Kitobni o'qish: «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья»

Введение

«Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья» занимает в гуссерлевском корпусе положение одновременно маргинальное и стратегически центральное. Маргинальное — потому что эта работа не была завершена и опубликована при жизни Гуссерля; она дошла до нас в виде фрагментов, редактированных Марли Биммель и изданных в составе Husserliana (Band V) лишь в 1952 году. Центральное — потому что именно здесь Гуссерль предпринимает то, что в «Идеях I» было лишь намечено, а в «Идеях II» разработано в направлении конституирования конкретных регионов: систематическое обоснование связи между феноменологией и фундаментом наук. Заголовок третьей книги — «Феноменология и основания наук» — указывает на задачу, которую Гуссерль ставил перед собой с самого начала: показать, что феноменология не является одной из наук наряду с другими, но есть наука об истоках, без которой все остальные науки остаются догматическими.

Настоящее издание включает четыре главы, каждая из которых выполняет строго определённую функцию в этом обосновании, а также четыре приложения, проливающих свет на генезис текста и его отношение к «Идеям II». Задача предлагаемого разбора — не резюмировать содержание по параграфам (это уже сделано в аналитических обзорах, сопровождающих каждую главу), а реконструировать внутреннюю логику движения мысли Гуссерля и оценить философское значение этого движения.

Первая глава («Различные регионы реальности») закладывает онтологическую основу всего трактата. Гуссерль различает три фундаментальные категории реальности — материальную вещь, живое тело (Leib) и психику — не через эмпирическое обобщение, а через анализ конститутивных апперцепций, в которых эти категории даны. Ключевой ход состоит в том, что различие Leib/Körper (живое тело/материальное тело) не является просто терминологическим уточнением; оно фиксирует особый способ данности, в котором ощущения локализуются в теле, не будучи при этом пространственно протяжёнными в том же смысле, что и физические свойства. Тактильное ощущение, с одной стороны, конституирует внешний объект (шероховатость стола), а с другой — локализуется в ощущающей руке. Эта двойная функция, которую Гуссерль детально анализирует в § 2, делает Leib «нулевой точкой» ориентации и органом воли, несводимым к физическому телу. Отсюда следует необходимость разграничения соматологии (науки о живом теле как носителе ощущений) и психологии (науки о психике как реальности, основанной в теле). Это разграничение имеет не только классификационное, но и критическое значение: оно блокирует натуралистическое отождествление психического с физиологическим, не впадая при этом в дуализм субстанций.

Вторая глава («Отношения между психологией и феноменологией») переводит онтологическое различение в методологическую плоскость. Центральный вопрос здесь: если феноменология исследует сущности, а психология — факты, то как возможна их продуктивная связь? Ответ Гуссерля, разворачиваемый в §§ 5–9, состоит в том, что феноменология даёт психологии то, чего ей принципиально не хватает — эйдетическое основание. Экспериментальная психология, сколь бы точной она ни была, остаётся догматической, поскольку её понятия (восприятие, память, воля) не прояснены в своей сущностной структуре. Феноменология же исследует эти структуры через эйдетическую редукцию, которая, как подчёркивает Гуссерль в § 8, не отвергает эксперимент, но переопределяет его функцию: эксперимент может служить феноменологии лишь как средство получения «образцовых интуиций», а не как источник фактических истин. Параграф 10, посвящённый Больцано, Лотце и Брентано, важен не только исторически: Гуссерль настаивает, что ни один из этих мыслителей не совершил «эйдетического поворота», и тем самым отграничивает свою феноменологию от дескриптивной психологии Брентано, от формальной логики Больцано и от компромиссной метафизики Лотце.

Третья глава («Отношение феноменологии и онтологии») — систематическое средоточие трактата. Тезис, который Гуссерль формулирует в §§ 14–15, звучит парадоксально: феноменология «включает» в себя все онтологии, поскольку их основные понятия и аксиомы суть не что иное, как эйдетические взаимосвязи чистого сознания. Однако это включение не означает тождества. Онтолог полагает сущности как объективные; феноменолог исследует, как эти сущности конституируются в ноэматических связях. Различие установок принципиально: онтологическая аксиома о том, что физическая вещь протяжённа, и феноменологическое описание того, как протяжённость конституируется в восприятии, — это не одно и то же суждение, хотя между ними существует эйдетическое отношение. Параграф 16, посвящённый различию ноэмы и сущности, доводит это различие до предела: ноэма «круглого квадрата» существует как логическое значение, но сущности «круглый квадрат» нет. Отсюда следует, что онтологические истины могут служить критериями правильности феноменологических описаний, но окончательная инстанция — феноменологическая интуиция.

Четвёртая глава («Метод прояснения») завершает трактат критикой догматической науки и наброском программы прояснения (Klärung). Гуссерль различает три типа понятий — логико-формальные, региональные и материальные конкретизации — и показывает, что прояснение должно следовать порядку их фундирования. Но главное здесь не классификация, а диагноз: развитые науки, чем более они «точной» становятся, тем больше смещаются в символическую сферу, где понятия функционируют как фишки, без интуитивного исполнения. Наука превращается в «фабрику» ценных утверждений, но понимание (Einsicht) утрачивается. Прояснение, таким образом, есть не просто методологическая процедура, а этическая и философская задача: вернуть наукам их изначальное призвание — быть познанием, а не только техникой.

Приложения имеют особую ценность для понимания генезиса трактата. Первое приложение, представляющее собой фрагмент рукописи 1912 года, содержит анализ конституирования психического через эмпатию (Eindeutung) и интерсубъективную объективацию. Именно здесь Гуссерль показывает, что объективность психики — как моей собственной, так и чужой — конституируется только через взаимопонимание множества Эго. Это положение, намеченное в «Идеях III», станет центральным в «Картезианских размышлениях». Приложение IV («Тип — эмпирическая классификация») интересно тем, что Гуссерль проводит различие между геометрическим образованием понятий и феноменологической типологией: тип не является ни эмпирическим обобщением, ни идеальной сущностью в платоновском смысле, но интуитивно данным единством, раскрываемым в редукции.

Философское значение «Идей III» определяется тем, что здесь Гуссерль с наибольшей ясностью формулирует, почему феноменология не может быть «региональной» дисциплиной наряду с другими. Если бы она была таковой, она нуждалась бы в онтологическом обосновании извне. Но поскольку она исследует конституирование любых регионов в сознании, она сама есть условие возможности любой онтологии. Это не означает, что феноменология «поглощает» онтологию в гегелевском смысле; скорее, она показывает, что онтологические полагания имеют смысл только как корреляты определённых интенциональных актов. Отсюда — двойственное отношение Гуссерля к наукам: он не отвергает их результаты, но настаивает, что без феноменологического прояснения их понятий эти результаты остаются непонятыми. «Идеи III» — это не метафизический трактат, а работа о том, что значит понимать, и почему науки, достигшие высочайшей точности, могут при этом утратить понимание собственных оснований.

Предлагаемый ниже разбор следует структуре трактата, но в каждом разделе ставит задачу реконструировать аргументативную линию, а не только изложить содержание. Читателю, впервые обращающемуся к «Идеям III», рекомендуется начинать с третьей главы (§§ 13–17) как наиболее систематической, затем обратиться к первой главе для онтологического контекста и лишь после этого — ко второй и четвёртой, которые предполагают уже усвоенное различие между феноменологией, онтологией и эмпирическими науками.

Оценка историко-философского положения Идеи III и полемического контекста.

«Идеи III» редко читают как самостоятельное произведение; чаще их рассматривают либо как приложение к «Идеям I», либо как черновик, не заслуживающий systematic attention. Такое отношение несправедливо. Именно в третьей книге Гуссерль с наибольшей остротой ставит вопрос, который остаётся открытым и для поздней феноменологии: если феноменология исследует конституирование любых регионов бытия, то в каком смысле она сама может быть онтологией? Ответ, который здесь намечается, — феноменология не есть онтология, но она есть условие возможности любой онтологии — определяет дальнейшую судьбу гуссерлевского проекта и его размежевание с ключевыми современниками.

Историко-философский контекст: полемика с Ингарденом и Хайдеггером.

Наиболее существенное напряжение, определяющее рецепцию «Идей III», связано с вопросом о тождестве феноменологии и онтологии. Гуссерль настаивал на их различии; Роман Ингарден, один из самых внимательных читателей «Идей», склонялся к их сближению; Мартин Хайдеггер в «Бытии и времени» прямо отождествил феноменологию с онтологией, избавив себя от гуссерлевской проблематики сознания. Это отождествление имело далеко идущие последствия: если феноменология есть онтология, то региональные онтологии «Идей III» становятся лишь предварительными набросками, а теория абсолютного сознания — избыточным метафизическим остатком. Гуссерль осознавал эту опасность и в полемике с учениками неизменно подчёркивал, что «феноменология не тождественна онтологии». Без этого контекста третья глава «Идей III» кажется абстрактной схоластикой; в контексте же она предстаёт как решающий ход в борьбе за сохранение трансцендентального измерения феноменологии.

Особый интерес представляет вопрос о том, как сам Гуссерль оценивал «Идеи III» в позднейшие годы. В 1931 году он написал «Послесловие» к «Идеям», которое должно было разъяснить ядро его философии и защитить её от «ошибочных воззрений» новых феноменологических направлений. Хотя «Послесловие» формально относится ко всем трём книгам, его полемический запал направлен прежде всего против хайдеггеровского понимания феноменологии как фундаментальной онтологии. Гуссерль настаивает на том, что субъективность не может быть растворена в «бытии-в-мире», и что трансцендентальная редукция остаётся необходимой, сколь бы «антропологически» привлекательным ни казалось её устранение. Это позднее свидетельство подтверждает: различие между феноменологией и онтологией, проведённое в «Идеях III», не было для Гуссерля технической деталью. Оно было принципиальным.

Структура трактата и его незавершённость.

Незавершённость «Идей III» — не случайный биографический факт, а существенная характеристика текста. Гуссерль работал над третьей книгой в 1912 году, одновременно с «Идеями II», но так и не довёл её до публикации. Текст, изданный Биммель в Hua V, представляет собой редакторскую реконструкцию на основе рукописей разной степени готовности. Это объясняет его стилистическую неоднородность: некоторые параграфы (особенно § 8 и § 16) отшлифованы до уровня, сопоставимого с «Идеями I»; другие (особенно в первой главе) фрагментарны и местами повторяют уже сказанное в «Идеях II». Тем не менее именно эта незавершённость делает текст ценным для понимания гуссерлевской лаборатории: здесь видны ходы мысли, которые в позднейших работах были либо отброшены, либо, напротив, развиты в ином направлении.

Четыре приложения, включённые в издание, проливают свет на генезис трактата. Первое приложение, фрагмент рукописи 1912 года, содержит анализ конституирования психического через эмпатию (Eindeutung) и интерсубъективную объективацию. Именно здесь Гуссерль показывает, что объективность психики — как моей собственной, так и чужой — конституируется только через взаимопонимание множества Эго. Это положение, намеченное в «Идеях III», станет центральным в «Картезианских размышлениях». Приложение IV («Тип — эмпирическая классификация») интересно тем, что Гуссерль проводит различие между геометрическим образованием понятий и феноменологической типологией: тип не является ни эмпирическим обобщением, ни идеальной сущностью в платоновском смысле, но интуитивно данным единством, раскрываемым в редукции. Это различие имеет методологическое значение, выходящее за пределы «Идей III»: оно лежит в основе гуссерлевского понимания эйдетики как науки, несводимой ни к индукции, ни к дедукции из аксиом.

Значение для современной феноменологии.

В современной исследовательской литературе «Идеи III» занимают маргинальное положение. Их редко цитируют; ещё реже читают систематически. Это отчасти объясняется тем, что центральные темы трактата — региональная онтология, различие Leib/Körper, прояснение понятий — были более полно разработаны в других работах Гуссерля. Однако есть по крайней мере три области, в которых «Идеи III» сохраняют актуальность.

Во-первых, это проблема региональных онтологий и статуса социальных наук. Как отмечают исследователи, именно «Идеи III» открывают дорогу к исследованию положения социальных наук и их миров в региональных онтологиях. Гуссерль различает три типа восприятия — материальное, телесное и духовное — и соответственно три региона, которым соответствуют три класса наук. Задача феноменологии — прояснить региональные понятия, задающие границы этих регионов, но не вмешиваться в практику частных наук. Эта схема, при всей её абстрактности, предлагает модель обоснования социальных наук, которая избегает как натуралистического редукционизма, так и герменевтической беспочвенности.

Во-вторых, это различие ноэмы и сущности (§ 16), которое остаётся одним из самых тонких и наименее освоенных различений гуссерлевской феноменологии. Если ноэма «физической вещи» не есть сущность физической вещи, то онтологические аксиомы не могут служить непосредственным основанием феноменологических описаний. Это различие имеет прямые следствия для методологии феноменологического исследования: оно запрещает смешивать описание того, как вещь дана, с описанием того, что вещь есть. В современной феноменологии, особенно в работах, ориентированных на «реалистическую» интерпретацию Гуссерля (Ингарден, Шпигельберг), это различие нередко стирается. «Идеи III» напоминают, почему его следует сохранять.

В-третьих, это метод прояснения (Klärung), которому посвящена четвёртая глава. Критика «символического мышления» развитых наук и требование вернуть понятия к интуитивному исполнению сохраняют свою остроту в контексте современных дискуссий о кризисе научной рациональности. Гуссерль не отвергает науку; он отвергает науку, утратившую понимание собственных оснований. Это позиция, которая не совпадает ни с сциентизмом, ни с антисциентизмом, и которая, возможно, именно сегодня заслуживает большего внимания, чем в 1912 году.

Заключительное замечание о чтении «Идей III».

«Идеи III» не следует читать как систематический трактат, каковым они не являются. Их следует читать как лабораторный журнал, в котором Гуссерль проверяет на прочность различения, установленные в «Идеях I», и подготавливает почву для работ 1920-х годов. Ценность этого текста не в законченности, а в честности мысли, которая не боится признавать трудности и оставлять вопросы открытыми. Вопрос о том, как соотносятся феноменология и онтология, остаётся открытым и после «Идей III» — но после них уже нельзя делать вид, что он не существует.

Глава первая. Различные регионы реальности

(материальная вещь, живой организм, психика), соответствующие им основные виды апперцепции и возникающие из них науки

В нашем феноменолого-кинетическом методе мы установили фундаментальное различие между просто материальной вещью, живым организмом и психикой, или психическим Эго, — различием, которое господствует во всяком восприятии мира, — и одновременно исследовали его в отношении его феноменологических первоисточников. Как интуитивно данная артикуляция переживаемой реальности — это различие предшествует всякому мышлению, особенно научно-теоретизирующему. А поскольку опытное мышление вообще способно черпать свой окончательный обосновывающий базис только из опыта — а это означает прежде всего связывать себя с собственным смыслом переживаемого, — то с самого начала ясно: такие основополагающие различия объективностей, возникающие из базовых конститутивных апперцепций, должны быть решающими для разделения научных областей и для смысла их проблематики. Теперь займёмся этим вопросом.

§1. Материальная вещь, материальное восприятие, материальная естественная наука (физика)

Прежде всего у нас есть материальные вещи. Как бы тесно — согласно нашим анализам — конституирование этих вещей ни было переплетено с конституированием других категорий реальности, их единство задаётся особым типом и связью конститутивных актов. Первично презентирующим актом является материальное восприятие (восприятие физических вещей), восприятие физических тел. Тем самым обозначен базовый вид восприятия, полностью отграниченный от всякого иного. Мы намеренно не говорим «внешнее восприятие», поскольку восприятие живого организма, представляющее собой новый базовый вид, также могло бы и должно было бы так называться. Кроме того, никто не сможет осудить наше выражение на том основании, что восприятие не является чем-то материальным. Обозначать восприятие чего-то материального как материальное восприятие столь же оправданно, как обозначать восприятие внешнего как внешнее восприятие (которое само по себе, конечно, не является внешним), — и вообще это столь же оправданно, как любое подобное и совершенно неизбежное именование через перенос. Материальное восприятие — частный случай восприятия протяжённого, к которому, конечно, относятся и восприятия фантомов.

В связности материального опыта природа, конституирующаяся в нём, переживается как единообразное пространственно-временно-каузальное взаимодействие. Когда этот опыт становится теоретическим и обосновывает теоретическое мышление о природе, возникает материальная естественная наука. Объективность этой природы — природы в первом и фундаментальном смысле — основывается на взаимопонимании множества переживающих Эго, обладающих живыми организмами, которые им являются и с которыми они приходят к согласию. Это переплетение материальной природы с живой органичностью и психическим никоим образом не препятствует её самостоятельности. Способ теоретического переживания и теоретических интенций мышления идёт исключительно через материальные апперцепции опыта. В познании природы исследователь природы естественно присутствует телом и душой — и не только отдельный исследователь, но и сообщество исследователей, к которому каждый знает, что принадлежит. Но как бы это ни было важно для конституирования Объективности природы, речь идёт о двух принципиально разных вещах: с одной стороны — мысленно проследить тотальную апперцепцию чего-то материального со всеми конститутивными компонентами, принадлежащими ей по сути (среди них — апперцепции организмически-психического), так, чтобы теоретически переживающий взор был направлен, фиксируя и определяя, на само материальное бытие; с другой стороны — быть теоретически направленным на живые организмы и психики и заниматься соответственно физиологическими и психологическими исследованиями, о которых нам вскоре предстоит говорить.

Вообще, где апперцепции основываются на апперцепциях и формируются апперцепции высшего порядка, там следует обращать внимание на укоренённую в сущности сложных апперцепций возможность варьировать установку тематического взора, который как теоретический определяет теоретическую тему и определяет её в смысле, предписанном апперцепцией. Поскольку в апперцептивном комплексе конституирования реальностей опыт материальности представляет собой низшую ступень, конституирующую реальность вообще, теоретически переживающий взор схватывает материальное как нечто существующее в себе, не основанное, не предполагающее в себе что-то иное и не имеющее под собой чего-то иного. Материальная природа предстаёт как нечто совершенно замкнутое и сохраняет свою замкнутую целостность — и то, что ей подлинно принадлежит в этой замкнутости, — не только в простой связности теоретического опыта, но и в связности теоретического опытного мышления, которое мы называем (или должны были бы называть) естествознанием в обычном смысле, или, точнее, материальной естественной наукой.

Как различные уровни познания природы определяются шаг за шагом конституированием материальной Объективности с присущим ей смыслом; как, в частности, должны решаться трудные проблемы прояснения дескриптивной (в противоположность объяснительной) науки; как может быть освещён принципиально различный способ образования понятий и суждений в обеих — это отдельная область феноменологического исследования теории науки. Связанные с этим вопросы мы обсудим в другом месте.

Здесь укажем лишь на одно, что должно постоянно учитываться во всяком познании реальности — будь то материальной или какой-либо иной. Согласно нашим анализам, в отношении сущности переживаний, в которых конституируется реальность, познание реального и познание каузальности неразрывно связаны. Всякая наука о реальном является каузально-объяснительной, если она действительно и в смысле объективной значимости хочет определить, что есть реальное. Познание каузальных отношений не является чем-то вторичным по отношению к познанию реального — как если бы реальное сначала существовало в себе и для себя и лишь затем, как нечто несущественное для его бытия, вступало в отношение с другими реальностями, воздействуя на них и испытывая воздействие; как если бы, соответственно, познание могло выявить и определить собственную сущность реального, независимую от познания его каузальных связей. Дело, скорее, в том, что для реальности как таковой принципиально важно не иметь подобной собственной сущности; напротив, она есть то, что она есть, только в своих каузальных отношениях. Она есть нечто принципиально относительное, требующее своих соответственных членов, и только в этой связи члена и соответственного члена каждый является «субстанцией» реальных свойств. Единственная субстанция (в том смысле, что всякая объективная реальная вещь есть субстанция) — бессмыслица. Субстанция в смысле известных определений Декарта и Спинозы есть, таким образом, нечто принципиально иное, чем объективная реальность в смысле наших разграничений.

С другой стороны, каузальность не так просто дана в контексте опыта — как, иным образом, не просто дано и само реальное, стоящее в каузальных отношениях. Конечно, в определённом смысле всегда можно сказать: где было переживание, там было что-то пережито, а значит, и дано — дано без дальнейших условий, например, дерево, которое мы видим. И оно дано в своих обстоятельствах. Но что касается последних, они лежат в полном окружении, воспринимаемом вместе с ним, и то, что в нём оказывается собственно каузально определяющим обстоятельством, остаётся неясным. Теоретически переживающий взор легко схватывает отличительные черты воспринимаемого, данные согласно восприятию; и поскольку есть сознание чего-то реального, есть и сознание каузальности — но совершенно неясное и могущее быть выявленным, подготовленным и концептуально определённым только посредством теоретического анализа и исследования опыта.

С другой стороны, и само реальное — субъектный член реального отношения — есть нечто неопределённое; реальный объект дан только односторонне; реальное состояние, хотя и воспринятое, сможет показывать себя всё богаче в процессе восприятия, если оно неизменно; в процессе его изменений свойство, заявляющее о себе в них, будет выступать всё совершеннее в принадлежащих ему реальных обстоятельствах и т. д. Таким образом, как можно видеть с самого начала, научное исследование требует всё нового проникновения в реально-каузальные связи.

Какие методы требуются для получения объективно значимых суждений о реальности (и какие условия должны быть предписаны в самой сущности опыта для возможности таких суждений) — обсуждение этого составляет отдельную тему. Нас интересовало лишь прояснить, почему каузальное исследование играет такую доминирующую роль в науках о реальном и отчего в наших дальнейших рассуждениях так много говорится о каузальности.

Комментарии и пояснения

1. Феноменолого-кинетический метод (нем. kinetische Methode) — термин, подчёркивающий динамический, «генетический» аспект конституирования реальности в сознании (в отличие от статического описания структур).

2. Конституирование — ключевое понятие феноменологии: процесс, в котором в сознании (в корреляции интенциональных актов и их предметных коррелятов) конституируется единство предмета как единство многообразий явлений.

3. Субстанция у Декарта и Спинозы — у Декарта субстанция есть то, что существует само по себе (res cogitans и res extensa); у Спинозы — единая, вечная природа (Deus sive Natura). Гуссерль подчёркивает, что их понимание субстанции отличается от «объективной реальности» как относительной и каузально обусловленной.

4. Каузальность — не просто внешняя связь, а сущностное свойство реального. Это можно сопоставить с кантовским пониманием причинности как априорной категории рассудка, однако у Гуссерля речь идёт не о категории рассудка, а о сущностной структуре самого реального.

5. Перенос названий — например, «материальное восприятие» не означает, что само восприятие материально, но что оно направлено на материальное. Пример языковой условности, характерной для философского дискурса.

6. Объективность природы — зависит от интерсубъективности (согласия множества Эго), что напоминает гуссерлевскую идею интерсубъективной конституции объективного мира.

7. Дескриптивная vs объяснительная наука — противопоставление описательных и объясняющих наук, важное для неокантианцев (Виндельбанд, Риккерт); у Гуссерля оно проводится иначе — через различие способов конституирования, а не через «номотетическое/идиографическое» различие.

Важно: этот параграф демонстрирует типично феноменологический подход — анализ структур сознания, конституирующих реальность, с акцентом на интенциональность, каузальность и интерсубъективность.

§2. Живое тело (animate organism), восприятие живого тела и соматология

a) Специфические определения живого тела

Вторым фундаментальным типом аппрегензии (восприятия-схватывания), конституирующим свой объект как объект второго уровня, является восприятие живого тела. Это новый фундаментальный тип, учитывая принципиально иной способ, которым конституируется высший слой объектности живого тела — специфический слой собственно живого, в отличие от всего, что относится к его материальному субстрату.

С этим связаны (априорно, разумеется) коррелятивные сущностные различия между материальными определениями живого тела и его собственно органическими свойствами. К этому слою относятся реально единые сенсорные поля в их изменяющихся состояниях ощущения, зависящих от реальных обстоятельств. Прежде всего те поля, которые непосредственно и интуитивно демонстрируют форму локализации, конститутивную для этого типа объективации.

· Тактильное поле выступает как первичное, поскольку обладает изначальной, фундаментальной локализацией.

· Над ним надстраиваются другие поля, например поле «тепло–холод» (но не «температура», поскольку это физическое понятие, не имеющее здесь значения).

Далее, каждое сенсорное поле и каждая замкнутая группа ощущений вступает в реализующую связь с живым телом, проявляя различные аспекты его чувствительности и образуя различные слои ощущений, реально ему принадлежащих.

Пример:

Я могу осознавать своё визуальное поле как непрерывно наполненную зрительную протяжённость (если отвлечься от объективных аппрегензий, которые надстраиваются над ним и благодаря которым я вижу физический мир в определённых аспектах). Затем я могу связать это единство в контекстах опыта и мышления с живым телом, точнее — с сетчаткой глаза, чья двумерная структура соответствует порядку зрительного поля.

Таким образом, универсум ощущений каждого «Я» получает отношение к живому телу и его частям, характеризующимся как «органы чувств», и сам становится чем-то животелесным, но не материальным.

Локализация и её условия:

· Чувственная боль и желание могут «распространяться», а значит, локализуемы.

· Зрительные ощущения также протяжённы, но у человека нет непосредственного восприятия их локализации (хотя сущностно это возможно для живого тела вообще).

Зависимость от материального субстрата:

· Живое тело может включать материальные части, которые можно удалить без потери его животелесности.

· Оно может расти (например, волосы, ногти) или даже расширяться за счёт инструментов (палка, одежда), которые становятся его продолжением в акте использования.

b) Наука о живом теле: соматология

Теоретическое исследование может быть направлено на эту сферу бытия. Восприятие и опыт живого тела — соматология — могут стать основой теоретического познания.

Поскольку собственно соматологическое — не отдельная реальность, а высший слой, надстроенный над материальностью, его изучение требует и материального опыта (относящегося к естествознанию), и специфически соматологического (новой формы опыта).

Пример из физиологии:

Изучение органов чувств и нервной системы — это одновременно:

1. материальная наука (физика, химия тканей),

2. соматология (исследование связи органов с ощущениями).

Проблема восприятия чужого живого тела:

· Мы «видим» боль животного или удовольствие человека, но это интерпретирующее восприятие (Eindeutung), а не прямое данное.

· Это ближе к опыту, чем к памяти, но не является подлинной оригинарной данностью (как у Гуссерля в «Картезианских размышлениях»).

Почему ботаника не включена?

Хотя растения и животные имеют сходства, у нас нет достаточных оснований для эмпатического истолкования растений как живых тел с ощущениями. В зоологии такая интерпретация возможна благодаря конкретному опыту чувствительности, связанной с органами.

Сложные моменты и философские параллели

1. Аппрегензия (Apprehension) — у Гуссерля это акт схватывания объекта в восприятии. Здесь он различает уровни:

o материальный слой (физическое тело),

o органический слой (живое тело как носитель ощущений).

Сравнимо с «Leib» и «Körper» в «Идеях II».

2. Локализация ощущений — отсылка к проблеме психофизического параллелизма. Гуссерль избегает натурализма, подчёркивая, что ощущения не «в мозгу», но конституируются в феноменологическом опыте.

3. Интерпретация (Eindeutung) — ключевое понятие для понимания другого сознания. Развито позднее в теории вчувствования (Einfühlung), ср. с Шелером («Сущность и формы симпатии»).

4. Расширение тела через инструменты — предвосхищает концепцию экстернализации у Мерло-Понти («Феноменология восприятия») и современные теории embodied cognition.

5. Критика биологии — Гуссерль осторожен в применении соматологии к растениям, что отражает его общий скепсис к натуралистическим редукциям жизни. Ср. с Хайдеггером («Бытие и время», §10), где растения лишены «мира».

Важно: этот параграф закладывает основы гуссерлевской феноменологии телесности, где живое тело — не объект среди других, а место встречи субъективности и мира. Позднее это разовьётся в:

· теорию интерсубъективности,

· критику натурализма в психологии,

· экзистенциальную трактовку тела у Сартра и Мерло-Понти.

§3. Разграничение соматологии и психологии

Проведённое нами здесь разделение под названием «соматология» совершенно естественно; оно охватывает класс исследований столь радикально, насколько это вообще мыслимо для науки, а именно — посредством основной формы опыта и предметности опыта. Тем не менее понятно, что самостоятельная, подлинная соматология никогда не формировалась, как понятно и то, что идея такой науки (сколь важной она ни была бы по причинам, связанным с теорией науки) никогда не возникала. Её возникновение предполагает чистое отделение ощущения от ткани аппрегензии, в которую оно вплетено, то есть предполагает необычные феноменологические анализы, а также отвлечение взгляда от того, что дано в полных аппрегензиях и что определяет наши естественные направления внимания. Мы воспринимаем живой организм, но вместе с ним также и вещи, которые воспринимаются «посредством» живого организма в модусах их явленности в каждом случае, и наряду с этим мы осознаём себя как людей и как Эго, которые воспринимают такие вещи посредством живого организма. Живой организм, схваченный как живой организм, имеет свой локализационный слой тактильных ощущений, но мы касаемся этой вещи здесь, мы «ощущаем» контакт нашей одежды и т. д. Отсюда двусмысленность «ощущать». Живой организм ощущает, и это касается локализованного. Через него мы «ощущаем» вещи; здесь «ощущение» — это восприятие пространственных вещей, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и этот живой организм — наш живой организм.

Но если мы феноменологически анализируем взаимосвязи аппрегензий, то становится очевидной стратификация аппрегензий, которую мы подробно описали. И независимо от того, правильно ли она рефлексивно распознана или нет, она господствует над теоретическим опытом и проблемами, которые должны быть поставлены на его основе, в той мере, в какой они правильно поставлены и успешно разработаны, как это бывает во всех подлинных теориях и подлинных науках. И к ним, конечно, относятся зоология и особенно физиология, а с другой стороны — психология, при условии, что всё это понимается в своих собственных границах. Ибо с обеих сторон — и именно в сфере специфически соматологического, что здесь обсуждается — не отсутствуют большие массивы неправильно поставленных проблем, а вместе с ними и теории соответствующей ценности (например, весь комплекс проблем и теорий, поставленных под рубрикой «психологическое происхождение представлений о пространстве, времени, физической вещи», полон бессмыслицы, особенно в отношении того, что должно было бы быть включено в соматологическую сферу). С другой стороны, аппрегензиональный слой, в котором конституируются чувствительности живого организма, а следовательно, и он сам, показал себя нам как тесно сплавленный с теми слоями, которые конститутивны для психики и психического Эго, — и действительно настолько тесно, что аппрегензия психики неизбежно должна включать в себя состояния ощущений живого организма. Конечно, с точки зрения чистого сознания ощущения являются незаменимым материальным основанием для всех основных видов ноэзисов; и если сознание, которое мы называем опытом физической вещи или даже опытом живого организма, по существу содержит в своей конкретной единственности ощущения как материалы аппрегензии (в «Логических исследованиях» я использовал неверно понятое выражение «репрезентативные содержания»), как каждое сознание входит в аппрегензию психики и становится реальным состоянием психики и психического Эго, с отношением к реальным обстоятельствам — если это так, то очевидно, что те же самые ощущения, которые функционируют в реализующей аппрегензии материального восприятия как презентативные содержания для материальных характеристик, получают локализацию как состояния ощущений и заставляют специфическую органическую живость появляться в новой реализующей аппрегензии, которую мы называем опытом живого организма; и в-третьих, наконец, они являются компонентами психического под рубрикой состояний восприятия Эго (материального восприятия и, равным образом, опыта живого организма) и, следовательно, принадлежат психике (то есть совокупностям состояний психики) и соответственно жизни Эго. Всё это можно увидеть, можно привести к ясной данности для себя; и тот, кто следил за нашими изложениями, видел это вместе с нами. Поэтому не случайно, а скорее понятно по существенным основаниям, если психология, понимаемая как наука о психике, также имеет дело со всеми ощущениями. Вопрос о том, как она имеет с ними дело или должна иметь с ними дело, может быть взят только из смысла, присущего «психологическому опыту», из психически-реального, которое конституируется в этой новой основной форме опыта. Мы должны исследовать этот опыт, чтобы увидеть, как психическое даётся всякий раз, когда интенция этого рода опыта, однозначно находящая исполнение, осуществляет себя — и это не фактически, а по существу. И то же самое относится к общему вопросу о том, с чем она вообще имеет дело, что принадлежит ей и в каком смысле, и какие принципы метода смысл этого «что» предписывает ей.

Другие могут думать иначе и утверждать, что для понимания сущности психологии и её метода необходимо обращаться в психологические институты и опрашивать специалистов, — как, впрочем, и в других науках широко распространено убеждение, что только профессионал — математик, естествоиспытатель и т. д. — может дать сведения о сущности, целях и методах математики, естествознания и прочих дисциплин. Я не стану спорить с теми, кто так судит, ибо они ещё не дошли до понимания того, чем по своей сути должна заниматься философия в отличие от нефилософских наук. Но тот, кто это понял, знает, что методологическая техника — это не дело философа, а дело догматического исследователя, догматической науки; напротив, сущностная основа, идея каждой науки категориального типа и идея её метода как «смысла» всякой науки предшествует самой науке и может — и должна — быть установлена из самой сущности идеи её предметности, определяющей её догматику, то есть может быть установлена априори.

Чтобы постичь «сущность» числа, прояснить основное понятие арифметики и понять фундаментальные источники её методологии, нам не помогут ни теория интегральных уравнений, ни размышления о таких теориях; для этого даже не нужно знать таблицу умножения. Научное прояснение или определение сущности психического, а тем самым возможных целей и методов (в их фундаментальной универсальности) — это не дело психолога-техника, а дело философа. Это относится ко всем категориям бытия, которые коррелятивно восходят к категориальным базовым формам сознания. Утверждения вроде того, что вся научная методология едина; что, следовательно, философия должна следовать методологическому образцу точных наук, например математики или естествознания; что философия, очевидно, должна опираться на специальные науки, чтобы перерабатывать их результаты — подобные утверждения повторялись так часто, что вместе со всеми сопровождающими их разъяснениями стали совершенно тривиальными. Зерно истины, содержащееся в них, от этого не увеличилось; зато вред, причиняемый гораздо большей долей лжи в этих искажённых утверждениях, стал огромным. Он грозит поглотить немецкую философию.

Я считаю оправданным, что догматики не прислушиваются к философам, если они просто хотят быть специалистами в своих областях, а не философами, оставаясь при этом, несомненно, уверенными в своём догматическом прогрессе. Но если они хотят быть философами и считают философию своего рода продолжением догматической науки, то они подобны людям, которые воображают, что с достаточным прогрессом в физике и химии человечество продвинется настолько, что с помощью средств à la Эрлих-Хата сможет излечивать не только физический, но и моральный сифилис.

Что касается ощущений, то ответ очевиден: если, согласно способу их данности, в соматологии они являются проявлениями чувствительности одушевлённого организма, и если, следовательно, задача теоретической мысли в этой науке — исследовать причинные связи, относящиеся к этой чувствительности, то психология, следуя смыслу своего опыта, должна исследовать именно те причинные связи, которые принадлежат её единству опыта — психике, и направлять на ощущения тот реально-причинный интерес, который соответствует их месту в психическом контексте. Всю желаемую ясность мы обретаем, если сразу перейдём к общему рассмотрению. Если психика — это реальность, которая имеет свои комплексы состояний под рубрикой сознания, то, согласно ранее установленному, это сознание — будь то через самовосприятие или через интерпретирующее восприятие — дано как нечто, принадлежащее одушевлённому организму. То есть в основе лежит объективация одушевлённого организма, причём таким образом, что одушевлённый организм занимает положение реальности, фундирующей психику. В целом человек дан как реальность, включающая в себя материальную одушевлённую вещь, которая становится полным человеком благодаря психическому слою, переплетённому с чувствующим слоем. Мы имеем смешение трёх реальностей, каждая последующая в ряду включает в себя предыдущую благодаря тому, что просто добавляет новый слой. Ощущение стоит, так сказать, на границе между вторым и третьим уровнями. На втором уровне оно — проявление чувствительности одушевлённого организма. С другой стороны, на третьем уровне оно является материальным основанием для перцептивных аппрегензий, например для материального восприятия, в этом случае выполняя двойные аппрегензиональные функции, о которых говорилось выше: как кинестетическое — в функции мотивирующего, как презентирующее ощущение — в функции мотивированного, представляя при определённых условиях нечто из содержания состояний материального объекта (например, цвет, гладкость и т. д.). Все эти аппрегензии теперь вовлекаются в высшее, специфически эгологическое сознание. Но независимо от того, направлен ли на них взгляд Эго из этого слоя, совершает ли Эго в них спонтанные эгологические акты или нет, они в любом случае (как и спонтанные акты) не являются просто событиями чистого сознания. Скорее, они сами подвергаются своей аппрегензии, а именно — аппрегензии как психические состояния. Человек или животное — это не просто одушевлённый организм, с состояниями ощущений которого каким-то образом связано сознание; напротив, человек обладает собственным специфическим психическим характером, благодаря которому он так вбирает в своё сознание ощущения, которые чувствует через свою одушевлённую органичность, так аппрегензирует их, относится — теоретически познавая, размышляя, оценивая, действуя — к тому, что в них является, что игра его репродукций протекает именно в таких констелляциях и связывает с собой процесс оригинарных впечатлений (чувственных и нечувственных) и т. д.

Если мы теперь сравним способ, каким ощущение функционирует в соматическом опыте, с одной стороны, и в психологическом опыте — с другой, или то, что даётся вместе с ощущением, перед нами встаёт резкое различие. В двух случаях ощущение аппрегензируется принципиально по-разному, и поэтому в них даётся нечто разное: с одной стороны — чувствительность одушевлённого организма, или чувствование как поведение одушевлённого организма; с другой стороны — чувствование как то, что сообщает нечто об органическом, не имеет ничего общего с переживанием психического состояния; эта соматическая аппрегензия не является, скажем, составной частью аппрегензии психического состояния или, точнее, состояния восприятия физической вещи, в котором ощущение функционирует как презентирующее, или рецептивной аппрегензии живописного изображения (нарисованной «картины») и тому подобного. Ничто из этого никоим образом не меняет того обстоятельства, что аппрегензия психики вообще фундирована в аппрегензии одушевлённого организма. Обе аппрегензии переплетаются друг с другом через двойную функцию ощущения, которая является не только фактически двойной, но и по своей сущностной природе двойственной; и хотя они переплетены, ни одна не входит в другую. Это относится ко всем ощущениям. Это относится и к чувственным чувствам, фундированным в первичных ощущениях, которые, с одной стороны, соматологически проявляют чувственную чувствительность одушевлённого организма, а с другой — входят в эмоциональные функции, не привнося в них никаких соматических аппрегензий.

С этим связано то, что вопрос о способе исследования ощущения, в частности о причинном исследовании ощущения, решается для соматологии и психологии совершенно по-разному. Рассматриваемое психически, ощущение — это лишь материал для аппрегензий (объективаций в определённом, строго ограниченном смысле), причём мы не забываем о фоновых аппрегензиях, благодаря которым заметная аппрегензия переднего плана (возможно, проходящая через первичное внимание или вторичное замечание) необходимо делает объектом сознания нечто, имеющее окружение, нечто, «выступающее» из своего окружения. Психологическая причинность — это причинность, относящаяся к специфически психическим состояниям. С психологической точки зрения материал просто есть; он функционирует: это и есть специфически психическое. Особый причинный интерес к нему возникает на психологическом уровне. Когда мы спрашиваем о причинности материала, мы меняем установку и занимаемся соматологией. Нет других причинных вопросов, которые можно было бы направить на ощущение, кроме соматологических. Если мы теперь рассмотрим сферу специфически психической причинности, прежде всего следует сказать:

В смысле аппрегензии психики, или аппрегензии человека, заложено, что человек в отношении своих соматических и психических состояний зависит от материальной одушевлённо-организменной вещи не только в силу того, что это её ощущения, но и в отношении специфически психического. Мера этой зависимости определяется, как и в случае любой опытной аппрегензии, продолжающимся процессом фактически происходящего опыта, который точнее определяет то, что оставляет открытым форма аппрегензионального смысла, то, что она подразумевает в себе как определимость. Таким образом, ход сенсорных репродукций и, следовательно, ход репродукций вообще, а также весь способ и ритм аппрегензиональной жизни и далее интеллектуальной и эмоциональной жизни, зависящей от него, оказываются зависимыми от физической организации одушевлённого организма.

Что касается вида причинной зависимости, то реальность психического поначалу кажется ведущей себя вполне аналогично реальности организменного. Но очень скоро обнаруживаются сущностные различия. В основе структуры фундированной реальности, которую мы называем одушевлённым существом, лежит материал одушевлённого организма, и ему принадлежит замкнутый причинный nexus, находящий своё место в материальной природе. Однако дело не ограничивается материальной причинностью физического одушевлённого организма, в которой он доказывает себя как материальная субстанция. Скорее, если физический одушевлённый организм при определённом переплетении причинных обстоятельств принимает принадлежащее ему материальное состояние, то в принадлежащем ему как одушевлённому организму соматическом слое ощущений происходит определённое сопутствующее изменение чувствования. Это изменение, в свою очередь, не оказывает обратного воздействия на природный слой. Ощущения кажутся, подобно своего рода тени (как эпифеномены), следующими за определёнными материальными состояниями одушевлённого организма. То же самое было бы и с психическим слоем, если бы и он, подобно соматическому слою чувствований, мог рассматриваться как однозначная функциональная последовательность организменных состояний. Психология, или антропология и зоология, были бы тогда, по сути, соматологическими науками более высокого уровня. Естественно, вся спонтанность, например психическая спонтанность, проявляющаяся в свободном движении одушевлённого организма, была бы тогда лишь «эпифеноменом», и то, что в свободном движении мы называем «волением», а в отношении психического Эго — эгологическим актом, всё это было бы чистой последовательностью определённых организменных потоков, а само движение — процессом, происходящим чисто в сфере материальной причинности. Однако при ближайшем рассмотрении мы обнаружили в психической реальности, ввиду её зависимости от одушевлённого организма и от материи, нечто сущностно иное по сравнению со всякой иной зависимостью, даже той, что свойственна одушевлённому организму: а именно принципиальную невозможность неизменного пребывания психики и, в единстве с этим, принципиальную невозможность возвращения в то же самое состояние. Уже в этом проявляется абсурдность психофизического параллелизма. Если бы психика зависела от физического одушевлённого организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно, чтобы психика старого человека развивалась обратно до психики ребёнка — того же самого ребёнка с тождественными состояниями, который стал старым человеком. Но это принципиально исключено собственным специфическим характером психики, её необходимо развивающимся характером.

Во всём этом следует иметь в виду следующее: односторонняя и однородная зависимость, которую события чувственных полей имеют от материальности одушевлённого организма (его определённой материальной конституции в каждый данный момент), не отменяет того факта, что соматической апперцепцией, или опытом, конституируется новая предметность с новым слоем. Новый слой не устраняется, а предполагается в исследовании физико-соматических причинных отношений. И в этом случае одушевлённая физис и одушевлённый организм стоят в причинных отношениях, две реальности, из которых одна фундирована в другой; и, как с причинными отношениями реальностей вообще, так и здесь возникновение состояний одной реальности причинно зависимо (следствие) от возникновения соответствующих состояний другой реальности при соответствующих обстоятельствах. Однако отношение к обстоятельствам здесь означает только материальные обстоятельства; то есть односторонность состоит именно в том, что фундированная реальность не привносит с собой собственных обстоятельств, то есть не имеет собственных причинностей наряду с теми, что принадлежат фундирующему. Это было бы так же и с апперцепцией психики, даже если бы психика была в этом смысле высшим придатком одушевлённого организма.

Бесспорно, что зависимости, относящиеся к психическому, переходят в физически-организменное. Насколько далеко они фактически простираются — это вопрос, который должна решить психофизиологическая эмпирическая наука. Насколько далеко они могут простираться, то есть насколько вопросы о «физиологических коррелятах» и соответствующие гипотетические конструкции могут быть осмысленными и направляющими для процесса реального исследования — это вопрос феноменологического исследования сущностей. Оно предписывает границы психофизическим исследованиям, столь же абсолютно фиксированные, как те, которые геометрия предписывает геодезическим исследованиям. Но об этом ещё будет сказано, когда мы рассмотрим идею рациональной психологии.

Наше исследование продвинулось теперь до того пункта, где возникает идея психологии как науки, направленной на психическую реальность и которую необходимо отличать от соматологии, а именно — как от физической соматологии (которая находит своё место в общей науке о материальной природе), так и от эстезиологической, и, с другой стороны, связана с ней, в точности соответствуя фундированию реальностей. Если психика — не самостоятельная реальность, а лишь слой реальности над телом, то она не может обосновать никакой самостоятельной науки. Физическое естествознание — самостоятельная наука и относительно самостоятельна в своих дисциплинах, как и физическая соматология; соматология — самостоятельная наука, но соматологическая эстезиология не самостоятельна, тогда как антропология (или зоология в полном понимании) снова самостоятельна. Но это не мешает тому, чтобы выдающийся исследовательский интерес был направлен на психику и вопросы реальности, к ней относящиеся, а значит, и вопросы причинности. В этом случае, однако, как и во всех науках о реальности, своеобразие предмета заключается именно в том, о какой реальности идёт речь, то есть о психике или о человеке в отношении его психики; а психика — не «пучок» сознательных процессов, а реальное единство, в них проявляющееся. Можно хранить полное молчание о психике, можно презрительно называть её façon de parler: она всё равно остаётся главным в аппрегензии и, с принадлежащими к ней коррелятивными представлениями, определяющим в исследовании. Но лучше говорить правильно и не интерпретировать в ничто то, что, если мы хотим мыслить правильно, должно оставаться живым.

Наши рассмотрения до этого момента кажутся неполными в той мере, в какой они не учитывали специально чистое и психическое Эго; то есть не рассматривали ближе способ, каким оно определяет задачу психологии и контекст причинного исследования. В этом отношении, однако, сразу же следует видеть, что исследование психически аппрегензирующего Эго — это лишь один уровень общего исследования психики. Как Эго проявляет себя как чистое Эго — это относится к психологической сфере, поскольку последняя исследует явление актов в контексте природы. Как Эго, как эмпирическое Эго, развивает себя, преобразует себя, всегда приобретает в этом новые диспозиции — это лишь конкретизация вопроса о том, как психика вообще развивает себя, преобразует себя и т. д. Не всё психическое является чем-то специфически эгологическим. Ассоциации образуются, участвует в этом Эго или нет. Вопрос о том, принадлежат ли и в какой мере собственные идиопсихические регуляции к Эго и его актам — это дело специальных психологических исследований; в любом случае психическое Эго определяется всем психическим контекстом, даже если оно подчиняется правилам, которые, выходя за пределы его собственной сферы, общепсихически значимы. Здесь нам не нужно дольше задерживаться.

Трудные моменты и их разбор

1. Двойственность ощущений

«Тело ощущает, и это касается локализованного. Через него мы "ощущаем" вещи; здесь "ощущение" — это восприятие пространственных объектов, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и это тело — наше тело.»

Объяснение:

· Ощущения имеют двойную функцию:

1. Соматическая — как локализованные в теле (например, тактильные ощущения).

2. Перцептивная — как материал для восприятия внешнего мира (например, ощущение прикосновения к столу).

· Это напоминает различение у Локка между первичными (объективными) и вторичными (субъективными) качествами, но Гуссерль углубляет анализ, показывая, как ощущения встроены в структуру сознания.

2. Связь соматологии и психологии

«Психика — это реальность, которая имеет свои состояния под рубрикой сознания... она дана как нечто, принадлежащее живому организму.»

Объяснение:

· Психика основана на теле, но не сводится к нему.

· Гуссерль критикует психологический параллелизм (идею, что психические и физические процессы строго соответствуют друг другу, как у Спинозы или Лейбница), поскольку психика обладает собственной динамикой развития, исключающей полную редукцию к физиологии.

Сравнение с другими философами:

· Декарт разделял тело и душу, но не объяснял их взаимодействие.

· Кант рассматривал психику как часть феноменального мира, подчинённую причинности, но Гуссерль идёт дальше, исследуя, как именно сознание конституирует свою реальность.

3. Критика натуралистического подхода в психологии

«Если бы кто-то думал иначе и утверждал, что нужно идти в психологические институты и опрашивать экспертов, чтобы узнать сущность психологии... то он не понимает, о чём вообще философия.»

Объяснение:

· Гуссерль выступает против сциентизма (веры в то, что только естественные науки дают истинное знание).

· Он утверждает, что сущность психологии нельзя вывести из эмпирических исследований — её нужно понять через феноменологический анализ сознания.

· Это перекликается с гуссерлевской критикой психологизма в «Логических исследованиях», где он отвергает попытки свести логику к психологии.

4. Психофизическая проблема и эпифеноменализм

«Если бы психика была зависима от организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно возвращение психики старика к психике ребёнка. Но это исключено самой сущностью психики.»

Объяснение:

· Гуссерль отвергает эпифеноменализм (точку зрения, что сознание — побочный продукт физиологических процессов, как у Т. Гексли).

· Психика обладает историчностью (как у Гегеля или Дильтея), она не может «откатиться» назад, поскольку её состояния необратимы.

Выводы и значение текста

1. Соматология (наука о теле) и психология (наука о психике) должны различаться, но их связь необходимо понимать через феноменологический анализ.

2. Ощущения играют двойную роль: они принадлежат и телу, и сознанию, но не сводятся друг к другу.

3. Психология не может быть чисто естественной наукой, поскольку её предмет — сознание — требует особого, феноменологического метода.

4. Критика психофизического параллелизма: психика не может быть полностью объяснена через физиологию, так как обладает собственной темпоральностью и развитием.

Важно: этот параграф важен для понимания феноменологического подхода Гуссерля и его влияния на последующую философию (например, Мерло-Понти, который развил идеи телесности).

§4. «Сообщества» с точки зрения естествознания

Исходя прежде всего из материального мира, в котором находится живой организм, и далее следуя последовательности уровней обоснованного опыта, мы определили исходные области для ряда соответствующих уровней опыта. Феноменологическое прояснение апперцепций и основных видов объективностей, конституирующихся в них, даёт радикальное понимание специфического смысла соответствующих наук. Мы могли бы продолжить расширять последовательность уровней, но без особой пользы для себя.

Если психические объекты связаны друг с другом, объединены в ассоциации, сообщества различных уровней, это не создаёт новых объективностей в отношении их фундамента в изначальной природе. Ибо здесь не возникает новая психика как психика высшего уровня, надстроенная над совокупностью живых организмов и их психик, не возникает единая связь сознания, на основе которой могла бы конституироваться новая реальность — реальность коллективной психики.

С точки зрения естествознания, здесь имеется множество отдельных людей, каждый со своим сознанием, своей психикой и своим «Я». В психофизической взаимосвязи, которая становится возможной благодаря материальным взаимодействиям живых организмов, в индивидуальных психиках возникают акты, интенционально направленные на нечто психически внешнее. Однако здесь проявляются лишь новые состояния отдельных психик.

Это не отличается от того, когда множество материальных вещей образует относительно замкнутую систему взаимодействий и тем самым создаёт материальные системы, которые, возможно, следует рассматривать как материальные единства. Принципиально новой науки при этом не возникает.

Другой вопрос — могли бы мы (и имели ли бы право) сказать нечто подобное, если бы элементами этих единств были не психики, а духовные личности. Но для нас сейчас не существует духов (умов, Geister). Мы находимся в рамках естествознания, определённого универсумом тех реальностей, которые либо сами являются материальной природой, либо основаны в материальной природе.

Объяснение сложных моментов и философские параллели

1. «Апперцепции и конституирующиеся объективности»

· Гуссерль использует термин «апперцепция» (восприятие, включающее осмысление) в кантианском ключе: это не просто восприятие, но и его интерпретация сознанием.

· «Конституирование объективностей» — процесс, в котором сознание формирует устойчивые смысловые структуры (например, представление о «сообществе»).

· Сравните с Кантом: у него апперцепция — это единство самосознания, делающее возможным синтез опыта. Гуссерль идёт дальше, исследуя, как конституируются сами объекты опыта.

2. «Нет коллективной психики»

· Гуссерль отвергает идею «сверхиндивидуальной души» (как у Гегеля, где есть «Мировой Дух»). Для него сообщество — лишь взаимодействие отдельных сознаний, но не новая онтологическая реальность.

· Контраст с Дюркгеймом, который вводит понятие «коллективного сознания» как самостоятельной силы.

3. «Материальные системы vs. духовные единства»

· Гуссерль проводит аналогию между физическими системами (например, атомы в молекуле) и сообществами людей: и те, и другие — лишь совокупности, а не новые сущности.

· Но он оставляет вопрос открытым: а если рассматривать людей как духовные существа? Здесь возможен переход к персонализму (Мунье, Шелер), где личность — не просто «психика», а духовное «Я».

4. «Мы находимся в рамках естествознания»

· Гуссерль подчёркивает, что пока мы ограничиваемся натуралистической установкой (мир как природа). Позже в «Кризисе европейских наук» он покажет, что эта установка недостаточна и нужен возврат к жизненному миру (Lebenswelt).

Ключевые философские отсылки

· Кант — апперцепция и синтез опыта.

· Гегель — критика идеи «Мирового Духа» как сверхиндивидуального субъекта.

· Дюркгейм — противоположный взгляд на коллективное сознание.

· Шелер — персонализм и духовная личность.

Важно: этот параграф показывает, как Гуссерль редуцирует социальные феномены к индивидуальным сознаниям, отрицая самостоятельное бытие «сообщества». Позже, в работах об интерсубъективности, он усложнит эту позицию.

Библиографический обзор для углублённого изучения.

Данная глава «Идей III» закладывает фундамент региональной онтологии, различая материальную вещь (Ding), живое тело (Leib) и психику (Seele) как три фундаментальные категории реальности, конституируемые в соответствующих типах опыта. Для углублённого изучения необходимо обратиться к текстам самого Гуссерля, где эти различения впервые разрабатываются, а также к исследованиям, реконструирующим генезис и систематическое значение этих понятий.

1. Первоисточники: от «Идей II» к «Идеям III».

Ключевым текстом для понимания первой главы являются «Идеи II» (Hua IV), где Гуссерль впервые детально разрабатывает конституцию материальной природы, живой телесности (Leib) и психики. Именно на «феноменолого-кинетический метод», установленный в «Идеях II», Гуссерль прямо ссылается в начале «Идей III». Без анализа «Идей II» различение Leib/Körper и учение о локализации ощущений остаются недостаточно прояснёнными. Русскоязычному читателю следует ориентироваться на существующий перевод «Идей II» (под ред. А. В. Гулыги), однако для точной работы с терминологией необходим немецкий оригинал Hua IV.

«Идеи I» (Hua III/1) дают необходимый методологический аппарат — понятия ноэзиса/ноэмы, эпохé и естественной установки — без которого региональный анализ «Идей III» не может быть адекватно понят. Особенно важны §§ 103–116 о пассивном синтезе, хотя их значение раскрывается скорее для последующих глав.

2. Ключевые исследования по феноменологии телесности.

Центральная проблема первой главы — различение живого тела (Leib) и материального тела (Körper) — стала предметом обширной вторичной литературы. Фундаментальным исследованием является работа D. Zahavi, «Husserl's Phenomenology» (2003), где проблема телесности рассматривается в контексте конститутивной феноменологии и ясно показана связь между анализом Leib в «Идеях II–III» и позднейшими разработками интерсубъективности. Zahavi помогает понять, почему Leib не является просто «объектом среди объектов», но выполняет роль «нулевой точки» ориентации и органа воли.

Более специальное исследование — статья A. Al-Saji, «Bodies and sensings: On the uses of Husserlian phenomenology for feminist theory» (Continental Philosophy Review, 2010) — хотя и написана с феминистских позиций, содержит точный разбор гуссерлевского анализа осязания в «Идеях II» и его отношения к различению Leib/Körper. Al-Saji показывает, как двойная функция тактильных ощущений (конституирование внешнего объекта и локализация в теле) создаёт основу для понимания телесности как «активно-пассивного» измерения опыта.

Для понимания проблемы кинестезии и её роли в конституировании пространственности необходимо обратиться к современным исследованиям, реконструирующим гуссерлевскую теорию движения. Статья в Husserl Studies (2026), «From Bodiless Kinesthesia to "Inner-Body"», детально анализирует напряжение в гуссерлевском понимании кинестезии: между спонтанностью трансцендентальной субъективности и «не-Я» (Nicht-Ich) тела. Автор показывает, что различение «внутреннего» и «внешнего» тела не совпадает с различением Leib/Körper и вводит важный нюанс в понимание конститутивной иерархии ощущений.

3. Проблема регионов реальности в контексте теории науки.

Для понимания того, почему различение трёх регионов имеет не только описательное, но и фундаментальное значение для классификации наук, полезна работа T. Klein, «"Essences and experts": Husserl's view of the foundations of the sciences» (1996). Klein прямо указывает, что первая глава «Идей III» посвящена проблемам «различных регионов реальности» и что Гуссерль стремится обосновать различие между вещью, живым телом и психикой через феноменологический анализ конституирования. Klein также проясняет связь между региональной онтологией и критикой натурализма: науки о природе, соматология и психология получают свои границы не из эмпирической практики, а из априорных структур соответствующих регионов.

P. Reynaert, «Husserl's Phenomenology of Animate Being and the Critique of Naturalism» (Phänomenologische Forschungen, 2000) — важное исследование, специально посвящённое проблеме живого организма (animate being) как региона. Reynaert показывает, что гуссерлевская критика натуралистического отождествления человека с психофизической реальностью связана с выделением трёх базовых онтологических категорий: материальной природы, живого существа и духа. Это непосредственно относится к §2–3 первой главы, где Гуссерль разграничивает соматологию и психологию.

4. Leib и Körper: история различения и его философский контекст

Хотя различение Leib/Körper обычно приписывается Гуссерлю, современные исследователи указывают на сложность его генезиса. В частности, в статье, доступной на PhilPapers, отмечается, что «реальная феноменология различения Leib и Körper не мыслима без вклада Шелера». Это не умаляет значения Гуссерля, но указывает на необходимость учитывать полемический контекст: различение формировалось в диалоге с Шелером и в критике картезианского дуализма. Для русскоязычного читателя полезен обзор в статье «Феноменология телесного опыта» (журнал РГГУ), где кратко, но точно реконструируется гуссерлевское различение на примере касания одной рукой другой: одновременное переживание Leib (ощущение прикосновения) и восприятие Körper (объект, которого касаются).

5. Что остаётся за пределами первого круга чтения

Для первой главы «Идей III» не требуется обращения к поздним работам Гуссерля («Кризис», «Опыт и суждение»), поскольку проблема здесь ставится в статической, а не генетической перспективе. Однако для понимания того, как учение о регионах трансформируется в поздней феноменологии, полезны соответствующие главы в D. Zahavi и в Bernet/Kern/Marbach, «An Introduction to Husserlian Phenomenology» (1993).

Практическая рекомендация: начинать углублённое изучение главы следует с §§ 1–3 «Идей II» (Hua IV) и соответствующих разделов «Идей I» о ноэзисе/ноэме, затем обратиться к Klein (1996) для систематического контекста и к Al-Saji (2010) или статье в Husserl Studies (2026) для детального анализа телесности и кинестезии.

Глава вторая. Отношения между психологией и феноменологией.

§5. Отношение феноменологии к наукам

Теперь мы хотим обратить особое внимание на отношения между психологией и феноменологией. Все анализы этого раздела сами по себе были феноменологическими и не могли быть истолкованы как эмпирически-научные, даже если они исходили из реального опыта. Единичный факт опыта — например, какого-то «восприятия», «апперцепции» и т. п. — рассматривался исключительно как пример; мы сразу же переходили к эйдетической установке и исследовали то, что принадлежит к сущности, к возможностям, заключённым в сущности определённых апперцепций: возможность перехода в ряды интуиций, ряды переживаний, благодаря чему они однозначно исполняются, и возможность экспликации их смысла, то есть смысла интендированного, переживаемого как такового, а вместе с ним и смысла соответствующих объективностей.

Феноменологические анализы, представленные в виде фрагментов интуитивного эйдетического анализа, с одной стороны, демонстрировали метод и тип искомых результатов; с другой стороны, они служили для извлечения из первоисточников сущности реальностных категорий — материи, живого организма, психики и психического Я, категорий, которые основываются друг на друге, и тем самым для постижения изначального смысла соответствующих наук, который этим определяется.

В то же время благодаря этим анализам — которые, если необходимо, могут быть ещё более развиты в том же направлении — выполняются (или могут быть дополнительно выполнены) все предпосылки для определения фундаментальных характеристик метода этих наук и для интуитивного понимания того, насколько, например, метод физического естествознания и психологический метод могут быть параллельны и в какой степени они должны быть принципиально различными.

Нормы, которые здесь изначально возникают, нельзя игнорировать, не внося путаницу в ход науки и не уводя её в ложные постановки проблем и ошибочные способы опыта. Не то, что называет себя «современной наукой», и не те, кто именует себя «экспертами», определяют метод; скорее, сущность объектов и соответствующая сущность возможного опыта объектов данной категории (то есть априори феноменологической конституции) предписывают всё фундаментальное в методе. И характерно для гениального эксперта, что он схватывает эту сущность интуитивно (даже если и не доводит её философским образом до уровня строгих понятий и сформулированных норм) и ориентирует частные проблемы и частные методы в соответствии с ней.

Все открытия и изобретения экспертов движутся в рамках абсолютно непреодолимого априори, которое можно извлечь не из их учений, а только из феноменологической интуиции. Однако научное постижение этого — особая задача философии, а не самих догматических наук.

Конечно, то, что нормативно определяет метод в целом, является темой общей ноэтики, которая выходит за пределы всех категорий объективностей и конститутивных интуиций. Но мы ещё не обладаем ею. Она станет возможной только после того, как общая феноменологическая эйдетическая теория познания будет достаточно разработана в отношении интуиции и специфического мышления. Но даже без завершённой ноэтики ясно следующее: метод каждой науки должен определяться родом изначально дающей интуиции или основным родом изначального схватывания, существенно принадлежащим к категории объекта, с которой она связана (возможно, наряду с другими науками).

Общеизвестно, что всё познание природы имеет свой конечный источник в опыте, или, конкретнее: что всё научное обоснование в конечном счёте покоится на актах опыта (на акте, который изначально даёт природную объективность). И если мы принимаем это как верное (а мы должны это сделать), то очевидно, что методологические нормы, которые опыт извлекает из себя и которые очевидно обоснованы в своей сущности, должны быть определяющими для естественнонаучного метода.

То же самое, естественно, должно относиться ко всем наукам вообще: во всех них обоснование необходимо приводит в конечном счёте за сферу мышления к интуиции и, наконец, к изначально дающей интуиции, которая может не быть опытом только в том случае, если её объективности отличны от опытных объективностей (реальностей сферы природы).

Мы, конечно, уже установили, что различным категориям объектов должны соответствовать существенно различные конститутивные апперцепции, а значит, и основные формы изначально дающих актов.

Объяснение сложных моментов и ссылки на других философов

1. Эйдетическая установка (eidetic attitude) — переход от фактуального к сущностному рассмотрению, характерный для феноменологии Гуссерля. Это восходит к платоновскому различию между миром явлений и миром идей (эйдосов).

2. Конститутивные апперцепции — процессы, благодаря которым сознание конституирует (создаёт смысл) объектов. Связано с кантовским понятием «апперцепции», но у Гуссерля это активный синтез смысла в потоке переживаний.

3. Ноэтика (noetics) — у Гуссерля это учение о познании, восходящее к Аристотелю (νοῦς — ум, разум). Здесь подчёркивается, что метод науки зависит не от произвола учёных, а от априорных структур сознания.

4. Параллель с Кантом: Гуссерль, как и Кант, утверждает, что метод науки определяется не эмпирией, а априорными условиями познания. Однако если у Канта это трансцендентальные формы рассудка, то у Гуссерля — феноменологические структуры интенциональности.

5. Критика «современной науки» напоминает критику позитивизма у Гуссерля в «Кризисе европейских наук»: наука забывает свои изначальные основания в жизненном мире.

6. Изначально дающая интуиция (originarily bestowing intuition) — ключевое понятие: объект дан сознанию не опосредованно (через знаки или умозаключения), а непосредственно, в своей явленности. Это связано с гуссерлевским лозунгом «Назад к самим вещам!».

Важно: Гуссерль здесь утверждает примат феноменологии над эмпирическими науками: только через анализ сознания можно понять их истинные методы и избежать методологических ошибок.