Kitobni o'qish: «Боль прошлого. Понимание и исцеление психологической травмы»

The Unexpected Gift of Trauma: The Path to Posttraumatic Growth

by Edith Shiro

Copyright © 2023 by Edith Shiro

Published by arrangement with Harvest, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Иванова А.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

Мир может быть пугающим местом

Травма всегда была частью человеческого опыта.

Не нужно далеко ходить, чтобы увидеть страдания в мировом масштабе: достаточно включить новости, где вам покажут геноцид, преступления на почве ненависти, террористические атаки, войны и стихийные бедствия. Согласно статистике, болезненный опыт живет в наших собственных домах: каждый пятый ребенок подвергается растлению; каждый четвертый – растет с родителем-алкоголиком; каждая четвертая женщина подвергалась физическому насилию со стороны романтического партнера.

Заголовки газет пестрят новостями о микроагрессии, связанной с расовым неравенством, религиозной нетерпимостью и полом. Страх и беспорядки на улицах создают раскол внутри общин, а возросшая жестокость со стороны полиции, рост числа самоубийств и случаев домашнего насилия только подливают масла в огонь. И как будто нам этого мало, чтобы поставить под сомнение безопасность мира, в котором мы живем, – пришел вирус COVID-19, всемирная пандемия, перевернувшая все с ног на голову и оставившая людей с чувством страха и одиночества.

И неудивительно. Многие потеряли работу, в то время как работа других подвергала их риску заболеть или умереть. Распорядок дня перестал иметь какое-либо значение, люди задались вопросом, вернется ли все когда-нибудь в нормальное русло. Миллионы людей на некоторое время были изолированы от семьи и друзей, что лишь усугубляло их страдания. Пандемия затронула глубоко укоренившиеся коллективные раны одиночества. А коллективная травма – это наша тихая, непризнанная эпидемия.

Все вышеперечисленное является травмой. Как бы нам ни хотелось, чтобы было иначе, но травма неизбежна, благодаря ей мы чувствуем себя живыми, это часть жизни. Это чувство, возникающее в результате некоего события, ощущение, будто мир рухнул и теперь представляет собой опасное, непредсказуемое место, а в конце пресловутого туннеля нет никакого света. Все, что мы считали правдой, больше не имеет смысла, и мы остаемся с изнуряющим чувством безнадежности и растерянности, и часто мы обзаводимся проблемами физического и психического здоровья, которые остаются с нами до конца жизни. Неудивительно, что люди хотят знать, как избежать травмы или, по крайней мере, быстро оправиться от боли. Они хотят знать, как развить в себе жизнестойкость, чтобы как можно быстрее вернуться к жизни, которая у них была до трагедии; им хочется понять, как оградить себя и тех, кого они любят, от будущих страданий. Позже в книге я расскажу о том, почему жизнестойкость может стать препятствием на пути посттравматического роста.

Если травма действительно разрушает наши глубочайшие представления о мире и нашем месте в нем, можно ли вообще вырасти на такой почве? Действительно ли травма может стать катализатором положительных изменений? И как так выходит, что некоторые люди могут пережить ужасный опыт и годами страдать от боли, едва ли способные функционировать, в то время как другие, пережившие то же самое травмирующее событие, не только преодолеют его, но и даже сделают свою жизнь лучше – не вопреки своему опыту, а благодаря ему? В этом парадокс травмы: она обладает как способностью разрушать, так и способностью трансформировать.

Этот парадокс и подпитал мое желание работать клиническим психологом, которым я являюсь уже больше 20 лет. Кому-то может показаться неуважительным или даже неверным настаивать на том, что рост и трансформация могут возникнуть из ужасающей трагедии. И все же это возможно. Я вновь и вновь становлюсь свидетелем подобного опыта, работая с людьми, которые пострадали от неудачной любви и потери близких, домашнего насилия и катастрофических заболеваний; я наблюдала этот эффект в сообществах, переживших худший опыт: пытки, разрушительные последствия войн, глобальные пандемии, безжалостный расизм, насилие и серьезные разрушения в результате стихийных бедствий. И я знала, что травма так работает, задолго до того, как стала клиническим психологом.

Личная заинтересованность: мой интерес к травме длиною в жизнь

Мое увлечение вопросами травмы началось еще в детстве и носит глубоко личный характер. Каждое поколение моей семьи с обеих сторон сильно пострадало от травм. Мои бабушка с дедушкой пережили холокост и были единственными членами своих семей, выбравшимися живыми из нацистских лагерей смерти. Я также внучка сирийских беженцев, которые покинули родную страну и прошли пешком от Алеппо до Израиля с шестью маленькими детьми. Моя бабушка тогда была беременна и родила в горах при Блудане, у нее не было другого выбора, кроме как продолжать путь дальше. Я дочь еврейских иммигрантов, которые бежали от политических, религиозных и социальных преследований и добрались до Южной Америки. Я стала одной из немногих евреек в Венесуэле, а позже иммигранткой из латиноамериканского меньшинства, приехавшей на учебу и работу в Соединенные Штаты. Я на собственном опыте испытала влияние миграции и многонациональных условий. Я знаю, каково это – подвергаться дискриминации в своем собственном районе и городе. Это тоже травмирует.

Опыт моих бабушки и дедушки по материнской линии, которых я с детства ласково называла Наной и Лалу, сыграл особую роль в моем интересе к сложностям травмы и в конечном счете дал дорогу моим исследованиям и клинической практике. Нана и Лалу родились в Трансильвании (сейчас – Румыния). Нана была единственным ребенком в бедной семье и жила в городе Орадя. Ее отец был игроком, а мать пыталась свести концы с концами, занимаясь шитьем и перебиваясь случайными заработками. Нана чувствовала себя ужасно одинокой и находила утешение в чтении книг, музыке и рисовании. Во время войны Нану и ее родителей перевезли в Освенцим, где быстро разлучили. Больше она их не видела.

Нана сильно страдала в концентрационных лагерях, подвергаясь ужасающим издевательствам со стороны надзирателей. В конце концов ей удалось сбежать, и она пешком добралась до общины, в которой обосновалось несколько выживших. Там она познакомилась с моим дедушкой и родила мою мать.

Лалу вырос в деревне Красна. Его семья была более финансово стабильной: отец был лидером еврейской общины в деревне, и Лалу запомнил детство как относительно счастливое и беззаботное время, наполненное множеством приключений и хорошими друзьями. Конечно, все изменилось, когда пришли солдаты и забрали их в концентрационные лагеря. Лалу – единственный из своей семьи, кто пережил ту бойню.

Коммунизм и непрекращающиеся преследования евреев вынудили Нану и Лалу бежать из Румынии вместе со своими двумя дочерьми и в конце концов перебраться в Венесуэлу, где они присоединились к одному из своих членов семьи. Семья моего отца тем временем покинула Израиль и также иммигрировала в Венесуэлу. Именно там встретились мои мать и отец, там же родилась я, второе поколение в семье, пережившей холокост, и дочь сирийского беженца.

Проведя все детство среди иммигрантов в Венесуэле, я знала людей, которые, казалось, застряли в собственной травме. Некоторые так и остались оцепеневшими, отключенными от реальности, едва способными функционировать. Другие держались молодцом внешне, но внутри себя боролись с глубокой депрессией, которая изматывала их. Среди последних оказалась моя бабушка.

Внешне Нана была красива. Статная, владеющая собой женщина с блестящим, творческим умом, она говорила на нескольких языках, проводила бо́льшую часть своего времени за работой, писательством и чтением и любила готовить вкусные блюда для всей семьи. Однако внутри себя она страдала. Нана часто рассказывала о войне, о боли и страхе, которые она испытала, об ужасе от того, что стала свидетелем расстрела членов семьи, о том, как ей невероятно повезло оказаться на верном пути и спастись, и все это я слушала, прихлебывая суп с шариками из мацы, который она с такой любовью готовила. Несмотря на то что я всегда чувствовала ее любовь ко мне – она была удивительной бабушкой, – я также часто чувствовала и ее печаль, не всегда понимая, откуда она берется. Болезненные напоминания о ее прошлом, которые Нана переживала в своем сознании и рассказанных ею историях, мешали ей по-настоящему наслаждаться жизнью. К сожалению, она умерла в довольно молодом возрасте.

В нашей общине были и другие люди, полные решимости двигаться дальше и не зацикливаться на прошлом, они хотели добиться успеха, несмотря на все, через что им пришлось пройти. Чем больше я слушала их истории, тем больше их травматические реакции обретали для меня смысл: одни с трудом пережили зверства войны, в то время как другие изо всех сил пытались приспособиться после вынужденного отъезда.

Однако была еще одна группа людей, которая очаровывала меня: те, кто наслаждался счастьем и благополучием, хотя эти чувства, казалось бы, противоречили их ужасному прошлому. Мой дедушка был одним из таких людей. Честно говоря, для меня он олицетворял то, что впоследствии я назвала посттравматическим ростом.

Мне нравилось бывать рядом с Лалу. Всем нравилось его общество. Его радость была заразительной. Он всегда был готов изучать новые места и идеи. Он любил путешествовать и часто рассказывал нам истории о своих приключениях. Лалу глубоко ценил свою семью и сообщество, и ему доставляло огромное удовольствие заботиться о других людях, которые испытывали трудности. Он научил нас быть благодарными за те мелочи, которые у нас есть, и никогда ничего не принимать как должное.

Впрочем, Лалу не всегда был таким радостным. Мама рассказывала мне, что после войны ему пришлось довольно трудно. Как и другие, он многое потерял и безмерно страдал от этого. На пару лет он впал в глубокую депрессию, но после в нем что-то переключилось.

Он сделал запись об этом в дневниках, которые вел:

«Как и миллионы других людей, я узнал, что жизнь и смерть идут рука об руку. Есть старая песня, в которой рассказывается о крестьянине, повстречавшем таинственного человека верхом на лошади, который отдал ему приказ: „Ты должен добиться своего“. Всю свою жизнь я слышал внутренний голос, который диктовал мне, что „я должен добиться своего“. В моей жизни и в жизни тех, кто пережил ужасную Вторую мировую войну, нам множество раз приходилось повторять этот внутренний приказ, часто через силу. На протяжении всей моей жизни таинственный человек верхом на лошади был моим жизненным инстинктом и импульсом, который заставлял меня чувствовать, куда идти дальше. Я слышал, как его голос шепчет мне на ухо: „Борись и иди дальше“. Даже в самые трудные моменты, когда я был голоден, замерзал, был болен и подвергался преследованиям, я все равно слышал, как он говорит мне: „Ты должен бороться, ты должен добиться своего…“»

Конечно, у Лалу случались моменты грусти, он вспоминал о том, через что он и его семья прошли во время холокоста. Он никогда не забывал об этом и не преуменьшал страданий других людей. Но в какой-то момент Лалу принял решение оставить прошлое в прошлом и двигаться вперед, зная, что он «должен бороться», должен «добиться своего», если не ради себя, то ради своей семьи и своего сообщества. В какой-то момент он спросил себя: «Добился ли я своего?» В своем дневнике Лалу написал следующее: «Ответ не стоит того, чтобы над ним долго размышлять и философствовать». Он дописал: «Сейчас я смотрю на свою семью: жену, дочерей, их мужей, на внуков, – и ответ очевиден: борьба того стоила… Да, я действительно добился своего».

Он мог говорить о своих чувствах и о прошлом – часто с философской или культурной точки зрения, – не позволяя при этом случившемуся вторгаться в настоящее. Лалу решил полностью принять настоящее, с любопытством и благодарностью: он и правда был благодарен за все, что у него было, за то, что он жив, за то, что ему дали второй шанс.

Для меня Лалу стал источником вдохновения, всегда поощряя нас держать открытыми глаза и сердца в ожидании новых приключений, идей и полноты жизни. Лалу был не только свободен от страданий своего прошлого, он сделал шаг за его пределы.

В нашей общине было много таких же, как Лалу, которые верили, что их опыт придает их жизни больше смысла и цели и помогает им стать мудрее и добрее к другим членам общества. Были те, кто просто радовался жизни и был полон решимости добиться успеха, несмотря на то, через что им пришлось пройти. Было много и таких, как Нана, которые остались привязаны к своей боли и прошлому опыту. Все это завораживало меня.

Я хотела узнать, что удерживало одних в плену их травм, почему других едва затронуло, а третьи не только исцелились, но и преобразились.

Мое любопытство к человеческому опыту в конечном счете привело меня к получению докторской степени по клинической психологии с акцентом на травму и в особенности посттравматический рост. Хотя мне посчастливилось учиться у блестящих умов, чьи исследования в области посттравматического роста (ПТР) послужили основой для моих собственных изысканий. Большинство психологических исследований в этой области всегда были сосредоточены почти исключительно на негативных последствиях травмы, упуская из виду ее положительное влияние на нашу жизнь. Некоторые исследователи полагают, что рост, о котором люди сообщают после травмы, – это лишь их субъективное восприятие, что это не более, чем иллюзия или временное ощущение.

Я с этим не согласна. Мои исследования и клиническая работа подтверждают наблюдения из детства: возможность роста – не иллюзия, она реальна и поддается количественной оценке. Я помогла сотням людей, семей и сообществ излечиться от травм и преодолеть их, некоторые из моих пациентов столкнулись с невообразимыми трудностями. Сама идея роста может показаться чем-то за гранью возможного – и все же это происходит повсеместно. Я не хочу преуменьшать физические, умственные и эмоциональные затраты, необходимые для подобной работы над собой, и в то же время я знаю, что это возможно, если люди полностью отдадутся этому процессу.

Как мы реагируем на травму

Не каждый достигает посттравматического роста, и не каждый желает его достичь. За годы работы в этой области я пришла к пониманию того, что мало людей знает о существовании ПТР и даже о возможности роста после травмы – это один из примеров ложного представления о травме, которое я бы хотела изменить при помощи этой книги.

На протяжении всей книги я буду делиться вдохновляющими историями из жизни своих пациентов, а также известных общественных деятелей, чтобы проиллюстрировать путь от страданий к исцелению. Однако, чтобы защитить их частную жизнь, я изменила имена своих пациентов и некоторые характеристики в их историях.

Большинство людей, получивших травму, обычно реагируют одним из трех способов: они либо застревают в травме, либо приходят в норму (состояние до травмы), либо преодолевают ее.

Застревание в травме

Некоторые люди испытывают сильные страдания еще долго после самого травматического переживания. Они замирают из-за боли и потерь, не могут восстановиться и даже вернуться к какому-то подобию жизни, которую вели до травмы. Они парализованы тем, что потеряли, и болью, которую продолжают испытывать, а также могут чувствовать себя подавленно и не иметь ресурсов, чтобы восстановиться.

В клиническом опыте мы называем это ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство), и оно может длиться много лет. Это может случиться в результате любого травмирующего события и в качестве реакции на него, ПТСР затрагивает все социально-экономические уровни, этнические группы и культуры. За последние десятилетия наша культурная осведомленность о ПТСР резко возросла, и часто это первое, что приходит на ум, когда люди слышат о травме.

Приведу в пример Марию: она выросла в Доминиканской Республике, и, когда ей было всего девять лет, отец, будучи в пьяном виде, отдал ее насильнику. Чудовищное обращение с девочкой прикрывалось тем, что этот человек считался «колдуном». Вред, который она получила от рук этого мужчины, чуть не убил ее. Каким-то образом Марии удалось сбежать, но ее парализовал страх. Она не могла ходить в школу, не могла общаться со своими родителями и доверять им и не раз думала о самоубийстве.

В течение многих лет Мария оставалась в состоянии посттравматического стрессового расстройства, не могла вступать в любовные физические отношения, а уж тем более получать от них удовольствие. В книге я подробнее расскажу о том пути, который прошла Мария.

Возвращение к норме

Некоторые люди более жизнестойкие, в их распоряжении гораздо больше ресурсов, например поддержка семьи, способность регулировать свои эмоции, духовность, а также определенные личностные черты – все это позволяет им вернуться к своей прежней жизни или, по крайней мере, приспособиться к теперешней, сделав ее похожей на ту, которая у них была до травмы. Да, она никогда уже не будет прежней, но их жизнь становится достаточно хорошей, и такие люди чувствуют себя довольно комфортно. Бо́льшая часть современных исследований, посвященных травмам, сосредоточена именно на этой группе, демонстрируя на ней процессы исцеления и восстановления. И в некотором смысле они правы.

Жизнестойкость позволяет людям пережить шторм и остаться невредимыми. Они прошли через войну, пережили жестокое обращение, чувствовали, что жизнь разрушена до основания, они пережили развод или смерть любимого человека – любое травмирующее событие – и все же нашли в себе мужество, силу и гибкость, чтобы жить дальше, несмотря на то, через что им пришлось пройти. Жизнестойкие люди часто являются весьма успешными членами общества, которые стремятся проявить себя. Они могут страдать от начальной стадии депрессии, тревоги, испытывать эмоциональные откаты, их могут посещать травмирующие воспоминания, но они все равно преуспевают в жизни.

Моя пациентка Миранда – само воплощение жизнестойкости. Несмотря на то что она так и не смогла оправиться от сильного горя, которое испытала после смерти любимой матери, она не позволила ему преградить ей путь к жизни, которую она себе создала. Уверенно и сосредоточенно Миранда бралась за все, что попадалось ей на пути. Она стала уважаемым врачом, оставаясь при этом женой и матерью четверых детей. Сильная, выносливая и легко приспосабливающаяся, она смогла прийти в себя и двигаться вперед. И, как большинство жизнестойких людей, она довольна созданной ею жизнью и не видит причин ее разрушать.

Некоторые психологи полагают, что любой, у кого не развилось ПТСР или не проявились классические признаки стресса, просто отрицает свою боль, используя определенные защитные механизмы, чтобы вытеснить ее из своего сознания.

Иногда такое и правда происходит, но возможно, что такие люди, как Миранда, понимают, как справляться с чрезвычайно сложными задачами, не застывая от изнуряющей боли.

Преодоление травмы

Эти люди завораживают меня больше других, такие, как мой дедушка, которые стремятся выйти за рамки того, чем жили раньше, преодолеть свою травму и перейти к посттравматическому росту. Они рассматривают травмы и невзгоды как возможности для трансформации, мудрости и роста. Они осмысливают то, что с ними произошло, и приходят в себя после этого, и их жизнь обогащается благодаря этому опыту. Эти люди не просто выживают: каждый из них выходит с новым пониманием жизни, более глубокой связью с сообществом и бо́льшим осознанием своего божественного предназначения. Такое перерождение часто порождает новое стремление стать полезным обществу и делиться своей мудростью с другими.

В новостях полно «героев повседневной жизни», которые пережили жестокое обращение в детстве, крайнюю нищету или насилие в семье. Такие люди, как Опра Уинфри, Фрида Кало, Леди Гага, дирижер оркестра Густаво Дудамель, Нельсон Мандела и активистка Малала Юсуфзай решились назвать, залечить свое травмирующее прошлое и интегрировать его в текущую реальность, а также использовать свою известность, чтобы облегчить чужие страдания.

Я могу привести бесчисленное множество примеров своих пациентов, которые смогли перейти от изнуряющего ПТСР к свободе посттравматического роста. В Алехандро, подростка, чью историю я расскажу на страницах этой книги, несколько раз стреляли – в средней школе, где он учился, мальчик открыл стрельбу. Вы можете себе представить, что, выжив в перестрелке, Алехандро перенес ужасные эмоциональные и физические страдания. С годами он стал понимать, что его опыт – каким бы ужасным он ни был – дал ему цель в жизни, а также силу и чувство сострадания. Он все время говорит мне, что знает, что выжил не просто так, что у Бога на него есть свои планы. Алехандро начал рассказывать другим подросткам о том, через что ему пришлось пройти, делиться тем, чему научился, и поклялся приносить обществу пользу.

Я не утверждаю, что каждый, кто пережил травму, четко вписывается в какой-то из этих трех вариантов.

Я также не утверждаю, что посттравматический рост является чем-то само собой разумеющимся, дает быстрый результат и работает строго линейно.

Травма – сложная штука.

Путь к посттравматическому росту не прост. Он требует ежедневного осознанного намерения выйти за рамки травмирующего события или ситуации, не отвергая и не преуменьшая те трудности, с которыми мы сталкиваемся.

Три возможных исхода

Однако, чтобы ступить на путь ПТР, необходимо знать, что трансформация возможна, что ее нельзя торопить и есть способ ее достичь.

Исследования давно показали, что посттравматический рост возможен, но до сих пор никто не показывал точную дорогу к нему.

Я написала эту книгу не только для того, чтобы рассказать о посттравматическом росте, но также для того, чтобы предложить вам пятиэтапную модель, в рамках которой я обрисовала четкий путь ПТР – эта модель успешно показала себя на личностном, культурном и системном уровнях.

Как работать с этой книгой

Я предлагаю вам прочитать эту книгу, на каком бы этапе посттравматического путешествия вы ни находились. Нет никаких временных рамок для завершения этой книги или прохождения этапов. Я надеюсь, книга пригодится вам прямо сейчас, даст вам то, что нужно в данный момент, и будет поддерживать вас на пути к исцелению. Поскольку не все знакомы с посттравматическим ростом, книга поможет поделиться знаниями с теми, кто вас поддерживает, потому что ваш наставник, психотерапевт или близкие друзья проходят этот путь с вами. Решите сами, как именно читать эту книгу.

В части 1 я даю определения некоторым фундаментальным понятиям, делюсь историей травмы и более конкретно рассказываю о том, что такое посттравматический рост и чем он не является как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Я также делюсь тем, что называю переменными факторами, которые обладают способностью либо стимулировать посттравматический рост, либо препятствовать ему, и привожу примеры различных способов, как травма может проявляться в повседневной жизни, а также рассказываю о той силе, которой она обладает, разрушая семьи, сообщества и целые культуры. Мы можем переживать травму, вызванную неблагоприятным детским опытом, историческими страданиями или межпоколенческой болью, о чем, возможно, даже не подозреваем. Посттравматический рост позволяет нам не только преодолеть личностную или коллективную травму, но и воспрепятствовать ее передаче следующему поколению.

Сама идея посттравматического роста, то есть извлечения пользы из болезненных переживаний, может показаться нелогичной, но за эти годы я стала свидетелем невероятного роста своих пациентов, прошедших через мою пятиэтапную модель. Этот подход помог людям и сообществам перейти от кризиса к росту. Я наблюдала этот рост у тех, кто пережил ужасы насилия, а также у тех, кто горевал из-за болезненного развода, несчастного случая, стыда от издевательств или смерти ребенка. Когда-то отчаявшиеся и встревоженные, эти люди обрели силу и уверенность в себе. Благодаря увиденному я верю, что травма может стать трамплином к трансформации, эмоциональному и духовному росту, что в наших страданиях заключена глубокая мудрость, которая ждет, что мы ее обнаружим.

В части 2 подробно представлена моя пятиэтапная модель. Вот ее краткий обзор.

1. Этап осознанности: радикальное принятие. На этом первом этапе вы признаете, что вам больно и у вас нет эмоциональных ресурсов, чтобы справиться с происходящим самостоятельно.

2. Этап пробуждения: безопасность и защита. Вы ищете помощь и поддержку в лице человека, которому можете доверять, а также безопасное пространство для себя.

3. Этап становления: новые личные истории. В вас зарождается любопытство узнать о других способах мышления и бытия, вы начинаете создавать новую историю своей жизни: кто вы есть и какие у вас возможности для того, чтобы стать тем, кем вы захотите.

4. Этап существования: интеграция. На этом этапе вы можете внедрить старые способы существования в новое восприятие себя и своей жизни. У вас получится насладиться вновь обретенным чувством идентичности.

5. Этап трансформации: мудрость и рост. Вы яснее видите цель в жизни, ваши отношения приобретают больше значимости, вы становитесь активным членом своего сообщества и начинаете помогать другим.

Я надеюсь, что, имея при себе путеводитель, вы сможете заметить, где застряли и что делать дальше, чтобы наконец-то испытать чувство обновления, перерождения и даже духовного пробуждения.

Мои пять этапов предоставят вам вокабуляр для того, чтобы распознать, определить, выразить и рассказать о процессе исцеления. Этапы служат для измерения прогресса и сводят к минимуму чувство безнадежности и отчаяния.

Представленная модель не только поможет любому, кто переживает травму, но также станет ориентиром в ПТР для их помощников: психотерапевтов, наставников, кураторов и даже членов семьи.

На каждом этапе я поделюсь конкретными инструментами и практиками, которые облегчают процесс исцеления и роста, и объясню внутренние и контекстуальные факторы, влияющие на положительный исход трансформации. Я также расскажу о препятствиях на этом пути, которые могут помешать росту или даже повторно травмировать нас, если мы не будем осторожны. И наконец, я поделюсь способами, при помощи которых можно сохранить эффект посттравматического роста.

Книга для нашего времени

Пятиэтапная модель разрабатывалась и дополнялась на протяжении многих лет, по мере того как я помогала своим пациентам увидеть, что по ту сторону травмы тоже есть жизнь. Это был бесценный инструмент в моей практике и подарок для моих пациентов, которые создали ту жизнь, в которую им самим не верилось.

Я убеждена: эта книга нужна людям прямо сейчас. В ней заключен не только способ преодолеть изнуряющий посттравматический стресс, но и четкий путь к трансформации.

Книга для тех, кто переживает острую или хроническую травму, кто верит (и боится), что никогда не сможет преодолеть ее. Она для тех, кто несет внутри себя межпоколенческую и историческую травму и задается вопросом, что можно сделать, чтобы она не повлияла на будущие поколения. Она для всех, кто хочет сделать все возможное, чтобы облегчить бремя других, она написана, чтобы напомнить о человечности и проложить дорогу в более добрый, здоровый и справедливый мир.

Часть I
Понимание посттравматического роста

Глава 1
Основы

Я не только верю, что травма излечима, я убежден в том, что процесс исцеления может стать катализатором пробуждения.

Питер А. Левин, доктор философии

В течение последних 30 лет я имела честь работать с людьми, семьями и сообществами, которые сильно пострадали от личных, культурных и системных травм. Я привожу многие из этих историй на страницах данной книги в качестве примера того, как травма проникает в нашу жизнь, жизнь наших семей и сообществ. Беженцы, спасающиеся от жестоких, репрессивных режимов; женщины и дети, подвергшиеся физическому, сексуальному или эмоциональному насилию; общины, переживающие последствия геноцида, текущего или исторического; жертвы стрельбы в школе и их семьи; а также сотни других людей, которые пытаются осмыслить тяжелые разводы, школьную травлю, самоубийства, несчастные случаи и преждевременные смерти, – все эти люди ищут способ исцелиться.

Для меня большая честь быть тем, кому они доверились, позволив стать свидетелем их боли и внимательно выслушать их истории. Работа, которую мы проводим вместе, направляет их на путь выздоровления и, кроме того, на путь роста и мудрости. Мне разбивает сердце каждая история о разрушенных жизнях, разлученных семьях, отчаянии и одиночестве, которые подрывают способность этих людей нормально функционировать. Но мою веру в крепость человеческого духа поддерживает каждая история об уязвимости, мужестве и решимости, которые собирают их воедино из осколков, помогают перейти из замешательства в ясное состояние ума. Моя работа вновь и вновь напоминает мне о том, что рост удивительным образом может происходить из невзгод.

Путь посттравматического роста непрост, но есть способы облегчить процесс. Я всегда надеюсь, что люди найдут терапевта, наставника, учителя, товарища – или даже место, группу или организацию, – где другие бы верили в возможность посттравматического роста и помогали бы к нему прийти.

Пятиступенчатую модель я создавала, вдохновленная теми, кто прошел этот путь до меня и стал первопроходцем в ранней работе над посттравматическим ростом (ПТР).

Модель возникла на базе моей клинической работы и того, чему я научилась, работая с бесчисленными пациентами, она продолжает дополняться моим духовным путешествием длиною в жизнь. Я думаю о ней как о пути, дорожной карте или базе, которая дает людям универсальный язык и структуру, которую они могут использовать для осмысления своей травмы, ее переработки и вырастания из нее.

На протяжении всей этой книги мы будем обсуждать, как модель описывает весь процесс исцеления с помощью уникального сочетания психодинамической психотерапии, нейробиологии и эпигенетики. Она использует холистический, или целостный, подход «разум – тело – дух», в центре которого находится как личность, так и коллектив. Метод основан на реляционном¹ и системном подходе – он межпоколенческий и зашит в культуру.

Ни одна дорога внутреннего роста не бывает прямой. Не существует такого понятия, как линейный подход, потому что в человеческих эмоциях и переживаниях нет ничего линейного и предсказуемого.

Нельзя аккуратно разложить наши переживания, чувства и реакции и распределить их по этапам. Каждое чувство, каждая мысль, каждая реакция уникальны, и каждый человек переживает их по-своему.

И все же я заметила, что со временем возникают закономерности, появляется общий язык, который выражает универсальность того, как люди сталкиваются со своими травмами и исцеляются от них, – это не перестает меня удивлять. Моя модель впитала в себя то, что я заметила, и может дать людям основу для понимания происходящих с ними процессов. Моя цель – предложить общий язык, который поможет нам осмыслить то, через что мы прошли.

Предыдущие модели ПТР

Концепция посттравматического роста существует гораздо дольше, чем мои – и не только – бесчисленные попытки изучить его. Мне помогли замечательные исследователи, клиницисты и наставники, которые работали в этой сфере до меня и чье понимание травмы и посттравматического роста повлияло на мое собственное, их модели исцеления проложили путь к разработанной мной системе.

Психологи и исследователи Ричард Тедески и Лоуренс Калхун, которые ввели термин «посттравматический рост», используют пятиэтапный процесс, который включает в себя: изучение травмы, проживание горя, обнаружение и раскрытие травмы, описание состояния и поиск миссии. Джудит Герман, автор книги «Травма и исцеление», использует четырехэтапный путь, который фокусируется на расширении индивидуальных возможностей: создание безопасного контейнера, воспоминание о травме и оплакивание прежнего «я», создание новой личности, восстановление сообщества. Стивен Джозеф в своей книге «Что нас не убивает» описывает шесть «указателей», которые могут облегчить посттравматический рост. К ним относятся: оценка ситуации; обретение надежды; повторное взращивание личности; замечание изменений, их оценка и привнесение в жизнь. Теория Ронни Янов-Бульмана о разрушенных базовых убеждениях – о которых я расскажу в последующих главах – также сыграла важную роль в моем понимании посттравматического роста. И наконец, под руководством и наставничеством Карла Ауэрбаха, доктора философии, профессора психологии из Университета Иешива, мы разработали первоначальную модель на основе работы с камбоджийскими беженцами². Модель продолжала развиваться и обрастать деталями на протяжении последних 25 лет, чтобы стать тем, чем является сегодня.

Каждая модель – это попытка создать основу, своего рода дорожную карту, по которой люди могут двигаться к исцелению и росту. В большинстве своем вышеописанные подходы исходят из индивидуалистической позиции, представляя теорию травмы на опыте одного человека; они рассматривают то, как травма мешает ему функционировать.

Мой подход выходит за рамки индивидуального и учитывает культуру, контекст и системный фокус. Моя модель также рассматривает исцеление через нейропсихологическую, межпоколенческую и духовную перспективу и смотрит на то, как оно проявляется в теле, разуме и нервной системе.

Пятиэтапная модель ПТР

Разработанная мною модель начинается с понимания того, что процесс роста требует готовности выйти за пределы своей зоны комфорта с осознанным вниманием и открытостью, чтобы приобрести мудрость и развитие.

Травма и посттравматический рост всегда связаны между собой, всегда контекстуальны. Это означает, что невозможно отделить человека и его опыт от его семьи, сообщества, культуры и наследия.

Мы получили травмы не в изоляции, поэтому и исцелиться, отгородившись от мира, невозможно.

Пережитое влияет на то, как мы видим себя, как относимся к другим, как смотрим на мир и свое место в нем. Коллективное ощущение того, что нет такого понятия, как личность, и все мы являемся частью большой группы, вплетено в саму ткань нашей жизни.

Во-вторых, модель опирается на данные нейронауки, в частности на работы по эпигенетике и нейропластичности, о которых мы подробно поговорим в главе 5. Нейронаука изучает, как наш мозг и нервная система обрабатывают не только неисцеленные детские травмы, но и те, что передались нам от предыдущих поколений. Развивающиеся исследования в области эпигенетики изменили наше представление о травме и подход к исцелению.

И наконец, в этой модели сильно развит компонент «разум – тело – сердце». Паломничества и экспедиции, в которых я побывала, традиции, которые изучила, и духовные учителя, у которых училась, – они открыли мне глаза и сердце на то, как все внутри нас взаимосвязано. У нас есть сила исцелить себя и тем самым исцелить свою семью, сообщества и защитить будущие поколения.

Техники медитации, методы работы с телом и разумом, энергетическая работа и другие практики, которым я научилась, показали мне, как тело обрабатывает останки былых травм, а также сколько мудрости кроется в нашей боли. Это научило меня тому, что мы больше, чем просто тело, разум и переживания. Мы – духовные существа, переживающие человеческий опыт.

Теоретические подходы к ПТР

Посттравматический рост

Пять этапов: дорога в новую реальность

Как же выглядит путь от страдания к росту? Как нам его пройти? Во-первых, помните, что процесс исцеления не линейный. Этапы данной модели идут друг за другом, но это не значит, что нужно проходить по этапу за раз, ставя галочки по мере прохождения. Вы можете почувствовать необходимость задержаться на одном этапе на некоторое время, а потом двигаться дальше. Возможно, во время выполнения работы на третьем этапе вам что-то придет в голову и нужно будет вернуться на второй этап, чтобы восстановить чувство безопасности или попросить о помощи. Возможно, вы готовы признать, что какая-то ситуация все же причинила вам боль, но не готовы сказать то же самое о другом травмирующем опыте.

Весь процесс начинается с радикального принятия, этапа, на котором вы признаете, что вам больно и у вас нет эмоциональных инструментов или физических сил, чтобы справиться с происходящим самостоятельно. Это момент капитуляции. Ваша самость («я») слаба и уязвима. Вам трудно общаться с другими людьми; вы чувствуете себя изолированными от семьи и друзей, растерянными и взвинченными. Мир хаотичный, враждебный и поломанный – он не реагирует на ваши крики о помощи.

Когда вы признаете, что жизнь разрушена, и готовы просить о помощи или способны ее принять, вы переходите ко второму этапу – безопасность и защита. На нем вы находите человека, которому можете доверять, безопасное место или ситуацию, в которой чувствуете себя защищенным, чтобы на время сбросить груз с плеч, не чувствуя стыд и вину, и выразить свои истинные чувства. Вы делаете это, замечая и понимая, что вы чувствуете, где именно носите эти чувства в теле, и заново налаживая с ними контакт.

Можно выражать их множеством способов: говорить, плакать, двигаться, танцевать, кричать, трястись – все, что запустит энергию. Вы почувствуете заботу о себе и станете испытывать меньше одиночества, мир укроет вас. Жизнь покажется не такой страшной. В таком защитном коконе можно позволить себе чувствовать боль и разрешить другим отвечать вам добротой. Как будто можно будет наконец выдохнуть.

Первые две стадии посттравматического роста могут проживаться очень напряженно, будто весь ваш мир, каким вы его знаете, рушится. Однако, как сказал суфийский поэт Джалаладдин Руми, открытые раны – это места, куда проникает свет, позволяя отпустить на волю годы боли и страданий.

Появившееся чувство простора открывает дверь в третий этап: новая личная история. Этот этап является больше переходным и исследовательским. Вы любопытны и открываетесь иным способам жить и мыслить. Вы чувствуете себя более сильным, более ценным в сообществе, мир снова начинает обретать смысл, но по-другому. Вы собираете новую информацию, строите планы, формируете иной взгляд на себя и на мир, хотя на этом этапе речь больше о теоретической информации, которая еще не усвоена. Вы все еще примеряете новые личности, чтобы восстановить свою собственную, но уже признаете мир благосклонным к вам и понятным.

Подходя к четвертому этапу, интеграции, вы уже выбрали новый набор ценностей и убеждений и готовы применить их на практике, чтобы проявить новое «я» в мире. Вы более уверены в себе, и в целом ваши отношения стали более здоровыми, вы все больше контролируете свою жизнь. Вы начинаете расписывать созданную вами личную историю, включая в нее новый способ понимания себя и мира, а также своих отношений с другими. Вы стали собой благодаря всему тому, что пережили. Теперь, исцеляясь от ран, нанесенных травмой, вы видите, как можно интегрировать прошлое событие в новую историю, старый мир – в новый. Интеграция может выглядеть следующим образом: я – жертва домашнего насилия, а еще профессор, член семьи и любящий друг.

Пятый этап, который я называю «мудрость и рост», послужил основой моей работы. На этом этапе травма запускает трансформации, и мне хочется, чтобы каждый добрался до этой стадии.

На пятом этапе у вас появляется четкое чувство идентичности и принадлежности; вы чувствуете себя более уверенно и действуете активно. Возможно, вы уже нашли свою жизненную миссию и благодаря пережитому опыту обрели новую энергию и страсть. Приоритеты меняются, в том числе в сторону служения другим, потому что теперь вы знаете, что действительно важно. Жизнь обретает цель и смысл. Вы чувствуете больший простор, внутри больше ясности, чем до травматического опыта. Теперь вы видите, что у вас широкий выбор, а также много возможностей.

Многие люди на этом этапе чувствуют, что они духовно выросли, даже обрели более высокий уровень сознания. Это часто приводит к тому, что вам хочется больше общаться с другими, испытывая сочувствие и сострадание, а также подпитывая их желание стать частью какого-либо сообщества.

Каждый из пяти этапов рассматривает травму, исцеление и рост через три разные, но взаимосвязанные «призмы»: отношение к себе, отношения с другими и проявленность самости (вашего «я») в мире.

Самость («я»). Это понимание того, кто мы есть, наша идентичность. Самость – это сила личности. Укрепляя отношения с самим собой, мы учимся любить себя целиком: и уязвимые места, и внутреннюю стойкость, разбитое «я» и уверенное в себе.

Другие. Это то, какие мы в отношениях. Речь о силе через связь с другими, о том, как мы к ним относимся, как существуем за пределами самости и как наша сила проявляется в отношениях.

Мир. Это то, как мы смотрим на мир и либо участвуем в его процессах, либо отстраняемся от него. Иногда мы называем это «обладать свободой выбора» – что может дать ощущение контроля над тем, что нас окружает. Именно здесь мы видим мир либо хаотичным, либо поддающимся контролю, мир без возможностей или мир, полный возможностей. Это наша индивидуальная сила, которая проявляется в мире.

ПЯТЬ ЭТАПОВ: ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ

1. Этап осознанности: радикальное принятие. Проходя этапы от травмы к росту, мы признаем и принимаем боль прошлого опыта и то, как он повлиял на нашу жизнь.

2. Этап пробуждения: безопасность и защита. Мы находим безопасный приют у терапевта, наставника или группы людей, которым можем доверять.

3. Этап становления: новая личная история. Мы даем себе разрешение «придумать» свою жизнь заново: жизнь, полную возможностей и новых связей.

4. Этап существования: интеграция. Мы принимаем мудрость, рожденную прошлым опытом, и интегрируем ее в новое понимание себя и отношений с другими и миром.

5. Этап трансформации: мудрость и рост. Мы обретаем новый дом – место, где можно питать тело и душу, независимость и контакт с другими, а также двигаться к более осознанной жизни, жизни служения и безусловной любви.

В части II я более подробно объясню каждый шаг на пути к осознанности и росту, дам примеры из историй, приведенных в книге, а также несколько новых. Таким образом, мы сможем увидеть, как люди с разным опытом и разной реакцией на этот опыт проходят этапы от страдания к росту. Я покажу, как можно проходить через все пять этапов в обычной жизни: практики, вопросы, на которые нужно ответить, и быстрые советы, с которыми можно поэкспериментировать, – все для того, чтобы получить пользу на пути к исцелению.

Глава 2
Травма в повседневной жизни

Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду.

Фридрих Ницше

Подлинное открытие не в том, чтобы обнаружить новые земли, но в том, чтобы видеть мир новыми глазами.

Марсель Пруст

В детстве мы надеемся, что воспитатели направят нас, будут заботливыми и внимательными; и когда они «достаточно хорошие»³, обеспечивают нам безопасную и заботливую среду, то мир обретает смысл. Он безопасен и предсказуем. Если не происходит ничего, что разрушило бы эти представления о мире, мы сохраняем их по мере взросления.

В детстве мы можем верить, что хорошие вещи случаются с хорошими людьми, а плохие – только с плохими и нерадивыми. Мы можем думать про себя: «Раз я хороший, добрый и трудолюбивый – порядочный человек, то меня не коснутся трагедии и серьезные заболевания. Я силен и контролирую ситуацию, моя вера непоколебима».

А потом что-то происходит. Мы переживаем нечто настолько шокирующее, что оно потрясает до глубины души, например трагическая смерть в семье или диагноз – рак, последняя стадия. Внезапно мы оказываемся в эпицентре землетрясения: мир кругом рушится и разбивается вдребезги, ставя под сомнение все, что мы считали правдой, и заставляет поверить, будто мы в чем-то виноваты. Мы чувствуем себя подавленными, беспомощными и растерянными, недостойными и пристыженными. Если бы мы были более внимательными, добрыми, больше работали и так далее. Это и есть реакция на травму.

Сама по себе травма происходит не от события, а от того, как мы его интерпретируем, какие у нас есть ресурсы, чтобы справиться с ним, и как мы его обрабатываем.

Реакция связана со значением, которое мы придаем пережитому опыту, но она не обязательно пропорциональна интенсивности этого опыта.

Мы можем попасть в автомобильную аварию и выйти из нее невредимыми. Кто-то, кого мы любим, умирает, и мы можем оплакать его и двигаться дальше. Можно потерять дом в пожаре или урагане и продолжать жить. А потом однажды нас увольняют с работы, или мы узнаем, что у партнера роман на стороне, или на нас нападают, пока мы идем домой средь бела дня, – и мир рушится. То, что с нами произошло, заставляет задаться вопросом: что значит быть этим человеком в этом теле? Почему это случилось со мной? Что я сделал не так? За что меня наказали?

Когда это происходит, мы отключаемся и отделяемся от себя и от других. Такой разрыв может разрушить связь с поддерживающим окружением и уничтожить наше чувство принадлежности сообществу; он может разорвать отношения с другими и привести к потере базового чувства самости. Такая ситуация особенно характерна для случаев, когда что-то травмирующее происходит в детстве по вине тех самых людей, которые должны о нас заботиться: родителей, педагогов, друзей и членов семьи.

Социальный и политический психолог Ронни Янов-Бульман называет этот разрыв «разрушением базовых убеждений». Дэвид Трики, психолог и содиректор Комитета по травме – Лондон, Великобритания, – называет это «разрывом в формировании смысла». У каждого из нас есть определенные убеждения, которые помогают нам ориентироваться в мире, системы, с помощью которых мы обрабатываем информацию и наводим порядок в хаосе. Они связаны с такими фундаментальными вопросами, как наша самооценка, вера в доброту других, чувство доверия, безопасности и близости, даже наше понимание смерти и потери.

История моего пациента Алехандро является отличным примером. Алехандро родился и вырос в Венесуэле, в семье среднего класса с очень скудным доходом. Когда ему исполнилось 11 лет, политический и культурный климат в Венесуэле стал менее стабильным, и семья поняла, что их жизни угрожает опасность. Они решили иммигрировать в Соединенные Штаты. Дом покидать не хотелось, но они сказали себе: «Мы пойдем на эту жертву, потому что в США жизнь будет лучше». Они переехали в небольшой город на Среднем Западе, там Алехандро с младшим братом поступили в государственную школу. В средних классах он стал невероятным футболистом и буквально жил ради этого спорта. К нему уже тогда подходили агенты, и он точно знал, что добьется успеха в профессиональной лиге.

Устраивая новую жизнь, родители Алехандро часто говорили о том, что в США они чувствуют себя в безопасности, что это предсказуемая страна со стабильным правительством, на которое можно положиться. Они верили, что если много работать и хорошо учиться в школе, то можно преуспеть и обрести счастье.

Все их убеждения рухнули в один момент, когда в средней школе, где учился Алехандро, открыли стрельбу, унесшую жизни многих подростков. Еще больше человек оказалось ранено, в том числе и Алехандро. Он дозвонился до отца, который был с 80-летним дедушкой Алехандро (тот приехал из Венесуэлы в гости). Вся семья чувствовала опустошение. Все, во что они верили, рухнуло. Ранения Алехандро – пули попали в легкие, ноги и бедра – разрушили его футбольные мечты, а вместе с ними и личность. Семья прилагала большие усилия, чтобы восстановиться, однако чувствовала себя потерянной в мире, который теперь казался небезопасным и не имел никакого смысла. Дедушка так и не смог оправиться, он до сих пор переживает шок от случившегося: телефонный звонок, события в школе, боль и страдания.

Слово «травма» происходит от греческого trâvma, то есть «рана» или «повреждение». Оксфордский словарь английского языка описывает ее как «психическую травму, вызванную эмоциональным шоком, воспоминания о которой подавлены, отчего рана не заживает». Она может возникнуть единоразово, например после трагического несчастного случая, нападения или болезненного развода, или в результате повторяющихся событий, например многолетнего насилия.

На травму никак не влияют ваш социально-экономический статус, возраст, пол, культурная и этническая принадлежность.

Каждый человек в какой-то момент своей жизни проходит через травматический опыт, им может оказаться даже ваше собственное рождение. Джудит Герман, врач и автор книги «Травма и исцеление», говорит, что психологическая травма – это «беда бессильных». Сила, которой невозможно противостоять, лишает жертву «чувства контроля, связи и смысла».

Многоликая травма

Травма часто ассоциируется с масштабными жизненными событиями, такими как стрельба в школе, которые просто ужасают – спросите любого. И это справедливо.

Война, геноцид, террористические атаки, мировые пандемии, землетрясения и другие стихийные бедствия – все это примеры травматических событий.

Мы ясно видим разрушения и то, как они разрывают на части семьи и сообщества, мы можем разделить боль пострадавших.

Травмы могут проявляться в виде актов насилия, направленных на отдельных людей, и, к сожалению, у нас множество примеров: люди подвергаются словесным или физическим нападкам из-за своей расы, социального класса, размера и формы тела, внешности, религиозных и духовных убеждений.

Травмы могут также происходить за закрытыми дверями, в семье или в окружении незнакомых людей. Эти события часто скрываются или намеренно держатся в тайне из стыда или страха. Это может быть домашнее насилие, изнасилование, жестокое обращение, наркотическая и алкогольная зависимость, дисфункциональная семейная динамика, физическое, эмоциональное или сексуальное насилие в детстве.

Травма также может быть получена от невидимых ран или микроагрессии, которая направляется против тех, кого обычно считают подозрительными, «чужими» или непохожими на других. Исходя из названия, эти раны не всегда легко определить, но они могут резать не хуже ножа. Над мужчинами и женщинами азиатского происхождения издеваются, их обвиняют в том, что они стали причиной пандемии COVID-19; чернокожие мужчины замечают, что люди переходят на противоположную сторону улицы, чтобы не проходить мимо них; над людьми с ограниченными возможностями смеются, их жалеют или обращаются с ними как с детьми – и это лишь несколько примеров из множества.

Я, будучи иммигранткой из Латинской Америки, испытала подобную микроагрессию на собственном опыте. Впервые приехав в США из Венесуэлы, я поселилась в Бостоне. Я была клиническим психологом и нашла отличную работу в одной из больниц города. Мне нравилось работать с пациентами. Однако вне работы моя жизнь была совсем другой.

Иногда в магазине продавец отказывался продавать мне товар, сомневаясь в моей способности купить что-то, потому что казалось, будто у меня нет денег. Когда я подавала заявление на получение водительских прав, служащий, услышав мой довольно сильный акцент, нахмурился и сказал: «Вам здесь не место. Почему бы вам не вернуться в свою страну?» Разговор на испанском с другом в бостонском метро часто сопровождался пристальными взглядами и следующими замечаниями: «В этой стране говорят по-английски». Микроагрессия может быть явной или скрытой. Например, когда белый человек игнорирует переживания чернокожего, говоря что-то вроде: «Ты все принимаешь близко к сердцу».

Неважно, направлена она на группу или одного человека, явная агрессия или скрытая, травма – физиологическая реакция на событие, которое произошло с вами без предупреждения. Но это не само событие.

Как говорит эксперт по травмам и врач Габор Мате: «Травма – это не то, что с вами случилось. Это то, что происходит внутри в результате того, что с вами случилось».

Это все, что подавляет способность человека справляться с ситуацией и интегрировать свой эмоциональный опыт. Когда мы не можем переработать эмоции, связанные с событием, они застревают в теле и держат нас в вечном «состоянии беспомощности и ужаса», – объясняет Бессел ван дер Колк в своей основополагающей работе «Тело помнит все».

Травма всегда отношенческая

Даже когда травма кажется личной, она носит отношенческий, культурный и политический характер.

Отношенческий, потому что люди – существа социальные и то, что происходит с отдельным человеком, отражается на его семье и сообществе.

Травма культурная и политическая, потому что опыт человека существует в контексте верований и ценностей его культуры. Ваша идентичность – раса, гражданство, пол, социальный класс или религия – и то, как она оценивается в культурном и политическом сознании, формируют ваш опыт. Иными словами, травма зависит от контекста.

Например, когда женщина страдает от домашнего насилия, это не только личная травма – она связана с ее семьей, а также с культурной и политической системой, которая дает мужчине власть и контроль над женой и детьми. В случае Марии, когда в Доминиканской Республике отец продал ее старому шаману, который насиловал и пытал ее, он сделал это безнаказанно. Он был главой семьи в культуре, которая никогда не ставит под сомнение авторитет отца или мужа. Когда человек поддается алкогольной или наркотической зависимости, за этим может скрываться история жестокого обращения в детстве или жизнь в бедности и насилии.

Женщина, подвергшаяся нападению и изнасилованию в стране, где узаконены гендерное неравенство и дискриминация женщин, может столкнуться с немыслимыми последствиями, подав заявление на обидчика или попытавшись получить медицинскую помощь. В стране с бо`льшим равенством у женщин больше ресурсов.

Даже в рамках одной культуры люди могут иметь схожий опыт, но с кардинально разными последствиями.

Больше всего страдают те, чья жизнь ценится меньше всего.

Расовое и гендерное неравенство часто определяет последствия. Белая студентка колледжа при университете Лиги плюща имеет множество ресурсов: кризисный центр для жертв изнасилования, психотерапевтов, юридические консультации, в то время как «цветная» иммигрантка, живущая в том же городе, с трудом получит помощь или найдет кого-то, кто ей поверит, когда она расскажет о своей боли. Девушка из очень религиозной семьи может испытывать стыд и не обращаться за помощью из страха, что семья обвинит ее и выгонит из дома, поэтому она не получает доступа к ресурсам, которые помогли бы ей.

В каждой культуре есть своя травма. Для многих людей из обособленных социальных групп травма связана не только с конкретным действием или событием, она также может возникнуть из-за страха, что это событие произойдет. Даже такое, казалось бы, обычное дело, как вождение автомобиля, может вызвать травму у чернокожих людей, которые справедливо опасаются расового притеснения, остановки полицией, ареста или еще чего хуже. Латиноамериканцы и другие иммигранты боятся задержания и депортации, даже если они родились в США или с их иммиграционными документами все в порядке.

Джудит Герман говорит, что жертвам любого вида травмы необходим социальный контекст, чтобы подтвердить их опыт и защитить от дальнейшего психологического вреда. Они могут обратиться к своим семьям, партнерам, друзьям и, возможно, к религиозным общинам за поддержкой. По ее словам, в случае масштабного культурного насилия социальный контекст «создается политическими движениями, которые дают голос тем, чьи права ущемлены». Без социального контекста индивидуальные и коллективные травмы часто встречаются молчанием и отрицанием, подавлением и отторжением. Мы видим тому множество подтверждений: «исчезнувшие» в Аргентине⁴, рабство в США и геноцид армян. Пострадавшие могут начать исцеление только тогда, когда их опыт признают в обществе.

Задолго до того, как у ПТСР появилось имя

Травма не была официально признана психологическим расстройством, пока не появилась в третьем издании DSM (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам) в 1980 году. Однако ее физические и психологические последствия от войн были хорошо известны за сотни, если не тысячи лет до этого. В библейские времена тех, кто страдал от «слабости сердца» в бою, отправляли домой, чтобы их страх не стал заразным и не повлиял на окружающих.

Исторически так сложилось, что любая негативная психологическая или эмоциональная реакция на войну рассматривалась как личностный недостаток или моральная слабость. Во время Гражданской войны в Америке многие молодые солдаты возвращались домой с «ностальгией» или «синдромом солдатского сердца»⁵ из-за стресса, вызванного боевыми действиями.

Солдаты Первой мировой войны возвращались с «военным неврозом», который считался физиологическим следствием тяжелых взрывчатых веществ. Солдат обвиняли в том, что они были слишком слабы психически и эмоционально, чтобы оставаться на поле боя и сражаться дальше. Во Второй мировой войне солдаты страдали от «боевой усталости»⁶.

Психиатры часто давали им отпуск для восстановления сил, после чего настаивали на возвращении на поле боя – в основном потому, что в те времена преобладало мнение, будто мужчины чувствуют себя лучше, когда находятся в кругу товарищей.

Но мало кто из медицинского сообщества обращал внимание на продолжительные психологические страдания, которые испытывают те, кто возвращается с войны и пытается вернуться к прежней жизни.

По словам Герман, так продолжалось вплоть до антивоенного движения 1960–1970-х годов. Став свидетелями того, как огромное количество солдат после войны во Вьетнаме пытались вернуться к гражданской жизни и боролись с суицидальными мыслями, наркотической или алкогольной зависимостью, а также мучительными воспоминаниями, протестное движение призывало политиков, врачей и Администрацию по делам ветеранов отнестись серьезно к послевоенной травме.

Наконец для описания того, что с происходило с солдатами, был придуман термин «посттравматическое стрессовое расстройство». Формально ПТСР определяется как психическое расстройство или изнурительная стрессовая реакция, когда человек переживает или становится свидетелем чрезмерно травмирующего события. Таким образом, постепенно были приняты нормативные акты для защиты ветеранов и их семей [1].

ПТСР и не только

Зигмунд Фрейд пытался придать травме социальный контекст еще в конце XIX века, когда сделал поразительное открытие относительно ее происхождения. Он был учеником Жана-Мартена Шарко, французского нейробиолога и известного антиклерикала, который использовал строгие научные методы в попытке понять неврологические симптомы истерии – состояния, вызванного «блуждающей маткой» (hysterika от греч. «матка»). Шарко пришел к выводу, что это заболевание поражает нервную систему женщины, однако отметил, что его симптомы – амнезия, временная слепота, эпилепсия, тревога и боль в матке – носят психологический характер, а гипноз может облегчить состояние женщин. Однако Фрейд и два других выдающихся психиатра, Пьер Жане и Йозеф Брейер, обнаружили нечто гораздо более зловещее: истерия – это психологический эффект от подавленных травматических воспоминаний.

Психиатры решили выслушать своих пациенток – довольно радикальное решение для того времени – и были поражены, что те не только свободно рассказывали о своих переживаниях, но и чувствовали себя после этого лучше. Врачи предоставили своим пациенткам пространство, где можно было спокойно делиться своими историями. Это и положило начало тому, что Фрейд назвал психоанализом, а Жане – психологическим анализом.

Работа Жане, актуальная и по сей день, сосредоточена на симптомах травмы, особенно диссоциации и депрессии. Фрейд же, напротив, хотел узнать причину этих симптомов. Он был потрясен, обнаружив в подавленных воспоминаниях пациенток опыт детского сексуального насилия и инцеста. У каждой из них. Со временем он пришел к убеждению, что все «истерические» симптомы берут свое начало в сексуальной травме. Ранние работы обоих психиатров удивительным образом предугадали последующие исследования в этой области, но у современников теория Фрейда почти сразу вызвала протестную реакцию.

Фрейду не терпелось представить миру свою теорию соблазнения. Однако его коллеги плохо восприняли эту теорию подавленных воспоминаний – почти все они были мужчинами и чувствовали явный дискомфорт от подобного открытия. Они даже обвинили Фрейда в сумасшествии. В 1905 году он был вынужден отказаться от своей теории и вместо этого заявил, что травматические воспоминания женщин являются всего лишь фантазиями и выражением подавленных сексуальных желаний, а не жестоким обращением с ними.

Прошло еще 100 лет, прежде чем травматический опыт женщин стали воспринимать всерьез и теория о подавлении сексуальности начала терять свою популярность как в психологических кругах, так и в обществе [2]. Обществу потребовалось время, чтобы признать травмирующие последствия войны, а также что сексуальное насилие в отношении женщин и девочек является серьезной проблемой.

Как отмечает Герман в своей книге, это началось в 1970-х годах, когда женщины организовали протесты, чтобы повлиять на общество. В 2010-х годах движение #MeToo вместе с организациями по защите прав женщин взяло бразды правления в свои руки и потребовало защиты женщин от изнасилований, принуждения и сексуальных домогательств. В результате изнасилование, которое когда-то определялось как секс без согласия, было переосмыслено как акт насилия, который может быть совершен как партнерами по браку, так и незнакомцами.

Потребовалось много времени, чтобы понять, что под всеми неправильными концепциями, диагнозами, симптомами и поведением скрывается травматический опыт, который и объясняет страдания в жизни человека. К сожалению, впереди нас ждет такой же долгий путь.

СИМПТОМЫ ПТСР

Нарушения

Навязчивые мысли

Кошмары

Флешбэки

Повторяющиеся, непроизвольные воспоминания

Тревожные сны

Физические симптомы

Усталость

Бессонница

Головные боли

Потеря аппетита

Гиперактивность

Мышечное напряжение

Учащенное сердцебиение

Реактивность

Раздражительность

Вспышки гнева

Безрассудное или самоповреждающее поведение

Повышенная настороженность

Трудности с концентрацией

Нарушения сна

Когнитивные нарушения

Трудно сосредоточиться

Трудно принимать решения

Трудно вспомнить важные аспекты травматического события

Спутанность сознания

Диссоциация

Негативные мысли и чувства

Искаженные убеждения о себе и других

Поведенческие симптомы

Избегание людей, мест или ситуаций, которые могут стать триггерами

Социальная замкнутость и изоляция

Злоупотребление психоактивными веществами

Саморазрушительное поведение

Возбуждение, раздражительность и враждебность

Субъективный опыт травмы

Со времен Фрейда мы достигли больших успехов в определении травмы и подходе к ней. В наши дни она имеет довольно четкое определение. По словам ван дер Колка, это эмоциональная реакция, которая возникает, когда пережитое событие превосходит нашу способность справиться с ним; когда оно «перегружает нашу нервную систему и изменяет то, как мы обрабатываем воспоминания и воспроизводим их в памяти». Он пишет, что травма – «это не история, произошедшая когда-то давно, а отпечаток боли, ужаса и страха, живущий внутри нас». Последствия травмы остаются в теле и клетках и могут проявляться различными способами, например в виде хронических болей в мышцах и суставах, головных болей, проблем с желудком, возбуждения, тревоги или диссоциации, а также других симптомов и поведения. Все это влияет на химический состав мозга и нервную систему, а также на генетику, которую мы наследуем от родителей, – травма изменяет ее, о чем мы более подробно поговорим в главе 5.

Несмотря на то что травма ассоциируется с серьезными жизненными потрясениями, в своей практике я постоянно вижу ее мелкие проявления, влияющие на жизнь людей. Обычно в нашем сознании такие повседневные неприятности и волнения – мелочь, а вот крупные события – Травма с большой буквы. Но дело в том, что мы не можем судить о чужом опыте.

Со стороны нам может казаться, будто все то, через что проходит другой человек, не представляет собой ничего особенного, но для него событие может играть важную роль.

Подумайте о разводе. Один человек может быть подавлен, напуган, а событие станет для него разрушительным. Он может думать, будто не достоин любви, никогда не найдет ее снова и навсегда останется один. А для другого развод будет пусть и не прекрасным событием, но в целом… ничего.

Недавно у меня была новая пациентка, Лана, которая рассказала мне, что за несколько недель до нашей встречи на семейной вечеринке с ней произошло нечто ужасное. По ее словам, в разгар вечера ее муж напился. Это был первый раз, когда она видела его в таком состоянии. Видя, как он выставляет себя на посмешище, Лана закипела от гнева. Я предположила, что было что-то еще, из-за чего она так сильно разозлилась, поэтому попросила рассказать дальше. Лана призналась, что ее отец был алкоголиком, свекор тоже, а муж почти не пил либо делал это крайне редко. Более того, во время нашей беседы она вспомнила, что к ней приставали, когда она была маленькой. Это был пожилой мужчина, и он явно был выпившим. Так что, хотя инцидент с мужем сам по себе, возможно, и не стал сокрушительным – а любой другой человек с иным жизненным опытом мог бы воспринять его иначе, – этот случай спровоцировал у Ланы травматические воспоминания.

Одна из характеристик, по которой событие можно считать травмирующим, заключается в том, что переживание воспринимается как чрезмерное и, следовательно, с ним труднее справиться. В привычных ситуациях люди могут использовать имеющиеся у них ресурсы и стратегии преодоления трудностей, но, когда события непропорционально велики, эти ресурсы могут не помочь. Кроме того, если подобные жизненные обстоятельства затягиваются, они, скорее всего, вызовут хронические проблемы и значительный психологический стресс.

Поведение мужа повлияло на Лану: она не могла перестать об этом думать. Как после этого снова ему доверять? Кто-то другой, возможно, посчитал бы поведение мужа единичным случаем, оплошностью и махнул на ситуацию рукой, но Лана не смогла.

Увольнение с работы также может стать потенциальной травмой или легкой неурядицей в зависимости от человека. Когда мой пациент Фелипе потерял работу на Уолл-стрит, он был раздавлен и не мог в это поверить. Работа – настоящая мечта, она значила для него буквально все. Работа и должность определяли его как личность. Он проводил много времени в офисе и дружил со своими коллегами. Фелипе сказал, что почувствовал, что решение компании уволить его выбило почву из-под ног.

Будучи главой очень традиционной филиппинской семьи, он гордился тем, что обеспечивает ее. Когда эта возможность исчезла, он почувствовал себя выхолощенным, растерянным и пристыженным. Этот опыт заставил его сомневаться в себе не только как в личности, но и как в муже и отце семейства.

Было так сложно, что долгое время он не мог заставить себя устроиться на другую работу. В противовес этой истории у меня есть другая пациентка, которая также потеряла работу, которую любила. И хоть сначала она была удивлена и разочарована, но все же приняла ситуацию как неизбежное и вскоре нашла другую работу.

Любое важное жизненное событие – развод, уход детей из дома, потеря работы, переезд в другой город – может расцениваться по-разному в зависимости от человека, его жизненных обстоятельств и того, как он это воспринимает.

Замаскированная травма

Эмоциональная травма является первопричиной человеческих страданий. Она маскируется под психические расстройства, деструктивное поведение и хронические проблемы со здоровьем. Она может оказаться крайне живучей, но скрываться от сознания на протяжении многих поколений, иногда культура и общество могут даже нормализовать ее. Травма может быть реакцией на недавние события или те, что произошли давным-давно, но она все равно формирует настоящее. Она может быть как личностной, ощущаясь непереработанными эмоциями, запертыми в теле, так и семейной, общественной, политической или культурной.

Существует множество типов травм, о которых я буду говорить подробнее в последующих главах, а пока коротко опишу наиболее распространенные из них.

•  Острая. Однократное событие, например изнасилование на свидании, вторжение в дом или ужасный несчастный случай.

•  Хроническая. Длительные переживания, например война или боевые действия, домашнее насилие или даже долгое, регулярное лечение болезни: химиотерапия, облучение или диализ.

•  Комплексная. Серия событий, в которых нам много раз причиняется вред, и этот вред является накопительным, например эксплуатация, жестокое обращение или покидание человека, а также неоднократное сексуальное насилие.

•  Коллективная. Реакция определенной группы людей, сообщества или целой культуры, пережившей травмирующее событие или серию событий, таких как геноцид, война, стихийные бедствия, насильственное перемещение, мировые пандемии, землетрясения, массовые расстрелы, авиакатастрофы или террористические атаки. Недавняя пандемия является хорошим примером коллективной травмы.

•  Историческая. Эмоциональная и психологическая травма, которая присутствует на протяжении всей жизни человека и даже нескольких поколений и возникает в результате массовой групповой травмы, такой как рабство, геноцид, колониализм (например, история коренных народов в школах-интернатах в Канаде⁷) и интернирование⁸ (например, японцев, живших в США во время Второй мировой войны).

•  Межпоколенческая. Воздействие на психику, которое люди получают от одного поколения к другому, при этом необязательно, что кто-то из них знает об этом. Речь может идти о повторяющемся поведении, возникающем в результате домашнего насилия, алкоголизма, войны, пыток, хронической депрессии или других симптомов физической или эмоциональной травмы. Способы преодоления и адаптивное поведение, выработанные в ответ на травму, также могут передаваться от одного поколения к другому.

•  Викарная, или вторичная. Ситуация, в которой человек, не являющийся непосредственным участником травматического события, впитывает и интегрирует этот опыт в собственную жизнь, будто он сам пережил травму. Иногда это происходит с терапевтами, близкими друзьями, или членами семьи, или в группе.

•  Травма развития. Повторяющееся или продолжительное воздействие вредоносного опыта, которое происходит в уязвимые периоды нашей жизни – в младенчестве, раннем детстве, подростковом возрасте или даже в пожилом – между детьми и опекающими взрослыми [3]. Как и комплексная травма, травма развития может включать жестокое обращение и покинутость; физическое, эмоциональное и сексуальное насилие и нападение; принуждение и предательство; даже лицезрение домашнего насилия, жестокости или смерти. Она часто является следствием выбранной родителями системы воспитания ребенка и мешает формированию здоровой привязанности и развитию.

Меня часто спрашивают, сколько времени требуется для исцеления от травмы и после какой труднее восстановиться. Мой ответ: все зависит от ситуации. Исцеление может занять у вас недели, годы или даже десятилетия.

Каждый человек реагирует на травму по-своему, нет никаких временных рамок для восстановления.

Однако исцеление от исторической травмы может быть особенно тяжелым, потому что это не только то, что произошло в прошлом, но и то, что происходит изо дня в день, поэтому ее невозможно завершить.

Травму развития также может быть сложно вылечить по нескольким причинам, не последними из которых являются жестокое обращение и пренебрежение в детстве – они могут вызывать неврологические изменения, что затрудняет контроль над сильными эмоциональными реакциями, согласно статье доктора Дэвида Сэка, опубликованной в журнале Psychology Today в 2015 году [4]. Но важно сказать, что ни одна из этих проблем не препятствует возможности посттравматического роста.

Травма и типы привязанности

То, как мы привязываемся к родителям в раннем возрасте, – наш тип привязанности – определяет то, как мы встречаем и перерабатываем травму. В зависимости от качества связи с родителями она может защитить нас от невзгод или сама стать источником травматического опыта. Далее поговорим о четырех типах привязанности, которые были тщательно исследованы в течение многих лет, а также о некоторых сопутствующих утверждениях о себе.

•  Надежный. Если вы выросли с родителями (или опекунами), которые заботились о вас, удовлетворяли ваши потребности и следили за тем, чтобы вы чувствовали себя любимыми и защищенными, то вероятно, что, будучи взрослым, вы чувствуете себя так же в своих отношениях. Вы способны легко устанавливать связи и наслаждаться уровнем взаимозависимости и доверия в отношениях.

•  Избегающий. Люди с таким типом привязанности обычно эмоционально недоступны и гордятся тем, что им никто не нужен. Если это кажется вам знакомым, возможно, вы выросли с родителями, которые бо́льшую часть времени были разобщены, отсутствовали или были эмоционально отстраненными. Возможно, у вашей матери были проблемы с наркотиками или алкоголем, или она предпочитала другие отношения, а не общение с вами. Другие взрослые в вашей жизни, на которых, как вам казалось, можно положиться, также оказались ненадежными. Подобное поведение, которое вы наблюдали и усвоили в детстве, почти гарантирует, что у вас будут сложные отношения с партнером и, вероятно, отстраненные отношения с детьми. Межличностные отношения не будут даваться легко, если вы не решитесь на определенные изменения.

•  Тревожный. Этот тип привязанности иногда называют эмоциональным голодом. Возможно, вы выросли с родителями, которые непоследовательно проявляли любовь и заботу. Иногда они были добрыми и любящими, а иногда – эмоционально жестокими, отталкивали вас или оставляли вас плакать, вместо того чтобы утешать. Из-за их неоднозначных сигналов вам было трудно понять, чего ожидать и как себя вести. Во взрослой жизни вам может быть трудно заводить здоровые, любящие отношения, в вас может сидеть настоящая жажда эмоциональной связи, даже если отношения еще не на должном уровне, вы можете чувствовать беспокойство и ревность, а также нуждаться и цепляться за партнера.

•  Дезорганизованный. Этот тип привязанности основан на страхе и считается самым трудным и небезопасным. Ваш источник безопасности в детстве стал источником пренебрежения и причиной страха. Если вы росли в семье, где забота о вас была непоследовательной и непредсказуемой, то вы могли бояться за собственную безопасность. Часто страх возникает из-за нестабильной ситуации дома, когда вы стали свидетелем или жертвой домашнего насилия. Такой тип привязанности затрудняет здоровые отношения во взрослой жизни, особенно с партнером и детьми. Несмотря на то что вы жаждете близости и любви, вы боитесь, что те самые люди, от которых вы этого хотите, причинят вам вред.

Из всех этих типов привязанности надежная является сильным защитным фактором перед лицом невзгод. Она может дать ресурсы и устойчивость, чтобы справиться с травмирующим опытом. Дезорганизованная привязанность может быть травмирующей и сделать нас более уязвимыми к ее последствиям на протяжении всей жизни. Проработка любого из этих типов может привести вас к посттравматическому росту. (Более подробно о том, как типы привязанности защищают нас или препятствуют нашему росту, в главе 4.)

Неоднозначная потеря и травма

Несмотря на то что все травмы связаны с какими-то потерями – смерть близкого человека, потеря дома в результате пожара или стихийного бедствия, потеря работы, – почти всегда они имеют какое-то завершение. Но как быть с теми потерями, которые мы переживаем, не имея на него шансов? Полин Босс, исследователь и заслуженный профессор Университета Миннесоты, называет этот тип травмы «неоднозначной потерей», которая, по ее словам, является худшим вариантом травмы. Автор нескольких книг, в том числе «Потеря, травма и жизнестойкость», Полин Босс определяет неоднозначную потерю как «любую потерю, которая неясна и не имеет завершения». По ее словам, это «потери за вычетом фактов».

Существует два типа неоднозначной потери: физически и эмоционально/ментально отсутствующий человек.

Физическое отсутствие (при психологическом присутствии)

Так происходит, когда кто-то уходит, не попрощавшись. По словам Полин Босс, человек физически отсутствует, но психологически все еще рядом. Примерами могут быть отсутствующие родители при разводе; биологические родители при усыновлении; дети, отданные на усыновление; семья, разделившаяся во время иммиграции, когда нет уверенности в воссоединении. Это может быть человек, пропавший без вести во время войны, похищения, террористического акта или стихийного бедствия, когда нет возможности узнать, жив он или мертв. Остается ли у нас надежда на то, что его найдут, и долго ли мы будем об этом думать? Или мы принимаем для себя решение, что он мертв, – в таком случае как скоро приходит эта мысль? [5]

Например, когда 11 сентября в Нью-Йорке произошла трагедия с Башнями-близнецами, тысячи людей пережили неоднозначную потерю. Как молодому клиническому психологу, мне повезло работать вместе с доктором Босс, помогая семьям иммигрантов, погибших во время теракта. У многих не было документов, они не говорили по-английски. Их не признавали как членов семьи. Общество не признавало их потери, отчего ситуация усугублялась.

Пандемия COVID-19 – еще одно событие, приведшее к серьезным неоднозначным потерям. Тысячи людей умерли на карантине в больницах, их семьи не могли попрощаться с ними, еще столько же оказалось в городах или странах по всему миру, не имея возможности воссоединиться с семьями.

Физическое присутствие (при психологическом и эмоциональном отсутствии)

Так происходит, когда люди прощаются, не уходя на самом деле. Неоднозначная потеря может случиться, когда кто-то все еще физически присутствует в нашей жизни, но уже ушел из нее эмоционально или психологически. К такому типу неоднозначной потери можно отнести стареющего родителя, перенесшего инсульт, находящегося в коме, страдающего болезнью Альцгеймера или деменцией; ребенка с травматическим повреждением головного мозга; супруга или подростка с хронической депрессией или наркотической/алкогольной зависимостью; члена семьи, занятого работой или переживающего сердечную боль. Такой тип неоднозначной потери затрудняет возможность присутствия друг с другом внутри семьи. Когда это происходит, как объясняет доктор Босс, роли размываются, никто не знает, как себя вести и что делать.

И то и другое понемногу

Бывают случаи, когда эти два типа неоднозначной потери накладываются друг на друга и причиняют еще больше страданий. Например, я видела, как такое происходит после особенно тяжелого развода, когда дети чувствуют себя брошенными обоими родителями: и тем, который ушел физически, и тем, который остался, но впал в депрессию и, по сути, выключился из семейной жизни.

Как и прочие виды травм, неоднозначная потеря является отношенческой и может быть исцелена только установлением связей с другими: терапевтами, экспертами или теми людьми, которые также пережили ужасающие потери [6].

Стресс или травма?

Очевидно, что травма – стресс, независимо от того, какой ее вид мы переживаем и как его называем. Но стресс – не то же самое, что травма.

Мы испытываем стресс каждый день. Мы часто думаем о стрессе как о чем-то негативном и постоянно пытаемся его уменьшить, однако он необязательно должен быть таковым. По словам психолога из Стэнфорда Келли Макгонигал, автора книги «Хороший стресс как способ стать сильнее и лучше», если мы научимся принимать стресс, он поможет нам расти и учиться на собственном опыте [7].

Именно стресс заставляет нас действовать решительно, вести трудные беседы, начинать сложный проект и даже вступать в новые отношения. Когда мы сталкиваемся с трудностями и проблемами, у нас есть мужество – наш умственный, эмоциональный и физический потенциал, – чтобы встретиться с ними лицом к лицу и преодолеть их. Мы замечаем трудности и реагируем на то, что происходит в текущий момент, а затем, когда все заканчивается, мы отдыхаем, восстанавливаемся и перезагружаемся. В этом и заключается положительная сторона стресса.

Проблема стресса не в том, что он есть, а в том, что мы не знаем, как выйти из этого состояния, и так он может стать хроническим. Когда мы испытываем панику или стресс и не можем успокоиться, нервная система переходит в режим повышенной готовности, и нас парализует. Мы перегружаемся, не можем функционировать, и все кажется слишком сложным. Если это состояние не прекращается, оно может вывести из строя нервную систему и вызвать серьезные психические и физические проблемы, часто на многие годы.

Что происходит внутри?

Мы все зависим от отношений, то есть все, что мы испытываем внутри, мы проживаем в отношениях с другими людьми. Внутренняя работа тела не является исключением. Даже если мы не задумываемся об этом, мозг и нервная система работают сообща, сканируя тело, поддерживая связь между ним и разумом, а также между нами и окружающей средой, настраиваясь на эмоциональное состояние окружающих в попытке сохранить нам здоровье и безопасность.

По мнению Стивена Порджеса, доктора философии, породившего поливагальную теорию, это происходит благодаря действиям блуждающего нерва, неотъемлемой части вегетативной нервной системы. Блуждающий, или вагусный, нерв (vagus в переводе с латинского означает «блуждать») – самый длинный нерв в организме и главный его соединитель. Он соединяет мозг со всеми основными внутренними системами. Начинаясь у основания черепа, он проходит вниз по шее, спускается в верхнюю и нижнюю части грудной клетки, через диафрагму и брюшную полость. По пути он «навещает» и активирует различные структуры и бо́льшую часть органов. Блуждающий нерв сканирует сигналы опасности и безопасности; он реагирует спокойствием, когда мы чувствуем связь с окружающими, и мобилизует ресурсы организма, чтобы уберечь нас, когда чувствует опасность.

Когда мы чувствуем угрозу, физическую или психологическую, нервная система автоматически реагирует на нее без наших сознательных действий. Когда наша жизнь в опасности, когда мы ощущаем эмоциональную угрозу, когда не чувствуем себя в безопасности, мы реагируем одним из четырех способов защиты: бей, беги, замри или стань удобным. Эти реакции являются естественными защитными механизмами, которые мы используем для физического и эмоционального выживания.

Бей или беги. Когда происходит что-то, что пугает вас, реакция «бей или беги» позволяет собрать все силы, концентрацию и скорость, чтобы либо остаться и бороться с угрозой, либо убежать от нее. Ваше тело направляет как можно больше энергии на то, чтобы это произошло: адреналин взлетает вверх, кровяное давление повышается, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Все чувства обострены, и вы очень внимательно следите за окружающей обстановкой. В состоянии «бей» вы можете быстро разозлиться и потерять над собой контроль. В состоянии «беги» хочется, наоборот, оказаться как можно дальше от конфликта, чтобы не знать о нем и не слышать. Здесь вы сделаете все, чтобы избежать боли.

Замри. Чувствуя, что вам угрожает такая опасность, что вы ничего не можете сделать, кроме как сдаться, тело переходит в состояние «заморозки», то есть ваша парасимпатическая реакция находится в режиме защиты. Вас парализует от страха. Дорсальная (или задняя) сторона блуждающего нерва отключает все: пульс снижается, а кишечник пустеет. Психологически состояние замирания также парализует, и вы не можете принимать решения и действовать. Этот механизм выживания выигрывает вам время, чтобы обдумать дальнейшие действия. Состояние замирания – диссоциация, когда вы отключаетесь от переживаний, физических ощущений, мыслей и эмоций, а также от других людей. Другими словами, отключаетесь от боли.

Стань удобным. Это реакция «угождать и потакать», способ избежать конфликта и не привлекать к себе внимания. Иногда быть крайне милым – единственный способ пережить потенциально жестокое или травмирующее событие. Иногда реакция «стань удобным» помогает успокоить кого-то, кто злится или ведет себя угрожающе, например во время ограбления, похищения, сексуального нападения или при общении с нарциссическим партнером или родителем.

Возвращение в равновесие. При здоровой реакции, когда угроза миновала, мы возвращаемся к равновесию. Система корректирует работу, и парасимпатическая реакция берет верх. Мы отдыхаем, пульс приходит в норму, дыхание снова замедляется, позволяя нам осмыслить то, что только что случилось. Вот теперь цикл завершен.

Если мы застреваем в состоянии «бей – беги – замри – стань удобным», возникают проблемы. Травматический осадок нашего опыта остается в теле еще долго после того, как прошло то, что нанесло нам травму, но нервная система не в состоянии отличить то, что было раньше, от того, что происходит прямо сейчас.

Естественная реакция организма на выживание превращается в хроническую реакцию на травму, которая может иметь серьезные физиологические и эмоциональные последствия.

Вот вам пример: одна моя знакомая молодая девушка чуть не попала под поезд, когда ехала на своей машине через пути, где не было ни сигнальных огней, ни шлагбаума. Ее машина застряла на путях, но она смогла выбраться и убежать в безопасное место как раз перед тем, как поезд врезался в машину и полностью ее уничтожил. Реакция «беги» спасла мою знакомую от опасности. Проблема в том, что каждый раз, когда она слышит гудение поезда или ей приходится ехать через железнодорожные пути, она впадает в панику. Очевидно, что достаточно одного переживания, звука, запаха, вкуса или даже фразы – чего угодно, что в какой-то мере вызывает воспоминание о первоначальном переживании, – чтобы организм воспроизвел реакцию. В приведенном случае девушка ехала на встречу, и, когда пересекала железнодорожные пути, сигнальные огни замигали и раздались звуки гудков. Как только она пересекла пути и остановилась, у нее начались гипервентиляция и неконтролируемая дрожь. Она заново переживала аварию, как будто это случилось только что.

Когда мы не можем естественным образом восстановиться после травматического события, а защитная реакция становится хронической, это может перерасти в диагноз посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Типичные симптомы ПТСР включают в себя перевозбуждение, искажения памяти, диссоциацию, избегание, а также отрицательные установки.

Ответ на травму

Перевозбуждение. В состоянии перевозбуждения все, что вас окружает, кажется подозрительным: громкие звуки, чей-то сердитый голос, внезапное движение. Разум во всем видит потенциальную угрозу, даже когда ее нет, и часто реагирует раздражением, иррациональным поведением и даже агрессией. Ваше тело вздрагивает при малейшем звуке, прикосновении или движении. Сон нарушается, а чувство безопасности кажется недостижимым. Вам небезопасно в собственном теле, вы никому не доверяете, даже самым близким. Симптомами перевозбуждения являются чрезмерные ответные реакции, сильный страх и резкие скачки настроения.

Отрицательные установки. Это состояние, когда прошлая травма продолжает отрицательно влиять на вашу жизнь; все вокруг излучает опасность, вы не можете отпустить прошлое и двигаться дальше. Травма непредсказуема и может объявиться в любой момент без предупреждения. Она приходит в виде ночных кошмаров, тревожных снов, воспоминаний и реакций, в которых мы ведем себя так, будто травмирующее событие происходит прямо сейчас. Нас переполняют воспоминания: они буквально проникают из другой области головного мозга (миндалевидного тела) и препятствуют созданию новых, эксплицитных, воспоминаний (то есть осознаваемых), которые бы зафиксировали текущий момент (это работа гиппокампа). В миндалевидном теле хранятся эмоциональные, бессознательные воспоминания (их часто называют имплицитными воспоминаниями⁹, то есть неосознаваемыми). Нейроны миндалевидного тела питаются страхом, но не только реальным страхом, а и воспоминаниями о нем. По словам Рика Хансона, доктора философии, хронический стресс и травмы укрепляют и увеличивают количество этих нейронов и сохраняют прошлые воспоминания, затрудняя формирование новых и настоящих.

Диссоциация/избегание. Так происходит, когда страх или боль настолько сильные, что с ними нет возможности справиться, и разум диссоциируется, или отключается. Когда у нас нет сил или мы чувствуем себя подавленно перед лицом ужасающего опыта, включается парасимпатическая нервная система, чтобы защитить нас от боли. Она изменяет состояние сознания, которое позволяет нам выйти из ситуации, «покинув» тело. Иными словами, мы деревенеем и отключаемся. Это состояние также может проявляться, когда что-либо воспринимается триггером, и тогда такое состояние становится основной реакцией, проявляясь в различных формах: диссоциация, отрицание, избегание всего, что напоминает о первоначальном тревожном событии, фобии и отстраненность. В крайних случаях оно может проявляться как деперсонализация и дереализация, то есть мы как бы становимся сторонними наблюдателями и видим окружающий мир в нереальном, похожем на сон, отстраненном состоянии.