оторопевшего кота в охапку и, прижав к себе, чмокнула его в розовый влажный нос, чем окончательно смутила не привыкшего к подобным проявлениям чувств приятеля.
«Молодец!» – вопило от разрывающей радости все мое существо. Я вместо той Дашки под видом ветврача просочусь в соседнюю деревню и все разнюхаю про лесника!
– Мыр-р-р, разнюхаю, – ворчливо изрек кот, – это я должен нюхать, а ты соображать и думать…
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Подкрепившись перед дальней дорогой скромными запасами, оставленными в избушке неизвестными путниками, мы с котом отправились в путь. Причем Кекс, явно почувствовав себя героем дня, обнаглел вконец и не пожелал топать и пачкать свои белые лапки, предпочтя передвигаться лежа на моих плечах. А я и не возражала. Во избежание недоразумений и столкновений с моим двойником (так, на всякий случай) мы, миновав первые две деревушки и сделав огромный крюк, подходили к третьей. Посидев немного в засаде (опять же по приказанию кота) и оглядевшись вокруг, я заметила древнюю бабулю, сидевшую на такой же древней лавочке перед таким же древним домом. Поблизости больше никого не наблюдалось. Неспешной походкой деревенского жителя я двинулась к цели.
– Здравствуйте, бабушка, – уважительно поздоровалась я. Бабуля, вопреки ожиданию, нисколько не удивилась моему появлению, словно я так же, как она тоже целую вечность сидела рядом с ней на этой лавочке. Она неспешно повернула свою седую голову в мою сторону, подслеповато сощурив левый глаз.
– Ты енто чья такая будешь, касатушка?
«Спокойно, Дашка, уверенней» – подбодрила я себя:
–Да я, бабушка, из Кузьминки, ветеринарный врач. Вот институт недавно закончила. Приехала к вам работать. Буду лечить живность.
Старушка уже более заинтересованно взглянула в мою сторону.
– Молодца, дело хорошее, хоть и хлопотное. А поди глянь мою козу, чтой-то прихворала с утра. Ась?
Тут во мне проснулся хоть еще не совсем опытный, а наоборот, пока еще «зеленый», но все же «спец». И я с нахальной уверенностью Наполеона бросилась в бой.
– Идем, бабушка, где коза?
Бабуля привела меня в маленький, с перекошенным полом и потолком хлев, куда солнечный свет едва-едва проникал через крохотное, почерневшее от времени и грязи оконце, где и находиться-то по моему мнению было опасно. К своему удивлению, я обнаружила там живое существо, коим и оказалась коза. Я повернулась к хозяйке животины и отчаянно-скуляще попросила:
– Бабушка, а можно ее вывести наружу? Здесь ничего не видно.
На что хозяйка рогатой скотинки невозмутимо ответила: – Отчего ж не вывести? Можно и наружу.
И тут бабулька, доселе казавшаяся настолько древней, что ткни пальцем легонько – и рассыплется, вдруг резким и точным движением (спортсмен-боксер какой-нибудь, я думаю, позавидовал бы) очутилась рядом с козой, а рука ее при этом намертво вцепилась в рога подопечной. Не успела я открыть рот, чтоб прокомментировать происходящее, как старуха, словно пушинку, выволокла упирающуюся козу из хлева на свет божий.
Теперь мой выход. Внимательно осмотрев пациентку, я обнаружила клинические признаки предполагаемого мной заболевания. И, сопоставив их с текстом еще не позабытого учебного пособия по терапии, а также с небольшим опытом практической работы под руководством Прасковьи, я глубокомысленно рассуждала вслух:
– Живот вздут, так-так, жвачки нет. Чем кормили? Понятно… Давно жвачки нет? Понятно… Давно живот вздут? Понятно… А сколько ей лет? Понятно…Так-так-так…А что она ела последний раз?
И дальше я, подражая генеральским замашкам
Прасковьи, четко, словно по учебнику, стала отдавать старушке распоряжения:
– Принеси и приготовь мне, бабушка, следующее: стакан, водку, сахар, дрожжи, воду, масло растительное и шматок соломы.
Ничему не удивляясь, бабулька рысью заносилась вокруг нас с козой. При этом животинка на время даже ожила, с неподдельным любопытством поглядывая на свою непривычно резвую хозяйку и незнакомую гостью. Поскольку никаких ветеринарных препаратов в ближайшей видимости не оказалось, пришлось изобретать «лекарство» из подручных средств. Я с деловым видом взяла стакан с теплой водой, насыпала туда щепотку дрожжей, сахара, налила растительное масло, разбавив эту смесь ложкой водки, и внедрила этот чудный напиток при помощи бабули в рот пришедшей в себя и, как положено, упирающейся всеми четырьмя ногами козы. А потом, превратив пучок соломы в жгут, запихала его в рот пациентки, скрутив его концы на шее, и принялась манипулировать им из стороны в сторону, как это делала Прасковья.
Спустя полчаса долгожданная жвачка наконец появилась, и округлый живот постепенно спал. А обиженная такой наглостью и насилием над своей персоной коза, уже слегка пронзенная парами алкоголя, взбрыкнув, без предупреждения понеслась на нас с бабулей. Не ожидавшая подобной прыти от подопечной, хозяйка животинки только в последний момент успела резво метнуться в сторону, налетев при этом на ветхий забор. Забор выдержал.
А бабушка, миновав последнее препятствие, бойко юркнула под скамейку. Я тоже не промах. Одним прыжком, успев в полете даже подумать «надо же я спортсменка какая» взлетела на толстый сук стоящего рядом дерева, находившийся метрах в двух от земли…
Тем временем, видимо осознав проигранную битву, обиженная «больная», пьяно икнув, пронеслась прямой наводкой в хлев и внезапно притихла. Притихли и мы. Спустя еще полчаса засады я спрыгнула с дерева, а бабуля, почесывая ушибленный бок, медленно выползла из-под скамейки. Еще минут десять, прислушиваясь к звукам из хлева, мы сидели молча, крепко прижавшись друг к другу. Постепенно опасение быть пронзенными рогами опьяневшей козы прошло, и мы, осмелев, слегка оживились.
Спортивная бабушка горячо поблагодарила за спасение кормилицы, непрестанно восхваляя мои профессиональные навыки. Я же при этом лишь скромно улыбалась: ничего, дескать, не впервой…
«Только б коза с похмелья никого не поубивала» – вдруг подумалось отчего-то запоздало. И каково же было мое изумление, когда мы с бабулей, все еще уставшие от борьбы с козой и от своих спортивных подвигов, вдруг услышали из хлева довольное «М-м-меее!» А следом за этими звуками вылетела, словно лесная лань, недавняя страдалица, самозабвенно жуя на ходу свежий пучок сена. При этом взгляд ее красноречиво вопрошал: «Н-ну? Чего расселись? Оголодала я совсем, а там только эта кучка сухой травы! Н-ну-у!»
– М-мяу! – вдруг раздалось откуда-то сверху. – Мы-р-р!
За время, проведенное вместе, мы так сдружились с бабушкой, что даже вверх посмотрели синхронно. На самой верхушке подгнившей и провалившейся местами старой крыше как ни в чем не бывало восседал Кекс. Гордость за меня так переполняла его, что, казалось его огромная улыбка (больше похожая почему-то на ухмылку) от переизбытка чувств разорвет пасть, а кошачьи лапы вот-вот начнут аплодировать мне и кот заорет во все свое кошачье горло: «Браво! Бис!» Устало и как-то отрешенно, между прочим, подумалось: «А сам-то так, на всякий случай, удрал повыше и подальше, чтоб не растоптали невзначай…»
Гостеприимству новоиспеченной знакомой, казалось, предела не было. Никогда бы не подумала, что у такой, мягко говоря, скромно одетой бабушки, живущей в таком же скромном, как и она сама, строении, столько в заначке съестных припасов. Стол просто ломился от еды! Чего тут только не было: творожок, домашний козий сыр, копченая колбаска, духмяный пышный хлеб, запеченный в тесте окорочок… А про огурчики-помидорчики я вообще молчу. Все это – собственного выращивания и производства. И под конец нашей божественной трапезы благодарная бабушка торжественно водрузила на стол наполненную янтарным содержимым жидкость. При этом лукаво подмигнув (ей богу, столько задора светилось в ее глазах, что мне показалось – ей не далеко «за», а далеко «до»), выдала:
– А это, касатушка, моя наливочка! Из морошки настаивала сама, испробуй. Не крепка, не бойся! Не захмелеешь!
Наливка оказалась настолько хороша и ароматна, что под разговоры мы как-то не заметили, когда она закончилась. И странное дело – градус был действительно небольшим, а морошечка только развязала нам языки да подняла настроение. Как все-таки хорошо вот так сидеть в приятной компании, исполнив свой профессиональный долг! В эту минуту моя благостная нирвана была прервана обрушившимся на плечи белым пушистым снарядом, который безмолвно негодующе зашипел в мое подсознание:
– Мур-р-р, чего расселась? Забыла, мыр-р-р-р, зачем мы здесь?
Расслабленное сознание, спровоцированное обильным разносольем и наливкой, мгновенно трансформировалось в стойку гончей собаки перед рывком по лесам и болотам за дичью. Как бы между прочим порасспросив бабулю о том, о сем, с неожиданной легкостью уже через полчаса я овладела необходимой информацией о леснике. Мой сон попал в десятку. Гостеприимная хозяйка подробно рассказала, как добраться до усадьбы лесника и его жены.
Между тем день плавно перетек в вечер, а вечер – в ночь. Бабушка на ночь глядя нас никуда не отпустила, устроив на ночлег. О, какой это был ночлег! Сказка да и только! Ночь, проведенная в ворохе душистого, ароматного свежескошенного сена под стрекот неугомонного сверчка. Я созерцала дырявую крышу ветхого сарая. Казалось, что все звезды неба сгруппировались в одной точке и лукаво улыбались только мне…
А рано утром, едва солнце оторвалось от горизонта оранжевым диском, словно нехотя уплывая вверх, гостеприимная хозяйка ласково разбудила меня. Накормила завтраком, не забыв нагрузить в дорогу обильной снедью. Не мешкая, мы отправились в путь. Маршрут нашего путешествия бабуля так толково и ясно объяснила, что мы ни разу не сбились с него. И уже к вечеру, уставшие от многочасовой ходьбы, подходили к знакомому строению. «Все точно также, как в моем сне, – подумалось мне – но так не бывает!»
Но было поздно думать о неестественном, – ко мне наяву, вполне осязаемые, подходили родители Прасковьи. Настороженно (а как же еще?) они вежливо поздоровались со мной. И я после обычного «Здравствуйте» вдруг неожиданно для себя выпалила:
– А вам привет от дочери, Прасковьи!
Минутная пауза, недоумение и страх в глазах моих собеседников. Затем хором прозвучало нерешительное:
– Что?!
И тут меня понесло. Не знаю почему, я рассказала им все! Вообще все, от начала до конца, что произошло со мной за это время. Лесные жители, сначала недоверчиво, затем все больше и больше погружаясь в мой рассказ, постепенно осознали реальность происходящего. И медленно, когда я, выдохнув последнюю фразу, обмякла, не сговариваясь, произнесли:
– Боже! Неужели она жива?! И мы сможем ее увидеть! И обнять!
– Да! – все еще пребывая в эмоциональном экстазе произошедших событий, произнесла я уверенно.
Мы долго говорили в тот день и в ту ночь, еще дольше обсуждая и думая, как все изменить. В итоге Кекс, сознаюсь, внес не последнюю лепту в наш план. А план этот был до банальности прост: идти вперед, не оглядываясь назад. Прошлого уже нет, и не будет.
…Мы шли странной компанией по знакомой уже нам с котом дороге. Впереди я с Кексом на голове. Сзади – родители моей подруги. Шли и шли, пока не набрели на знакомую уже избушку бабули с излеченной накануне неожиданно для меня самой прыткой козочкой на свете. Вдруг бабуся, все это время ждавшая моего прихода, внезапно материализовалась рядом.
– Дашенька! Внученька! Радость моя! Свет мой! А я тебя все жду и жду!
Бабуля ласково, как близкую родственницу, обхватила меня своими теплыми древними руками и целовала, целовала. Оказывается, секрет такой любви был прост – ее подопечная вновь захворала. А хотелось верить, что она и впрямь меня так полюбила. Как знать!
Но вернемся к действительности. Пока мы с котом гостили у лесника, коза успела родить и вновь заболеть. Я же доктор! И, как доктор, снова внимательно осмотрела пациентку. На сей раз у бедной козы оказался мастит. Никаких медикаментов под рукой опять не было. И тут Дарья Калитина снова «включила» Прасковью.
– Бабуля!
– Ась, – услужливо, преданно глядя мне в глаза тут же отозвалась старушка.
– Бабуля! – вновь повторила я. – Неси хозяйственное мыло, теплую воду и старый большой лифчик! Самый большой, какой есть!
– Что? – на мгновение опешила та, но, зная мой неадекватный профессиональный подход к лечению животных, помявшись минутку, словно раздумывая, унеслась метеором прочь. Минут через пять все требуемые мной компоненты оказались на месте. Для начала я с трудом, но все же сдоила оставшееся молозиво. После разогрела хозяйственное мыло на водяной бане и образовавшуюся теплую кашицу нанесла в несколько слоев на воспаленное вымя козы. Затем нацепила огромный лифчик, принесенный хозяйкой (интересно, чей это размерчик, явно не старухи) на молочную железу подопечной, зафиксировав его лямками на спине. Разумеется, самих лямок не хватило – их пришлось дополнить веревками. Зрелище, надо сказать, было еще то.
– Все! – деловито произнесла я. – Процедуру повторять, молоко регулярно сцеживать по чуть-чуть, но в пищу не употреблять!
Нетрудно догадаться, что благодарная бабушка вновь одарила нас своей теплотой, выразившейся не только в хлебосольстве, но и ночлеге. И даже утром, когда мы собрались в путь, неохотно отпускала нас, постоянно приговаривая, что такой «дохтор» как я, это ж просто ангел! До чего молодая, но умная. Мания величия, сразу посетившая меня, что-то навязчиво закричала в ухо. А после таких слов бабули я и впрямь ощутила себя (на время) умной, как змий…
Кое-как вырвавшись от гостеприимной бабули, мы продолжили свой путь. Куда конкретно идти и что дальше делать, я не знала. Но знал мой мудрый кот! Наверное. Он же постоянно шептал мне на ухо, куда держать направление.
Спустя какое-то время наша четверка оказалась на берегу уже знакомого мне водоема. Вокруг него, словно зеленые мечи, росла острая осока, отражаясь изумрудом от солнечных лучей в мягкой глади казалось живой воды.
– Так, МУР-р-р, – деловито изрек кот, – им туда!
– Куда, Кекс? – я действительно сейчас не понимала его указаний, находясь в замешательстве.
– Мыр-р-р, прямо, глупая! Только мы с тобой туда не пойдем, пусть они!
И мягкая белая лапка уверенно ткнула в сторону притихших супругов. Хорошо, что родители Прасковьи не слышали и, соответственно, не поняли нашего немого диалога. Я подошла к ним, и показала рукой на пруд, исполнив волю кота.
– Вам туда…
Пожилая чета, как ни странно, уже мало чему удивляясь, шагнула вперед и вошла в зеркальную гладь воды. Я крепко зажмурила глаза, боясь открыть их и увидеть, как эти двое просто утонут в водяном пространстве. Их силуэты с каждой минутой становились все прозрачней и прозрачней, постепенно растворяясь и уходя в свое пространство ,поглощенное сиреневой дымкой. И вдруг рядом с ними я увидела еще одну фигуру, которая внезапно возникла словно из воздуха и медленно пошла следом. Неожиданное появление третьего персонажа почему-то не удивило. Удивило то, что это была… я. Та Дарья, с которой по какой-то непонятной ошибке непостижимым образом мы поменялись местами.
Последней точкой, запечатлевшейся в памяти, была яркая вспышка сиреневого облака, которая окончательно разделила нас ,отсылая по своим мирам. Прошла минута, другая… Тут по моей голове мягко шлепнула лапка друга.
– Чего зажмурилась? Солнце мешает? Мур?
Я испуганно разомкнула веки, все еще страшась увидеть необратимое. Но водная рябь пруда все так же плескалась о белый песчаный берег.
– Мыр-р-р, чего замерла? – вывел меня из очередного ступора кот.
– А что нужно делать? – неуверенно спросила я.
– Мыр-р-р, забыла уже! Ну что с ней делать, глупой такой, забывчивой! Иди, мыр-р, за мной!
И, к моему изумлению, белый пушистый комок уверенно пошел по поверхности пруда, будто это была вовсе не вода, а продолжение лесной тропинки. Что оставалось делать мне? Правильно, идти следом за наглым, но очень умным котом. И я, зажмурив глаза, уверенно пошла следом. Иду, иду, не открывая при этом глаз, ориентируясь лишь на едва слышное впереди «МУР-р». Вдруг внезапно спотыкаюсь обо что-то и непроизвольно распахиваю ресницы. Стою на лесной поляне. Вдали едва мелькает угасающий сиреневый свет. Сначала довольно ярко, а затем все бледней и бледней, пока не гаснет совсем. А мой кот стоит рядом и привычно трется своим белым туловищем об ноги. Я ему что-то говорю, но ответа не слышу. Он лишь как-то беспомощно смотрит на меня своими раскосыми зелеными глазами, но какая-то непонятная сила ведет меня вновь за Кексом. А белый пушистый маячок уже далеко впереди. Иду за ним.
Спустя какое-то время мы оказываемся на вокзале, знакомом и не очень. Вдруг неожиданно подъезжает поезд и останавливается рядом. Я сажусь в него, схватив в охапку пушистого друга. Откуда-то у меня оказывается нужный билет. И нас свободно и естественно пропускают в вагон. Едем. Едем. Едем. Веки становятся ужасно тяжелыми и смыкаются сами по себе… – Девушка, просыпайтесь, ваша станция!
Размыкая нехотя сонные глаза, машинально встаю и схожу с поезда. Старый, потрепанный пазик стоит у такого же потрепанного временем вокзала и ждет своих пассажиров, а значит и меня. Сажусь в него и еду в Кузьминку. И только тут вдруг внезапно прихожу в себя: «Я здесь, дома!» И сразу внезапной змеей вопрос: а кот?
– Мыр-р-р! – Тут же отозвалось рядом. Белый пушистый комок доверчиво трется о мое лицо.
– Кекс! – Я схватила его в обнимку и неистово прижала к себе. – Кекс, миленький! Ну скажи хоть словечко!
Но кот, посмотрев на меня своим умным взглядом лишь виновато изрек:
– Мыр-р-р…
Только и всего. И тут я окончательно поняла, что действительность в моей реальности такова, что коты в ней не разговаривают. Совсем. Никогда. И другие животные тоже. Что ж, жаль, конечно, потерять болтливую способность друга, но, главное, он со мной. И я его все равно слышу и понимаю по-прежнему. Только иначе. Мой милый Кекс, кот из другой жизни. Реальное доказательство того, где я была… Да и была ли?
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
«…И пришел миг, когда жадность и леность превзошли здравый смысл, превратив митян в бездумных монстров. И ополчились они брат на брата, сосед на соседа, домом на дом, селом на село, городом на город. И рушилось царство Ивона не от врага иноземного, коих не было у него, а от недруга самого страшного и безжалостного, который живет внутри человека. И врага этого митяне, не стыдясь, выпускали все чаще и чаще наружу.
…Сидел Ивон один во дворце огромном, некогда прекрасном, среди руин и развалин. И только тогда он понял смысл ИСТИНЫ мудреца. И попытался остановить разрушение. Но было уже слишком поздно… Не было у Ивона ни власти, ни уважения подданных своих. И мудреца рядом тоже не было. И только тогда осознал Ивон, в чем главное богатство человека. Скинул с себя одежды царские, облачился в тряпье нищенское. Взял торбу холщовую, положил единственное свое богатство – книгу старинную, что оставил мудрец после себя, и пошел по белу свету. Пошел, куда глаза глядят.
И только скрылось за горизонтом его царство, вместе жителями митянами, как услышал Ивон шум страшный, душу леденящий. Обернулся царь и увидел зрелище, приводящее в оцепенение того, кому довелось пережить подобное. Огромная волна, выше самого высокого дерева, накатила на царство митян
и поглотила его. Небо почернело, обрушив на землю миллионы игл-молний и полил бесконечный дождь, прервавшийся только через три года, три месяца и три дня. Когда небо очистилось от туч, и солнце нехотя, словно
виновато, расправило лучи свои, посмотрел Ивон с тревогой и ЧАСТЬ ВТОРАЯ надеждой на царство митянское. Но ничего не увидел он, кроме воды. И люди, и животные и здания, и несметные сокровища – все поглотила безжалостная стихия. И упал на землю Ивон, словно стрелой подкошенный. И схватился руками за голову. И вырвался криком плач из груди его. И стал с тех пор некогда великий царь в лохмотьях нищенских бродить по земле, помогая всем, кто просил о помощи и кто не просил. И молил он в часы ночные и Бога, и мудреца о прощении для души своей.
И посмотрел Бог сверху и простил заблудшего изгнанника. И даровал в искупление грехов его жизнь Ивону на тысячу лет. Тысячу лет в молитвах и труде тяжком. И услышал Ивона мудрец, и пришел к нему. Сжалился над нищим. И дав ему мудрости и ума, ушел, покинув бывшего господина. И бродит с тех пор по белу свету Ивон, помогая всем попавшим в беду, кого на пути своем встретит. И несет свой Крест Ивон до тех пор, пока не минует тысяча лет… И придет мудрец по истечении этого срока, и освободит душу его, искупленную на века. И отпустит к народу его, митянам, погибшим тысячу лет назад…»
… Я больше не летаю во сне. Наверное, потому, что отлетала наконец, свою траекторию полета и окончательно приземлилась в предназначенной судьбой точке. А может, просто выросла и повзрослела? Иногда мне кажется, что все произошедшее со мной просто сон. Мистический, странный, но – сон…
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Нехотя размыкая от сна веки, просыпаюсь окончательно. Я еду по ухабистой дороге в свое непонятное, но, надеюсь, интересное будущее. Все-таки я молодой специалист! А, впрочем, прочь овации – я еще мало чего умею. Практика в институте, конечно, была, но все же… Что меня ждет впереди? Вдруг не справлюсь? Всего месяц назад я окончила ветеринарный вуз. В кармане новенький, еще пахнущий типографской краской диплом. Пусть не красного, престижного цвета, а всего лишь синего, но для меня он бесценен. Этот диплом мне дался не так просто. Первый же семестр едва-едва сдала. Мой первый экзамен чудом не оказался последним. А, впрочем, и второй «завалила» тоже. Совершенно по-идиотски. Вот почему именно меня подобные истории сопровождают по жизни? Притягиваю их каким-то образом, наверное, не хуже магнита!
Сколько себя помню, постоянно влипаю куда-нибудь. Вот и тогда, в первую НОВОГОДНЮЮ ночь в этом городе именно со мной произошла та совершенно нелепая ситуация. Новый год отмечали с многочисленной родней. Было весело не от выпитого алкоголя, а от того, что, наконец, собрались все вместе. Кроме шампанского на столе лимонад и морс. Потом пошли кататься с ледяной горки, которая спускалась с берега маленькой речушки, что текла неподалеку. Речка носила странное название Новая. Я постоянно приставала ко всем местным с этим вопросом: «Почему Новая, почему не Старая»? В ответ все, неизменно пожав плечами, с изумлением глядели на меня. Этот взгляд явственно говорил о скоростном мысленном процессе по поводу названия реки. Странно, конечно, люди живут здесь давно, а только я их сподвигла на решение этой загадки….
Итак, Новогодняя ночь. Речка Новая. Народу – тьма. Кругом новогоднее веселье. Фейерверки! Мы с сестрой Натальей – она училась в другом вузе на товароведа – поехали с этой горы на пятых точках вниз, паровозиком, держась друг за друга. Вдруг какой-то молодой, вдрызг пьяный оболтус, ехавший следом, специально, забавы ради, врезался в нас на приличной скорости. Пошутил, называется… Я никогда не думала, что выражение «искры из глаз» может быть таким буквальным. Инстинктивно захлопнула веки. Но искры и даже многочисленные звездочки полетели из моих глаз минометной очередью в разные стороны довольно активно. В первые секунды даже показалось, что глаза вместе с этими звездами повылетали тоже. Немного успокоилась, когда их открыла. Целы. На месте. Вижу.
Но рано я обрадовалась. Ох, рано…
Итог нашей поездки с горки: у сестры сотрясение головного мозга, а у меня… Два огромных «фонаря» под обоими глазами. Покатались, называется. Сестре «повезло» больше: дня три ее тошнило, а потом все прошло. У меня же злополучные «фонарики» теряли свою фиолетовую окраску медленно, в течении трех недель. Все бы ничего, только через день мне предстояло сдавать свой первый экзамен. Один из сложнейших в этой дебютной для меня сессии.
А экзамен принимал как назло самый строгий преподаватель на кафедре профессор Подгорный. Даже его фамилия довольно красноречиво говорила сама за себя: пощады не будет, не жди! Всех под гору спущу, кто не ответит!
Зачет по этому предмету я сдала вовремя. Как-то легко, на удивление. Даже умудрилась, с легкой руки нашего препода, принимать допуск к зачету своих одногруппников. Как досрочно сдавшая. И вот этот экзамен. Моя родня с самого утра всем составом усердно накладывала на мои глазки тонны макияжа. Помогло не особо. Даже в тени темные овалы вокруг моих очей были хорошо заметны издалека. Мои глаза были как два огромных фиолетовых фонаря. Только не светят. Я волновалась. Даже то, что знала, под грозным взглядом Подгорного вмиг забыла. Опустила скромно глаза ниц, говорила что-то по теме билета. Увлекшись ответом, непроизвольно подняла взгляд на экзаменатора и… И тут в его глазах замелькали смех, досада, восторг – все одновременно в одном флаконе. И неожиданно строчка из одной известной песни прервала его радостно-мысленный монолог:
– Темная ночь, только пули свистят…
Это, как я сразу поняла, имелись в виду мои очень темные круги под глазами. Как это ни кощунственно прозвучит по отношению к истинному смыслу легендарной военной песни… – Темная ночь… Два, Калитина, два!
И все это с ликующе неописуемым восторгом в глазах экзаменатора. Наслаждение он от двоек получал, что ли?!
Второй экзамен я завалила примерно так же. Только профессор не пел, а просто едва взглянув на мои «прекрасные» глазки, сразу изменился в лице. Прервал на полуслове, выдавив со злостью: «Два!» Мои одногруппники, за исключением старосты Лариски, думали примерно как преподаватели. Все понятно и без слов. Напилась первокурсница Калитина в новогоднюю ночь с собутыльниками и подралась. Наверное, и в милиции побывала… Как же без домыслов и сплетен? А кому что докажешь? Не тащить же всю родню в институт, чтоб те выстроились в очередь у деканата и, перебивая друг друга, рассказали, как на самом деле все было? Факт остается фактом: явилась студентка-первокурсница после новогодней ночи с фингалами под глазами! Кто поверит, что это просто нелепая случайность?
Только отчего-то Лариска… Она мне поверила сразу. Без моей просьбы сама пошла в деканат и упросила декана разрешить пересдать экзамены. Все-таки оставшиеся два из четырех я уже сдала на четверки. Всей грудью встала староста группы на мою защиту: упала, мол, студентка Калитина, поскользнулась, головой ударилась, – что с нее взять? Разрешите пересдать! Не отчислили. Допустили к пересдаче. Пересдала. И последующие долгие пять лет добросовестно все экзамены сдавала сама, не пользуясь шпаргалками. Не потому, что стыдно было, просто не умела. Писать– писала, но не научилась таки пользоваться «шпорами» за все годы учебы. Так что если б не староста группы Лариса Николаевна, не ехала б я сейчас молодым спецом по ухабистой сельской дороге. А моя студенческая история оборвалась бы, едва начавшись.
Да и вообще, кто придумал, что студенческая жизнь такая уж беззаботная?!. А моя сестра Наташка тогда, героически преодолевая головную боль и тошноту, учила и зубрила, сдав эту и все последующие сессии на "отлично". Получила в итоге не синенький диплом, а заветный красный… В отличие от меня. Но все-таки диплом! Вот он, родименький, есть!
Много чего было в моей студенческой жизни. Но, сделав сразу же вывод из той первой многострадальной сессии, накануне экзаменов я больше никогда не каталась с ледяных горок.
Никогда. Вообще. Обхожу их стороной и сегодня.
От очередного толчка на ухабе я окончательно проснулась. Просто потому, что на этом «вираже» меня подбросило вверх, и я больно ударилась головой об потолок автобуса, набив очередную шишку. Это принудительное пробуждение быстро вернуло меня в действительность происходящего. И вдруг, как током по макушке: «МЫ-Р-Р-Р!» Белый пушистый кот, нервно отряхнувшись, вылез откуда-то из-под моих вещей. Память моментально и услужливо подсказала сегодняшнюю реальность. «Где я была до этого? И разве ЭТО был не сон? Что за кот? Может, все же не мой? Не ОН?»
Но я уже зову и тяну к нему руку, не дослушав свои мысли до конца:
– Кекс!
– МЫР-Р! – Он тут же доверчиво отзывается в ответ. Мысли выстраиваются пуганой вороной в прямую линейку. «Что? Кот – реальность? И я действительно была ТАМ? Это не сон?» А этот белый пушистый кот уже вылез откуда-то из своей берлоги и деловито трется лохматой мордой о мою руку, метя уголком влажного носа свое пространство…
Цепенею и непроизвольно шепчу, говорю, нет, кричу безголосо: «Кекс!» Он медленно поворачивает ко мне свою большую, умную голову и замирает, словно вопрошая: «Я! Ты что, с ума сошла, что ли? Не узнала? Мыр-р-р? Это ж я, чего орешь-то…?»
А я, опять взлетев вверх, плюхаюсь на сиденье автобуса то ли от очередного ухаба, то ли… Я что, действительно была ТАМ? И это не сон? Жесть! Но этот кот… тому непреодолимое подтверждение.
Так… Спокойно… Как всегда в подобных ситуациях говорю себе: все будет, как должно быть. Я просто живу сегодня и сейчас. А то, что происходит, наверное, предрешено.
Да… Я все-таки фаталистка.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Привычным жестом глажу мягкую, белую шерстку кота. Это существо – связующая нить между моим непонятным прошлым и еще более непонятным будущим. После очередного ухаба автобус вновь подбросило вверх, и я уже привычно стукнулась об его верхнюю часть. А еще спустя какое-то время мой транспорт внезапно остановился. Водитель, молодой парень с лохматой взъерошенной шевелюрой, прождав впустую пару минут своего драгоценного времени, недовольно прокричал:
– Чего сидим? Кого ждем? Кузьминка! Ну-у!..
– Я! – отчего-то по-солдатски издало вопль мое нутро, осознав наконец, что выходить необходимо именно здесь. И как можно скорее. Пока…
Его «Ну» меня резко подбросило вверх и опустило на землю возле многострадального автобуса. Надо же, довез все-таки и не развалился по дороге на кусочки! После чего этот монстр-автобус, даже не чихнув привычно на прощание, сорвался с места, взревев, точно реактивная ракета, и умчался в неизвестном направлении, оставив, как напоминание о себе, плотную пелену едкого дыма.
…Кекс стоит рядом, не сидит на моей голове. Он, так же как и я, озираясь, смотрит во все стороны, интуитивно выискивая маршрут дальнейшего путешествия. Вдруг кот внезапно замер, повернув свою большую умную голову в сторону леса.
Куда идти – непонятно. Кругом только старые деревенские избы. Вокруг никого. Ни единой души.
– Ау! Кто-нибудь!
Вдруг навстречу пацаненок лет пяти. Бежит стремглав, слегка припадая на левую ногу, отчего издалека напоминает хромоногою цаплю. А увидев нас, чужаков, внезапно остановился. В буквальном смысле замер, открыв наполовину беззубый рот. Траектория движения по инерции понесла его вперед, отчего он чуть не упал, едва устояв на месте. И только я собралась задать свой вопрос изумленному мальчишке, как сама тоже оцепенела от изумления. И было отчего. Мне навстречу, приветливо улыбаясь, шел… Тим Тимыч.
– Здравствуйте, девушка! Вы, надеюсь, к нам? – весьма доброжелательно изрек он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я – Тимофей Тимофеевич. Главврач. А это, – и тут откуда-то сбоку, отчего-то пятясь задом, буквально вывалилась опять до боли знакомая фигура. – Это Агриппина Ивановна, ветфельдшер, моя помощница. Есть у нас еще одна сотрудница, но она сейчас на вызове, делает прививки поросятам Прокофьевны, – и, немного подумав, с улыбкой добавил: – С ней вы познакомитесь позже.
И тут Тим Тимыч обратил внимание на моего белого приятеля:
– О, да вы не одна! Что ж, веселее будет! А теперь позвольте проводить вас к новому дому. Правда, не очень новому, – смущаясь, добавил он, – но это только на первое время. Потом подыщем вам что-нибудь более подходящее для молодого специалиста.
При этих словах я невольно приуныла. Интересно, в какую «берлогу» меня поселят? Там хоть жить-то можно? Или как? Семеню, еле поспевая за размашистыми шагами начальника по узкой извилистой тропинке. Интересно, почему деревенская дорожка, бегущая между домов, протоптана не прямо, а постоянно норовит уползти, то вверх-вниз, то резко вправо-влево? Отчего ей не бежится прямо? Ведь так удобнее и короче. Какая логика первых жителей здесь суетилась?
Вдруг совершенно внезапно и неожиданно тропинка упирается в стену. В стену из досок, вертикально стоящих на земле непреодолимой, казалось, преградой. Между досками, как окошко в неведомое, щель, которой явно активно пользуются. Это что? Дверь, лаз, забор? Что?! Пока соображала, какое слово больше подходит в данной ситуации, Тим Тимыч, абсолютно не сомневаясь, без остановки, с наскока уверенно влез в отверстие. Я, чуть замешкавшись, ползу за ним. И вприпрыжку бегу дальше следом. Подходим к какому-то деревянному строению. Внутренне уже готова к новому препятствию. Поднимаю инстинктивно взгляд вверх и столбенею: это ж наш с Прасковьей дом! Вернее такой же, ну почти такой…
Уже предчувствуя встречу с ней, уверенно открываю дверь. Вхожу внутрь почти знакомого и заранее любимого жилища в предвкушении долгожданного знакомства. Девушка стоит спиной ко мне и что-то готовит на печке, напевая при этом незатейливую незнакомую песенку. На скрип входящей двери оборачивается привычным, знакомым мне движением. «Она… Она!» – молнией проносится в голове. Тот же узнаваемый и до боли родной наклон головы, те же шрамы на щеке. Я с радостью этого узнавания чуть не бросилась к ней в объятия. Лишь в последний момент вовремя сообразила: я-то ее знаю, а она?
А она, действительно, видела меня впервые. Вежливо поздоровавшись, она бросила взгляд куда-то в сторону от меня и замерла. Вдруг Прасковья кинулась с радостным воплем «Кекс!» к моему коту, привычно и естественно обнимая и прижимая его к себе. А тот, предатель, прижался к ней, довольно мурлыкая. Девушка, радуясь этой встрече, уже забыв обо мне и обо всем на свете, неистово бормочет:
– Мой котик, милый бродяга, куда ж ты пропал? Миленький! Я так тебя искала, ждала…
В моей голове появилась незатейливая мысль: «Нормально, меня она не знает, а кота?» Не менее интересной была реакция на эту сцену Тим Тимыча. Он удивился не меньше моего. Но, видимо решив, что кто-то из нас что-то перепутал и, не вдаваясь в дальнейшие подробности, невозмутимо кхекнул:
– Кхе!
Между тем девушка, справившись с первыми эмоциями, наконец-то обратила внимание на мою скромную персону, протянув в дружеском приветствии обожженную руку:
– Здравствуйте! Я – Прасковья! А вы?
– Дарья, – уверенно пожимаю протянутую ладонь, добавив при этом ревниво: – А это мой кот!
– Да?!.. – чего было в этом возгласе больше – удивления, испуга, ревности, разочарования – сразу и не поймешь. Но все же разочарования и еще чего-то непонятного, как показалось мне, наверное, было больше. Прасковья, видимо интуитивно все же что-то почувствовав, тихо произнесла:
– Проходите, Дарья. Это теперь и ваш дом тоже.
Я молча, все еще ощущая ревность по отношению к Кексу, прохожу в это мое новое место обитания. Комната как комната. Ничего особенного. Совсем, ну почти совсем не похожая на ТУ мою комнату. Нашу…
Я располагаюсь в ней. Привычным движением раскладываю свои вещи. Тим Тимыч, тем временем выполнив свою миссию встречающего, попрощавшись с нами, покинул дом. От усталости в прямом смысле слова валюсь с ног, едва доплетясь до постели. Засыпаю моментально, проваливаясь в тяжелый сон. Все! Сплю… Утро, как говорится, вечера мудренее.
…Яркий солнечный лучик навязчиво влез в мое пространство. И, щекоча по очереди то глаз, то бровь, скатился, наконец, на кончик носа. Нехотя открываю глаза, заранее радуясь новому дню. И вдруг молнией в голове проносится: «А где я?».
Совсем запуталась в пространстве реальности… Немного подумав, все же осознаю, где. На кухне уже колдует над завтраком моя «новая» подружка Прасковья. А впрочем, не сомневаюсь, что, несмотря на вчерашний инцидент с Кексом и не особо приветливое «первое» знакомство, мы вскоре очень быстро подружимся вновь. На мое появление она доброжелательно кивает в знак приветствия. Как же иначе? Прасковья совершенно не изменилась. Совсем такая же, как там… Или почти… Как… Там…
Все-таки странно знакомится с ней вновь. По моим подсчетам, мы не виделись с ней всего лишь около суток. Да, всего лишь… Но она об этом даже не догадывается. Что ж, начнем сначала.
Итак:
– Доброе утро!
– Садитесь, Даша! – она кивает мне на табуретку, что стоит неподалеку. Благодарю и сажусь рядом. В воздухе повисла непрошенная, сковавшая слова тишина. Что-то надо сказать или сделать. А Прасковья, вдруг лукаво подмигнув, неожиданно предложила:
– Даша, а давай перейдем на «ты»?
Конечно. А как же иначе! Наш скромный завтрак пролетел быстро в веселой и беззаботной болтовне. «Проблема» с Кексом тоже была решена. Он оказался очень «похожим» на ее питомца, пропавшего недавно. И звали его, по странному стечению обстоятельств, так же. Но поскольку он приехал со мной, то, конечно же, это совсем другой кот. Другой Кекс. Просто похож, очень. Прасковья окончила ветеринарный техникум два года назад и приехала работать сюда, в Кузьминку. Родители живут в городе. И с большой неохотой отпустили свою единственную дочку в деревню. А я в свою очередь тоже коротко рассказала ей о себе, исключив из рассказа небольшой эпизод, в который все равно никто бы не поверил. Даже Прасковья… Наверное.
После завтрака мы отправились на работу в ветпункт. Кособокая избушка, построенная, наверное, лет сто назад, стоит на земле криво, уставившись подслеповатым левым оконцем на солнце. Кажется, открой дверь, служащую одновременно и подпоркой этому древнему строению, как все рухнет сразу. Совсем. Не рухнуло. Удивилась. Заходим внутрь. Я все же с опаской. А вдруг там, внутри, на меня упадет потолок, стены или другая дверь? Не упали. Почему-то. Даже странно… Дальше уже как-то увереннее иду вслед за Прасковьей. Помещение так себе. Ничего, думала, будет хуже. Приемная, смотровая и даже лаборатория есть с рентгенкабинетом! Что же они здесь исследуют, интересно? Но привередничать не буду. Я же, в конце концов, только-только окончила институт. Капризы в сторону! Я живу здесь, в этом измерении. В моей настоящей реальности. Привыкну как-нибудь. Это – моя работа. Сейчас. Сегодня. И – моя жизнь. …
Первый пациент не заставил себя долго ждать. Дверь со скрипом отворилась и вошел дедуля лет эдак под восемьдесят, неся на руках кота. Тот, кажется, был еле живой. И живой ли вообще? Особых признаков жизни визуально не наблюдалось. Тим Тимыч бережно, как ребенка, взял кота на руки и положил на смотровой стол. Дотошно осмотрел пациента и так же не спеша пропальпировал, кажется, каждую его клеточку. Вдруг, замерев, беззвучно зашевелил губами. Подняв взгляд вверх, отстраненно посмотрел на окружающих и вынес наконец вердикт:
– Это селезенка. Увеличена в разы. Но опухоли, по-моему, нет. Надо срочно делать спеленгоэктомию – удалять ее. Еще несколько дней и было бы поздно. Если уже не… Как, дедушка, рискнем? – обратился он к слегка оторопевшему владельцу кота. Старик, немного помолчав, смог выдавить из себя одну единственную сакраментальную фразу:
– Он же мне как сынок…
На что Тим Тимыч отреагировал мгновенно:
– Что ж, девочки, готовим кота к операции. Новенькая, Дарья, будете мне ассистировать вместе с Прасковьей. Что стоим? Чего замерли? Вперед!
Мои руки почему-то не дрожали. Совсем. По «живому», вернее по живому телу в состоянии наркоза, резать уже приходилось. И не только в ТОЙ реальности… Помню свой первый еще студенческий опыт. Это было в конце третьего курса. Я тогда вместе с подругой Ленкой занималась в СНО (Студенческое научное общество). Что это означало? Для меня многое. Даже очень. В то время почти все для моей будущей профессии. При институте было четыре клиники, где студенты могли получать практические навыки будущей профессии ветврача. Одна из них – оперативная хирургия. Животных туда везли не только со всего города, но и с области тоже. Ведущий хирург, он же зав. кафедрой, профессор Валерий Иванович Пономарев, вел там прием больных животных. Это происходило так. После осмотра пациента и постановки диагноза Валерий Иванович назначал дату и время операции. Если она была не слишком сложной, к ней подключались мы, студенты. В противном случае ассистировали, оперировал он сам.
После наркоза, введенного нашим обожаемым боссом, животное фиксировалось, то есть привязывалось к операционному столу тесемками, сбривалось операционное поле – место будущего разреза, затем оно обрабатывалось антисептиком, и дальше в ход шел скальпель. Более опытные студенты делали надрез и работали дальше самостоятельно всю операцию, но под бдительным оком профессора. Вот тогда-то и произошел мой первый практический опыт в хирургии. Мне было девятнадцать лет…
Как сейчас помню маленькую, карамельного цвета собачонку, у которой была огромная опухоль молочной железы. Настолько большая, что при ходьбе животного она касалась пола. Я залигировала все сосуды, избежав в качестве профилактики возможные кровопотери. И дальше все как учили. В общем, полностью самостоятельно провела свою первую в жизни операцию! Валерий Иванович, хмыкнув, оценил мой дебют на «неплохо», а это уже было кое-что.
Учитывая, что гистологический анализ опухоли показал «добро», то есть не злокачественную ее суть, и швы зажили прекрасно, можно считать, я тогда справилась. Единственное «но» – эта бедная собачка после моей операции (я слишком много по незнанию иссекла кожи, не учтя ее натяжение) при первых шагах выглядела паралитиком. Она шла, нелепо и странно подгибая лапы внутрь. Кособоко вихляя то вправо, то влево. Я, конечно, сделала выводы, и при дальнейших подобных операциях старалась учитывать натяжение кожного покрова, но иногда все же попадала впросак.
И вот теперь, спустя всего два года, я вновь у операционного стола. Сейчас чувствую себя намного увереннее, чем тогда. Наверное, потому что я уже не студентка, а полноценный врач с прилагающим к этому слову дипломом. И ответственность тоже другая, хоть я просто ассистирую. Пока… Подобную операцию видела впервые. Конечно, теоретически я представляла, как она должна происходить. Но не на практике.
А все-таки швы Тим Тимыч доверил накладывать мне. Проверял, наверное. Но я постаралась сделать это почти ювелирно. И идеально. Хоть и долго, конечно, провозилась, но получилось красиво. В итоге шеф меня даже похвалил, удовлетворительно кхекнув. Или это мне только показалось? Его довольная ухмылка и, наверно, так значимое для меня, медленно-утверждающее «да».
Вечер в новом жилище прошел как-то обыденно и даже без происшествий. А я все же была на страже, ожидая чего-то. На всякий случай. Прасковья казалась замкнутой девицей, в отличие от той… Моей.
Поужинав, она сразу ушла в свою комнату, пожелав мне невозмутимо-вежливо «спокойной ночи». А Кекс… Ну почему ты молчишь? Как никогда мне сейчас нужен друг. А ты молчишь…
Кот смотрел на меня своими зелеными грустными глазами и, казалось что-то говорил, говорил. А я не понимала и не слышала. Или не хотела понять? И услышать? Из прежних его привычек осталась только одна: способность так же неожиданно и ласково падать откуда-то сверху на мою голову. Но, как позже выяснилось, не только на мою…
Уже пройдя в свою комнату, я не обнаружила кота. И только успела подумать о пропавшем друге, как вдруг услышала какой-то непонятный возглас. И шепот. Замерла на мгновение. Потом, не удивляясь заранее, пошла на звук. Он исходил от двери моей соседки. Нехорошо, конечно, подслушивать, но… Знаю, нехорошо. Не люблю этого. Презираю себя. Но… Слушаю:
– Кексик, миленький, где ты был? Я так тебя ждала, так соскучилась. Думала, не увижу тебя больше. А ты…
– Мыр-р-р-р! Мяу! – мой котяра, явно довольный, терся об нос и щеку моей соседки. Ревную отчаянно, но молчу. «Предатель», – несется вдогонку молнией мысль, опережая логику. Но, стоп – откуда они знакомы? Ладно, спрошу позже. Нет, не кота. Он здесь не умеет говорить. Но она… Ее-то уж обязательно спрошу. Вытрясу из нее все, что знает. Но – потом. Все потом. И почему эта Прасковья так не любит меня? За что? Но любит моего спутника?
А следующий день стал для меня показателем того, что лечить мелких животных я, возможно, буду, но больших… Итак, все по порядку. Утром нас с Агриппиной Ивановной отправили на ферму к коровам. Мысленно я была готова и к этому. Я же все-таки ветврач. И должна делать все. И всем. В коровнике мы обязаны были провести вакцинацию молодняка от одной инфекционной болезни. На первый взгляд ничего сложного: подходишь к корове сбоку сзади, втыкаешь шприц, вводишь его содержимое, и все, идешь дальше, к следующей. Два больших сооружения, два коровника, два маленьких сотрудника…
Сначала с опаской, но потом освоившись, я все смелее и смелее втыкала свои иглы в мягкую коровью плоть. Из ста голов осталось провакцинировать всего ничего, какой-то десяток. И вдруг подумалось: а что, если сэкономить время и не обходить каждую буренку? Встала посередине, взяла два шприца и вколола справа и слева одновременно? Новатор! Гений! Время сэкономлю и другим свой метод передам! Почему раньше никто до этого не додумался?
Но при первой же попытке сделать инъекцию второй корове что-то пошло не так. Моя импровизация буренке не понравилась. Она отчего-то взбрыкнула, фыркнула и наступила мне на ногу. Все бы ничего, но я была одета в резиновые сапоги. А в помещении никого больше не наблюдалось. Боль была такая… А она, корова, зараза этакая, наступила, гадина, и стоит, не шелохнувшись, мерно пережевывая свое сено, точно издеваясь. Что, дескать? Я-то стою, а ты? Давай, попробуй, сдвинь меня с места! Слабо?!
Я, конечно, попробовала. И не раз. И не два. Пыталась даже пнуть скотинку оставшейся свободной ногой. Но эта многокилограммовая туша стояла, как вкопанная. Зацементированная, что ли?! Ни с места! Мои пальцы на той ноге, что придавила корова, уже стали неметь. А я орала, кричала, толкала в бок эту толстокожую животину. Дрянь… Последнее, что помню перед тем, как потеряла сознание, мой истошный вопль от невыносимой боли, утонувший в небытие.
Очнувшись, не сразу поняла и вспомнила, что произошло. Почему я лежу на кушетке, а испуганная Агриппина Ивановна неистово бьет по моим щекам. Сдурела, что ли? Лишь немного спустя узнала, что она раньше меня закончила процедуры коровам и пошла помогать молодому доктору. Как нельзя вовремя… Войдя в коровник, она меня не увидела, что показалось ей весьма странным. С нарастающей тревогой пошла дальше. И обнаружила новоиспеченного ветврача, лежащего возле двух буренок. Хорошо, хоть не затоптали. Не успели. Повезло…
Кстати, когда я начала падать, моя мучительница в последний момент ногу все-таки убрала. Совесть проснулась, что ли? Это и спасло молодую Дашкину жизнь. С тех пор я коров боюсь. А вдруг опять произойдет непредвиденное? Вечно вляпаюсь во что-нибудь.
Забегая вперед, расскажу еще одну историю, связанную с коровами, предопределяющую мою окончательную и бесповоротную на всю жизнь боязнь к последним. Спустя месяца два после того, как эпизод с моей ногой и коровой забылся и я совсем освоилась со своей миссией врачевателя, произошел еще один случай. Проходила плановая проверка на мастит у коров. Исследовали один новый тестовый препарат для диагностики этого коварного для буренок заболевания. В целом, это дело простое. Подойти к корове, выдавить из ее молочных желез несколько капель молока на бумажную тест-полоску. Далее следующая. Показатели записать в журнал. Всего-то!
Пройдя уже почти всех тестуемых, мы с помощником, трактористом Василием, решили немного развлечься – нацепить его прикольную ковбойскую шляпу на рога одной из подопечных коров и сфотографировать эту картинку. Забавный кадр должен был получиться! Фотографом выступил Василий. А я, конечно, экспериментатором и фотомоделью. Подошла к корове, нахлобучила эту шляпу на ее рог, сама же в залихватской позе слегка приобняла «подружку». Вспышка, кадр…
А я вдруг отчего-то лечу, перевернувшись через транспортер (то место, где перемещался коровий навоз) в кульбите, на другую сторону. Прямо под ноги коровам, стоящим напротив. В общей сложности пролетела метров пять.
Говорят, неплохо отделалась. Шишки и синяки на лбу, руке и на обеих ногах, кратковременная потеря сознания. Всего лишь…
А фотография все же занятная получилась! Успел-таки Василий в последний перед моим полетом момент щелкнуть затвором фотоаппарата! Но с тех пор я боюсь коров. Особенно их рогатых отростков. Наверное, потому, что в последнем случае корова подняла меня на эти самые рога и сбросила на противоположную сторону, очевидно, протестуя против непрошенной фотосессии и моей глупости.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Какое утро! Боже, какое утро! Солнце алым заревом наполовину покрыло дымку просыпающегося неба. И его лучи льются, льются во все стороны, озаряя каждую травинку, цветок, дерево, облако – все, что встретилось на пути. Этот восторг первооткрывателя живет внутри меня, медленно впуская Его Величество наступивший день. А затем, созрев, мой мозг взрывается многочисленными искрами счастья: новый день! Привет, утро!
Я бегу по еще влажной от утренней росы траве, не в силах обуздать этот первобытный восторг в себе. Я живу! Как здорово! Я есть! И вдруг, словно с небес на землю, неожиданное: «Мур-р-р!» По еще сохранившейся привычке непроизвольно жду голосового продолжения в своей голове. Его нет. Через мгновение каким-то нутром понимаю, что его не будет, и спускаюсь окончательно на грешную землю. А на земле стоит взъерошенный кот и укоризненно смотрит на меня, словно вопрошая: «Ты что, сдурела, Дашка?! Сколько тебе лет, чтоб так вести себя? Обалдела? Да?»
– Мне 22, – отвечаю вслух, – А тебе, мой милый друг?
«А мне 2200! Ну и что? Мыр-р-р!» – как будто отвечает он.
– Как что?!
И тут в мозговые извилины навязчиво ввинтился раскрутившийся доселе тормоз. Я что, слышу кота, опять слышу?!
Или это слуховые галлюцинации?
– То-то же, – довольно ухмыляется Кекс, и гордо подняв свой белый пушистый хвост вверх, уходит прочь неторопливой поступью, оставив меня в ступоре.
–Эй! – Обалдев, кричу ему вслед. – Эй!
Ошеломленная, бегу за ним, но кота уже рядом нет. Он исчез, будто испарился в воздухе. А передо мной стоит Прасковья, которая по какой-то неведомой причине почему-то недолюбливает Дашку, относясь к ней с недоверием. Почему?
– Доброе утро, – вполне приветливое лицо, изуродованное ужасными шрамами на две ассимитричные половины, добродушно улыбается. И как будто – наверное из-за этих ожогов – скалится, или мне все это просто теперь кажется? Но почему? Мгновенно взяв себя в руки, дружелюбно отзываюсь в ответ:
– А, здравствуйте! Вернее, здравствуй! Какое утро чудное! Какой запах, рассвет, трава! – понимаю, что слова мои звучат как-то фальшиво, но что сказать и сделать в ответ, чтоб сгладить эту появившуюся вдруг между нами неловкость, расщелину, не знаю. Она смотрит в упор, слегка прищурившись от солнца, словно читая эти дурацкие мысли. И я чувствую, что под этим взглядом становлюсь все меньше и меньше, пока не превращаюсь в гнома. Стыдно, ох как стыдно за свои мысли… Но почему мы никак не можем с ней найти общий язык? Ведь ТАМ дружили?! И эта Прасковья, я знаю, такая же, как та… Почему?! Ну почему?
На сегодня у нас с утра опять работа. Конечно, работа, а что еще? Наша задача на целый день по разнарядке Тим Тимыча – кастрация поросят и вакцинация свиноматок. Вот это я еще не умею. Не проходила, так сказать. Да ладно, не сложнее, чем с собаками и котами, наверное. Управлюсь! Но моя самонадеянность оказалась не совсем права. Кастрация поросят —это, надо сказать, процедура не для слабонервных. Там, в параллельной реальности, эту несложную операцию мы неоднократно проводили у котов и собак. Конечно, по обоюдному желанию обеих сторон. У поросят – ни разу. Там все это было проще и, как бы это сказать помягче… эстетичнее, что ли. Делаем укольчик-наркоз. Затем небольшой надрез, удаляем семенники, фиксируем сосуды лигатурой, а кобелям накладываем швы и все! Животинка спит себе, посапывает, не подозревая о том, чего лишается. Видя, наверное, интересные сны. Потом пациент просыпается и потихоньку топает по своим неотложным делам дальше.
Единственной сложностью ТАМ было уговорить подопечного на укольчик. Хозяева всегда были «за». Уколов боятся все. Или почти все. Здесь же все оказалось по-другому. Ну совсем-совсем не так. Никакого наркоза и абсолютно никакой анестезии. Орущих и визжащих маленьких поросят Прасковья уверенным движением зажимала между коленями, не обращая никакого внимания на раздирающий душу визг, делала надрез, извлекала семенники, удаляя их, накладывала лигатуру, обрабатывала антисептиком и отпускала восвояси. Вся процедура в опытных руках фельдшера занимала минуты три!
– Следующий!
Готовый, то есть кастрированный поросенок отправлялся на свежее сено в отдельный бокс зализывать раны, а она брала в руки следующего. В общем, процессом руководила я. Почти… Подавала ей новых пациентов и отправляла затем их в бокс. Визг от поросят стоял такой, что вибрация в ушах заклинивала. Но что делать – это моя работа. И по-другому таких малышей, к сожалению, не кастрируют. Это я помнила еще с института. Так надо… Да. По-другому нельзя. Да и, как оказалось, они буквально минут через десять уже вовсю бегали по загону, довольно похрюкивая. Будто и не было ничего.
Всего этих несчастных было 32. Потом небольшой перерыв. И мы поменялись местами. Теперь Прасковья подавала мне на экзекуцию розовых свинок. А я делала то же самое.
После обеденного перерыва мы пошли проводить вакцинацию взрослым свиноматкам и самцам, полноценным хрякам-осеменителям. А эти представители свиного поголовья весили уже с полтонны, а то и больше. Прасковья продемонстрировала, как нужно правильно и безопасно делать укол, с какой стороны лучше подойти, и я пошла вперед, «на амбразуру». Первых десять хрюшек провакцинировала весьма успешно. А что тут сложного?
Я осмелела, воодушевившись изначальными успехами. Приходишь в загон, за решетку, и в шею делаешь внутримышечную инъекцию вакцины. Потом резво отскакиваешь в сторону, быстро закрываешь калиточку, пока свинка не опомнилась. Уверенно вхожу в помещение к очередной свиноматке. Та своим огромным задом одним движением легко сметает меня в сторону. Не падаю. А мой вес намного меньше ее! Осознаю… Устояла. Вновь пошла на штурм. Всем своим туловищем из последних сил удерживаю напор. И тут, изловчившись, делаю вкол иглы. Ура! Попала! Чувствую себя укротителем. Ну и пусть не тигров. Но все же. Вторая, третья свинка метко повержена моей иглой. А вот на одиннадцатом…
Свин, который оказался огромным хряком, вместо того, чтоб услужливо подставить мне свой зад и замереть в этой позе, предоставив возможность спокойно дотянуться до шеи, вдруг замер и внезапно развернувшись, попер на меня. Словно на таран. Никогда не думала, что свиньи могут быть такими резвыми, да и я тоже…
В одно мгновение молодая докторша перепрыгнула (как, не понимаю и не помню до сих пор) через полутораметровую загородку и ринулась по проходу в сторону выхода. Хрюн (это был не хряк, а настоящая скаковая лошадь) в одном прыжке проделал тот же путь и ринулся стремглав за мной. Я улепетывала как могла. Последнее, что зафиксировала память, – это двери свинарника, которые на лету, в последнее мгновение перед клыкастой мордой, я как-то умудрилась захлопнуть за своими пятками. Последнее потому, что в предпоследнее галоша с моего левого валенка, зависшая перед мордой преследователя, была благополучно схвачена хряком. Это и дало мне фору. Этого-то мгновения с галошей мне и хватило, чтоб закрыть дверь. С галошей в пасти свин рылом уперся в нее. Без последствий для моей конечности.
Целая и невредимая, пусть и без полного комплекта обуви, я спиной со всей силы налегла на этот запор. Хорошо, что успел моментально среагировать и примчаться на помощь мужичок, ухаживающий за свиньями, Петрович. Помог. Отстоял мое будущее существование и жизнь без потерь. Навалился на дверь рядом со мной и быстро задвинул засов. Вовремя.
В следующую секунду хряк, очевидно, поняв, что обманут, выплюнул несъедобную галошу и с разбегу возвестил мощным ударом с той стороны двери нам о том, что мы не правы! Ох, как не правы… До сих пор помню это оскаленное, с торчащими огромными клыками наружу, разъяренное рыло.
«А почему ты в галошах?» – спросите вы. Очень просто. Всему виной случай и моя рассеянность. Придя на свинарник, я вдруг обнаружила, что резиновые сапоги забыла дома. А в босоножках работать в грязи как-то не очень. Что делать? Не возвращаться же домой по такому пустяку. Других сапог моего размера не нашлось, и все тот же сердобольный Петрович предложил валенки. Я не отказалась. Они были великоваты, ну так что ж! Все не в босоножках! Да и галоша с них впоследствии пригодилась. И даже очень.
С тех пор и хрюшек боюсь тоже. Но всегда помню, что я все же доктор. И, когда надо, пересилив свою боязнь, делаю то, что положено, что должна, и с буренками, и с хрюшами. Выкинув страх, отложив его на потом.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В тот вечер мы с Прасковьей, изначально будучи в напряженных отношениях, видимо, благодаря перенесенному стрессу неожиданно для обоих сблизились. Почему соседка относилась ко мне настороженно, держась постоянно на расстоянии, я тогда не понимала. Не могла взять в толк и того, отчего, не подпуская меня близко к себе, Кекса же она с первой минуты приняла и полюбила сразу и безоговорочно.
Я на кухне пыталась соорудить что-нибудь на ужин. «Что-нибудь» – это, конечно, громко сказано, учитывая то, что готовить я тогда в общем-то не умела. Почти. Яичницу поджарить, картошку отварить, селедку порезать… И все. Ну не научилась как-то еще! Жизнь не приказала и не заставила. Стою у плиты, жарю уже начинающую надоедать яичницу. Как вдруг непонятно откуда взявшиеся языки пламени взвиваются вверх, прихватывая в свое жадное огненное чрево и верх моей блузки. От неожиданности впадаю в ступор и тупо смотрю на пожирающий меня огонь, не в силах сдвинуться с места и закричать. Вдруг откуда-то, словно почувствовав неладное, врывается Прасковья и в одном прыжке падает на меня всем телом, прикрывая пламя. Все обошлось, к счастью, без последствий – на моей коже даже покраснений после огня не было. Только блузка испортилась безвозвратно. Да небольшой стресс, который после истории с хряком казался сущим пустяком.
Но Прасковья… Она трясла меня с безумным видом и прижимала к себе, неистово бормоча:
– Все хорошо. Хорошо. Хорошо.
Теперь наступил мой черед хоть как-то привести ее в чувство. Ведь я-то знала, почему у нее, а не у меня такая истерика от только что пережитой ситуации. Пожар из детства не прошел бесследно, оставив, видимо навсегда шрамы не только на ее теле, но и в душе. Я молча встряхнула девушку и, обняв, прижала к себе, гладя, как ребенка по голове, тихо приговаривая:
– Все уже позади, ничего, ничего. Никто не пострадал и дом уцелел. Ничего, ничего… И тебе уже не пять лет, выросла. Все плохое давно в прошлом. С тобой уже никогда ничего плохого не случится. Ничего, ничего…
Постепенно она пришла в себя. Замерла. Успокоилась. И вдруг, словно вспомнив что-то, неожиданно отскочила от меня и испуганно произнесла:
– Ты… Откуда ты знаешь про мое прошлое? – и, как-то разом сникнув, продолжила: – А, Агриппина проболталась… Зачем? Ну зачем она? Зачем?!
Мне бы согласиться, соврав «Да, Агриппина». Но почему-то сейчас врать этой мужественной девушке не хотелось. Совсем. Да и не умею, в общем-то, этого делать. И я рассказала ей все. Наверное, потому, что интуитивно понимала, что она должна это знать. Да и непонятная история ее знакомства с Кексом ставила меня в тупик. Пока я рассказывала о своих приключениях, мне иногда казалось, что эта Прасковья, как и та, тоже попадала в подобную историю. Она была ТАМ.
Но, к моему разочарованию, услышанный рассказ произвел на нее необычное, совсем непредсказуемое впечатление. Она слушала с большим интересом и волнением, иногда переспрашивая или уточняя какие-нибудь детали. Сначала с явным недоверием, но затем, вместе со мной снова и снова погружаясь в те приключения, сопереживала и сочувствовала, смеялась и огорчалась вместе со мной. Доверяя и поверив мне, несмотря на невероятные события, бесповоротно и окончательно. При этом она напрочь забыла о еще совсем недавней истории, связанной с небольшим пожаром, который случайно был спровоцирован мной. Что ж, хоть какой-то результат.
Ее глаза горели, руки беспрестанно жестикулировали. Как она была красива в тот момент! Когда мое повествование завершилось, Прасковья еще долго изумленно смотрела на меня и молчала. Ее огромные голубые глаза излучали такой свет и жизнь, что я невольно залюбовалась ею. Но долго я молчать не люблю. И я тихо спросила:
– Прасковья, скажи, а откуда ты знаешь Кекса и как он пропал? Давно ли?
Немного помолчав, она недоуменно пожала плечами и задумчиво произнесла:
– Хорошо. Только ты тоже не очень удивляйся.
В знак согласия я лишь молча кивнула головой. Боялась, что мой голос спугнет ее, и она вновь замкнется.
– Года два назад я приехала в Кузьминку устраиваться на работу и поселилась в этом доме.
Он сам пришел. Откуда, не знаю. Но было такое ощущение… Я подумала тогда… Мне показалось, что кот здесь жил и до меня. Я потом спросила у соседей, чей он? А они ответили, что таких белых котов в деревне никогда не бывало. Здесь живут больше рыжие, черные и серые. Я предположила, что, может, кто к деревенским в гости приезжал и привез его. Может, потерял? Опять у деревенских поинтересовалась. Но нет! Знаешь, он пришел как будто бы из ниоткуда. К себе домой. В общем, так мы и стали с ним жить вдвоем. А месяца три назад он вдруг внезапно куда-то исчез. Я долго искала его, звала. И в конце концов решила, что он погиб. Даже как-то успела потихоньку смириться с этой потерей.
И вдруг она, словно неожиданно вспомнив что-то, встрепенулась:
– А правда, что Кекс умеет разговаривать?
– Правда. А почему ты назвала его Кексом? – невольно вырвалось у меня в ответ.
Прасковья на минуту задумалась, видимо, вспоминая первое появление моего друга в своей жизни, и как-то неуверенно произнесла:
– А знаешь, я посмотрела на него и спросила: «Как же тебя зовут, бродяга? Васька, Мурзик, Пушистик… Кекс! Да,тебя зовут Кекс! Правда?» Не знаю почему, но в моем сознании выплыла именно эта кличка. Теперь-то я понимаю, почему… – Почему?!
– Наверное, он все-таки действительно умеет разговаривать. Даже здесь, в нашем времени. И каким-то образом сообщил мне свое имя. Телепатически, наверное, как тебе.
Что ж, это было похоже на истину и многое объясняло. А утром следующего дня, совершенно неожиданно, произошло изменение моего статуса. Расскажу все сначала.
С самого начала день, казалось, не предвещал ничего необычного. Уже ставшая привычной обыденная работа. Прием очередного страдальца, постановка диагноза, лечение. Ближе к полудню после небольшого затишья, когда наплыв пациентов временно иссяк, мы решили немного отдохнуть, попив кофейку. Я едва пригубила горячий терпкий напиток и, прикрыв глаза, представила себя на золотистом побережье южного моря… Тишина. Мягкие волны нежно ласкают искрящийся на солнце песок. Вечернее светило медленно щекочет угасающими лучами мои мокрые от соленой воды пятки… И вдруг прямо над головой раскатисто раздалось басистое:
– Разрешите войти?
От неожиданности поперхнувшись еще не остывшим кофе, я едва удержалась на стуле, чуть не свалившись на пол. Возмущена до предела! И было отчего: этот «басистый» без приглашения вперся, пройдя через смотровую, в нашу комнатенку «релакса»! Без стука! Еще и нагло просит разрешения войти после того, как уже вошел.
Недовольно взглянув на вошедшего, жестом приглашаю его пройти в соседнее помещение. Немного смутившись, посетитель молча последовал за мной. Я разместилась в кресле за рабочим столом, а он суетливо уселся напротив, и первая же фраза торопливого посетителя моментально вывела меня из боевого настроя:
– Дарья Григорьевна, извините, что так вломился, но…
«Что?! Кто?! Я?! Дарья Григорьевна?!» ВПЕРВЫЕ мои имя и отчество на официальном уровне прилипли друг к другу! Я уже не просто Дашка, Дашутка, Дашик, доктор, я – Дарья Григорьевна! Странное это было ощущение. Будто из крошечной девочки в секунду я сразу выросла до потолка. По-прежнему продолжая сидеть в кресле, машинально посмотрела вверх, боясь увидеть свою голову, вмятую в этот самый потолок.
Но вдруг резкий взлет моей самооценки прервала жирная муха, назойливо спикировавшая со светильника на мой нос. Пикировка вредного насекомого тут же вернула взрослого доктора в действительность. Машинально смахнув ее, я невозмутимо ответила:
– Слушаю, что у вас случилось?
И тут этот бугай, откинув полу широкой джинсовки, извлек на свет божий общипанного попугая. До этого момента я и предположить не могла наличие у посетителя какой-либо живности. Ахнув от неожиданности, я машинально поднесла руку к когда-то вызывающе красивому пернатому существу. И вдруг скрипучий голос, принадлежащий птичке, отчетливо произнес:
– Куда лезешь? Знакомиться давай! Гоша умный! Гоша умный!
Немного смутившись от беспардонного монолога питомца, хозяин, оправдываясь, виновато произнес:
– Извините, Дарья Григорьевна! Всегда так, болтает все подряд, что хочет…
Какое там «извините»! Я с азартным интересом уже вовсю изучала говоруна. Проблемы пернатого были в его «одежке». Судя по остаткам разноцветных перьев, сиротливо ютившихся на почти голом тельце, Гоша еще совсем недавно был обладателем шикарного наряда. Но… Лучше все же сначала послушать владельца. А тот, с улыбкой поглядывая на птицу, продолжил:
– Понимаете, Дарья Григорьевна, я кок, то есть повар, и часто хожу в море. Гошу дома оставить не с кем, и я беру его с собой. Команда не возражает – рейсы длительные, и по году бывают, а с ним всегда весело!
Тут совершенно некстати в мою голову вклинился мультфильм, где персонажами были нехилого телосложения кок Рома и его любимый попугай по кличке Гоша. Там попугай в отличие от немногословного хозяина на все лады постоянно кричал: «Ром-ма! Ром-ма!» Первые три составляющих с моими посетителями совпадали полностью. Интересно, а как зовут этого увальня? Он даже внешне один в один мультяшный кок! Словно услышав мой вопрос, моряк, смущаясь, произнес:
– Извините, Дарья Григорьевна, забыл представиться – меня Рома зовут.
Почему-то я даже не удивилась! Выслушав с нескрываемой улыбкой рассказ о жизни этой парочки в море и на суше, свой вердикт вынесла весьма уверенно: «Авитаминоз». Во время всего нашего обсуждения Гоша, перебивая, постоянно вклинивался в разговор. То бесцеремонно усевшись на мое плечо заявлял:
– Каша где? Борщ посолил? Компота хочу! Компота!
То, расхотев «компота», уставившись вдаль, явно копируя кого-то, истошно орал:
– Старый дурак! Мель не видит! Мать твою! Гоша умный!
Умный!
Но больше всего мне понравилось это:
– Дылда жареная! Умойся!
Интересно, кто какую дылду пожарил? Тем более, что дылда почему-то грязной оказалась. Но самой интересной была все же песня в исполнении Гоши. Вместо жердочки он садился на указательный палец Ромы и, качаясь из стороны в сторону, самозабвенно пел, практически не фальшивя:
– Море! Синее море…
Когда все дальнейшее лечение Гоши было обговорено и расписано детально, с Ромой мы расстались почти друзьями. От холода и неловкости нашего знакомства не осталось и следа.
Можно лишь добавить, что через месяц перышки у Гоши стали активно отрастать, и он перестал напоминать общипанную неумелыми руками курицу.
В последующей врачебной практике мне приходилось лечить много попугаев: волнистых, карелов, ара и т. д. Кто-то вообще не говорил, кто-то молчал из принципа. Кто-то говорил, но мало, неохотно и не в тему. Но такого лысого общительного говоруна, словно действительно прилетевшего из мультика, я не встречала больше никогда.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Тим Тимыч и здесь чудил. Ну просто дежа-вю какое-то. Он опять внезапно пропал. На поиски начальника и здесь кинулась сердобольная Агриппина Ивановна. А отдуваться, то есть работать за всех отсутствующих спецов, пришлось нам с Прасковьей. Но ничего, она уже к тому времени многое умела, а я быстро осваивалась, приобретая опыт. Тем более, что в «той» жизни он у меня все же какой-то был.
Все чаще я задумывалась над вопросом – а, может, действительно, когда человек умирает, душа его, какое-то время странствуя на просторах Вселенной, поселяется затем в некую сущность? Нет, не обязательно человека, а в какую-нибудь проходящую или пролетающую случайно мимо. Может не случайно, а избирательно? Если это не так, то кто объяснит мне, почему животные, их инстинкты, повадки, характеры, даже внешность очень часто похожи на людские? А люди, наоборот, нередко встречаются с нутром зверя? Хорошо еще, что не часто…
Почему человек, разумное существо, готов продать, обокрасть, предать, оболгать и т.д. даже самого близкого человека всего лишь ради денег? Или выгоды? А наши питомцы? Они преданы и верны хозяевам до конца, даже если самые близкие люди их предают и бросают. В минуты расставания они все понимают, смотрят в глаза с надеждой и уже прощая заранее.
Сколько подобных историй происходит постоянно вокруг каждого из нас? Постоянно. На протяжении всей жизни.
И очень часто животные ведут себя так, словно это просто карикатурная картинка из жизни нас, людей.
Вот и сегодня ветпункт посетила подобная интересная парочка. Конечно, в начале мне было как-то сложно работать, не слыша жалоб и пожеланий от самих пациентов, как ТАМ. Приходилось больше разговаривать с владельцами, более внимательно осматривать больных. Но к этому я довольно быстро привыкла. В сущности, эти четверолапые, четвероногие и т. д. оставались для меня такими же, только непривычно молчали. Такие же умные, злые, недоверчивые и добрые глаза. Такие же мохнатые морды, которые всегда невольно хочется погладить, приласкать, любя потрепать за ушами…
Да, о парочке. Ее я запомнила, и не только я, надолго. Вначале за дверью приемной послышался наглый пискливый лай. Знаете, как в известной басне про Моську и Слона? Вот такое тявканье, именно тявканье подобной Моськи и слышалось явственно в коридоре. Мы немного напряглись. Подобные "моськи" с килограммом веса доставляют порой хлопот не меньше, а даже больше, чем огромные алабаи или доги. Намордник не наденешь. Морду ей не завяжешь. Она, оскалившись, реактивно воротит этой самой мордой в разные стороны, норовя покусать всех подряд. И довольно часто ей это удается. А укусы такие заживают ох как долго и мучительно!
Правда, однажды была смекалистая хозяйка, которая при отсутствии в продаже намордников на такую мордашку в зоомагазинах придумала свой интересный вариант – нацепила псинке воланчик от бадминтона, повязав его на два шнурочка за шеей. И маленький носик оказался надежно упакован. Собачонка при этом была очень похожа на клоуна, но защита все же удалась на славу! Как только ни скалилась и не щелкала острыми зубками собака, вертя отчаянно от бессилия головой в разные стороны, добраться до наших рук она все же не сумела. А мы смогли ее тщательно осмотреть и провести все необходимые процедуры. Вот только глядеть на это чудо со стороны без смеха было невозможно.
Зафиксировать мелкоту тоже проблема: лапки маленькие и хрупкие, одно неверное движение и перелом. Так что смотри ее, как хочешь. Уворачивайся от укусов, как можешь… Вот именно в такие минуты и приходит сожаление, что здесь они не говорят. Уж уболтала бы я ее точно. Как-нибудь. Итак…
Открылась дверь и вместо ожидаемой малявочки вальяжно вошел огромный, с голубоватым отливом, красавец мастиф. Мы дружно выдохнули. С такой собачкой иметь какие-либо отношения – просто прелесть. Но радость наша была преждевременной. Потому что под этой красавицей (мастиф оказался девочкой), вернее, под ее пузом, между четырех лап, лаяла, угрожающе скалясь и злобно становясь в воинственную позу, той-терьериха. Замыкал эту причудливую компанию мужичок лет пятидесяти.
Позже выяснилось, что этот «дуплет» так и на улицу выходит. Гулять. А тойша под столбиками огромных лап мастифши облаивает нагло всех встреченных на пути кошек, собак, людей, не боясь никого. Нахалка! При этом, что бы ни случалось, за территорией квартиры она своего мохнатого убежища не покидала никогда. Хитра, плутовка, что скажешь. Ну кто осмелится подойти ближе и сделать ей замечание, едва взглянув на 90-килограммовую защиту сверху? Причем эта самая «защита», надо отдать ей должное, в отличие от охраняемого субъекта, вела себя спокойно и адекватно. И ни разу не была вовлечена ни в один скандал, спровоцированный маленькой подругой-провокаторшей. Большому созданию не до мелких дрязг… Ее величество…
К счастью для нас пациенткой оказалась большая. Ушко у нее приболело. Банальный отит. Но все время, пока мы осматривали больную, ставили диагноз, брали смыв на бакпосев, чистили и закапывали капли в ушки, разговаривали с мужичком-хозяином этой парочки, наши барабанные перепонки были на грани истерики и нервного взрыва от постоянного визгливого лая мелкой. Эта троица еще неделю ходила к нам на процедуры. И каждый раз картина повторялась один в один. В приемной раздавался истошно-визгливый лай. А – это Тошечка! Милости просим! Заходите! Открывается дверь, впуская огромную собаку.
– Привет, Муся!
И неугомонный, изматывающий и выворачивающий на изнанку душу непрерывный лай до тех пор, пока за ними не закроются все наши двери. И разве редко вы встречали подобных особей человеческих? Я имею ввиду подобную парочку. А?
Утром Кекс по привычке упал, но не на мою голову, а на Прасковьину. Не перепутал ли? Или не захотел лишний раз травмировать в ревности ее душу? Решил намеренно чередовать наши головы? Впрочем, мы давно уже привыкли к изменчивому характеру нашего подопечного. Будильник сегодня, почему-то протестуя, отказался трезвонить.
Мы, опаздывая, наспех оделись и побежали рысью на службу. Маршрут выбрали намеренно окольный. Знали наверняка, что через деревню напрямки быстро не домчимся. Потому что у каждого встречного на пути местного жителя ОБЯЗАТЕЛЬНО найдется кто-нибудь болящий. И неважно, животное это будет или человек. Окликнут, схватят за рукав, перегородят дорогу и пошло-поехало! А что посоветуешь? А как? А где? А почему и зачем? Приходится, пренебрегая собственным временем, стоять посреди сельской улицы , корректно и основательно давать дельные советы. А по-другому в деревне нельзя! Вот поэтому-то мы с Прасковьей зачастую и практикуем окольные забеги.
На пути кроме чьих-то двух собаченций и орущего на всю округу в поисках подходящей подруги кота никого не встретили, поэтому двери ветпункта мы открыли почти вовремя. В тот день истории у моих подопечных были очень и очень неординарные. Я бы сказала десять, нет, сто раз неординарные… А начиналось все довольно банально.
На прием пришел паренек лет тринадцати со своим другом, спаниелькой Джессикой семи месяцев от роду. Что там с ней было, какой диагноз, напрочь стерлось из моей памяти. Осталось одно, главное и от этого не менее удивительное. При осмотре этой особи я обнаружила во внутренних органах «девушки» явственно орган мужского пола. Вначале не поняла. Ступор. Потом в голове возникла картинка из институтской истории, когда преподаватель вел нас по вузовскому музею и горделиво, как будто он сам эти экспонаты лично сюда принес, демонстрировал примеры гермафродизма. Гермафродизм я сейчас и лицезрела в полной его картине. Не самец и не самка, не кобель и не… Ну, что-то среднее. Два в одном. Вот ведь, родилось же…
Помню,что сказала тогда этому пареньку: «Твоя собачка никогда не сможет родить тебе щенков, потому что она…» А что она? Почему не сможет? И как эту патологию объяснить мальчишке? На что маленький мужчина, поняв, наконец, в чем дело, совершенно спокойно ответил:
– А я ее люблю. Просто за то, что она есть. Она мой друг.
И неважно, будут у нее щенки или нет.
«Вот это ответ настоящего мужчины», – подумалось както сразу. И повезет же его будущей жене. А та собачка, в общем-то, оказалась вполне здорова.
И еще немного о гермафродизме животных. И о нашем институтском музее.
Когда я училась на первом курсе, нас повели на экскурсию в музей, где находились чучела подобных животных. В мою память почему-то засел петух-оно. Не курица и не Петька. У него присутствовали физиологические составляющие курицы и петуха. Помню, меня это тогда так поразило и потрясло! Наверное, даже более, чем когда я впервые встретила ту самую Джессику. Двумя часами позже удивила еще одна история, совершенно не похожая на предыдущую, но…
Вошла в наш ветпункт женщина, неся в переноске рыжую кошку. Уши у той были обморожены немножко, что ли… Не помню точно. Помню другое. Во время осмотра животного, как это часто бывает, узнаешь из уст владельца просто, подчас, невероятные истории. История этой кошечки стала одной из них. У женщины, так иногда случается в нашей жизни, умер муж. И вот настал сороковой день. День памяти, горестный день. Сидит вдова вечером одна. Вдруг звонок в прихожей. Пошла открывать. Приоткрыла дверь, и – никого, вообще никого, кроме… рыжей кошки. И едва женщина распахнула дверь шире, как кошка уверенно вошла внутрь прихожей. Так уверенно, будто всю жизнь жила там, внутри этой квартиры и знала каждый сантиметр ее пространства. Незваная гостья спокойно и нагло прошла на кухню, по-хозяйски требуя еду. Вела она себя так непринужденно, будто просто отлучалась на часок.
Все бы ничего, но существовало два фактора, непостижимых для подобной ситуации. Первый – в этой квартире никогда не было животных, и кошек в том числе. Вторая – покойный супруг женщины был тоже рыжим… Что это? Как это создание оказалось под дверью? На дверной звонок женщина отреагировала сразу. Вопрос – кто? Кто нажал на звонок? Никакого шума, никаких шагов за дверью слышно не было. В квартире по известной причине стояла тишина. И вообще-откуда взялось это существо под именем Кошка? Много позже выяснилось, что и характер той самозванки очень уж напоминал характер ушедшего супруга. Мистика? Может быть. Но кошка осталась жить там…
А на следующий день пропала и Агриппина Ивановна. Следуя примеру босса, Тим Тимыча, она исчезла, оставив молодых спецов в полном одиночестве. То, что мы были в панике, мягко сказано. Мы были в шоке! Во-первых, слегка оробели, понимая, что теперь ответственность за все происходящее в этих стенах лежит полностью на наших хрупких девичьих плечах, а во-вторых…Что могло произойти такого, чтоб Агриппина, такая пунктуальная, обязательная особа исчезла просто так, никого не предупредив? Вполне естественно, что мы ринулись на ее поиски. Наверное, со стороны это казалось странным: сначала у нас исчезает босс, а затем его помощница – просто черная дыра какая-то! А нас-то с Прасковьей туда не засосет? У меня уже однажды подобный опыт был… ТАМ…
Начали с супруга, а с кого ж еще? Муж Агриппины, Федор Иванович, вполне обычный, хозяйственный по деревенским меркам мужичок, был тоже не в курсе, куда запропастилась супруга. И он стал третьим в нашей команде поисковиков. Агриппина Ивановна, сорокапятилетняя дама, имеющая двоих взрослых детей, внуков! А мы? А работа?! И далее по списку: муж не пьющий, местный тракторист, что по здешним нравам уже неплохо. Это я про «непьющий». Недавно отметили двадцатипятилетие со дня свадьбы. Все нормально. Как у всех. Никаких особых ссор, разногласий. И вдруг исчезновение. Особенно настораживал тот факт, что пропала она, находясь в активном поиске Тим Тимыча.
На второй день уже вся деревня, дружно присоединившись к нам, ринулась на ее поиски. Подключили даже местного участкового Степку. Извините, Степана Алексеевича. Степка – это по-деревенски. Просто потому, что по отчеству его никто не зовет. Даже и забыли, что эта приставка к имени имеет место быть. Обзвонили всю родню, живущую в соседних поселках и деревнях. Звонки лихорадочно полетели в областной город и даже столицу. Результат – ноль. Никому не звонила и ни к кому не приезжала. Паника, семимильными прыжками настигая нас, постепенно становилась все ближе и больше.
Только на десятые сутки, когда Федя, бедный муж, уже почти поседел от горя в прямом смысле этого слова, не надеясь найти женушку живой, пришло довольно неожиданное известие. Агриппина Ивановна, наша «ягодка опять», оказывается, уже давно была влюблена, но платонически, в нашего лесника Флора. И тут как-то внезапно-неожиданно сложилась у них любовь… Непредсказуемо. Стихийно. Не платоническая. Очертя голову наша бабушка и по совместительству коллега ринулась в море чувств. Забыв про работу, мужа, детей, внуков… Умчалась к Флору в лесную избушку, не замечая несущегося на всех порах мимо времени. Я ей даже тогда немного позавидовала. Вот дает! «Крышу» ветром совсем снесло у бабушки! Любовь всем возрастам покорна, как сказал великий поэт! И не зря, оказывается, сказал! А я тут сижу – молодая, ничего себе, симпатичная, и не испытываю никаких бурных чувств ни к кому.
Скучно живу! Без взрыва и эмоций!
А впрочем, скучной мою жизнь, с какой стороны ни глянешь, назвать все же сложно. И чувства с зашкаливающим пределом я думаю, впереди… Но чтоб человек, так тебе знакомый, рассудительно и педантично относящийся к жизни…
Немного забегая вперед скажу лишь, что со своим законным мужем, прожив 25 лет, она официально развелась и сочеталась законным браком с лесником Флором. И живет с ним счастливо по сей день. Да… Деревня не город. А этот форс-мажор местное население обсуждало еще долго, пока очередная, не менее сенсационная новость не разворошила размеренную жизнь деревни…
В один из тех дней, пока Агриппина Ивановна занималась исключительно своей личной жизнью, забыв про Тим Тимыча и нас, я впервые на приеме встретила ЗДЕСЬ «говорящего» кота. Произошло это в пятницу после обеда. К нам на прием в полном составе пришло семейство Семеновых. Причина – заболевание, встречающееся чаще в городе. Но учтем тот факт, что их кот Кеша большую часть своей жизни прожил все же в условиях городских. Хотя, наверное, по-разному бывает, все же этот недуг больше характерен для таких котов, деревенские им почти не болеют. В общем, случилась у Кеши мочекаменная болезнь – М.К.Б. Это когда в мочеполовой системе появляются камни или песок. В почках, мочеточнике, мочевом пузыре, мочеиспускательном канале. Болеют М.К.Б. все – и кошки, и собаки, но погибают чаще все же коты. По той простой причине, что мочеиспускательный канал у них тоньше и длиннее. И поэтому, когда песок или камни застревают в нем, они провоцируют его непроходимость. Кот не может, извините, пописать. И если в течение нескольких дней этого не произойдет, то моча чисто физиологически начнет поступать обратно, в область почек. Почки начнут увеличиваться до огромных размеров, и все… Кот, к сожалению, погибнет от почечной недостаточности. Вот такой печальный исход при М.К.Б.
Поэтому в такой ситуации, чтобы спасти питомца, есть только один выход, – сделать все, чтобы моча из мочевого пузыря была как можно быстрее удалена. Путем пункции – это крайний случай или катетеризации мочевого пузыря – наиболее частая процедура в подобной ситуации. Или, а это уже операция – уретростомии.
Итак, кот Кеша. Медленно вращательными движениями вставляем катетер, обезболив пациента препаратами. Катетер вводим не спеша, нежно, кот, кажется, тихо спит. И вдруг раздаются причитания:
– Ой! О-ей-ей-ей! Ой-ей-ей!
Страдания настоящим детским голоском! Притормаживаем. Тишина. Спустя немного времени осторожно вводим катетер вновь. И снова:
– Ой! Ой-ей-ей-ей-ей!
Словно маленький ребенок о чем-то просит. Жалостливо так, слезно. Вновь останавливаемся, пауза, продолжили, и опять:
– Ой-ей-ей-ей!
И вопль этот до того похож на детский и так забавен – понимаю, что ситуация не совсем, но… Смех, непроизвольно подкатывая, душит изнутри. Мы потихоньку сползли от его постепенно нарастающей волны в прямом смысле этого слова по стенке на пол. И тут, через дверь, слышим приглушенный голос хозяев, которые, видимо не особо удивляясь исходившим за стеной звукам питомца, озабоченно-спокойно переговаривались между собой:
– Ой, хоть бы девки со смеху совсем не упали, а сделали все как надо. А то Кеша опять не вовремя разговорился.
Мы сделали все как надо. Ввели катетер, вывели по нему мочу. И все необходимые после процедуры. Как выяснилось позже, хозяева Кеши, как и он сам, были очень смешливы. Вся семейка не без чувства юмора оказалась. Они так уморительно рассказывали про его проделки! Кот по утрам, требуя еду, пока все спят, приходил на кухню и орал во всю глотку, нагло-вопрошающе:
– Ма-ма! Мя-у! Ма-ма!
До тех пор, пока не получит вожделенную пищу, не перебудив все семейство вместе с мамой в придачу. Вот такой весельчак кот Кеша. Говорун. Добавлю лишь, что с хроническим М.К.Б. он прожил еще года три. Что уже неплохо.
А спустя совсем немного времени нашим пациентом стал Кекс. Нормальная и естественная потребность всех плотоядных грызть траву, чтобы спровоцировать рвотный рефлекс и очистить желудок от всякой дряни – шерсти (безоаров), его в этот раз подвела. И после очередной такой чистки у нашего с Прасковьей любимца появилась проблема. Впрочем, эту ситуацию с травоядием кота мы совместили гораздо позже. Хорошо, что совместили.
И успели совместить. Появилось у него какое-то непонятное воспаление в носовой пазухе. Он постоянно чихал, распространяя при этом довольно неприятный зловонный запах. Причем воспалилась только одна носовая пазуха, правая. Левая была абсолютно чистой. Это продолжалось день, два, неделю, месяц, другой. То, что это не банальная простуда, мы поняли сразу. Но что?
Проанализировав симптомы и исключив неподходившие диагнозы, оставили один: предположительно инородное тело. Ну, например, полип, трава… Они, коты, ее жуют часто, чтоб потом вызвать рвоту и прочистить, так сказать, желудок. Но иногда, такое редко случается, травинки в момент рвотного рефлекса застревают в области носоглотки. Это было лишь предположение. А чтоб точно установить причину, Кекса необходимо было отвезти в солидную городскую клинику, провести эндоскопию под наркозом. Но возможности, увы, не было. Что оставалось? А оставалось лишь экспериментировать. Что мы с Прасковьей и делали. Как?
Подумали, что если под определенным давлением вводить в носовую полость антисептический раствор, что-нибудь да выйдет. И мы попробовали. Вводили каждый день под напором раствор в носовую пазуху. Кекс чихал постоянно, отчаянно сопротивляясь, разбрызгивая эту с неприятным запахом выходившую наружу слизь во все стороны. Нас при этом ненавидел отчаянно.
И вот однажды, на пятые сутки, когда мы уже почти смирились с непоправимым, в носовой пазухе кота показалась травинка, которую я тут же осторожно извлекла. Радости не было предела. Наш Кекс здоров! Поживет еще бродяга!
Да, совсем забыла про Тим Тимыча. В этой жизни его отсутствие объяснялось до банальности просто. Ему, видите ли, внезапно позвонили и пригласили на конференцию в город. Все произошло так быстро и неожиданно, что он, сорвавшись с места, никого предупредить не успел. Или не захотел?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Вот интересно все же, почему так бывает, что животные очень похожи на своих хозяев и наоборот? Ну просто под копирку. А?! Сегодня очередной прием животных.
– Следующий! – деловито приглашаю я.
Дверь не спеша, будто нехотя открывается, и вваливается огромный английский бульдог лет 8–9. За ним, так же неспешно, его хозяин. Точно такой же походкой, вразвалочку. Один в один. Ввалились оба. Встали. Замерли, уставившись на меня в ожидании. На морде и лице у них одинаковое выражение. И походка одна, и встали одинаково. В одной позе, немного согнув правые колени (у пса, для уточнения, лапа передняя). Я просто онемела! В ступоре замолкла. Выручила, как всегда в подобных ситуациях, Прасковья, давно привыкшая к одинаковости подобных «близнецов». Но как похожи! Просто одна морда, извините, лицо на двоих! И смотрят одинаково, и стоят… И заболевание, как выяснилось, тоже одно на двоих. Ну разве так бывает?! Бывает, оказывается, и довольно часто. А сходство относительное, конечно, но болезнь.
Прасковья рассказала потом, что это частое явление – одинаковые заболевания у хозяев и их питомцев. Приходит на прием человек с животинкой – собакой, кошкой. Осматриваем пациента, ставим диагноз, назначаем лечение. И тут владелец, немного смущаясь, говорит:
– Проходили, я тоже, этого, того… принимаю такие же лекарства. Мне мой доктор назначил.
И довольно часто происходит, может, случайно, а может нет, ситуация: заболевания одинаковые, но до конца, именно до конца болеет питомец, умирая от этой болезни. А его хозяин неожиданно для всех выздоравливает. Причем чаще всего это бывает почему-то онкология. И умирают кошки. Необъяснимо, но, возможно, питомец берет черную энергетику этого заболевания как-то на себя. И погибает. Чтобы хозяин поправился и жил.
А сегодня происшествие так происшествие! Даже представить подобное в здравом уме сложно. Дело было так. Решила Елена Ивановна, учительница местной школы, преподававшая русский язык и литературу, избавиться от грызунов, точнее, мышей. Довели, заразы, до ручки! Все нервы вымотали, окаянные! Ох, довели! Чего она только не перепробовала! Для начала завела кошку. Так та вместо того, чтобы исполнять обязанности и профессиональный долг в борьбе с грызунами, странным образом подружилась с мышами, игнорируя свой природный инстинкт. И вовсе невозможное было: спит Мурка где-нибудь в уголочке, а рядом с ней или прямо под брюшком – мышка, а то и две. Тоже посапывают, довольные.
На семейном совете решили принудительно заставить киску исполнять свои обязанности. Но сражение было проиграно со счетом 2:0 в пользу грызунов. Как-то обнаружили семейство мышей под кучей прошлогоднего сена. Ковырнули вилами пучок старой травы, а там их видимо-невидимо. От неожиданности, что ли, муж учительницы воткнул вилы в стог, и одна мышка случайно оказалась чуть наколотой, словно пикой. Вот эту-то трепещущуюся живность и преподнесли кошке под нос. Мышь бьется в панике, пищит, но сбежать не может. В момент поднесения к своему носу этого экзотического для кошки «гастрономического блюда» Мурка сладко и безмятежно спала, даже не догадываясь, что ей уготована роль хищника-палача.
Когда она увидела трепещущуюся мышь, то сперва не спеша понюхала объект предполагаемого людьми ее обеда, а затем, брезгливо поморщив нос, в одном прыжке сбежала, оставив хозяев самих решать эту дилемму. Мышь, так счастливо избежавшую дважды вынесенный приговор, отпустили. Раз повезло – пусть живет. А что, скажите, делать? Ну не хочет Мурка ловить и наказывать этих существ! Решила: ни за что! Лучшие друзья кошек – мыши. Или как-то так…
Спустя какое-то время придумали другой метод в борьбе с грызунами. В местном магазине купили специальный клей «для мышей». Наливаешь его в месте предполагаемого скопления серых пискунов и ждешь, когда они приклеятся. Клей, судя по инструкции, был такой мощный, что мышки, случайно попав на него, словно в ловушку, самостоятельно выбраться бы уже никак не смогли. Главное, результат производитель гарантировал стопроцентный!
Клей разлили по углам на дощечки и стали ждать. Проверили ловушки через определенное время. И – о, ужас! Вместо мышки на данном объекте засады был обнаружен… Котенок. Двухмесячный Мур, сыночек их же кошки! Причем прилип кошкин детеныш довольно крепко. Производитель клея не обманул. Хорошее, в общем, оказалось средство. Качественное. Отодрали малыша от доски с трудом. Отскребли ножом, срезав немного шерсти. А что делать дальше?
Он был похож на существо, смазанное каким-то маслом, причем почему-то со всех сторон: от кончика хвоста и до носа. Мыли его, бедного, в мыле, шампуне, соде, золе и в чем-то еще. Качественный клей не отмывался. Отличное средство от мышей оказалось, ничто его не брало! Не обманул производитель! Если бы Мур не был таким любопытным и не перепугал всех мышек, то оно бы, пожалуй, сработало. Что оставалось делать? Стричь шерсть котенка налысо. Без вариантов!
Обрили. Правда с большим трудом, провозились часа два, потому что гадкий клей прилипал к ножницам и пальцам стригущих. И вот это маленькое, лысое, испуганное, дрожащее как моросящий дождик «чудовище» стоит перед нами, трясясь от холода и страха всеми фибрами своей маленькой души. Сам ставший теперь похожим на маленького крысенка. Ничего, малыш, шерстка отрастет! Главное, жив! А мы тебя подлечим.
Если надо.
Среди ночи нас разбудил шум. Нет, не просто шум, а целое шумопредставление. Казалось, снаружи происходит нечто, напоминающее конец света. Или что-то подобное. С перепугу мы повыскакивали из дома в чем были – в ночных рубашках и шлепанцах, совершенно забыв про свой внешний вид. Выглядели, конечно, не совсем улично, но вполне прилично для обычного сна. И помчались со всей прыти на разбудивший звук.
Неподалеку, метрах в двухстах, происходила очередная разборка супругов Ярославцевых. Казалось, здесь собралась вся деревня. Причем прибыли местные жители на неожиданное сборище в таких же экстравагантных нарядах, как мы с Прасковьей, поэтому на общем фоне наша одежонка особенно не выделялась. Деревенские тоже, очевидно, торопились – некоторые наряды были еще более интересные, чем наши. Но не будем вдаваться в подробности!
Ну нельзя было Ярославцеву принимать алкоголь! Даже нюхать нельзя! Совсем нельзя… Ни капли. Дурел мужик. Напрочь. Забывал все: кто он, где находится, что делает. Вообще все! Кидался Яша на всех без разбора с кулаками, вилами, ведрами – всем, что под руку попадалось. И с ножом, и с топором бывало тоже. Зная эту его особенность, жена с детьми сразу сбегала куда-нибудь подальше, по пути успевая все же как-то предупредить участкового. Тот, надо отдать ему должное, всегда реагировал реактивно и адекватно.
При помощи подоспевших мужиков скручивали местного буяна и волокли в участок, чтоб тот никого не травмировал, а заодно и проспался к утру. В процессе «доставки» мужик сопротивлялся так рьяно, тормозя ногами при буксировке, что после этапирования оставался след, очень напоминающий борозду от вспашки земли трактором.
Дальше обычная история. За «хулиганку» давали несколько суток. Яков, отсидев их, тихий, смирный и пристыженный возвращался домой. Жил белым лебедем до очередной рюмки. Жена его, Маша, так и существовала постоянно как на мине замедленного действия, которая взорваться могла в любую минуту. Или секунду. Как повезет. Но жила, бедолага, не бросая взрывоопасного мужика.
– Почему? – спрашивала многочисленная родня.
– Зачем? – вопрошали деревенские.
На что, неизменно понурив голову, та тихо отвечала:
– Так ведь он все же любит меня, детей.
И, помолчав немного, добавляла едва слышно:
– И я его… окаянного… тоже. А что дурит, так это редко.
Не со зла. А так он хороший. Ведь правда?!
И этот «хороший» несколько лет тиранил не только семью, но и соседей. Главное – «хороший»…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Извечный вопрос: почему грустное и смешное часто соседствует рядом? Только рассердил тебя какой-то странный субъект, а через минуту ситуация переворачивается, и ты уже еле сдерживаешь смех, который рвется из всех щелей наружу? Или наоборот, начинаешь прием в приподнятом настроении, готовая горы свернуть, а тебя неожиданно пригвоздят каким-нибудь словцом, хоть беги в подсобку и плачь.
Семья Кудимовых, очевидно долго искала тропинку нашего ветпункта, пока, наконец, однажды ее не нашла и в полном составе не заявилась к нам. По очень серьезному поводу. Кастрировать котика Барсика. Но это, в общем-то, стандартное событие превратилось в небольшое шоу. А начиналось все невинно – со стука в дверь.
– Войдите! – приглашаю я.
Входит женщина средних лет. За ней несмело подросток. А следом, совсем уж нехотя плетется, запинаясь нога за ногу, по-видимому, муж.
– Слушаю, – говорю уверенно, я ж все-таки доктор, хоть и молодой. Женщина, поминутно сбиваясь, сообщила, что ее семейство, явившееся вместе, хотело бы кастрировать котика. Она-то давно решила, долго не решались ее мужички. Пока весь дом не пропах «кошатинкой». Пока питомец из чувства протеста к запертой на волю двери не ободрал все обои и диваны в доме. Пока его странно скрипучий, зашкаливающий все существующие децибелы голос не свел с ума всю семью. Упертой оказалась мужская половина дома! До последнего отражали «атаки» Кудимовой! Но как же лишить кота ЭТОГО САМОГО?
«Только после нас!» – вещали хором мужики. Скажите, какие поборники мужской чести! И солидарности!
«Только после них, – эхом пронеслось у меня в мозгу. – Ну держитесь, сами напросились!» Несносный котяра уперся в поисках зазнобы за несколько километров от дома? А если б его там по пути растерзали собаки или разорвали на части более сильные коты или звери?! А если б он попал под машину или поезд в поисках своего гормонального удовлетворения? Сколько этих «если» могло подстерегать его на пути? Скажите пожалуйста, «ТОЛЬКО ПОСЛЕ НАС»…
И меня понесло. Поскольку все семейство находилось в приемной, то я, сердито посмотрев на мужскую составляющую, произнесла вполне серьезно и довольно грозно:
– Что ж, после вас, так после вас, – и, помедлив немного, выждав почти вахтанговскую паузу, добавила: – Сами напросились. Прошу, мужчины, в порядке живой очереди на стол! – Сопроводив свои слова широким жестом, приглашающим пройти в смотровую и укладываться на стол, дала понять, что здесь места для шуток нет.
Тишина. Недоумение. Смешок. Смех. Гомерический смех. Надо же, шутку мою оценили верно. Не безнадежны! Кастрировала я этого котика быстро. Как обычно говорю про подобную операцию: дурное дело – не хитрое. Минут за пять уложилась, не считая подготовки, конечно. И все семейство, унося на руках новоявленного «евнуха», с веселым настроением двинулось домой. А где же, судари, ваш траур по поводу данной процедуры? То-то же. Какой же, однако, я стала злой! Или нет. Скорее, уверенной в том, что делаю. И главное, зачем. И почему…
С Прасковьей мы «вновь» подружились. Уточняю. С этой Прасковьей и здесь. Снова. Она оказалась такой же девчонкой, как та… Такой же настоящей и надежной. Верящей в справедливость и добро. Готовой прийти на помощь кому угодно в любую минуту. Сначала ее раздирало любопытство, интерес узнать о ней самой. Той. Какой-то нереальной, непонятно откуда взявшейся. И только позже, наверное, свыкнувшись с мыслью, что она есть где-то еще, здешняя Прасковья поверила мне окончательно. Мы часто и подолгу болтали о том, что было, есть, могло быть, и, наверное, будет. А, может, нет… Но все же особенный интерес с ее стороны был к ТОМУ прошлому. К истории о бабушке особенно. И о родимом пятне в виде креста на руке. Возможно потому, что родимое пятно с силуэтом креста на ее руке все-таки тоже присутствовало. И бабушка…
В ее жизни действительно была какая-то странная подобная история. Была бабушка, которая умерла несколько лет тому назад. По образованию фельдшер, всю жизнь лечила людей. Работала здесь же, в Кузьминке. И было немало случаев, когда она непостижимым образом возвращала людей с того света. Об этом много говорили, говорят и по сей день. А бабушка часто и подолгу вела с Прасковьей странные разговоры. Но тогда они ей казались сказками. Чем-то нереальным. Похожими на те, что пересказывала я. А мне – «та» Прасковья в том мире.
Пожар действительно был. И родители с бабушкой в тот момент отсутствовали. Только они уезжали в город по своим делам. А бабушка была в лесу. Ходила за грибами, ягодами, или травками. Она часто отправлялась в лес за лечебными травами. Сама сушила, делала настои, отвары. Когда случился пожар, бабушка вдруг оказалась рядом. Спасла ее, внучку. Но сама особо не пострадала. Повезло. Ожоги были сильными у нее, Прасковьи. Потом вернулись родители, и девочка быстро пошла на поправку. Год назад матери и отцу предложили хорошую, достойно оплачиваемую работу и жилье в городе. Родители звали и дочь с собой, но та не поехала. Вот так все и было в этой жизни. В общем-то, ничего особенного.
Прасковья осталась жить здесь, в деревне. Лечить животных. Мечтала закончить институт, училась на заочном. Уже на четвертом курсе! Меня особенно обрадовало то, что это был мой вуз! Стены которого я покинула совсем недавно.
В общем-то вся ее история не имела никаких странностей, кроме разве что Кекса. А что Кекс? Да мало ли котов вокруг, которые сначала появляются неизвестно откуда, а затем исчезают неведомо куда? Но все же НАШ случай был иным… И наш кот особенный. Не потому, что особенно любим. Нет. Здесь было другое. Появится вдруг, внезапно, неизвестно откуда. Зачем? Для чего? Потом исчезнет. Тоже внезапно. Неизвестно куда. И появится вновь… В другом измерении… Чтобы помочь людям, которые ему дороги? Мне, например, чтобы вернуться назад. А была ли я единственной? И была ли там? Может, он живет здесь долго-долго, неведомо как продлевая свою жизнь, и что-то там делает? Где-то? Как-то? Может, у него есть какая-то определенная цель на этой земле? Но какая? Очевидно одно: это не простой обычный кот! А кто – не знаю. Пока не знаю. Не знает и Прасковья. Сам же он вряд ли ответит на этот вопрос, даже если захочет. И сможет вновь разговаривать? Да кто же ты, Кекс?! Скажи!
Наконец-то, впервые за долгое время, выдался законный выходной! Не надо никуда спешить, никого спасать и вообще ни-че-го делать не надо! Как же я отвыкла от этого ничегошнего безделья! Лениво потянувшись, я не спеша направилась на крыльцо и приземлилась на удобную лавочку под крышей. Хорошо-то как! Прикрыв глаза, сквозь щелку в ресницах подглядываю за изменчивыми облаками. Вот важно плывет по небу неуклюжий толстый слон. Он на скорости врезается в жирафа. И уже вместо них, растаявших быстро, как мороженое в моих руках, на небесном полотне остался один заяц. Только почему-то правое ухо у него значительно длиннее левого. Интересно, а… – кхе!
И тут мое безраздельное блаженство прерывает так некстати появившийся «Кхе». Недовольная непрошенным вторжением в мою нирвану, нехотя открываю глаза. Передо мной стоит, переминаясь с ноги на ногу, Михеич, местный чудик и сплетник в одном флаконе.
– Кхе, приветствую, Дарьюшка!
Я девушка вежливая, тоже приветливо киваю в ответ:
– Здрассти, Михеич! Как жизнь? Как дела?
Вот не надо было мне задавать этих вопросов старику. Что ж, сама спровоцировала. И его понесло! За пять минут я узнала все деревенские сплетни: кто, когда, с кем и почему. В голове моего нежданного рассказчика даже не приземлялся вопрос «А интересно ли вообще мне это все»? Он с прирожденным талантом бывалого рассказчика, интенсивно жестикулируя и меняя на ходу голоса и интонации, так увлеченно повествовал житейские истории, что спустя совсем немного времени я самозабвенно слушала его, открыв в изумлении рот.
– Кхе, а вот еще случай был зимой, в морозец! Слыш-ка, Дашутка, исторька любопытная приключилась! Знашь Любку Григорьеву с третьего дома? Ась? Вона-вона, точно! Така полная, носастая, все боком ходит, словно гусыня кака! Так вот, баю я, зимой дело было. Кошка у ней жила, старая-престарая, лет двадцать иль около того, что ли. Вот те крест не вру! Она мово внука Сереги на год старше сродилась! Всем хороша киска, и ласковостью всех обойдет, и мышей в ближайшей округе всех сничтожит! Так и к еде: все слопат, что не дай! Во кака зверюга справна! Предчувствуя его «но», вопросительно гляжу на Михеича, поторапливая старика. А он только слегка усмехнулся в седые прокуренные усы, и неторопливо повел свой рассказ дальше:
– Да не без греха кошка была, с изьяном! Верно ты подумала. И червоточинка та все баское в кошатинке перечеркивала! Гадлива была, зараза! Но – временами, под настроение!
Обидится – нальет лужу не там, а придет в хорошем настроении – никому не испортит! Так вот Григорьевы и старались кошку не сбижать, чтоб гадила меньше. Во жизнь кака, люди под кошкину хотелку зажили! Да, так об чем енто я? Подзабыл малость, о! Зима ж наступила, морозище в окна кулаками стучит, лишний раз из дому нос не высунешь. Сморозит наповал, до избы не дойдешь! А кошка Любкина стара уж была, стара, столь долго животинки живут редко! И что ее на улицу понесло в таку погодищу? Ушла, да пропала, сгинула. День нет, два нейдет домой, на третий искать пошли. Все вокруг дома обыскали да облазили, прокыскали. Нет кошки, пропала с концами! Хоть и гадлива, да своя, старая, жаль животинку! Смирились уже, что померла она. Да как старая в таку погоду выживет?
На девятый день сосед приходит и с порога: «Любка, не ты ль кошку потеряла? Ко мне намедни чья-то издыхать пришла! Глянь, не твоя ли?» Вот надо ж, – констатировал глубокомысленно дед, – вроде не человек, скотинка, а душа все ж за нее болит, переживат. Да… Так ее кошка оказалась! Худа, одни кожа да кости торчат, голодна, от холода аж колотит всю! Но представь, Дашенька, живая! Девять дней на морозе, да без воды, без еды, как и выжила-то? Чудо-чудное! В дом страдалицу занесли, в плат шерстяной завернули, да на печь топленную отогреваться положили. Ожила кошка, зашевелилась. Опять же беда, ртом шевелит, а ни пить, ни исть не может. Так веришь ли, Любка с ложки ее поила-кормила, выходила! Вот, поражаюсь чему, Дашутка – воля к жизни кака у кошки! Что там с ней случилось, упала ли откуда, головой стукнулась, память от старости потеряла? А поди ж ты, выползла к человеку! Из последних силенок выползла!
Я нетерпеливо прервав философские рассуждения старика, дернула его за рукав:
– Михеч, как кошка-то? Выжила?
С явным наслаждением испытывая мое терпение, довольным голосом нараспев, дед продолжил:
– Так как не выжить, коль столько людей об ней заботу взяли? Выжила да отъелась жирком, да ешшо года три прожила, кажисть, старожилка… Ить ещо что интересно-то, гадить с тех пор перестала. Каково?! Вот не зря люди бают, что у кошек девять жизней, значится не все тогда закончились, одна осталась. А может, и она не последняя?! Как думашь, Дашутка?
Дед уже уходил, направляясь вертлявой походкой к калитке, а я все еще пораженная рассказом о необычной кошке, неожиданно для себя выстрелила вопросом в спину словоохотливого говоруна:
– Михеич! А как такую героическую кошку звали-то, не помнишь?
Мой собеседник остановился, замешкавшись немного, и лукаво произнес:
– Чего ж не помнить, помню, не стар ишшо! А так и кликали ее – Дашкой!
Г
ЛАВА ВОСЬМАЯ
Несмотря на странное начало самостоятельной взрослой жизни, мне понравилось жить именно здесь, в Кузьминке. Конечно, отсутствие городского комфорта поначалу слегка напрягало, но со временем как-то все само собой утряслось. Я незаметно для себя просто привыкла. Деревенская жизнь легко и уверенно затягивала в свои объятья. Уже привычным стало пробуждение не под шум машин, проезжающих под окнами квартиры бесконечным потоком по городским улицам, а под спортивно-состязательные переклички разномастных петухов всей деревни. И эта воронка новой, абсолютно незнакомой жизни с каждым днем увлекала все глубже и глубже. А я и не сопротивлялась. Мой профессиональный опыт впитывал в себя новое каждый день. Я становилась все более уверенной, понимая окончательно, что пять лет назад сделала абсолютно правильный выбор, переступив двери именно МОЕГО института. Но казусы иногда все же происходили. Как же без них.
Поручил нам Тим Тимыч, казалось, несложное дело. А мы в «запарке». Целый день неослабевающая очередь, присесть некогда! Странные все же иногда случаются периоды: то почти нет посетителей, а то вдруг просто нашествие какое-то. Такое ощущение, что все животные в Кузьминке и окрестностях внезапно, словно сговорившись, заболели и побежали к нам. Чтоб докторам не скучно жилось.
Тим Тимыч только успевал отдавать указания. То Прасковье, то мне, а то и обеим сразу. И мы метались быстро, как белки, во все стороны, выполняя его четкие распоряжения.
А этого кота принесли, ну случается же такое? С ТРЕТЬИМ переломом подряд! Нет, не у этого кота был третий перелом, а в этот день, третий пациент подряд с переломом. И перелом-то не сложный: локтевой и лучевой кости передней правой конечности по типу «веточка». На рентгеновском снимке такая травма похожа на сломанную ветку. Кость под наркозом выпрямляется в прямую линию и фиксируется гипсовой лангетой на месяц. Все. Мы схватили в спешке этого очередного кота и понесли его быстренько в процедурную. Очередь в приемной тем временем увеличивалась в геометрической прогрессии. Несмотря на метеоровскую быстроту наших манипуляций, мы добросовестно загипсовали сломанную конечность. Качественно. Любо-дорого посмотреть. Поднесли ближе лампу, чтоб активнее застывал гипс.
И вдруг, молнией в моей голове промчалась мысль, больно ударившая впоследствии по самолюбию, и я тихо произнесла:
– Прасковья!
– Ась! – весело отзывается в ответ подруга.
– Дай-ка его рентгеновский снимок, еще раз гляну.
Внимательно смотрю на эту сломанную «фотографическую» конечность кота, которую протянула коллега. И тут до моего сознания, отчего-то одновременно с Прасковиным, доходит, что травмированная лапа не левая, та, что мы усердно загипсовали десять минут назад, а… правая. Подруга, узнав про оплошность, среагировала как-то неадекватно – сползла в смешливой истерике по стенке на пол. И заржала как ретивый конь. Да, все-таки усталость у всех проявляется по-разному.
Я, понимая, что столько времени потрачено впустую, начала злиться, да еще этот неуместный хохот коллеги! Вместо того, чтоб исправить оплошность, она… Хорошо еще, что вовремя поняли свою ошибку. А если б котика в таком виде забрали домой?
Мы удалили остывший ненужный уже гипс и наложили новый, на переднюю ПРАВУЮ лапу. Об этом инциденте Тим Тимычу так и не рассказали. Стыдно. Да и зачем? Исправили же. Лишь бедный котик, наверное, догадался о нашей оплошности. А может, нет? Он все-таки все это время безмятежно спал!
Но в этом мире коты, к моей радости, разговаривать не умели. Поэтому котяра тоже никому не проболтался. А то , представляю, болтун растрезвонил бы всей деревне, как молодые спецы ему лапу перепутали. Надолго наша репутация была бы подпорчена. Поэтому, шу-шу. Молчок! Забегая вперед, скажу, что этот котик месяца через два так носился по всей округе, что трудно было поверить в недавний перелом. И в нашу оплошность тоже.
Еще одна интересная история приключилась в тот день. И тоже связана с рентгеновским снимком. Привели Кузькины из соседней деревни Вершинино хромающего спаниеля. Хромал давно, полгода примерно. А хромота со временем только усиливалась все больше и больше. Внешне все чисто, никаких ран, царапин, повреждений, новообразований, припухлостей. Отправили бедолагу на рентген. Интересный снимочек получился. Даже много повидавший Тим Тимыч оторопел. На снимке было четко видно, что какой-то инородный предмет, пройдя сквозь кожу, мягкие ткани и мышцы, «вбурился» в прямом смысле этого слова в кость собаки. И на несколько миллиметров пропилил ее, словно пилой, по всей окружности. Что это?
Естественно, стал вопрос об операции. Хозяева спаниеля охотно согласились. А куда было деваться? Оперировали всем коллективом. Случай-то неординарный! Интересный. Какое инородное тело, минуя все мягкие ткани, вообще не оставив никакого следа снаружи, оказалось вдавленным в кость?…
И тут Тимыч, оперируя травмированную конечность, пинцетом подцепляет что-то и вытаскивает ЭТО наружу. Мы с нарастающим любопытством смотрим…
– Резинка, – хором восклицаем изумленно.
Это оказалась просто обычная круглая резинка для волос. Ну кому пришло в голову нацепить ее на лапу собаки? Кому-то все-таки пришло. А потом попросту забыли снять. И она, потихоньку сжимаясь, начала медленно сдавливать сначала мягкие кожные, затем мышечные ткани собаки, постепенно внедряясь вглубь, прорезая и костную субстанцию. Кость этой собаки была пропилена в прямом смысле этого слова на полсантиметра! При этом самое удивительное, что все наружные, когда-то поврежденные мягкие ткани быстро заросли, не оставив и следа на кожном покрове. Жесть!
После удаления злосчастной резинки мы наложили швы, поставили капельницу несчастной собаке и пошли к хозяевам, преподнеся виновницу происшествия в качестве сувенира.
Что увидели и услышали в ответ? Ступор. Шок. Раскаяние. Недоумение. Оказывается, маленькая внучка хозяев таким образом решила приукрасить пуделя. И, естественно забыла о той «красоте». Совсем. Она же не знала, что резинка, постоянно сокращаясь при движении лапы пса, будет вживляться и внедряться все глубже и глубже, пока, наконец, не углубится так далеко, что дальше некуда. Поэтому-то долгое время на собаку никто не обращал внимания, пока она сильно не захромала.
* * *
… Прасковья влюбилась! Моя Прасковья влюбилась. А я не сразу поняла, что с ней что-то случилось. Со свойственным молодости эгоизмом не допускала даже мысли о том, что эта девушка, которая всегда рядом, может кем-то увлечься. Такая как есть. И что ее такую, со шрамами и ожогами, может когда-нибудь кто-нибудь полюбить. Ответно. Взаимно. Навсегда. Эгоистка я, что еще скажешь?! А произошло. Вот только вопрос, ответно ли? Я же всем сердцем переживала за свою подругу. Если нет, то какой это удар для моей девочки? А, впрочем, она давно уже не просто девочка-девчонка. Она – стойкий оловянный солдатик, тот, что из сказки Андерсена. Выстоит, если что.
Но все же. Все же… Все же!
Приехал в нашу деревню зоотехник. Явление очень редкое для деревни, точно такое же, как и приезд ветврача, то есть мой. Но я все-таки прибыла к месту распределения. И притом добровольно, романтики захотелось, самостоятельной жизни! Приехал и он. Какие у меня для прибытия в Кузьминку были причины, известно, а вот какие у него? Может, сходные? Тоже, как и я ткнул пальцем в список нуждающихся в молодых спецах мест? А, может, нет.
Ответ на этот вопрос выяснился довольно скоро. Он оказался не таким простым, как мой. А даже, скорее, больше прозаическим. Зоотехник был родом из этих мест. Вернее, не совсем сам и не совсем родом. Отец с матерью родились в соседней деревне. И, видимо, они столько всего хорошего рассказывали сыну о своих корнях, о романтических отношениях, начавшихся именно здесь, что парень, впечатленный их рассказами, рванул на родину предков. В Кузьминку.
Он окончил довольно успешно институт. А когда стал вопрос о распределении, то, узнав о намерении наследника уехать в Кузьминку, его родители почему-то вдруг взбунтовались. Почему? Это ведь родина предков. Отчего такой протест? Ну, да – красный диплом, светила аспирантура. Да и на кафедре ординатором в перспективе парня уже видели. Как лучшего студента курса. Ну не хочешь в аспирантуру – распределение в десятке лучших, только выбирай! А он – нет! И – к нам в Кузьминку. Наперекор родителям. Вперед за самостоятельной жизнью! В этом наши порывы схожи.
Так и поселился молодой специалист Игорь Андреевич в нашей деревне. Парень оказался что надо. И внешность не подкачала. И как руководитель специалист хоть и молодой, но перспективный. Сразу стал вникать в суть всех проблем, дотошно ища правильные решения. Грамотно анализируя их. Даже ко мне подходил неоднократно с конструктивными и дельными предложениями по поводу зооветеринарной обстановки.
Сообща вместе с Тим Тимычем мы разработали перспективный план по улучшению нашей работы и модернизации оборудования. И вполне удачно приступили к его реализации. Скажу больше: появились первые вполне ощутимые результаты. Прасковья, естественно тоже принимала участие в этом проекте. Причем весьма активно.
Но наш Игорь Андреевич внимания на девушку не обращал. Как на девушку. По работе – да. Обсуждали подолгу вместе множество различных проблем. Но как на свою, пусть потенциальную, спутницу жизни – внимания ноль.
Мы терялись в догадках: может у него в городе есть неве-
ста? Но ни писем, ни звонков ни туда, ни оттуда не было. Может, они в ссоре? Может быть… Спросить напрямую? Не настолько мы в дружеских отношениях для подобных расспросов! А меня все больше и больше подогревал азарт: как же все-таки обратить внимание молодого спеца на мою подругу? Она сама никогда и ни за что не сделает первый шаг, не признается в своих чувствах. Страх быть отверженной из-за уродовавших лицо шрамов так глубоко и прочно сидел в ее сознании, что выкорчевать его могло только чудо. Такое, например, как… любовь Игоря.
Я долго думала, чем помочь подруге? И, наконец, втайне от нее, решилась поговорить с парнем. Я-то девушка контактная, давно привыкшая к вниманию и ухаживаниям представителей сильного пола. Так почему же не поговорить с ним о Прасковье и не выяснить все? Не про себя же. Я ж ни в кого не влюбленная… А если все же выяснится, что у него есть кто-то другой, потихоньку постараюсь безболезненно подготовить к разочарованию подругу. Неспешно. Хотя, думаю, она тогда готова была к любому исходу событий, считая Игорька недосягаемым, как звезда на небе.
…Боже! Какой вечер! Солнце, словно нехотя, усталым кругом медленно клонится за горизонт. Его багряно-желтые отблески своими лучами, словно щупальцами, не спеша вгрызаются в уставшую за день землю. Воздух… О, этот деревенский воздух! Пропитанный всевозможными звуками, запахами, напрочь исключающий ноты шумного города. На каком-то дворе запоздало квохчут куры, гонимые важным петухом в курятник. Где-то отголоском мычит, предвкушая позднюю дойку, корова. А там, сверху, на дереве, поет завершающим аккордом дня какая-то птаха: то задорно, то отчаянно грустно. Воздух… Чистый-пречистый! Свежий-пресвежий! Кажется, стоит только протянуть руку, и он останется на ладони. Вдыхаю его глубоко-глубоко, словно пью чашу с теплым парным молоком, а надышаться не могу… Никак…
И тут в мою нирвану прорывается реальность – Игорь Андреевич, собственной персоной! Причина, по которой я здесь. Оторвавшись от созерцания прекрасного бытия и нырнув в реальность, глубоко вздохнув, иду на «таран». Навстречу. И, как бы невзначай, случайно:
– А, Игорь Андреевич! Добрый вечер! Какая встреча! Я вот тут гуляю, дышу свежим воздухом!
Парень шел, абсолютно погрузившись в какие-то свои, далекие от всего мироздания, мысли. И поэтому, увидев меня, слегка опешил. Но быстро взял себя в руки, приветливо произнес:
– Добрый вечер, Дарья! Что это ты со мной на «Вы», да по имени-отчеству? Что-то случилось?
И я решила сразу напролом! Брать «быка за рога». А чего тянуть?
– Ладно, Игорек, привет! Так лучше?
– Да, – оторопело произнес он. – А что…
Я его нахально перебила, не дав прийти в себя и закончить начатую фразу:
– Слушай, а вот у меня такой вопрос, заранее извини за нескромность, если что. Девушка у тебя есть ?
– ?..
– Ладно, поняла. Задаю тот же вопрос…
Игорек, едва пришедший в себя от моего нежданного наглого напора, неуверенно произнес:
– А тебе зачем?
Эмоции, опережая мысли и слова, хлынули помимо воли через край:
– Как?! Ах, да… Ладно… Извини… Понимаешь, Прасковья…
В общем, хорошо, что мы так откровенно поговорили. Выяснилось, что в городе никакой девушки нет. А моя подруга ему действительно нравится. Но… значительно меньше, чем я. Я?! Нет, Игорек, ату, только не это. Только не я… И я честно
призналась, что он не в моем вкусе, да и вообще… Чем, конечно обидела его. Но продолжила напролом:
– А вот Прасковья – это да, такой человек замечательный!
И все в том же духе. В итоге наш зоотехник ушел в непонятках восвояси.
И зачем я сунулась в эти любовные дебри? Зачем? Кто меня просил?! Только все испортила. А, может, нет? Он теперь точно знает, что со мной ему ничего не светит. А на подругу
обратить внимание все же стоит. Ох, и наворотила же я! ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В жизни часто происходят такие ситуации, что если б сама не была непосредственным участником, то вряд ли поверила бы в их реальность. А день начинался так безмятежно! Ночью никто не поднял с постели, утро тоже на удивление прошло спокойно. И поскольку начало этого дня настраивало тихую волну, то, оказавшись на рабочем месте, мы с удовольствием впервые за долгое время наслаждались нежданной тишиной. Но СМЕХ и ГРЕХ, взявшись дружно за руки, уже торопливо бежали по дорожке, ведущей к нам…
Едва мы, переодевшись, приступили к своим обязанностям, как входная дверь с криком распахнулась. Весь коллектив ринулся на этот душераздирающий вопль. И было куда. И было отчего. Картина перед нашими глазами предстала еще та.
Дело обстояло примерно так. Серафима вывела свою питомицу лайку на утреннюю прогулку-пробежку. А у собаченции в этот день пришло время течки. В общем, хотела и искала кобеля для любовных утех. И тут откуда ни возьмись, как на грех, на горизонте нарисовался кавалер неизвестной породы. Он с ходу обнюхал приглянувшуюся ему «девушку» под хвостом.
Поняв и удостоверившись, что она ищет именно его, недолго думая, запрыгнул на красавицу-невесту.
Произошло это так молниеносно, что Серафима, открыв рот от изумления и возмущения, так и стояла минут пять, забыв
закрыть его обратно. А когда пришла в себя, было уже поздно. Она стала одновременно орать, ругать и гнать непрошенного жениха-нахала прочь. Но куда там. «Дело»-то уже было в самом разгаре. Однако женщина своими орами так напугала любвеобильную парочку, что…
Вот тут-то и случилось самое интригующее и неприятное для всех участников этой сцены. С перепугу у кобеля заклинило… Все. Ни туда, ни обратно. «Замочек» образовался. Что только не предпринимала и эта парочка, и сама испуганная Серафима. И орала, и хлопала по тощему заду незадачливого кавалера. Пыталась за ошейник оттащить «невесту», но «жених», развернувшись, словно приклеенный, пятился задом, а вслед за ним, тоже «приклеенная» – его нежданная «невеста». Тщетно. Собаки, точно две непотребные скульптуры, слились в этой самой позе.
Прошло полчаса. И тут мимо проходил к своему трактору Прохор. Просек суть ситуации мгновенно. Поржал, точно молодой жеребец, для порядка минут пять, и, как бывалый мужчина, стал активно действовать. Каким-то образом (мы так и не поняли, как) он водрузил эту любвеобильную парочку на прицеп своего трактора, а Серафиму посадил в кабину. Этот необычный кортеж и явился к нам в полном составе. Во всей, так сказать, красе…
Бедные собачки скулили, затравленно озираясь по сторонам. Стыдно, что ли, стало от многочисленных свидетелей их любви? В общем, сделали пару инъекций незадачливому кавалеру, и он, успокоившись и как-то разом обмякнув, с радостью и недоумением отлепился от случайной подруги. А та, несколько раз взглянув в сторону хвоста, видимо, чтоб окончательно удостовериться, что все позади, пристыженно скульнула и забилась в угол, озираясь по сторонам.
– Серафима!
– Я! – отчего-то строго, по-военному ответила невнимательная хозяйка.
– Серафима, ты теперь знай, – нравоучительно изрек
Тим Тимыч, – через пару месяцев, возможно, жди потомства.
– Что?! Откуда? Почему? – по наивности запоздало прозвучал вопрос…
– Да Шариком надуло, вероятно…
История эта закончилась вполне оригинально. Через два месяца Серафима сочеталась законным браком с трактористом Прохором. Тем самым, спасителем. «Усыновила» молодая семья приблудного незадачливого кавалера, назвав его… Шариком. А лайка ощенилась как раз в день свадьбы своих спасителей семью очаровательными щенками неизвестной породы.
Деревня деревней, но ежи в ней тоже, оказывается, водились. Откуда, спросите вы, на севере ежи? Да, они там в принципе жить не могут. По одной причине – холод. Но, тем не менее, ежи в Кузьминке водились. А еще точнее не ежи, а еж, Яша, – один на всю деревню. Привезли его в подарок из города любимой внучке бабушка с дедушкой. И жил Яшка на северной стороне не первый год. В доме, конечно. Здесь вне жилища ежики все-таки не живут. И все было неплохо.
Жил-поживал южный обитатель в северных широтах. Даже без подруги. Но вот однажды этот экзот (для здешних мест) пожаловал в нашу клинику. Причина? Странная, на первый взгляд непонятная. Аппетит есть. Вполне активен. Но ходить и тем более бегать перестал. Почему?!
Вот и мы вначале озадачились – почему? А когда внимательнее рассмотрели Яшкины лапки в лупу, пришли в ужас. Они все были чем-то оплетены, точно путами, которые пережимали мягкие ткани маленьких лапок.
Вооружившись еще раз лупой и маникюрными ножницами, мы с Прасковьей часа два буквально по миллиметру прорезали эти тонкие нити, освобождая от них лапки ежа. Что это были за путы, стало ясно сразу. Хорошо, что конечности были не сильно травмированы. Повезло колючему! Но еще немного, день или два, и Яшка остался бы без ножек… Ранки смазали ранозаживляющей мазью, и только после этого позвали нерадивых хозяев. Первый наш вопрос их явно огорошил.
– Ковров в доме много? И паласов?
Опешив, те, одновременно неуверенно и шокированно, признались хором:
– В каждой комнате по ковру, а их три. А что?!
– Пылесосите часто? – неумолимо прозвучал следующий вопрос. Тут уже наши посетители совсем удивились. Мало того, что доктора зачем-то их обстановкой интересуются, так еще и чистота в доме вызывает любопытство. – Пылесосите, говорю, часто? – я немного вышла из себя, не осознавая на тот момент, что мои вопросы в стенах ветпункта могут звучать весьма странно. Опомнившись, продолжила, уже слегка сменив интонацию. – Понимаете, у Яшки все лапки были опутаны и перетянуты… человеческими волосами.
В этот момент почему-то я, Прасковья, муж Алены – хозяйки ежа, дружно посмотрели на испуганную и удивленную женщину. Вернее, на ее длинную, толстую косу – давнюю гордость.
– Да, ваш питомец, постоянно передвигаясь по коврам, на которых бесконечное множество человеческих волос, цеплял их своими лапками. И они, словно кандалы, опутывали их все туже и туже. Еще бы чуть-чуть, и остался бы Яшка без лапок… Уж извините за прямоту.
Извинили. И еще благодарили долго-долго. Но все же мне было стыдно за свою резкость. Они ж не знали…
А вывод делайте сами. Если в вашем доме живет ежик, при наличии ковров или паласов регулярно пылесосьте их. А, впрочем, может, у вас живет кто-нибудь еще, кому пыльные напольные покрытия могут обойтись боком?
Извечная дилемма тех, кто впервые заводит кошку или собаку: чем кормить, заводскими кормами или…
Я-то для себя давно сделала вывод: лучше «или» еды нет! И чем разнообразнее рацион, тем здоровее питомец.
Наша соседка, Елена Андреевна, ездила в областной центр к сестре в гости, недели на две. И не просто ездила, а прихватила с собой своего любимца кота Кешку. Там ее пушистик слегка простыл и она, что вполне естественно, понесла его в ближайшую ветклинику. Посмотрели.
Послушали. Задали между делом вполне невинный вопрос:
– А чем, собственно говоря, вы кормите своего кота?
На что соседка, не мудрствуя лукаво, ответила:
– А что сама ем – мясо, рыбу, простоквашу, каши, овощи… В общем, ест, как все! Претензий к коту нет!
Предвидя заранее одобрение в свой адрес по отношению к питомцу, что так неприхотлив в еде, она ждала изумленной и похвальной реакции, а в ответ…
– Что?! Вы хотите смерти своему коту? Да как…
И понеслось. Выяснилось, чтобы коту просто выжить, надо его кормить только сухими и влажными кормами. И только той фирмы, что предлагает эта клиника. Перепуганная Елена Андреевна скупила целый «арсенал» предлагаемых кормов. И начала, как ей казалось вначале, вполне успешно потчевать ими Кешу. Но… До этой истории много лет кот жил – не тужил, питаясь всем подряд. И проблем со здоровьем особо не было. Так, по мелочам. Мурзик поначалу немного офигел, не поняв, что происходит. Но потом ему понравилась новая еда. Что вполне объяснимо: в качестве приманки вкусовых рецепторов столько различных ароматизаторов! На завтрак филе индейки, на обед мясо кролика, на полдник барашек в соусе, а на ужин курочка в чем-то еще… На этикетке такая красота аппетитная нарисована – хоть сам ешь!
Хочешь не хочешь, а полюбишь то, что предложили. И поверишь.
И вдруг буквально через месяц у котейки начались неприятности. Проблемы с желудком, со стулом, то понос, то запор. Шерсть начала сползать просто клочьями, местами являя проплешины. Кроме всего прочего, появился гнойный конъюнктивит. А кот, между тем, как с ума сошел. Кидался на новую пищу, словно неадекват, с безумным видом пожирая все без остатка.
Подумала немного соседка и сделала, наконец, правильный вывод – с кормом что-то не то. Пришла вместе с котом к нам, чтоб разъяснить ситуацию. Выслушал Тим Тимыч ее проблему и, подумав немного, глубокомысленно изрек:
– А вы, мадам, знаете, что в этих дешевых пакетиках с так называемой едой содержится на самом деле? Нет?! – коллега, уже начиная волноваться, тяжелой поступью взволнованно ходил по комнате.
– Так, поехали дальше… Вы читали с лупой, что там написано мелким шрифтом? Нет? Хорошо. То есть не очень. В качестве консервантов в вашем корме находится соль. Много соли. Это первое. А переизбыток соли ведет к чему? – руки босса ежеминутно при каждой фразе выстреливали в разные стороны, отчего его лицо уже покрылось красными пятнами. – Ваш кот стал много пить воды в последнее время, верно? Так сказать, реакция на «правильное» питание! Да? Жажда – ответ организма на переизбыток соли, которая поступает с кормом. Дальше. Эти сухарики разного цвета? И что? Красиво? А вот что, как результат: аллергическая реакция на всевозможные красители. Дальше. Эти сухари, попав в желудок, прежде чем разбухнуть и продвигаться дальше по желудочно-кишечному тракту, несколько часов лежат, разбухая, в желудке! – его руки при этом распахнулись в таком широком жесте, что стоявшая на столе чашка с предсмертным грохотом свалилась на пол.
Недовольно поморщившись, Тим Тимыч посмотрел на осколки, прервавшие просветительский монолог, и, не сбавляя набранных оборотов, продолжил:
– Что?! Как что? Гастрит, энтерит, панкреатит, язвенная болезнь, проблемы мочеполовой сферы, а это мочекаменная болезнь, в конце концов! А знаете ли вы, сударыня, что самой распространенной причиной появления у котов этой самой мочекаменной болезни на первом месте стоит корм? Дешевый корм! В результате – непроходимость мочеиспускательного канала, забитого камнями или песком. И, как следствие, если вовремя не оказать помощь, почечная недостаточность и смерть! Коты тысячелетия живут рядом с человеком и едят то же самое. Организм их на генетическом уровне привык давно к такому рациону.
А вы не задумывались, почему деревенские коты без этих чудо-кормов живут дольше городских? И меньше болеют? Тех, что обходятся без обычной еды? Подумайте, голубушка… «Благодаря» красителям, ароматизаторам, которыми с избытком напичканы дешевые корма, животные привыкают к ним сразу! Какие последствия? В дальнейшем перевести вашего питомца на нормальную пищу или качественные корма будет ох как сложно и проблематично! Если вы кормите кота домашней едой, то знаете, что ему даете. Все необходимые вещества – белки, углеводы, клетчатка, аминокислоты, микро- и макроэлементы итак далее, присутствуют… Курица – так свежая. Каша – тоже. Простокваша, творог, овощи… А там?! Вы знаете, что там? Если написано, что корм с мясом, то в лучшем случае это будет даже не кость – слишком накладно для производителей. Это измельченные рога, копыта, шерсть того животного, что указано на этикетке. Да и то не всегда. Чаще соя плюс ароматизаторы!
В эту минуту пыл Тим Тимыча, как прогоревшая спичка, внезапно иссяк. Уставший и обессиленный от эмоционального выброса, он молча упал на стул. После такой тирады нашего босса соседка ушла домой озадаченная.
Тем же вечером предложила своему Мурзику человеческую еду. Не сразу, конечно, он согласился с подобным выбором хозяйки. Первое время наотрез отказывался от предложенных явств. Невкусно, чтоб их…
Но постепенно все-таки, титаническими усилиями Елены Андреевны котик стал лопать то, что полезно и нужно. Чем питались многие столетия его предки.
Результат не заставил себя долго ждать. Ровно через месяц глазки у кота стали чистыми, конъюнктивит пропал сам собой, шерстка заблестела, стул нормализовался. И все это, заметьте, без всяческих добавочных витаминов и микроэлементов.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
За весь день сегодня почти не присели. Сначала безостановочно полдня люди несли своих питомцев к нам. Затем мы всем коллективом отправились на плановую вакцинацию поросят, принадлежащих местному населению, против рожи свиней. А когда вечером, вконец уставшие, вернулись на ветпункт, у входа нас снова уже ждала приличная очередь…
Где-то между морской свинкой и йорком в проем двери влезла лохматая голова школьного сторожа Васильева и моляще произнесла:
– Помогите! Моя Шельма разродиться не может!
Экстренный случай. Другие подождут. Осмотрели с Прасковьей собаку. Сделали инъекцию, сокращающую матку, и отпустили роженицу побегать неподалеку минут тридцать. А пока укол еще не подействовал, торопливо занялись йорком.
Сколько пролетело времени, не знаю. Но только где-то между курицей Ивановых и кошкой Дуськой, не помню уже кого, дверь размашисто открылась (сразу видно, у открывшего ее НАБОЛЕЛО).
На пороге стоял всклокоченный Васильев:
– Рожаем! – единственно актуальная в тот момент фраза вылетела из его уст. В ней было все разом: страх, отчаяние, надежда…
Дальше еще примерно часик шла обычная рутинная работа по извлечению щенков, которых оказалось целых восемь! Молодая мама чувствовала себя неплохо, но на всякий случай мы оставили их посидеть еще полчасика.
Спустя оговоренное время сторож тихонько постучал в дверь. Вновь осмотрели собаку. В целом все было хорошо, и мы отправили счастливую парочку вместе с новорожденными домой.
Надо сказать, что Васильев жил не в самой Кузьминке, а в соседней деревне Конево, которая находилась от нас примерно в пятидесяти километрах. Автобусы ходили туда почти точно по расписанию. Поэтому и сторожа с собакой мы отпустили как раз к очередному рейсу, заботливо упаковав щенков в коробку из-под песочного печенья.
Часа через два раздался звонок. К телефону моя рука опустилась первой, потому что была ближе. Телефонная трубка радостно-взволнованным голосом Васильева сообщила:
– Ой, а вы представляете, едем с Шельмой в автобусе, к дому уже подъезжаем, а она вдруг как-то засуетилась, и тут… Представляете, из нее еще щенки посыпались!
Видимо, мой немой вопрос был понят правильно, и счастливый дед продолжил:
– А мне пассажиры помогли всех щенков собрать и в коробочку к предыдущим положить! Вот народ-то у нас какой отзывчивый!
Только я хотела полюбопытствовать о количестве свалившегося нежданно-дополнительного «счастья», как и тут он меня опередил:
– А всего-то, всего-то, представляете, их ТРИНАДЦАТЬ!
Что ж, цифра интересная! Особенно для первородящей лайки. Не успели мы порадоваться удачному исходу необычных родов, как раздался тревожный телефонный звонок. Почему именно тревожный?!
Все очень просто: когда у кого-то беда, почему-то звонок начинает вибрировать как-то по-особенному… И поднося такую трубку к уху, я еще ни разу не ошиблась – звонившему срочно нужна наша помощь!
С трудом пробившись через сбивчивый словесный залп собеседника, я подхватила походный чемоданчик, и, накинув на ходу куртку, опрометью бросилась на очень срочный вызов. Коллеги едва успели отбежать в разные стороны, вовремя обезопасив себя от последствий моего скоростного бегства. Но объяснять причину такого поведения времени не было, да они и так поняли – мчусь к экстренному пациенту!
Не снижая набранной еще в ветпункте скорости, пролетев полдеревни, я с ходу вписалась в дверной проем услужливо открытой хозяйкой двери. Наталья Демина, торопливо захлопнув ее за мной, побежала следом. Я же, не тормозя в прихожей, вбежала, волнуясь, на кухню. Там, на коврике возле стиральной машины, обильно покрытый с головы до кончика хвоста мыльной пеной, неподвижно лежал рыжий кот.
Сев возле него на корточки, я достала из сумки стетоскоп и с волнением стала прислушиваться к едва уловимому дыханию лохматого пациента. На удивление и дыхание, и сердцебиение было в норме. Осторожно обследовав полностью Виката, я пришла к выводу, что стирка не причинила ему никаких проблем, кроме стресса. Да, любопытный Вик обожал запах грязного белья и в предвкушении зрелища крутящегося барабана часто забирался в стиральную машину. Сегодня Наташа затеяла очередную стирку. Закинула в бак вещи, насыпала стиральный порошок, и тут раздался телефонный звонок. А в это время кот забрался внутрь не закрытого еще барабана и сладко заснул.
Он проснулся, когда колесо с обильной пеной уже начало его медленно вращать по кругу. Только минут через пять громкие вопли были услышаны, стиральный процесс экстренно остановлен, и кот спешно и бережно извлечен наружу.
Вот тогда-то и раздался отчаянный телефонный звонок, заставивший мчаться меня на спасение рыжего Виката…
С тех пор перед очередной стиркой Демины, прежде чем закрыть крышку барабана, тщательно проверяют его содержимое. Так, на всякий случай! Только Вик теперь, даже проходя мимо опасного «чудовища», чуть не сожравшего его, всегда поджимает уши и хвост.
…Самым последним пациентом в тот суматошный день был кот по кличке Тузик! Хозяева, видимо, с юмором оказались. Привезли страдальца из соседнего лесхоза. Там какие-то пьяные охотники котейку с куницей перепутали и выстрелили в него сзади дробью. Повезло бедолаге дважды: что жив остался и что сам до дома дополз – к нам быстро попал. Агния, хозяйка его, женщина не из трусливых, вместо охав да ахов положила подранка на подстилку в грибную корзинку и к нам принесла. Первичный осмотр и рентгеновский снимок никаких патологий, угрожающих жизни пациента не выявил. Кроме нескольких дробинок в мышечных тканях мы ничего не заметили. Но… Одной из них оказался перебит мочеиспускательный канал! Если точнее – разорван так, что восстановить его было невозможно.
Но выход из любой ситуации есть, было бы желание. А поскольку наши желания с Агнией совпадали полностью, не теряя времени мы приступили к операции. Пункцией опорожнили мочевой пузырь, извлекли дробинки и провели уретростомию. Операцию, которая позволила Тузику полноценно жить дальше.
Много лет спустя мой жизненный путь случайно пересекся с Агнией. Сначала мы даже не узнали друг друга, и она мне как доктору начала в деталях рассказывать эту историю. А такие случаи любому врачу врезаются в память на всю жизнь. Можно представить себе ее реакцию, когда она поняла, что рассказывает про доктора, принимавшего участие в спасении ее питомца, тому самому доктору!
А Тузик прожил еще целых десять лет. Приятно осознавать, что наши усилия не пропали даром.
В моей дальнейшей врачебной практике было немало случаев, когда люди несли из леса подстреленных, сбитых машинами животных и птиц. Кого-то спасти удавалось, кого-то, к сожалению, нет. А сколько было пострадавших от ножей, пуль, травматических пистолетов, отравленных дротиков…
…Поведение Игорька, Игоря Андреевича, с каждым днем становилось все более странным. Ко мне он практически не подходил, обращаясь по производственным вопросам исключительно через посредников. Или по телефону звонил, напрочь избегая прямых контактов. При случайных же встречах с Прасковьей, промямлив что-то непонятное, оба разбегались в разные стороны, точно от укуса невидимой пчелы.
Но однажды случилось невероятное. Наверное, это должно было когда-нибудь произойти. Когда-нибудь…
Вечером, после непредсказуемого, как и вся наша жизнь, дня, сидели мы с подругой, чаевничали. Я, сделав свои первые шаги в кулинарии, решилась наконец и на первый «подвиг» – испекла шарлотку. Втайне от подруги. Взяла рецепт у бабушки-соседки Аграфены Тихоновны. Желая преподнести ей сюрприз, даже пораньше отпросилась с работы под каким-то банальным предлогом.
Я тщательно и в нужном порядке собрала в единое целое и перемешала все необходимые ингредиенты. Через тридцать минут трепетно извлекла из духовки горячий «шедевр». И вот в нашем маленьком уютном домике разнеслось пирогово-яблочное амбре, от моей комнаты до входной двери. Я тщательно накрыла стол, водрузив, словно ценный экспонат в музее, в центр свой первый в жизни пирог, все же надеясь, что он будет оценен по достоинству. Тем более, что это дебют…
В целом все примерно так и произошло. Открылась дверь, и Прасковья на мгновение застыла, вдыхая непривычный для нашего жилища аромат. Первая реакция оказалась все же неожиданной.
– Да ну, – то ли спрашивая, то ли утверждая, удивленно произнесла она, – Неужели? А, это Аграфена Тихоновна нам пирожок подкинула, чтоб мы с голоду не загнулись?!
Я, слегка обидевшись и возмутившись одновременно, отозвалась из кухни:
– Аграфена Аграфеной, а я что, не могу?!
Вот тут-то и настал черед моей подруге изумляться.
– С-сама?! Правда, Дашк? Ну ты молодец!
Почувствовав, что похвала раньше времени может перехватить инициативу от ожидаемого к реальности и боясь не оправдать ее, эту реальность, я широким жестом профи шеф-повара милостиво пригласила соседку к столу. Что сказать? Мой шедевр, как ни странно, удался. Он понравился даже Кексу. Наш всеядный кот в целом уплетал все, имея, однако, некоторые предпочтения. Но поскольку хозяева баловали его крайне редко, выбирать особо не приходилось.
И вдруг в момент эйфории от пережитых эмоций после моей первой, пусть и небольшой, победы на кулинарном поприще, Прасковья, как-то внезапно смутившись, тихо произнесла. Нет, даже прошептала неуверенно:
– Дашк, а Дашк… Я пойду, погуляю перед сном, ладно?
– ?!..
– Не обижайся, я одна. Ненадолго… Хорошо?
Почти не обращая внимания на мой легкий ступор, она стремительно, в одну секунду выскочила из-за стола, быстро подкрасила на ходу губки, накинула верхнюю одежду и, в буквальном смысле этого слова, испарилась, тихо прикрыв за собой входную дверь. Вот от этого легкого хлопка двери я и пришла в себя.
Что-то произошло. Что – не знаю. Не понимаю. Но чувствую, это что-то хорошее. Очень. Наверное…
В полной прострации и задумчивости о том, а что это вообще было, я доела остатки пирога, машинально отщипывая кусочки прожорливому коту. Время текло отчего-то медленно. Стрелки часов, будто задумавшись, как и я, забыли, для чего существует их истинное предназначение. Спотыкаясь, нехотя переползали из цифры в цифру.
Не дождавшись подругу, я так и заснула за столом. И сон был какой-то странный. Будто бегу по ромашковому полю, радуясь солнечному дню и теплому ветерку, приветливо ласкающему лицо. Как вдруг – знакомый голос, на который мгновенно реагирую. Внезапно остановившись, оборачиваюсь. От изумления застываю, будто вросшая в землю, как ромашки на этом поле. Оказывается, за мной вслед бежали часы, пунктуально размахивая стрелками в разные стороны. И громко стучали: тик-так, тик-так… Догнали. И зачем-то стукнули по голове. Мягкой лапой…
Открыв в недоумении глаза, увидела перед собой вместо ромашкового поля смеющиеся глаза Прасковьи. В ту же минуту с моей головы привычным движением стек белый пушистый комок…
Счастливая подруга демонстративно-загадочно молчала, наверное, боясь спугнуть свою первую девичью тайну. А я, лишь слегка усмехнувшись, сладко потянулась спросонья и, констатируя свершившийся факт, выдохнула:
– Игорек…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Вообще-то, сколько себя помню, я всегда была не из робкого десятка. Лет примерно с пяти уверенно залезала на огромные тополя, и на все крыши доступных для «посещения» сараев тоже. Даже дружила до школьного возраста исключительно с мальчишками, которые были старше меня. Со сверстниками играть не интересно! А с девочками сверстницами тем более. У меня даже звание было – ефрейтор, как и положено «ординарцу» командира партизанского отряда! А «партизанили» мы под руководством соседского Витьки знатно. Что только ни вытворяли, в какие истории ни вляпывались. И сколько переживаний и седых волос появилось тогда у моей бедной мамы… Про многочисленные синяки, шишки, царапины и раны вообще отдельный рассказ писать можно. Так что детство закалило меня по полной. Не из пугливых выросла.
Но в тот день я испугалась. По-настоящему. Впервые за мою недолгую врачебную практику. Очень… И напугал меня один с виду вполне обычный молодой человек с безумно-лихорадочным блеском в глазах.
…Все началось примерно во второй половине дня. Как обычно, ведем с Прасковьей прием. Народу как-то за последнее время непривычно много. Кто с чем. Вернее, с кем. Выглядываю в коридор, чтоб позвать следующего. И вдруг из этой очереди кто-то меня рывком практически выдергивает из кабинета за руку. Вот именно за руку, и тащит в небольшой закуток недалеко от входной двери.
Я, едва опомнившись, возмущенно что-то говорю, сопротивляясь. А этот будто не слышит, шипит, моля:
– Ну пожалуйста, выслушайте меня, пожалуйста!
Что тут скажешь, просто крик души! Отчаяние! Возмущаться перестала. Человеку явно плохо – в беде.
Покорно иду следом в укромное местечко подальше от чужих глаз, куда тянет меня незнакомец, прервав на время прием животных. Притащил. Слушаю. Пауза. Молчит. Вероятно, собирается с мыслями. А у меня-то свободного времени нет! И мыслей кроме работы тоже! Люди и животные ждут.
– Ну?!
Тот нерешительно мнется, переступая с ноги на ногу, собираясь, видимо, с духом. И – словами?! В глазах по-прежнему горят безумным синим блеском огни. Ох уж эти глаза… Жуть. Но… Это все же моя территория. Да и коллеги, если что, рядом. Наконец совладав с собой, он начинает что-то бормотать. Проходит минута, другая. Все еще жду, не понимая, что он хочет. Пытаюсь как-то прорваться через эту образовавшуюся немыслимо долгую паузу. И вдруг, неожиданно даже для себя, взрываюсь:
– Что? И зачем вы меня задерживаете? У меня прием!
А он, опять же, судорожно глотая слова, словно давясь, наконец, ответил:
– Извините, у меня проблема… И только вы, только вы можете помочь! Вы! Моя последняя надежда!
Загипнотизировал. И что дальше? У меня вообще-то там очередь. Люди и животные. И вообще…
– Слушайте, – он, бесцеремонно хватая меня за локоть, прерывает мои мысли, – я болен. – И… Я ж все-таки кошкин доктор, а не… Он нагло и уверенно перебивает меня.
– Я болен туберкулезом. Неизлечимо.
На этом месте инстинктивно отстраняюсь. Он, как бы не видя моего непроизвольного жеста (или действительно не замечая), невозмутимо продолжает:
– Я умираю… Мне подсказали, что единственное средство, которое сможет спасти, помочь…
Тут безумный блеск глаз незнакомца усилился, точно там, внутри загорелась яркая лампочка в 2000 вольт. Мне даже на мгновение показалось, что она сейчас вспыхнет и перегорит. С придыханием и нарастающим волнением он продолжил :
– И это – внутренний жир собаки… Здоровой собаки. Этот жир надо растопить и пить. Пить! Пить постоянно, каждый день. Месяц. И тогда я поправлюсь. И буду жить…
Подняв вконец обезумевший взгляд своих узких от жуткого прищура глаз на меня, непроизвольно вцепившись костлявой ладонью в мое плечо, с едва заметным придыханием, почти воплем, он продолжил:
– Помогите мне найти такую собаку?! Я Вас отблагодарю! Я…
Инстинктивно мое тело отскочило назад, вырвавшись из цепкого плена. И, видимо, огонь моих зеленых глаз на тот момент все же затмил блеск синих, погасив огненное безумие. Очевидно, я так зыркнула на него, что парень ошарашенно отлетел от меня к противоположной стороне помещения и выдохнул, отчего-то вдруг заикаясь:
– Так-к-н-н-нет?
Я, собравшись с последними силами и одновременно оценивая свои возможности к отступлению (мало ли что у него на уме? А вдруг, услышав отказ, он меня придушит?), стараясь держать себя в руках, тихо говорю:
– Извините, молодой человек, но я этим не занимаюсь. Да и собаки у нас все, в общем-то, с хозяевами. Обратитесь в отлов. Может, там…
Он как-то сразу весь сник. Обмяк. Плечи опустились. Синий блеск глаз потух, превратившись в болотный. Привалился к стене. Замер. А потом молча повернулся и пошел обреченно прочь, опустив плечи… В никуда. Не сказав больше ни слова.
Это да!! Вот попала! Ушел?! Стряхнув с себя минутное оцепенение, пошла в смотровую. Работать дальше. Впереди меня ждали действительно реальные больные. Животные.
… Я все чаще стала задумываться над вечным вопросом: зачем люди берут в дом животных? Причины разные, и конец у питомцев – тоже.
Эта история привела в шок не только меня, но и весь наш маленький коллектив.
…Старушка Алена Макаровна умирала. Возраст, болезни сделали свое черное дело. Но была у этой бабушки единственная подруга, спутница последних лет – собачка-болонка по кличке Белка. Такая же старая, беззлобная совершенно, глухая, слепая, почти беззубая. И совсем беззащитная. Так случилось, что не было у Макаровны никаких родственников. И жили они последние годы вдвоем с Белкой. И в горе, и в радости. Почти как люди. Впрочем, у кого не было никогда подобной живности и ситуации, не поймет. Если только прожить, пережить, понять можно.
Когда последние 15 лет ты находишься только в обществе лохматого существа и все… Когда ты разговариваешь с ним, общаясь постоянно… Когда болит, пожалуешься, посоветуешься, спросишь. Эти бездонные и, конечно, думающие глаза ответят. И ты поймешь, обязательно поймешь, что будешь рассказывать свою длинную жизнь не в пустоту, а опять же вот в эти глаза. Они смотрят на тебя и все-все понимают. Скалясь беззубым ртом, как у тебя, от радости и этого понимания. Пытаясь сочувствовать и сопереживать как можно, по-собачьи или… Человечески? А потом, когда последний вздох из груди человека промчится беззвучным плачем, у этой подружки напротив в уголках глаз появятся слезы. Настоящие. Это сможет понять лишь тот, кто пережил боль одиночества. Вечного одиночества. Сто, тысячу лет одиночества. Одиночества, предавшего жизнь. Одну. Эту.
Это произошло зимним январским днем. Алена Макаровна умерла. С почестями похоронили ее. И – забыли. Нет, не старую женщину, а ее старую спутницу. Спутницу последних лет и дней, собаку Белку.
Однажды соседи увидели неприкаянно сидевшую на ступеньках подъезда и враз осиротевшую голодную старую Белку. Стали думать и рассуждать. Ну кому нужна глухая, слепая болонка? Кто возьмет ее к себе доживать свой век? Никто и никому. А зачем? Что же с ней делать? Смотреть, как она сидит перед хозяйской дверью давно проданной уже чужой квартиры? Жалко. Жуть. Ходить мимо нее каждый день и практически спотыкаться об это все еще живое существо? Все еще дышащее. Ни в чем не повинное. Как? Что? Куда? Единственная вина Белки в том, что пережила хозяйку, не успев уйти раньше… И решила одна «добрая» соседушка, чтоб не видеть ее каждый день, просто вывезти бедолагу в лес подальше от глаз людских. И оставить ее там. А чтоб не прибежала обратно, привязать к дереву. Это будет лучшее решение проблемы, подумала она.
Так и сделала.
Девчушка Саша, соседка покойной, жила на одной с ней площадке. И как-то, по странному стечению обстоятельств, оказалась единственной здравомыслящей душой в этом окружении почившей старушки. Эта девочка в мороз (а тогда как раз грянули настоящие крещенские морозы), узнав про намерение взрослого человека, прячась, ринулась следом. Отвязала никому не нужную собаку от дерева, взяла на руки и принесла к нам.
Услышав историю Белки, мы поднимать шум не стали. Просто пристроили, так сказать, на пожизненное содержание в хорошие руки, то есть к себе в ветпункт.
Полгода еще прожила Белка. В нашей любви, ласке, и ушла тихо. И мы похоронили ее на деревенском кладбище животных, за околицей у ромашкового поля, сказав последнее «спасибо» верной подруге.
К чему я вспомнила об этой истории? Случилось то, что случилось. Старая больная собака. Кому нужна? И чтоб не болталась под ногами, человек решил выбросить ее на улицу. И не просто выбросить, а вывезти в лес, пусть умирает там. Чтоб не смотреть на нее, как умирая, мучается.
Домашнее существо, всю сознательную жизнь она провела в ласке и заботе любящей хозяйки. Сможет ли адаптироваться в лесу, на улице, просто выжить старая, глухая, больная собака? Даже если бы она была не привязана веревкой к старой ели…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Жизнь все-таки очень непредсказуемая штука. Это известно давно. Даже в обычной, предсказуемой жизни. Предсказуемой – это когда утром один и тот же завтрак. А на работу – одной и той же дорогой. Да и на работе одни и те же лица, одни и те же действия. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Скучно. Думаешь – и так пройдет ЕДИНСТВЕННАЯ жизнь?
Но вдруг однажды из-за какой-то случайности, все переворачивается с ног на голову. И пошло-поехало. Закрутилась она, жизнь, совсем другим колесом. В другом направлении. С этого мгновения многолетний привычный уклад жизни диаметрально меняется. Совсем. И ты уже не знаешь абсолютно точно, как раньше, что тебя ждет за углом. Что уж говорить о нашей профессии и работе. Непредсказуемое может наступить не только в какой-то день, но и в любой момент. И днем и ночью. Всегда. С нами по этому поводу особенно не церемонятся.
Стук в окошко может раздасться в любое время суток…
Но я обожаю свою профессию. И этот непредсказуемый стук. Может быть, именно за эту вот бесцеремонность? И – непредсказуемость? А больше всего за спасенную жизнь, а в глазах питомцев читающееся «спасибо».
У нас никогда не бывает похожих друг на друга как близнецы, одинаковых дней. Как, скажем, у бухгалтера или экономиста. Или кого-нибудь еще. И поэтому, если вдруг несколько часов ничего не происходит, никто не звонит, не стучит в окно, не ломится в двери, начинаешь потихоньку беспокоиться, в азарте и предвкушении ждать. А что, собственно, произошло? Или происходит? Почему никого? Никто? Что?! И вдруг – вот оно, есть!
Слишком долгое затишье, как правило, чревато наиболее интересными случаями. Хотя на первый взгляд этот шестилетний пудель никакого особенного случая не предвещал.
Со слов хозяйки, пожилой учительницы математики, ныне находящейся на пенсии Апполинарии Герасимовны, ее подопечный начал прихрамывать еще год назад. С течением времени хромота усиливалась. Никаких травм и внешних повреждений на лапе не наблюдалось. То есть вообще никаких. Отправили пациента на рентгеновский снимок. То, что весь наш немногочисленный коллектив от увиденного был в шоке, не сказать ничего. Такого в своей практике вроде бы даже старшие коллеги никогда не видели. И, надо сказать, было чему удивляться. И даже очень…
На снимке было отчетливо видно, что бедренная кость собаки не сломана, а пропилена, точно острым ножом, предметом округлой формы. Что это? Не опухоль, не воспаление. Нет, это выглядело именно как подпил. При этом ни кожа, ни мягкие ткани вокруг никаких признаков повреждений не имели.
Чтоб решить подобный ребус, провели операцию. И каково же было еще более всеобщее изумление, когда источником этого недуга оказалась золотая цепочка… Стоп! У нас же был уже аналогичный случай! Но тогда кость спаниельке «пропилила» обычная резинка для волос. Детская шалость. Золотая цепочка, как и в тот раз, стала серьезной причиной травмирования кости собаки.
Едва мы закончили эту операцию, как в приемной раздался душераздирающий вопль.
– Помогите! Спасите! О!
В дверях стояла молодая девушка, держащая на руках двухмесячного щенка ротвейлера, и отчаянно рыдала. Чтобы добиться от нее чего-нибудь вразумительного, пришлось вначале успокаивать хозяйку животинки. А затем выяснять причину проблемы ее питомца.
Ох уж эта причина… Чтобы растение в горшке лучше росло, не сохло, вокруг его стебелька насыпают специальные камешки. А маленький обжора решил попробовать их на вкус. И сожрал почти все! Сперва окончательно привели в чувство хозяйку песика, а затем срочно занялись и самим пациентом. Сделали рентгеновский снимок с барием и ахнули: весь желудок полностью заполнен цветочной мульчой.
Тим Тимыч быстро и как всегда на высшем уровне провел необычную операцию. Из живота этого двухмесячного обжоры мы извлекли… 2 килограмма пресловутых камешков! Как желудочек щенка это выдержал? До сих пор большой вопрос…
Забегая вперед скажу, что всеядное маленькое чудовище не только прекрасно пережило сложнейшую операцию по удалению камней из желудка, но и благополучно весь последующий послеоперационный период. Ну скажите, как в таком маленьком желудочке не просто уместилось два килограмма «камушек», но и не разорвало ими этот самый орган?! Фантастика. До сих пор не могу разгадать эту загадку природы… И самого щенка.
А, впрочем, таких загадок в моей дальнейшей практике было много. И слез, к сожалению, тоже. От изумления, умиления, радости, огорчений и утрат. И от того, что не сумела помочь, тоже. Не смогла, не успела или просто не знала, как. Простите, все четверолапые, четвероногие, летающие и плавающие, от имени всех нас. Нас – врачующих, лечащих, которые не смогли… Не потому, что не захотели, а потому, что не смогли. По разным причинам. Мы хотели. Пытались. Пробовали. Но – не получилось. Наверное, это и наша вина тоже… Простите.
Я знаю, «человеческие» хирурги говорят, что у каждого врача есть «свое» маленькое кладбище. У животных в понимании человека кладбищ почти нет. Они где-то там. И хоронят их часто где придется: на дачном участке, в уголке забора или где-нибудь на окраине. Там…
Погоревав, после ухода этих друзей, человек, как правило, стремится занять пустующую нишу другим существом, маленьким или большим, но таким же беззащитным. А вскоре заботы о новом питомце, медленно вытесняя, стирают память о тех, ушедших. Не совсем и не навсегда. Фотографии напоминают о них. Их клички передаются соплеменникам. Тем, кто пришел в дом после. И даже забывая все это, мы помним, что они тоже когда-то были в нашей жизни. На старых, пожелтевших от времени снимках. В жизни наших родителей, наших детей, наших внуков. В памяти.
И мы, все люди, волей-неволей росли и обитали среди них. А это – данность. И никуда от этого не уйти, не деться, не убежать. Как бы кто-нибудь ни хотел. И ни пытался забыть.
И хочется или нет, а живущие среди людей ОНИ делают нашу жизнь ДОБРЕЕ. Потому, что мы – люди, а они – рядом. Везде рядом. Что бы ни было – рядом. Всегда. Навеки. Рядом. Лижут своими шершавыми языками наши слезы, руки, лица, берут печаль и болезни на себя. Примостившись на груди, урчат какие-то свои непонятные нам песни. Рычат и возмущаются, когда в доме кто-то кричит и ругается.
Они не хотят скандалов, не любят их и этой непонятной им ругани. Они – миротворцы.
Они – за уют, покой и добро в Нашем Доме.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Однажды вечером, в миг, когда луна желтым блином парила уже на своем законном месте в середине неба, мне стало отчего-то тоскливо. Непонятно тоскливо. То ли от того, что луна, наконец-то округлив свои необъятные бока, взобралась на ночное небо, то ли…
Существовала некая недоговоренность, незаконченность той истории, что была в моем удивительном прошлом. И в эту самую минуту, да, именно в эту самую минуту почему-то Кекс, вопреки своей привычной повадке прыгать на голову, устроился на моих коленях. Выгнул спину откусанным калачом и замер. Подняв свою мудрую голову вверх, именно замер, остановив свой взор на моем лице. Вперев завороженно взгляд своих изумрудных зеленых глаз в мои, тоже зеленые. И будто что-то решался сказать, но не мог. Думал. Или не хотел?
А я, в ступоре от этих первых минут, молчала. От его всепоглощающего взгляда молчала. Молчал и он. Впрочем, коты молчат часто. Им так положено. По сути.
Затем в мозг ввинтилась, нарастая, фраза, затем еще одна, и – потекло-поехало. А я, словно происходящее – данность, постоянная реалия времени, как-то непонятно для себя, безголосо, вела этот странно-естественный диалог, абсолютно не замечая ни времени, ни пространства, ни себя в этом самом пространстве, ни этого кота, сидящего на коленях.
– Ты здесь?
– Я? Да. Здесь.
– Видишь меня?
– Вижу. Ты рядом.
– Помоги мне. Хочешь? – кот на мгновение замер, пристально глядя на меня.
– Хочу.
– И не спросишь, зачем?
– Нет. А зачем?
– Это странно.
– Нет. Эта предсказуемость естественна.
– Хорошо. Тогда помоги.
– А как?
– Тебе видней.
Он на мгновение замер, словно решаясь на что-то, и освобожденные слова вновь полетели ветром на волю:
– Но после ты забудешь все?
– Если хочешь, забуду.
– Хочу. Это необходимо.
– Кому?
– Тебе.
Пауза. И через минуту вновь:
– И мне. Тоже.
– Что я должна… Делать?
– Ничего. Просто ни о чем не думай. Иди за мной. Поняла?
Кот спрыгнул на пол и уверенно посеменил к выходу. Я следом. Открыла эту последнюю для него преграду – дверь. И пошла за ним. Не думая ни о чем. Как он просил.
Странное это было шествие.
Темно, но не очень. Ночь. Полнолуние. Лунная дорожка освещает лишь едва заметную тропинку, по которой мы идем вдвоем. Рядом. Вместе. Так уже было. И тишина, крадучись, так же когда-то нависала над нашими головами. А луна заранее догадалась, что именно в этот час на ее пути никого, кроме нас двоих, не будет на этой земле. И освободила путь.
Темно. Ничего не видно. Только двое. Только мы. Луна весь свой незамысловатый свет собрала в один луч и отдала нам. Двоим. Ничего нет вокруг кроме этой лунной дорожки. Ни деревьев, ни строений деревни, которые обязаны тут быть. Только она, подсвеченная яркой желтизной дорожка.
Странно то, что удивительного во всем этом почему-то нет. Совсем. Просто понимаю, что это – естественно. И все. Так и должно быть. Предрешено кем-то сверху. И я иду за этим загадочным котом вслед. Просто понимаю – надо идти. Так предначертано. Кем? Не важно. Я об этом не думаю. Зачем?
Мне – туда. Как когда-то я шла за ним на то озеро с Ключом. Совершенно не отдавая себе отчета в том, как нелепо выглядит эта ситуация. И как нелепа я сама в эти минуты.
Весь мир, все пространство сузилось до минимума, до маленькой линии. Этой лунной дороги, по которой мне сейчас предназначено было пройти. Зачем и куда – не важно. Главное идти на этот белый пушистый маячок с задранным кверху хвостом.
Вышли за околицу. Идем дальше. Идем, идем. Долго ли – не знаю. Куда – тоже. Время превратилось в пространство. Пространство в вечность. А тропинка… Тропинка ведет в неизвестность. Из совсем незаметной, едва-едва ощутимой, она становится все шире и шире, затем, словно передумав, уменьшается вновь.
Внезапно мой взгляд, а следом и я сама, упирается в стену. В стену из многовекового камня-известняка. Настолько древнего, что на кладке его виден такой же древний мох, совсем седой от времени и жизни, прожитой на этих стенах.
Мой провожатый, уверенно сворачивая чуть вправо, подходит к огромным, деревянным, раза в три выше меня воротам и, внезапно замерев, наконец-то останавливается. Останавливаюсь тоже.
Отчего-то молчу. Понимаю – так надо. Молчит и он.
Своего спутника сейчас почему-то даже в мыслях не могу назвать Кексом. Он для меня теперь КОТ. Просто: КОТ.
Стоим молча минуты две. Вдруг массивная дверь сама собой бесшумно, словно пушинка, открывается, приглашая нас внутрь. Я вхожу в это странное и притягательное пространство, бесстрашно оглядываясь по сторонам. Все поражает своим многовековым величием. Именно многовековым. Это ощущается сразу.
Эти монументальные строения из камня. Казалось, они выросли из земли давно, сами. По своему желанию. И несокрушимо стоят здесь веками. Для чего-то нужного и необходимого, поросшие таким же седым и старым мхом.
– Путь ваш на славу!
Неожиданный голос остановил меня, в мгновение пригвоздив к месту, на которое только что ступила нога.
Озираясь вокруг, вижу перед собой седого старца, борода которого так длинна, что упирается в его колени. И вдруг понимаю, что моего кота рядом нет. Он исчез. Просто растворился в этих вековых стенах. Наверное… Но ни паники, ни неудобства от того, что исчез мой провожатый, а я вторглась в чужое пространство и осталась одна, нет. Только покой и умиротворение.
Старец смотрит на меня пристально-мудрым взглядом из-под седых бровей. И вдруг говорит, нет, молвит певуче-сказочным голосом:
– Добро пожаловать, дева, в нашу обитель!
– Куда?! – Непроизвольно выстреливает вопрос.
А он невозмутимо подтверждает, кивнув седовласой бородой:
– В монастырь, дева, в монастырь. Куда же еще?
Не произнеся больше ни слова, он поворачивается ко мне спиной и идет. Все понимаю и иду следом.
Спустя минуту проходим мимо огромной стены и упираемся в дверь. Огромную дверь. «Что-то мне в последнее время везет на двери», – как-то некстати мелькает в голове. Незнакомец открывает эту тяжелую махину легким прикосновением руки и входит внутрь. Иду за ним.
Поднимаемся по массивным каменным ступенькам вверх. Долго-долго. Высоко-высоко. Кажется, что достаточно протянуть руку, чтобы коснуться неба. Потом лестница, словно передумав, устремляется вниз. Дальше идем по каким-то неведомым лабиринтам вправо. Затем, когда, казалось, конца этим коридорам не будет никогда, внезапно останавливаемся, очутившись в огромном зале.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
… Вдруг, из ниоткуда, появляется кто-то и говорит, обращаясь ко мне безголосо:
– Ты умная?
– Нет, ума, к сожалению, мало.
– Тогда что? Почему ты такая?
– Не знаю. Просто, наверное… мудрая?
– Как это?
– Говорю же, не знаю. Родилась такой. Я правда не знаю. Просто ощущаю. И все. Это есть. Бытность. Данность. Не могу объяснить. Живу ощущениями. Понимаю. Думаю. Сопоставляю. Делаю и говорю. Все… Нет…
– Что «нет»? Так не бывает.
– Почему?
– Люди рождаются другими. Приобретают подобные качества в течении жизни.
– А… Не знала. У меня было не так.
– По-другому?
– Да, по-другому.
– Значит, и ты другая.
– Может… Но почему?
– У тебя предназначение есть.
– Зачем?! Какое?
– Иди за мной, поймешь.
Внезапно впереди появляется маленькое сиреневое облако, а в нем едва заметный контур кота. Иду следом, понимая, что думать ни о чем не надо. И не хочется. Надо просто идти.
Иду… За моим котом. За моим ли? Он уже совсем отстраненный и будто ничей. По крайней мере, не мой. Да и вообще, кто это, кто медленно шествует впереди? По-прежнему близок и дорог, как… Как кто? Не знаю. Не понимаю. Не ищу ответа и не хочу его искать. И знать – тоже.
Тем временем, бредя за своими блуждающими мыслями и котом – пока еще им – вхожу в странный, огромный зал, похожий в своем убранстве на церковь внутри. Запах кадила, свечи, иконостас. И вдруг передо мной опять оказывается тот же седовласый старик. Он стоит как будто отстраненно, и одновременно уверенно, зная, отчего и зачем он здесь стоит. Он стоит здесь целую вечность. Мне кажется, ждет эту вечность именно меня.
…А кот опять куда-то пропал.
И снова голос. Сверху. Снизу. Со всех сторон. Приглушенный. Из ниоткуда и одновременно как будто из меня.
– Желаешь?
– Нет.
– Между желанием и возможностью скрыта огромная разница. Возможность есть, желания нет, и наоборот. Это огромный путь к ним. Хочешь?
– Чего?! Нет!
– Хотеть земного не стыдно. В хотении стыда нет.
Мечтаешь?
– Да, о многом.
– Это хорошо. Правильно. В мечте – жизнь. Она исполнится. Она – будет. Живешь?
– Да…
– Неуверенно как-то. Ты есть? Ты живешь? Так крикни – «Да! Я здесь! Я живу!» Крикни «Да!»
А я лишь молчу, не зная что ответить. Кричать не хочется.
Думаю.
– Зачем?
И через минуту опять настойчивое:
– У тебя есть все?!
– Не знаю. Всего не бывает ни у кого. Да и зачем?!
– Правильно. Когда все есть, перестаешь радоваться малому. Жизнь пуста, не интересна. Без цели…
И я, уже уверенней, преодолев первоначальный страх и стеснение, спрашиваю:
– Ты кто?!
А он, будто ждавший именно этого вопроса, сразу охотно отвечает:
– Я тот, кто тебя ждал и кто тебе нужен. Знаешь, много-много лет назад, пожалуй, целую вечность, на земле жил и правил царь Ивон. Верой и правдой я служил ему, пока… Пока однажды он не перешел черту. Черту, которую ни ему, ни мне, никому другому переходить не дозволено. Но я выполнил его последнее желание и ушел. Ушел, оставив Ивона и весь наш митянский народ на погибель.
Знаю. Так нельзя было. Знаю… Но через смерть и разочарование приходит Прозрение. Через пустоту. Прозрение – Жизнь.
Я ушел, но так был зол на Ивона, что, когда он все разрушил, в ярости превратил его в белого кота. Хотел, чтобы он бродил по белу свету тысячу лет, не понимая, кем был раньше. Просто бродил, как кот, и делал людям добро, не требуя и не ища благодарности. Благодарность бывает слепа. Благодарность губит. Она не нужна ему.
Временами он превращался в людей, животных, проживая чью-то жизнь, затем исчезал, не дожидаясь благодарности. Так было надо. Так предрешено. Благодарность ни к чему. Он не заслужил ее. Лишь сожаление.
Минула тысяча лет. Теперь он может. Я должен. И ты… Осуждаешь?
– Нет.
– Я знаю. Это предрешено. Все предрешено. Сквозь время. Только время решает все. Все – когда начать и когда закончить. И с кем начать. С каким проводником. В этом времени ты – Проводник Времени. Избранная.
– Кем?
– Это уже не важно. Ты исполнила свое предназначение. Без тебя Ивон мог навеки остаться КОТОМ. Ты провела его через лабиринты времени и пространства. Теперь он свободен.
Свободна и ты.
– Я?! А если не хочу?!
– Хочешь ты или нет, там все уже давно предрешено. Я же сказал. Смирись. Так есть и так будет. Это не больно.
Слышишь?!
– Да, это не больно, и так будет. Слышу…
Старик внезапно затих и посмотрел вверх. Там, в облаке сиреневого дыма, сидел кот. Он, словно раздумывая, замер, а потом медленно и величаво пошел вниз. Кот шел таинственно и спокойно, спускаясь все ниже и ниже. Наконец он достиг предела и остановился, точно ожидая чего-то.
Вдруг раздался Голос. Голос старца, обращенный к нему:
– Ты здесь?
– Да, здесь.
– Ты готов идти за мной?
– Да.
– Уверен?
– Уверен.
Белоснежный кот подходит к седовласому старцу, останавливаясь на мгновение, будто все еще не веря в свое спасение, и они молча идут вперед. Вдвоем.
Из храма, из монастырских стен и дальше, становясь все менее видимыми, уходя и тая в туманной голубоватой дымке.
И все тише и тише звучат их голоса.
А туман, в который они ушли, вдруг становится все насыщенней и гуще, постепенно приобретая яркий сиреневый цвет, медленно поглощая и меня в свое чрево.
Я пытаюсь вырваться из него наружу, делая несвязные шаги, и вдруг падаю, засыпая прямо на паперти. В последнее мгновение осознаю, что действительно засыпаю. Понимаю, это ненадолго, скоро проснусь в своей жизни, в своем измерении, в своей постели. Забуду все, что было. Там и здесь. И за это знание цепляюсь из последних сил – я не хочу забывать!
Но сиреневый туман все гуще и гуще нависает надо мной, заслоняя бытие…
Крик вздохом вырывается наружу:
– Зачем?! Подожди! Я еще… Последнее слово! Только одно… Ну пожалуйста, позволь!
И вдруг, сквозь уже отяжелевшие веки, голос:
– Пусть говорит, я слышу, мыр-р-р-р…
– Прости…
– Да ладно, забудь. Я всего лишь кот. А теперь – спи. Я был и не был. Там и здесь. С тобой. Я любил тебя… Помни!
Ухожу. Так надо. Время пришло. И ты иди. С миром. Прощай.
Из последних сил приоткрываю глаза и вижу красное солнце, отчаянно цепляющееся за траву своими многочисленными щупальцами. Рассвет.
