Kitobni o'qish: «План питания "Без завтрака" и лечение голоданием»

Эдвард Хукер Дьюи (21 мая 1837–21 декабря 1904) американский врач. Он был пионером проведения лечебного голодания и изобретателем плана питания «Без завтрака».

Эдвард Дьюи окончил Медицинский и хирургический колледж Мичиганского университета в 1864 году, получив медицинское образование, и стал помощником хирурга в армии Соединенных Штатов. С 1866 года он начал работать в Мидвилле, штат Пенсильвания.

Книга Эдварда Дьюи «Истинная наука жизни» (1895) была переиздана по крайней мере четыре раза к 1908 году. Его продолжение «План без завтрака и лечение голоданием» (1900) имело большой успех у публики. К 1921 году книга выдержала три издания и была переведена на французский и немецкий языки. Эдвард Дьюи выступал за то, чтобы люди полностью воздерживались от завтрака и потребляли только два приема пищи в день. Он приписывал все болезни и физиологические проблемы чрезмерному потреблению пищи. Он выступал за проведение длительных голоданий и считал, что воздержание от пищи может вылечить большое количество болезней, даже безумие и психические расстройства. Эдвард Дьюи был протестантом и утверждал гармонию своего плана питания «Без завтрака» с христианским Евангелием. Евангелист Джордж Фредерик Пентекост написал введение к книге «Истинная наука жизни». Эдвард Дьюи оказал влияние на таких врачей и авторов книг по питанию, как Херевард Каррингтон («Жизнеспособность, голодание и питание», «Естественная пища человека»), Уоллес Уоттлз («Наука быть здоровым»), Линда Хаззард («Наука голодания»).

Другие книги Эдварда Хукера Дьюи:

1. Истинная наука жить или новое евангелие здоровья.

«Логика доктора Дьюи кажется неопровержимой» – Александр Хейг, магистр медицины, доктор медицины Оксона, F. R. C.P., Лондон, Англия, автор книг «Мочевая кислота, как фактор, вызывающий болезни», «Диета и пища».

«Я рад, что в целом разделяю взгляды доктора Дьюи» – А. Рабаглиати, магистр медицины, Эдинбург, Шотландия, автор книги «Воздух, пища и физические упражнения».

«Доктор Дьюи написал эпохальную книгу» – Эммет Денсмор, доктор медицины, Нью-Йорк.

«Истинная наука жить, адаптированная к нуждам человечества, по моей оценке, стоит в одном ряду с трудами египетского принца, еврейского законоучителя, вдохновенного Моисея» – Амос Р. Коллинз, доктор медицины, Вестерли, штат Айленд.

«Если бы вы жили в соответствии с учением любой из этих книг, то вскоре создали бы новую расу» – Дж. В. Дилл, доктор медицины, доктор философии.

Я только что закончил знакомиться с книгой «Истинная наука жить» и рекомендую каждому человеку прочитать ее и следовать ее указаниям" – Д. М. Шиди, доктор медицины.

«Книга, написанная человеком с горячим убеждением и снабженная предисловием выдающегося проповедника, который испытал на себе рекомендованное в ней лечение и нашел в нем огромное укрепление интеллектуальной и духовной силы, которую он приписывает непосредственно следованию его учениям, несомненно, содержит больше, чем ядро истины, и, написанная в живом, разговорном стиле, не будет «тяжелой» или скучной для тех, кто ее прочитает» – The Independent, New York.

«Книга изложена в форме простых лекций. Она вызывает интерес с первой главы, а ее логические рассуждения не могут быть опровергнуты» – Шатокуан.

«Книга состоит из двадцати семи лекций, написанных в едином стиле, одновременно интересном, практичном, логичном, убедительном» – Philadelphia Educational News.

2. Новая эра для женщин.

«Последняя строка книги «Новой эры для женщин» прочитана, и я всем сердцем и душой желаю, чтобы каждая женщина в мире читала слова доктора Дьюи с той горячей убежденностью, которая присуща мне», – Элис Макклеллан Бирни, президент Женского конгресса.

«В целом «Новая эра для женщин» займет достойное место в каждом доме и должна быть прочитана каждой женщиной в мире» – Chester County Times.

«Простой, здравый смысл, лишенный головоломных технических терминов. Каждая женщина, заботящаяся об идеальном здоровье, должна приобрести эту книгу и помочь открыть «новую эру» для своего пола» – The Search Light.

3. Хронический алкоголизм.

План питания «без завтрака»

Предисловие

Этот том – история, или рассказ, об эволюции профессионального ухода за больными. Она начинается в неопытности и в дымке медицинских суеверий, а заканчивается верой в то, что Природа – это все и вся в лечении болезней. Излагаемая техника питания одновременно оригинальна и революционна: ее практичность огромна, а физиология не подлежит никакому сомнению. Читатель заранее уверен, что каждая строчка этой книги написана с убежденностью в том, что принудительная питание человека, находящегося в болезненном состоянии и принятие лекарств, разъедающих его организм – это профессиональное варварство, недостойное времени, в котором мы живем.

Эдвард Хукер Дьюи

Мидвилл, штат Пенсильвания, США,

Ноябрь 1900 года.

Глава I

План питания «Без завтрака», который претендует на новизну, величайшую практичность и, безусловно, является революционным в своем применении, должен, по-видимому, рассказать о своем происхождении и развитии, чтобы вызвать интерес у разумного читателя.

Методов в культуре здоровья примерно столько же, сколько людей, которые находят тот или иной метод необходимым для здоровья: что-то принимать, что-то делать для здоровья – это бремя жизни почти бесчисленного количества людей. Только очень немногие люди настолько хорошо себя чувствуют, что не желают какого-то улучшения. Литература о том, что есть и чего не есть, что делать и чего не делать, о лекарствах, превращающих желудок человека в аптеку, просто безгранична. Если верить всему, что мы читаем, мы должны учитывать место, в котором находимся, прежде чем сможем спокойно вдохнуть жизнь.

Мы не должны охлаждать наши пересохшие глотки без справки из микроскопа.

Мы не должны есть, не проанализировав каждый пункт счета в ресторане, как мы бы проанализировали свои запасы продуктов дома, прежде чем заказать свежий товар. И это без того, чтобы знать, сколько извести нам нужно для костей, железа для крови, фосфора для мозга или азота для мышц. Короче говоря, в воздухе, которым мы дышим, в пище, которую мы едим, в воде, которую мы пьем, есть смерть, пока, воистину, мы, кажется, не проходим свой жизненный путь в самой долине и тени смерти, постоянно подвергаясь нападению хобгоблинов болезней. (примечание переводчика: хобгоблин, англ. hobgoblin – в английском фольклоре мелкий дух, нечто вроде домового, лешего или бабая).

Сколько жизней кануло бы в лету, если бы не чудеса исцеления, обещанные в открытой печати, даже в наших лучших журналах и ежемесячниках, мы не можем знать. Именно надежда на лучшее поддерживает нашу жизнь. Самоубийство не случается до тех пор, пока не исчезнет всякая надежда. Даже наши медицинские журналы пестрят страницами о новых лекарственных средствах, применение которых предполагает самое удивительное легковерие. Может быть, это и хорошо, что в отсутствие здорового физиологического питания – больных и страдающих людей подбадривают свежими печатными обещаниями. Возможно, это также хорошо для врача, чтобы он мог входить в палаты больных, вдохновленный рекламными страницами своих любимых медицинских журналов.

Не являются ли они новыми звездами надежды, как для врачей, так и для больных людей? Почему мы не должны надеяться, когда новые средства лечения множатся в таком бесконечном избытке по сравнению с вновь открытыми болезнями? Действительно новыми болезнями? Что принципиальное новое, что можно лечить средствами, в покрытых налетом языках, кашле, высокой температуре и учащенном пульсе, боли, дискомфорте и остром отвращении к еде, которые можно встретить в палатах больных? Действительно ли существуют специфические средства для лечения этих болезненных состояний?

Метод питания, о котором пойдет речь на страницах этой книги, является настолько новым, настолько революционным, что его первое впечатление не преминуло вызвать все известные языку формы оппозиции. И все же его практичность настолько велика, что редко подвергается сомнению теми, кто честно проверяет его на практике. Не было обнаружено ни одного недостатка в его физиологии и он работал везде, где нашел пристанище.

Зарождение и развитие этого нового направления в культуре здоровья, похоже, требует профессиональной автобиографии, чтобы стало ясно, что это дело эволюции, а не случайности. Это не причуда, всего лишь на час.

Получив медицинское образование в Мичиганском университете и прослужив некоторое время врачом в госпитале морской пехоты США в Детройте, штат Мичиган, я перешел в один из крупных армейских госпиталей в Чаттануге, штат Теннесси, в начале кампании Шермана в Джорджии. Здесь я обнаружил палаты из восьмидесяти больных и раненых солдат, только что прибывших после битвы при Ресаке. (примечание переводчика: сражение при Ресаке, англ. The Battle of Resaca – одно из сражений американской гражданской войны). Моя профессиональная пригодность для выполнения столь серьезных и масштабных обязанностей была весьма сомнительной, и я ничуть не переоценивал ее.

Еще до того, как я начал изучать медицину, от меня не ускользнуло, что независимо от формы лечения, будь то лечение болезни дозами лекарств, слишком малыми для математической оценки, или лечение ранений от твердой дроби, или взрывов снарядов, процент выздоровления был примерно одинаковым.

Я вырос в большой семье в сельском доме, в нескольких километрах от врача, где все болезни, кроме самых тяжелых, лечились травяными чаями и это было характерно для всех других сельских домов. Учитывая все это, я начал изучать медицину с гораздо меньшей, чем в среднем, верой в полезность приема лекарств, и она не была увеличена моим профессором фармакологии (materia medica).

Я приступил к выполнению своих обязанностей серьезным образом, как это делал наш добрый, редкий, старый преподаватель Буньян на своей кафедре, с гнетущим чувством, что я «наименьший из всех святых». Вся моя фармакология – лежала в жилетном кармане, моя маленькая библиотека – в голове, и ее содержимое было в очень туманном состоянии. При слабой памяти на детали и заметной неспособности овладеть истиной иначе, как путем медленного процесса переваривания и усвоения, мой мозг был скорее машинным цехом, чем кладовой. Отсюда и способность к розничной торговле была самой незначительной. В то время я ничуть не сознавал, что большая кладовая, в которой хранится много информации благодаря памяти, не является самым необходимым оборудованием для всех практических дел жизни. Я всегда находил необходимым уклоняться от некоторых воспоминаний, когда не хватало времени, чтобы выдержать целый град деталей.

То, что я не стал опасен для незадачливых больных и раненых лишь в меньшей степени, чем их болезни и раны, объяснялось исключительно моей небольшой медицинской базой, полным отсутствием гордости за знания, которые не стали со мной силой, и тем возвышенным стремлением к профессиональному успеху, которое заставляло меня хвататься за помощь, где бы и у кого бы она ни была, как утопающий за соломинку.

Мне очень повезло, что медицинский персонал этого госпиталя, насчитывавшего более тысячи коек, отличался высокими способностями и опытом, и что я поступил в него в начале военной кампании, в которой на протяжении более трех месяцев каждый день раздавался грохот артиллерии и ружей. В связи с этим наблюдался постоянный приток раненых на койки, освободившиеся в результате смертей или выздоровления.

Во всех отношениях это была лучшая больница для получения профессионального опыта из всех, о которых я знал. Здесь существовало одно жесткое правило, которое, как мне кажется, не соблюдалось ни в одной другой больнице. То есть, вскрытие трупов производилось во всех случаях смерти пациентов, ежедневно от одного до дюжины и всегда с такой тщательностью, какой я никогда не видел в частной практике.

Больше всего меня впечатлили особенности моей работы в больнице: посмертные открытия и различные методы лечения одного и того же заболевания. Вскоре я обнаружил, что, независимо от заболевания, каждый хирург сам назначал больному определенные лекарства: их качество, количество и время приема. При этом смертность в палатах была примерно одинаковой. При вскрытии часто обнаруживались хронические заболевания, о существовании которых нельзя было догадаться при жизни больного, но которые делали смерть неизбежной.

Еще одним преимуществом армейской госпитальной практики была стабильность положения и отсутствие изнурительного беспокойства друзей и родственников больных и раненых, что давало максимальные возможности для суждений и разумного подхода к лечению. А также – были высокие социальные отношения, существовавшие между офицерами-медиками, благодаря отсутствию всяких поводов для ревности: ни должность, ни жалованье не зависели от выдающихся способностей или профессиональных успехов.

Я понимал, что, несмотря на отсутствие опыта и мучительное чувство общей недостаточности знаний, больные и раненые в моих руках были в такой же безопасности от профессионального вреда, как и пациенты самого опытного врача в госпитале.

У меня были высокие профессиональные идеалы, но не умея пользоваться смутными представлениями и идеями, не гордясь знаниями, которые не стали моими собственными, я сразу же начал подкреплять себя опытом и мудростью своих собратьев-офицеров, чьи консультативные услуги всегда оказывались с готовностью и доброжелательностью.

С самого начала и на протяжении всей моей военной службы мои тяжелобольные имели преимущество перед всеми заимствованными навыками и опытом, которыми я мог распоряжаться. Что касается хирургических операций, то все они проводились в присутствии большинства медицинского персонала, некоторые из которых обладали большим опытом.

Хирургия армейских госпиталей 1864 года отличалась высочайшим мастерством и вниманием ко всем деталям, а смертельные исходы, как правило, объяснялись тяжестью ран, требующих операций, и недостатком жизненных сил для восстановления организма, а не присутствием микроба-убийцы. В то время микробы не были фактором, определяющим вероятность исхода жизни или смерти. Во всем остальном уход за ранами вряд ли можно было превзойти.

Что касается медикаментозного лечения моих больных, то оно было неудовлетворительным от первого до последнего пункта. По прошествии многих лет я не могу поверить, что, за исключением облегчения боли, хоть одному пациенту стало лучше от моих лекарств. И во всех случаях летального исхода вскрытие показало, что даже самое сильнодействующее лекарство оказалась бы бесполезным.

Но в изучении истории болезни по симптомам мой больничный опыт оказался бесценным. С тех пор я убедился, что наибольшую услугу у постели больного я могу оказать как толкователь симптомов, а не как продавец лекарств. Друзья больных, как правило, с удивительной остротой воспринимают признаки хорошего или плохого в течение болезни. И я редко ошибался в своей способности определять состояние пациентов по лицам их друзей, еще до того, как входил в палаты больных.

По мере расширения моего врачебного опыта росла и моя вера в Природу, а поскольку не было никакого сходства в качестве, размерах и времени приема лекарств при одинаковых заболеваниях, моя вера в простые средства лечения болезней постепенно ослабевала.

После полутора лет больших возможностей для изучения болезней мужчин в раннем расцвете сил, в заботах о простом хирургическом лечении ранений от выстрелов и снарядов, я покинул армию с таким знакомством с тяжелыми болезнями и смертью в различных формах, которое позволило мне в дальнейшем сохранять полное самообладание в присутствии умирающих в частной практике.

Я начал заниматься общей врачебной практикой в городе Мидвилл осенью 1866 года. Среди многочисленных врачей, работавших в городе в то время, были люди способные и с большим опытом. Были среди них и те, кто с глубокой уверенностью в своей правоте назначал лекарственные препараты, в слишком малых дозировках для математической оценки. Но я также узнал о врачах, которые с такой же верой вводили болюсы (примечание переводчика: бо́люс лат. bolus, от греч. βώλος – ком, кусок – кусок частично пережёванной пищи, разжиженная фармацевтическая или иная субстанция, жидкость в объёме одного глотка во рту, а также в процессе прохождения до желудка через глотку, верхний пищеводный сфинктер и пищевод) до способности горла к деглютинации (склеивания). Были среди врачей и те, кто полностью верил в то, что виски – это питание, а молоко – жидкая пища и кто с огромной верой и сильными руками вводил в организм больного человека и то и другое, пока желудки людей не превращались в неработающие органы и смерть не наступала от голода, усугубленного болезнью.

Большинство случаев заболеваний, которые попадают под внимание врача, являются банальными, быстро проходящими. И даже при самых разрушительных болезнях Природа действительно одерживает победы, а врач получает все почести.

Это настолько верно, что можно утверждать, что, за исключением области хирургии, профессиональный успех в общем смысле зависит от личных качеств и характера врача, а не от достижений медицинской науки.

Люди уверены в том, что медицина способна излечить болезнь, едва ли меньше, чем сумрачный воин в индейской лечебнице в западной глуши, и эта уверенность примерно так же лишена разума.

Врач входит в палаты к больным с жесточайшей ответственностью в вопросах применения лекарственных средств. И чем больше его собственная вера в лекарства, тем сложнее его задача лечения. И, если врач принадлежит к моей, так называемой «старой школе», или аллопатии (примечание переводчика: аллопатия – это система, в которой врачи лечат симптомы и заболевания с помощью лекарств, радиации или хирургии), тем опаснее он для исцеляющих усилий самой Природы.

Для людей болезнь – это просто приступ, а не совокупность результатов нарушенных законов Природы, действующих, возможно, с самого рождения. Для людей симптомы болезни – это всего лишь свидетельства разрушения организма, а не видимые усилия по восстановлению нормального его состояния. Поэтому неудачи в облегчении состояния больных всегда вызывают у их друзей болезненное беспокойство, больше или меньше сомнений в способности врача выполнять свои прямые обязанности.

Эта неразумная, необоснованная «слепая вера» в лечебные средства так же сильна как в самых умных, так и в самых невежественных головах и она всегда доставляла мне больше хлопот, чем уход за больными. Еще одно серьезное осложнение в больничной палате возникает из-за близких друзей больных, которые уверены, что их собственные врачи гораздо лучше подходят для серьезной работы по назначению лекарств больным.

Помимо серьезной работы по устранению симптомов болезни, как многочисленных врагов жизни, есть еще и забота о том, какая запрещенная пища попадет в неработающие желудки, чтобы поддержать организм больного, пока его жизнь, кажется, находится в руках ее главного врага.

Всеобщее представление о болезни как о враге жизни – а не как о рациональном процессе лечения, безграничная вера в лекарства – как в средства противостояния болезни, проявляющейся в симптомах, делает профессиональный уход за больными самым серьезным из всех человеческих занятий и самым тяжелым, как для головы, так и для сердца самого врача.

С учетом всех этих тягостных условий я открыл офис в сфере, которая, казалось, была уже более чем занята людьми с большим опытом лечения людей в этом городе.

При всем моем армейском опыте я все еще имел смутное представление о том, как действует Природа при возникновении болезни у человека. То, что жизненные силы нуждаются в поддержке всей пищей, которую может переварить желудок больного, не вызывало у меня ни малейших сомнений. То, что медицина в какой-то мере помогает лечению болезней, я не мог подвергнуть сомнению.

Теперь мне предстояло заняться деятельностью, в которой, начиная с ухода за младенцем в его первых вздохах и заканчивая старостью в ее последних проявлениях, все ресурсы медицинской науки, разума, рассудка и самой души врача должны были быть задействованы в каждом тяжелом случае болезни и я должен был нести ответственность, измеряемую абсурдной верой в лекарства.

Я приступил к своим обязанностям с решимостью добиться профессионального успеха, уделяя самое пристальное внимание всем деталям лечения больных и работы с их друзьями, и почти полностью ограничил свои усилия только острыми случаями возникающих заболеваний. Никто из моих коллег не снискал лавров в лечении хронических заболеваний и, не веря в лекарства от них, я с опаской относился к гонорарам за неудачи, которые казались неизбежными.

И все же при самой кропотливой работе фортуна порой играла со мной самым бессердечным образом. В одно время четверо моих взрослых пациентов ожидали погребения в радиусе 800 метров. Поскольку все они были физически неполноценны и умерли после непродолжительной болезни, не могло возникнуть никаких сомнений в справедливости моего лечения, но смертельный исход был засчитан мне как врачебная неудача. Такие случаи была бы уничтожающими для моей карьеры, если бы не смертельные случаи, неизбежные для всех практикующих врачей.

Целых десять лет я посещал больных и давал им лекарства согласно книгам, но с гораздо меньшей силой рук и веры, чем любой из моих коллег, и всем моим больным было предписано принимать пищу, чтобы сохранить силы для борьбы с болезнью.

В лечении своих больных я применял только несколько видов лекарственных средств и они назначались с расчетом на получение благоприятных результатов, которые трудно было превзойти, но всегда приводили к разочарованию.

Я был достаточно невинен, чтобы верить, что свою большую лечебную практику можно создать только путем самых кропотливых и настойчивых усилий с моей стороны. Позже я обнаружил, что большая практика мало зависит от мастерства и образованности, проявленных в больничной палате. Один врач мог сразу заручиться большим количеством больных, потому что был женщиной, другой – потому что принадлежал к той или иной национальности, или же что-то в его личном, а не в профессиональном подходе, внушало большие надежды больным.

Во всех моих случаях острой болезни всегда наблюдалось истощение организма больных, сколько бы их ни кормили. И наоборот, при нормальном желании поесть, как бы мало их ни кормили, наблюдался подъем их общих жизненных сил. Я видел это только путем внешнего осмотра больных, то есть с помощью своих глаз. Но я видел и с помощью своей проницательности, что большую практику могли вести врачи, слишком невежественные, чтобы знать, что в медицинской науке, то есть в лечении больных, действуют определенные законы Природы.

Тогда я еще не осознавал всей глубины невежества людей в отношении того, что лечит болезни, не знал, что вера в лекарства так велика, так по-детски непосредственна даже у самых культурных, как и у невежественных людей. Я не так хорошо понимал, как позже, что сам врач должен обладать такой энергией веры в лекарственные препараты (materia medica), чтобы проявлять ее в каждой черте своего лица, во всем своем поведении – находясь в палатах больных.

С годами моя вера в лекарственные средства не усиливалась, но мне все же приходилось их применять, чтобы удовлетворить суеверные потребности людей. Моя лечебная практика, хотя и не достигала того, чего, казалось бы, заслуживала в результате затраченных на нее усилий, была достаточно велика, чтобы удовлетворить все потребности в прибыльном исследовании, если бы я был в состоянии думать и размышлять. Меня не утешало, что есть врачи, которые имеют гораздо большую практику, просто применяя лекарства, поскольку использование большого количества лекарств было прямым результатом гораздо большей посещаемости.

Теперь я понимаю, как не видел тогда, что победы Природы часто одерживаются вопреки отчаянным попыткам лечения, которое является просто варварским. И все же Природа настолько сильна, настолько настойчива в попытках исправить все свои ошибки, что она одерживает победу в подавляющем большинстве случаев, независимо от того, насколько сурово ее облагают средствами, которые мешают процессу естественного лечения больного. Подавляющее большинство тяжелобольных сто лет назад выздоравливали, несмотря на кровавые ланцеты (скальпели) и процедуры, которые сегодня являются варварством.

Глава II

Однажды меня вызвали в одну из семей беднейших из бедных, где я застал больного, который впервые в жизни заставил меня задуматься. Пациенткой оказалась бледная девушка-подросток, у которой в течение нескольких месяцев наблюдались проблемы с пищеварением и другие неприятности. Я обнаружил очень больную пациентку, настолько больную, что в течение трех недель она не могла выпить ни одного глотка воды, не принять ни одного лекарства. Когда, наконец, воду удалось выпить, моя пациентка стала выглядеть гораздо лучше, цвет лица был более ясным, и она казалась более сильной. Что касается языка, который вначале был сильно обложен, то улучшение было поразительным, дыхание, которое вначале было очень неприятным, стало гораздо менее отвратительным. Во всех отношениях пациентке было очень хорошо.

Я был так удивлен этим, что сразу же решил позволить продолжаться этой оздоровительной работе на условиях, установленных самой Природой. И так оно и происходило примерно до тридцать пятого дня, когда раздался призыв не к гробовщику, а к еде – призыв, ознаменовавший окончание болезни. Пульс и температура пришли в норму, а язык был чист, как язык младенца, кормящегося молоком матери.

До сих пор это был самый тяжелый случай болезни, который когда-либо выздоравливал, и, тем не менее, тело было истощено не больше, чем в других случаях столь же затяжной болезни, когда давали больше или меньше пищи и отсутствовала рвота. И все это с одной лишь водой для утоления жажды, пока не появилось истинное чувство голода и полное излечение!

Такого игнорирования медицинской веры и практики, накопленной мудрости и опыта всей истории медицины я еще не встречал. Если бы пациентка могла принимать и пищу и лекарства, а я запретил, и по воле случая наступила бы смерть, меня бы признали виновным в том, что я фактически довел пациента до смерти от голода. Кормите, кормите неважно больного или здорового, говорят все врачи, пишут все книги, чтобы поддержать силы или сохранить жизнь в теле, и все же Природа была достаточно абсурдна, чтобы игнорировать всю человеческую практику, выработанную опытом, и по-своему поддерживать жизненную силу, одновременно излечивая болезнь.

Я могу вспомнить множество случаев, когда из-за сильного отвращения к еде пациенты болели в течение многих дней и даже недель, не получая достаточного количества пищи для поддержания жизненных сил, но этот факт не вызывал у меня вопросов.

Этот случай произвел на меня столь глубокое впечатление, что я начал применять те же методы, что и в Природе, к другим пациентам, и с теми же результатами. Тело, конечно, истощалось во время болезни, но то же самое происходило с больными, которых кормили. Что касается лекарств, то ими полностью пренебрегали, за исключением случаев, когда нужно было облегчить боль, хотя большое количество лекарств было одинаково необходимо обоим группам больных. Но в действительности ни одно лекарство им не давалось, кроме как от боли и изредка в тех случаях, когда я имел основания думать, что весь пищеварительный тракт нуждается в общей очистке от нечистот. После этого высшая работа – лечение болезней – в моих руках стала делом рук только Природы.

В общей практике я смог осуществить план отказа от кормления, разрешив различные мясные бульоны или зерновые отвары, ни один из которых не может быть принят тяжелобольным в количестве, способном нанести вред. Отказавшись от приема молока, я смог обеспечить все необходимые Природе условия проведения голодания, одновременно удовлетворяя постоянно беспокоящихся друзей отварами и бульонами.

Это была линия исследования, которая, как я чувствовал, должна представлять глубочайший интерес для каждого мыслящего, высокодуховного врача, для каждого разумного обывателя. И хотя еще было очень мало доказательств полезности отказа от пищи для больных в течение всего времени отсутствия желания к ней, абсолютная безопасность воздержания от приема пищи была вне всяких сомнений.

У меня не было ни одного смертельного случая, который был бы каким-либо образом связан с вынужденным отсутствием пищи. В случаях хронических заболеваний, при которых смерть была неизбежна, таких как рак, чахотка и т. д., пациентам разрешалось принимать все, что они могли, с наименьшим ущербом для чувства вкуса. В каждом случае выздоровления наблюдалось увеличение общей жизненной силы по мере уменьшения болезни, фактическое увеличение жизненной силы без поддержки приема пищи, которая была не более вкусной, чем прием лекарств, воздействующих на вкусовые рецепторы полости рта.

По всей Америке молоко – это главная опора для поддержания жизненных сил, когда никакая другая пища не может быть принята. Молоко на одной из стадий нормального пищеварения приобретает форму жесткого творога, готового к слеживанию и творог в ротовой полости при жевании всегда следует тщательно перетирать перед проглатыванием.

Сэр Уильям Робертс из Англии в своем исчерпывающем труде "Пищеварение и диета" утверждает, что молочный творог не переваривается в желудке во время болезни, а попадает в двенадцатиперстную кишку, где, по его утверждению, переваривается, но автор не дает никаких оснований для подтверждения своего утверждения о том, что в двенадцатиперстной кишке есть сила для переваривания, которой нет в желудке.

Нетрудно было донести до матерей, что потребление ребенком стакана молока равносильно проглатыванию кусочков незрелого сыра без должной жевательной нагрузки.

С этими гигиеническими концепциями и методами я продолжал посещать больных скорее как свидетель силы Природы в болезни, чем как исследователь, так и не сумев понять секрет поддержания жизненной силы без потребления пищи. Но каким бы ни был риск и как бы ни была сильна моя вера, когда мои больные становились объектами безрассудных экспериментов, наступил момент, когда эта вера должна была подвергнуться самому суровому испытанию.

Среди моих ближайших соседей разразилась эпидемия дифтерии, и после четырех смертей в стольких же семьях в двух шагах от моего дома – умер мой сын в возрасте трех лет. За всю его жизнь я ни разу не бросил на него даже косого взгляда, и какой бы грех ни был в том, чтобы делать из детей идолов, в этом я был худшим из всех грешников, и я не совсем верил, как хотели бы некоторые христиане, что мое счастье благодаря ему – это не фимиам благодарности великому Создателю за дар такого сокровища сердца.

В час испытаний ко мне пришли два моих самых опытных друга-медика. Хинин и соль железа в растворе – таков был их вердикт, а маленькое горлышко не было покрыто медью. Кроме того, в желудок нужно было влить все возможное количество крепкого виски: все это потребовало бы скованных запястий и раздвигания сомкнутых челюстей. Он никогда не получал от меня ничего более жестокого, чем ласки, а эта мерзость приема лекарств должна была быть направлена по кровоточащему, изъязвленному пути горла и пищевода, по сырым слизистым поверхностям, которые должны были трепетать и дрожать под дополнительной пыткой. Это не было рациональным лечением язв на теле, а потеря силы из-за сопротивления и структурные повреждения горла не сулили излечения, разве что в умах моих друзей-медиков.

Случилось так, что я ушел из дома, не получив от них рецепта, и, не мог вернуться так скоро, как ожидалось. А в это время, встревоженная жена достала лекарства и сумела ввести одно лекарство в желудок, а также вызвала у ребенка нервный припадок, на устранение которого ушел целый час. Тогда ей сообщили, что такое количество лекарства, которое она дала нашему сыну, было бы слишком большим, даже для лошади. В дальнейшем он не принимал в желудок ничего, кроме воды, которую требовала жажда, и небольшого количества лекарств, чтобы удовлетворить веру в них матери. И вот я стоял рядом со страдающим идолом моего сердца, против меня был весь медицинский мир – достаточно сильный, только радовалась своей силе, чтобы защитить его от варварства разрешенного лечения. Единственным моим утешением было то, что в момент его крайней нужды – я мог дать ему высшую доброту, и если смерть должна была прийти, то не было бы дополнительной рваной раны, нанесенной жестокостью, которой можно было избежать. И Природа, используя все возможные средства, которые могли бы добавить комфорта страдающему телу, одержала бы победу.

С тех пор медицинский мир перешел на лечение дифтерии посредством приема антитоксина, как специфического лечебного средства, оставив меня почти в одиночестве пробивать себе путь, который ведет по тому, что видишь своими глазами, а не по вере. То, что лечение моего больного сына в отсутствие единственного предполагаемого специфического препарата было опережением моего времени. Теперь медицинский мир не может ставить воздержание от приема пищи – как лечебное средство.

По мере того как шли месяцы и годы, случилось так, что все случаи смерти моих больных были такого характера, что не было ни малейшего предположения о проведении голодании. В то же время случаи выздоровления, при воздержании от приема пищи, были серией демонстраций, ясных, как все в математике, развивающейся силы всех мышц, всех чувств и способностей, по мере того, как уменьшались проявления болезни. Ни один врач, чья практика была обширна, не имел случаев, когда происходили те же изменения, и в которых количество принятой пищи не объясняло этот общий рост жизненной силы.

Полагая, что я сделал очень важное открытие в физиологии болезней, которая будет революцией пищевого лечения больных, если в конечном итоге не отменит его вообще, мои визиты к больным стали вызывать у меня непревзойденный интерес. Я наблюдал за всеми возможными изменениями, как разворачивается новая жизнь, видя только внешние физические изменения, как я видел набухающие почки превращаются в листья или цветы, читая изменения души и ума в более сияющие линии выражения лиц моих больных.

Я видел все это невооруженным глазом и все больше и больше удивлялся объему нашей медицинской фармакологии, размерам и количеству наших аптек и тому месту, которое отводится лекарственным средствам во всех общественных и медицинских изданиях.

В течение многих лет я наблюдал, как мои пациенты набираются сил и здоровья, не имея ни малейшего представления об этой загадке, пока случайно не открыл новое издание «Физиологии» доктора Йео на странице, где нашел эту таблицу предполагаемых потерь, которые происходят при смерти от голода (истощения):

И я увидел свет, словно солнце внезапно появилось в зените в полночь. Мгновенно я увидел в человеческих телах огромный запас предварительно переваренной пищи, а мозг обладал способностью поглощать её, чтобы сохранить структурную целостность при отсутствии поступления пищи извне или сил для её переваривания. Это полностью устранило мозг, как орган, который нужно кормить или который может быть накормлен из легкой пищевой кухни во время острого течения болезни. Только в этой способности мозга к самостоятельному питанию кроется объяснение его функциональной чистоты там, где тела превратились в скелеты.

Теперь я мог идти в палаты к больным с формулой, которая объясняла все тайны поддержания и сохранения жизненной силы и лечения болезней и это приносило практическую пользу. Теперь я знал, что не может быть смерти от голода, пока тело не сократится до состояния скелета. Поэтому для структурной целостности, для функциональной ясности мозг не нуждается в пище, когда болезнь отменяет желание поесть. Можно ли как-то иначе объяснить способность составлять завещания шепчущими губами в самый час смерти, даже в последние мгновения жизни, которые закон признает действительными?

Теперь я мог знать, что умереть от голода – это вопрос не дней, а недель и даже месяцев. Конечно, этот срок намного превышает среднее время выздоровления от острого течения любой болезни.

Глава III

Моей пациенткой стала очень измученная мать, которая слегла в постель с приступом воспалительного ревматизма, причем суставы были задействованы настолько, что требовалась помощь опытной медсестры. Боли была такой силы, что для того, чтобы сделать существование терпимым, потребовалась подкожная инъекция болеутоляющих средств и ее использовали с мыслью, что мозг будет меньше травмирован этим лечебным средством, чем болями с неизбежной потерей сна.

Я не знаю ни одной болезни, при которой лечение было бы более диким, чем при этой. Средства, широко применявшиеся в то время, были в основном новыми и обладали предполагаемой специфической силой. В то же время они были настолько жестокими и оказались настолько бесполезными, что с тех пор большинство специалистов от них отказались.

С течением времени болезнь пошла на убыль, несмотря на принудительный комфорт с помощью введения болеутоляющих средств. Ее движения стали легче, кожа очистилась от бледности и покраснела, и, наконец, через месяц ее уже можно было пересаживать в кресло.

Утром сорок шестого дня лечения воздержанием от приема пищи ее лицо приобрело безупречный цвет здоровья, а счастье отмечало каждую черточку выражения лица. Она могла пройтись по нескольким комнатам своего дома. Но только после полудня она впервые захотела и приняла пищу, и никогда еще простой хлеб и масло, высшие предметы желания, не были так вкусны. За последующие несколько месяцев она прибавила в весе на восемнадцать килограммов.

Следующий отмеченный мною случай – это прекрасная иллюстрация способности мозга самостоятельно питаться в чрезвычайных ситуациях, а также откровение о возможных ограничениях периода проведения голодания. Это был случай с хрупким, худым мальчиком четырех лет, желудок которого был настолько дезорганизован приемом раствора едкого калия, что он не мог выпить даже глотка воды. Он умер на семьдесят пятый день проведения голодания, сохраняя ясность ума до последнего часа, а от тела, казалось, не осталось ничего, кроме костей, связок и тонкой кожи. При этом мозг не потерял ни веса, ни функциональной ясности.

В другом городе подобный случай произошел с ребенком примерно того же возраста, которому потребовалось три месяца, чтобы мозг полностью исчерпал имеющуюся в организме пищу.

Теперь я приступаю к изучению мозга и его способностей в этом ключе, чтобы оживить его наглядными доказательствами. Что за разум и физиология были со мной, чтобы я использовал методы в больничной палате, когда весь медицинский мир был против меня и сурово осуждал мой способ лечения проведением голодания?

Голова – это электростанция человека, а мозг – это динамо-машина, источник всех возможных видов человеческой энергии. Мы думаем, любим, ненавидим, восхищаемся, трудимся руками, пробуем на вкус, слышим, обоняем, видим и чувствуем через мозг. Сломанные кости и раны заживают, болезни излечиваются – благодаря энергии, развивающейся в мозге или в нервной системе в целом. Остальные так называемые жизненно важные органы и мышцы – это лишь многочисленные машины, управляемые силой мозга, причем желудок – это чрезвычайно важная машина. То, что столь редкие способности возникают не в костях, связках, мышцах или жировой ткани, не нуждается в аргументах. То, что при разрыве нервных стволов, питающих руку или ногу, теряется сила движения и ощущения, известно всем. Точно так же и сила желудка была бы упразднена, если бы нервные стволы были отрезаны. В общем и целом можно сказать, что сила тела напрямую зависит от силы мозга.

При такой физиологии кто из медиков или не медиков может не видеть, что переваривание даже одного атома пищи – это определенный налог на силы мозга, которые требуются желудку, как машине, для этой цели? Если только не будет доказано, что желудок обладает силами, не полученными от нервной системы, это придется признать.

Как поддерживается жизненная сила в свете этой физиологии? По всеобщему мнению, ее поддерживает ежедневный прием пищи. Пропорционально подавленному состоянию организма (прострации), вызванному болезнью, врачи стремятся сохранить необходимое количество жизненной энергии тела, работая с желудком на пределе его возможностей.

Впечатление, что должно быть что-то переваренное, чтобы поддерживать жизнеспособность организма – это вера, убеждение, которое всегда было слишком самоочевидным, чтобы в нем можно было усомниться.

Если здоровые люди нуждаются в пище для поддержания жизненных сил, то больные нуждаются в ней еще больше – такова логика, проявленная в этом вопросе. Давайте помнить, что если перерезать нервы, идущие к желудку, то наступит паралич, как в случае с рукой, чтобы более определенно представить себе желудок как машину, которая требует энергии для работы, даже до изнеможения. Это ярко иллюстрирует появление чувства усталости, которое вызывает послеобеденный сон для отдыха, который, однако, не дает покоя ни переполненному желудку, ни переполненному мозгу. Мозг не получает отдыха, избавляясь от пищевых масс, которые больше разлагаются, чем перевариваются.

Если пища действительно способна поддерживать силы, то не должно быть так много потерь жизненных сил от общей деятельности организма – ведь, казалось бы, усталость должна быть невозможна. Но факт остается фактом: от первого утреннего вздоха до последнего ночного – происходит постепенный упадок сил, независимо от того, сколько пищи принято и насколько велики силы пищеварения. Для всех людей наступает момент, когда они должны отправиться в постель, а не в столовую, чтобы восстановить утраченные силы. Потеря ночного сна никогда не компенсируется какой-либо осторожностью в еде на следующий день, и никто не является настолько глупым, чтобы не знать, что отдых – это единственное средство для восстановления сил после истощения, вызванного чрезмерной физической активностью.

Мозг – это не только орган питающийся самостоятельно, когда это необходимо, но и самозаряжающаяся динамо-машина, полностью восстанавливающая свою истощенную жизненную энергию во время отдыха и сна. Нет такого легкого движения, нет такой пустяковой мысли или движения, которые не стоили бы мозгу энергии в его действии, и это относится даже к малейшей затрате энергии, развиваемой в процессе пищеварения.

Почему же мы все-таки едим?

Это происходит по двум, а может быть, и по трем причинам: мы едим, потому что голодны. Мы редко не едим чрезмерно, чтобы удовлетворить чувство вкуса после того, как обычное чувство голода исчезло. Мы можем есть, чтобы удовлетворить чувство вкуса, как мы едим мороженое, фрукты и соблазнительные дополнения, которые умоляют нас положить больше пищи в желудок, когда он уже переполнен в соответствии с его рабочими возможностями. Но наша действительная потребность в пище, лучшая причина для ее приема – это восполнение отходов общей деятельности организма. А это процесс в происходит по законам Природы, которые фактически утомляют мозг и всю нервную систему, или, по общему выражению, все тело, если только желудок не обладает какими-то способностями, не вытекающими из деятельности нервной системы.

Так как во время болезни мы не должны и не можем кормить мозг, чем же мы можем его кормить? При всех заболеваниях, при которых наблюдается учащенный пульс и высокая температура, боль или дискомфорт, отвращение к еде, неприятный запах во рту и языке, жажда и т. д., истощение организма продолжается, независимо от приема пищи, пока чистый, влажный язык, рот и появление естественного чувства голода не ознаменуют окончание болезни, когда пища может с удовольствием быть принята и переварена. Это делает очевидным то, что мы не можем спасти мышцы и жир, питаясь в таких неблагоприятных условиях во время болезни.

Еще один очень важный и неоспоримый факт: болезнь в зависимости от ее тяжести означает потерю условий, необходимых для переваривания пищи и силы пищеварения.

Сила пищеварения – это то же самое, что ветерок для огня. Можно представить себе, что из глубин мозга к каждой железе в слизистой желудка тянутся электрические нервные провода, по которым наивысшее настроение или экстаз стимулируют наивысшую функциональную активность этих желёз, а шок от плохих новостей – парализует. От готовности до паралича, от малейшего чувства дискомфорта до агонии разорванных нервов – и пищеварительная способность желудочно-кишечного тракта падает. Под влиянием этого настроя сила пищеварения ослабевает или усиливается, понижается или повышается, как ртуть в барометре от погодных условий.

Состояние пищеварения в максимальной степени проявляется как у учеников в школьном дворе во время перемены, когда Природа, кажется, занята восстановлением упущенного времени.

Разве можно сравнить состояние пищеварения во время прогулки июньским утром, когда над головой синева и солнечный свет, зелень деревьев и весь воздух благоухает ароматом цветов и музыкой крылатых певцов, с пищеварением в палатах больных, где страдания ощущаются только в теле и видны на лицах друзей?

В здоровом состоянии, если мы едим, когда не голодны, или когда очень устали, или в любом состоянии душевного беспокойства, мы обнаруживаем, что страдаем от потери жизненной силы, как физической, так и умственной. Как же тогда пища может поддерживать жизненные силы, когда мозг более серьезно угнетен болезнью или страданием? Тем не менее, с самого утра истории медицины вопрос о том, каким образом поддерживается в теле количество жизненной силы во время болезни – никогда не рассматривался, потому что никогда не было никаких сомнений в том, что такая поддержка исходит от приема пищи. Я предполагаю, что это факт, так как все работы по практике медицины в настоящее время предписывают необходимость кормить больных, чтобы поддержать их сократившееся количество жизненной энергии. И все это без вопроса о том, есть ли возможность добавить еще и несварение пищи в пищеварительной системе к болезни, когда пища принимается принудительно – вопреки предписаниям Природы.

Поскольку жизненная сила сосредоточена в мозге, нужно ли нам кормить организм, можем ли мы кормить его по другим причинам, кроме мозговых? Если признать эту физиологию, то невозможно сделать никакого другого вывода, кроме того, что кормление больных – это налог на жизненную силу, в то время как вся эта сила нужна нам для лечения болезни.

Имея за плечами всю эту физиологию процесса воздержания от приема пищи во время болезни, я более десятка лет входил в палаты больных, чтобы увидеть эволюцию от болезни до здоровья, как я вижу эволюцию от мертвых отходов марта к изобилию июня. С самого начала у меня было огромное преимущество – при воздержании от приема пищи я мог изучать естественную историю болезни, историю, в которой ни один из симптомов болезни не был усугублен нарушениями пищеварения.

Поскольку при этом не тратились жизненные силы на безнадежные попытки спасти организм от истощения, я имел полное право предположить, что мои пациенты выздоравливали быстрее и с меньшими страданиями. Не задумываясь над тем, какие продукты и лекарства давать, я мог полностью посвятить свое внимание изучению симптомов, свидетельствующих о прогрессе на пути к выздоровлению или смерти. В дополнение ко всему этому я испытывал огромное удовлетворение от того, что строго следовал указаниям Природы относительно того, когда и что нужно есть.

Что касается опасности смерти от простого чувства голода, то следующий примечательный случай показывает, насколько далека она от обычной истории острых заболеваний. Покойный преподобный доктор Мерчант из Мидвилла, штат Пенсильвания, за некоторое время до своей смерти, случившейся несколько месяцев назад, сообщил мне, что его брат поступил в армию во время Войны за независимость с весом в семьдесят два килограмма. С война его отправили домой таким истощенным из-за язвы желудка и кишечника, что он фактически мог измерить свое бедро большим и указательным пальцем. Дома он прожил всего десять дней, поражая всех ясностью своего ума даже в последний день своей жизни, когда он мог размышлять над очень умными суждениями, что он никогда не умел делать в здоровом состоянии. После смерти его тело весило всего двадцать семь килограммов.

По мнению доктора Мерчанта, основанному на этой истории болезни, пища не переваривалась в течение последних четырех месяцев жизни, но я считаю, что мозгу потребовалось гораздо больше времени, чем этот срок, чтобы поглотить более сорока килограммов веса тела. То, что жизнь была сокращена за счет более быстрой потери тканей от болезни, должно быть принято во внимание при оценке времени проведения голодания.