Kitobni o'qish: «Психология надежды. Оптимизм и пессимизм»

© ООО Издательство «Питер», 2015

Предисловие

«Надежда – мой компас земной…» – поется в известной песне. Надежда на светлое, счастливое будущее придает человеку силы. По Э. Фромму, надежда как основная характеристика бытия направлена на активное преобразование человеком и обществом «земной» реальности в направлении ее «большей жизненности».

Роль надежды выражена в поговорке «Надежда умирает последней». Действительно, без надежды жизнь теряет смысл. Поэтому не случайно в зарубежной психологии этому феномену посвящено много публикаций. К сожалению, отечественная психология проблеме надежды уделяет мало внимания.

Надежда связана с оптимистическим ожиданием положительного результата, поэтому рассмотрение ее в психологии без обсуждения проблемы оптимизма (и его противоположности – пессимизма) делает его неполным, незавершенным.

Проблема оптимизма—пессимизма в восприятии прошлых, настоящих и будущих событий, несмотря на ее практическую важность, привлекла пристальное внимание ученых тоже лишь в последние десятилетия. Как результат, согласно данным портала «PsycInfo», в зарубежных психологических журналах ежегодно публикуется более ста статей, в которых так или иначе рассматривается термин «оптимизм».

Эта проблема – проблема оптимизма—пессимизма – является междисциплинарной и интересует философов, социологов и психологов. Однако ее рассмотрение оказалось оторванным от психологии надежды. Это довольно странно, так как изучение диспозиционного оптимизма—пессимизма, то есть позитивной или негативной оценки будущего, непосредственно связано с феноменом надежды или безнадежности. В данной книге я попытался устранить этот разрыв.

В книге имеются два раздела. Первый посвящен рассмотрению различных аспектов психологии надежды, второй – изложению вопросов, касающихся оптимизма—пессимизма: это и отношение ученых к этим феноменам, и подходы к изучению оптимизма—пессимизма, и факторы, влияющие на проявление оптимизма—пессимизма, влияние оптимизма и пессимизма на психологическое и физическое здоровье, а также их проявление в различных сферах жизни человека. Рассматриваются также различные способы повышения оптимизма и избавления от пессимизма, приводящего к депрессии и нарушению психологического и психического здоровья.

В конце книги приведен обширный список отечественной и зарубежной литературы по рассматриваемой теме, а также методики изучения надежды и оптимизма—пессимизма.

Введение

Надежда как явление рассматривалась еще в античные времена. В одной из поэм древнегреческого поэта Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.) рассказывается, что Пандора, созданная богами для отмщения людям, получившим от Прометея огонь, не только выпускает из сосуда несчастья, ненависть, пороки и болезни, но и закупоривает сосуд, оставляя на его дне надежду, тем самым лишая человечество последней отрады.

В античные времена часть мыслителей отрицала значимость надежды, понимая ее как иллюзию, добровольный самообман, могущий привести человека в отчаяние. Судьба человека представлялась предопределенной, следовательно, не было места для надежды что-либо изменить в своей судьбе. Однако единства взглядов на значение надежды в то время не было. Из представления об иллюзорности надежды не всегда делался вывод о том, что она является злом; выступая в роли утешения, надежда, хотя и не способна отвести удары судьбы, но может избавить человека от страдания в ожидании неизбежного. Другие мыслители (стоики) утверждали, что обманчивая надежда ведет к отчаянию, в то время как главное для человека – сохранить мужество перед лицом любых ударов судьбы.

По Платону (1994), у хороших и правильно мыслящих людей надежды истинные и достижимые, у дурных и неразумных – ложные и несбыточные. Таким образом, для Платона надежда – это положительная ценность, справедливая награда за добродетельную жизнь. Аристотель, ученик Платона, считал, что надежда увеличивает уровень социального доверия.

Положительное значение надежды в Античности проявлялось и в том, что она символически изображалась на монетах, а в Древнем Риме существовало ее культовое почитание.

В христианстве надежда тоже трактуется как положительная ценность. Хотя допускается, что объектами надежды могут быть различные блага (в том числе материальные), в ней усматривается знак принадлежности человека не к земной жизни, а к вечности; ее основное содержание – упование на справедливый суд Христа и спасение (мессианская надежда). В таком качестве надежда рассматривается как одна из основополагающих добродетелей наряду с верой и милосердием.

 
Не покидай меня, надежда,
Когда над пропастью стою,
Дай руку мне свою, как прежде,
Чтоб удержаться на краю.
 
 
Не уходи из сердца, вера,
Когда ослабну я душой,
Когда день праздничный вдруг серым
И горьким станет предо мной.
 
 
А если вьюга ледяная
Мне душу бедную скует,
Спаси меня, любовь святая,
И растопи колючий лед.
 
 
Меня в беде не покидайте,
Когда от горя стынет кровь,
Звездой спасительной сияйте,
Надежда, вера и любовь!
 

Леонид Старцев

В христианской традиции надежда выступает одним из семантических центров триединого комплекса универсальных человеческих ценностей: Вера – Надежда – Любовь. Согласно апостолу Павлу, надежда «для души есть как бы якорь безопасный и крепкий», «твердое утешение» (Евр., 6, соотв. 19 и 18). Христианская надежда, однако, подчас принимает пассивную форму, что видно из названия одного богословского трактата: «Указание пути к спасению: смирение, ненадеянность на себя и надежда на Бога» (Екатериновский П., 2001). Не случайно А. С. Пушкин заметил, что русский бог – это «авось». В то же время у нашего народа есть поговорка: «На бога надейся, а сам не плошай», заимствованная, впрочем, из Талмуда, и призывающая не полагаться на чудо (а для русского человека что «чудо», что «бог» – едино).

Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин.

Фрэнсис Бэкон

Понятие «надежда» занимает существенное место в моральной философии И. Канта. Для него вопрос «на что я смею надеяться?» – один из трех важнейших вопросов философии (два других – «что я могу знать?», «что я должен делать?»). Совершенное осуществление добродетели и достижение соразмерного с добродетелью счастья непостижимы разумом и могут быть предметом лишь надежды. Но надежда не может быть, по Канту, нравственным мотивом: в качестве принципа деяния она разрушительна для его моральной ценности.

В современных рассуждениях о надежде в разных философских контекстах переосмысливаются античные и христианские представления. Одни философы отождествляют надежду с иллюзией, рассматривают ее как предлог уйти от решения жизненных дилемм в мир грез (А. Камю) и противопоставляют ей безнадежность как отсутствие всякого обмана. Единственный путь для человека, осознавшего наконец свою принадлежность абсурду, состоит в жизни без надежды на понимание и на спасение, которая всегда тождественна иллюзии. Другие философы признают надежду необходимой и весьма эффективной движущей силой развития как в личностном, так и социальном, историческом и даже космическом аспектах (П. Рикер, Э. Блох, Э. Фромм), но подходят к пониманию этого с различных позиций. По мнению Рикера (1996), адекватное понимание надежды возможно лишь в теологии и философии, он связывает понятие надежды с понятиями воскресения и свободы. Познать воскресение Христа – значит приобщиться к надежде на воскресение из мертвых.

Э. Блох (1991) при создании философии надежды опирался на учение К. Маркса, которое само по себе считал актом надежды на том основании, что в отличие от предшествующей философии, ориентированной в прошлое и исходящей из реализованности идеала совершенства, марксизм ориентирует на достижение универсального совершенства в будущем.

Э. Фромм рассматривает положительную ценность надежды во внерелигиозном контексте, возражая против отождествления ее с иллюзией. Он особо подчеркивает укорененность надежды в настоящем. Объектом надежды, по его мнению, является состояние бытия. Надежда требует действовать и добиваться достижения целей. Увязывание надежды с настоящим делает ее более действенной еще и потому, что уберегает от другой формы отчуждения – игнорирующего реальность авантюризма.

Пассивное ожидание достижения бытийной полноты в далеком будущем Фромм считает одной из основных форм отчуждения надежды (поклонение «будущему», «потомкам», «прогрессу» и т. п.). Именно пассивное упование уводит человека от собственной активности и ответственности за свою жизнь.

Надежда – это попытка заглянуть в будущее, которое может оцениваться с позиций либо пессимизма, либо оптимизма. Но эти оценки могут относиться не только к будущему, но и к настоящему и прошлому, отражая общую позицию человека в восприятии мира и событий, происходящих в нем.

Один восточный властелин увидел страшный сон, будто у него выпали один за другим все зубы. В сильном волнении он призвал к себе толкователя снов. Тот выслушал его озабоченно и сказал: «Повелитель, я должен сообщить тебе печальную новость: ты потеряешь одного за другим всех своих близких». Эти слова вызвали гнев властелина. Он велел бросить в тюрьму несчастного и призвать другого толкователя, который, выслушав сон, сказал: «Я счастлив сообщить тебе радостную весть: ты переживешь всех своих родных». Властелин был обрадован и щедро наградил его за предсказание.

Эта восточная притча показывает, что одно и то же событие может оцениваться по-разному, его трактовка может иметь разные последствия. Античный философ-стоик Эпиктет говорил: «Людей больше беспокоят не события, а то, как они воспринимают их». От того, как мы воспринимаем и оцениваем мир, себя в нем и других людей, зависит наше поведение и его эффективность. Еще в Библии было написано, что все дни у печального ненастны, а у кого веселое сердце, у того всегда в душе пир.

Оптимизм и пессимизм – категории, которые могут принадлежать как индивидуальному, так и общественному мировоззрению; они могут отражаться как непосредственно чувственными, конкретными формами мироощущения, так и обобщенной идеологией – это универсально-оценочные категории. Поэтому оптимизм и пессимизм рассматривались в истории науки в трех аспектах: как восприятие и осмысление человеческой природы и общественного существования, рассмотрение развития человечества по оптимистическому или пессимистическому сценарию (мировоззренческий оптимизм—пессимизм), как оценка социально-экономического положения общества в данный момент, как общественное настроение (социальный оптимизм или пессимизм) и как индивидуально-психологическая особенность конкретного человека (индивидуальный оптимизм или пессимизм). Рассмотрение оптимизма—пессимизма в первом аспекте – удел философов, во втором аспекте – социологов, и в третьем аспекте – психологов.

Проблемы оптимизма и пессимизма касались многие древние мыслители и философские школы (стоицизм, эпикурейство и т. д.). Учение стоиков, и в частности Сенеки (IV в. до н. э.), многие считали пессимистичным, потому что акцент делался на самоконтроле и самоограничениях. Эпикурейство, напротив, считалось учением оптимистов, поскольку его сторонники утверждали, что одной из основных целей человека является стремление к получению максимального удовольствия от жизни.

Как отмечают Д. А. Циринг и К. Ю. Эвнина (2013), в древнегреческой мифологии и выросшей из нее античной философии бытие физического и социального космоса описывается пессимистично, как бесцельное и вечно возвращающееся к исходной точке.

В противоположность этому развивается исторический оптимизм иудаизма и особенно христианства: иудейский оптимизм опирается на постулат целесообразного движения, возможного только для личностной воли, будь то воля человека или божественная воля.

Главное настроение христианства – уверенность в торжестве идеала, динамический оптимизм по формуле «все идет к лучшему». Очевидно, отсюда и народная поговорка: «Что ни делается, все к лучшему».

Оптимизм, характерный для эпохи Возрождения, основывается на идеализированном понимании человеческой природы, гарантирующей совершенство общества.

Оптимизм был в целом присущ и эпохе Просвещения, и в эту эпоху осмысление понятий «оптимизм» и «пессимизм» становится более персонифицированным, переходя из идеологических тенденций в систему индивидуального мировосприятия.

Несмотря на то что оптимистическое и пессимистическое мировоззрение рассматривалось философами с древних времен, термин «оптимизм» возник относительно недавно, как и связанный с ним термин «пессимизм». В начале XVII в. Лейбниц ввел этот термин для обозначения определенного способа мышления («Memoires de Trevoux», 1710). От Лейбница традиция оптимизма перешла к Г. Лессингу, Д. Дидро, раннему И. Канту и другим просветителям. Такой оптимизм был осмеян Вольтером в повести «Кандид, или Оптимизм», вышедшей в свет в 1759 г.

Реакцией на исторический оптимизм просветителей были натуралистические концепции пессимизма. П. Мопертюи строил свой пессимизм на положении, согласно которому сумма неудовольствия превышает сумму благ. При этом удовольствие и неудовольствие понимались как психические состояния.¹ Эту тенденцию продолжал в XIX столетии А. Шопенгауэр, а за ним Э. Гартман. Для этого типа пессимизма характерно недиалектическое противопоставление страдания и счастья.

Кстати, термин «пессимизм» был введен в философию независимо друг от друга Шопенгауэром и Калэриджем.

В их исходном значении термины «оптимизм» и «пессимизм» не были симметричны. Для Лейбница оптимизм выступал прежде всего в своем рациональном содержании, отражающем убеждение в том, что добро побеждает зло. Он утверждал, что мы живем в лучшем из всех возможных миров, поскольку в нем больше добра, чем зла.

В то же время в реальности, начиная от Гесиода и до наших дней, проявляется исторический пессимизм: каждая эпоха считала себя наихудшей. Очевидно, что люди субъективно особо чувствительны к бедствиям своего времени, и этот вид пессимизма – естественная и практически неизбежная иллюзия. Теоретически мы от нее освобождаемся тогда, когда узнаем факт ее повторения в разные эпохи, в самых разных исторических условиях.

Двадцатый век с его мировыми войнами и революциями дал богатую пищу для пессимистических настроений. Философия экзистенциализма подчеркивает, что ощущения страха, тревоги, отчаяния, покинутости стали основными умонастроениями эпохи.

Пессимизму посвятил свои работы русский философ В. Соловьев. Понять причины пессимистического мировоззрения и его обусловленность межличностными проблемами, состоянием здоровья и другими факторами среды попытался И. И. Мечников в двух книгах: «Этюды и природе человека» и «Этюды оптимизма».

Пессимизм и оптимизм

При попытке обосновать оптимистическую теорию человеческой природы невольно возникает вопрос: почему же столько выдающихся умов останавливалось на чисто пессимистическом мировоззрении?

Пессимизм – очень давнего происхождения, хотя проповедовался он и распространился главным образом в современную нам эпоху.

Всем известен пессимистический возглас Екклезиаста за десять веков до нашей эры: «Все суета сует и всяческая суета!» Предполагаемый автор этого изречения Соломон провозглашает, что он «возненавидел жизнь, потому что противны стали ему дела, которые делаются под солнцем, ибо все суета и томление духа» (Екклезиаст, II, 17).

Будда возвел пессимизм в степень учения. По его мнению, жизнь есть сплошное страдание. «Рождение – страдание, старость – страдание, смерть – страдание, связь без любви – страдание, разлука с любимым – страдание, неудовлетворенное желание – страдание; кратко сказать: всякая усиленная привязанность ко всему земному – страдание» (цитата Ольденберга. Будда, фр. пер., Париж, 1894, с. 214).

Этот пессимизм Будды послужил источником большинства современных пессимистических теорий.

Будучи восточного происхождения, пессимизм очень сильно распространился в Индии, даже помимо буддизма.

В «Бхартрихари», стансах начала христианской эры, так изливается печаль о человеческом существовании: «Жизнь человека ограничивается ста годами; ночь занимает половину этих лет; половина остальной половины поглощена детством и старостью; то, что остается, проходит среди болезней, разлук и сопровождающих их горестей, службы посторонним и тому подобных занятий. Где же найти счастье в жизни, сходной с пузырями, вызванными движением волн?» «Здоровье человека разрушается заботами и всякими болезнями. Ниспослано ли богатство, – вслед за ним, как в открытую дверь, следует и несчастье. Одно за другим захватывает смерть все живущее, и оно не в силах противиться своей участи. Что же прочно во всем сотворенном всесильным Брамою?» (Regnaud. Браминский пессимизм. Annales du Musee Guimet, 1880, v. 1, p. 110, 111).

С азиатского востока пессимистические теории распространились в Египет и в Европу.

Уже за три века до рождества Христова возникла философия Гегезия. Он проповедовал, что надежда большею частью влечет за собой разочарование и что наслаждение вскоре вызывает пресыщение и отвращение. По его мнению, сумма страданий превышает сумму наслаждений, так что счастье недостижимо и в действительности никогда не существует. Совершенно напрасно, следовательно, искать удовольствия и счастья, которые неосуществимы. Скорее следует вырабатывать в себе равнодушие, подавляя чувствительность и желания.

В конце концов, жизнь и смерть стоят друг друга, так что часто предпочтительно покончить с жизнью самоубийством.

Гегезия прозвали Пейзитанатом, что значит советник смерти. К нему стекались многочисленные последователи; учение его быстро распространялось, и убежденные ученики лишали себя жизни. Царь Птоломей встревожился, боясь, как бы это отвращение к жизни не стало заразительным. Он закрыл школу Гегезия, а самого его изгнал.

Пессимистическая нота звучит иногда у различных греческих и латинских философов и поэтов. Сенека находит, что «в общем человеческая жизнь жалка». «Толпой сыплются новые беды, раньше чем ты успел отдать дань прежним».

Но особенно распространился пессимизм в новейшие времена.

Помимо философских теорий прошлого века (каковы учения Шопенгауэра, Гартмана и Майнлендера, о которых было достаточно сказано в «Этюдах о природе человека»), пессимистическое мировоззрение главным образом было развито поэтами. Уже Вольтер пессимистически жаловался: «Каково течение и какова цель жизни? Пустяки и затем ничто. О, Юпитер, нас создав, ты злобно пошутил». Мы знаем, как выражал Байрон свои жалобы на жизнь человеческую. Вскоре после смерти знаменитого английского поэта раздались полные отчаяния вопли известного итальянского лирика Джакомо Леопарди. Вот слова, с которыми он обращается к собственному сердцу: «Успокойся навек, довольно трепетало ты, ничто не стоит этого трепета, и земля недостойна твоих вздохов. Жизнь – не что иное, как горечь и скука. Мир – один прах. Успокойся навек. Покинь надежду навсегда. Нашему роду суждена одна смерть. Презирай навсегда и самого себя, и природу, и постыдную скрытую силу, повелевающую всеобщее разрушение и бесконечную изменчивость всего» (Леопарди. Стихи и сочинения нравственного содержания, фр. пер., 1880, с. 49).

Леопарди делает читателей свидетелями своих нравственных тревог и мучений. Он поверяет им свои намерения. В стихах, посвященных Карлу Пеполи, он говорит: «Я изучу слепую правду, я изучу слепую судьбу всего смертного и вечного: зачем было создано человечество и обречено на горе и страдания; к какой конечной цели направляют его судьба и природа; кому приятно или кому нужно наше великое страдание; какой порядок, какие законы управляют этим таинственным миром, восхваляемым мудрецами и которым я могу только любоваться» (там же, с. 15).

Возникла целая плеяда поэтов, воспевающих мировую скорбь, Weltschmerz немецких авторов; среди последних особенно выделялись Гейне и Николай Ленау.

Русская поэзия развилась отчасти под влиянием Байрона. Ее лучшие представители, Пушкин и Лермонтов, часто задавались вопросом о цели человеческой жизни, и ответ их был глубоко безнадежным. Пушкин следующим образом формулирует свое пессимистическое мировоззрение: «Дар напрасный, дар случайный. Жизнь, зачем ты мне дана? И зачем судьбою тайной Ты на казнь обречена? Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал? Сердце мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал? Цели нет передо мною… Пусто сердце, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум…»

Если, с одной стороны, пессимистические поэты и философы отражали мнения и чувства своих современников, то, с другой стороны, сами они имели несомненное влияние на читателей. Таким образом, укоренилось пессимистическое мировоззрение, сквозь которое на жизнь смотрели как на ряд страданий, не уравновешенных никакими благами.

Очень вероятно, что идеи эти имели известное влияние на современное распространение самоубийств. Хотя внутренние мотивы большинства последних нам еще мало известны, тем не менее несомненно, что общее мировоззрение должно играть здесь значительную роль. Статистика ставит большую часть самоубийств на счет «ипохондрии, меланхолии, пресыщения жизнью и сумасшествия». Так, данные датской статистики (как известно, в Дании самоубийства очень распространены) показывают, что в период времени от 1886 по 1895 г. из 1000 произвольных смертей 224, то есть 1/4, зависели от вышеупомянутых причин. Соответствующая цифра еще выше для женщин, так как она составляет почти половину случаев (403 на 1000). У мужчин из причин самоубийства на втором месте стоит алкоголизм.

Очень вероятно, что в обеих категориях самоубийства основа – пессимистическая.

Если устранить настоящих умалишенных, то среди меланхоликов, ипохондриков и разочарованных жизнью должно оставаться значительное число лиц, умственное состояние которых не было патологическим в узком смысле слова, но которые лишили себя жизни вследствие пессимистического мировоззрения. Среди алкоголиков многие злоупотребляют спиртными напитками вследствие убеждения, что жизнь не стоит того, чтобы беречь ее.

Прогрессивное увеличение числа самоубийств в настоящее время указывает, в свою очередь, на влияние пессимистических теорий.

Дело дошло даже до учреждения обществ «любителей самоубийства». Рассказывают, что в подобном обществе, основанном в Париже в начале прошлого века, некоторые клали в урну записки со своими именами, с тем чтобы тот, имя которого будет вытянуто по жребию, лишил себя жизни в присутствии своих сочленов. По уставу общества, в него допускали только людей уважаемых, испытавших несправедливость людскую, неблагодарность друга, измену жены или любовницы; сверх же всего, кандидат должен был уже годами испытывать душевную пустоту и неудовлетворенность от всего в мире (см.: 1) Westergaard. S. c., edit. 2, 1901, p. 649; 2) Dieudonne. Archiv fur Kulturgeschichte, 1903, b. 1, s. 357).

Итак, бесповоротное решение на самоубийство должно было быть основано на пессимистическом мировоззрении.

Между тем как в Западной Европе за последнее время замечается постепенное уменьшение числа самоубийств, в России оно заметно увеличивается. Нужно думать, что это явление временное, связанное отчасти с резким изменением государственного строя. К сожалению, оно еще недостаточно изучено. <…>

Приведенные факты вызывают вопрос: имеем ли мы возможность уловить механизм, приводящий людей к убеждению, что жизнь – зло, от которого следует искать избавления?

Почему так распространено мнение, будто человек несчастнее животных, а образованные и умные люди несчастнее невежд и глупцов?

Как видно из вышеприведенного устава общества любителей самоубийства, отвращение к жизни происходит главным образом вследствие несправедливости и измен. Шекспир говорит устами Гамлета, что если бы возможно было пресечь жизнь, то никто не согласился бы продолжать жить: «Кто снес бы бич и посмеянье века, Бессилье прав, тиранов притесненье».

По мнению Байрона, кроме видимых бед, как болезни, смерть и рабство, существует еще гораздо худшее зло: «Зло невидимое и неизлечимое, проникающее в душу и вечно снова ее раздирающее».

Во многих из своих произведений Байрон настаивает на почти постоянном ощущении пресыщения жизнью. Всякое удовольствие тотчас перерождается у него в более сильное чувство отвращения.

Гейне смотрит на жизнь как на бедствие, потому что «сквозь твердые, каменные поверхности видит жилище людей и сердца людей» и узнает «как в тех, так и в других ложь, лицемерие и нищету» (как эта, так и две предшествующие цитаты приведены из сочинения Джемса Селли «Пессимизм», фр. пер., Париж, 1882, с. 11, 23, 24).

Как я пытался показать это в «Этюдах о природе человека», в пессимистическом мировоззрении существенную роль играет сознание краткости жизни.

Все проповедники пессимизма постоянно возвращаются к этой теме. Леопарди в несколько приемов развивает ее в своих стихотворениях. Он говорит в «Воспоминаниях»: «Таинственная болезнь грозила мне смертельной опасностью, и я оплакивал свою чудную молодость, цвет бедных дней моих, так быстро опадающий. Часто в поздние часы, сидя на кровати, свидетельнице моих страданий, при свете лампы – горестной поэме я жаловался втихомолку на свою мимолетную жизнь и, томясь, пел себе похоронную песнь».

Леопарди так размышляет под впечатлением барельефа на древней гробнице, изображающего прощание умершей молодой девушки с семьею: «Мать, заставляющая с самого дня рождения дрожать и плакать семью живущих. Природа, чудовище, недостойное воспевания, зарождающее и вскармливающее для того, чтобы убить: если преждевременная смерть – несчастье, то почему обрекаешь ты на него невинные головы? Если же она – добро, то почему так тяжела разлука с жизнью и для умирающего, и для остающихся? Почему нет горя более неутешного?» «Смерть – единственное освобождение от наших бед; она – неизбежная цель, незыблемый закон, который ты установила для человека. Увы! Отчего после тяжелого пути не сделать нам прибытия радостным? Зачем окутывать черною вуалью и окружать такими грустными тенями эту неизбежную цель, которую мы имеем всю жизнь перед душой, – цель, которая одна утешала нас в страданиях? Зачем придавать пристани вид более ужасный, чем имела пучина?»

Три главные жалобы – на жизненную неправду, на болезни и на смерть – часто сливаются в одну. Становятся на антропоморфическую точку зрения, «судьбу» представляют себе в виде злобного существа, несправедливо посылающего людям всякие бедствия.

К пессимистическому мировоззрению приходят путем сложной психологической работы, в которой есть и чувства, и размышления. Вот почему так трудно удовлетворительно анализировать ее и почему в прежние времена ограничивались общим и очень туманным определением механизма, приводящего к пессимизму.

Мечников И. И., 1988, с. 204–209

В современной философии проблематика оптимизма нашла отражение в работах философов-экзистенциалистов, среди которых прежде всего следует отметить вклад М. Хайдеггера. В работе «Бытие и время» им впервые поставлен вопрос фундаментальной онтологии о потенциальных возможностях человека – о силе вероятности прожить жизнь определенным образом. Хайдеггер полагал, что на наше бытие особенно влияют две из этих потенциальных возможностей: 1) ожидание, что произойдут хорошие события, случится что-то хорошее (оптимизм); 2) ожидание, что произойдет что-то плохое (пессимизм).

Не веря в оптимистические пророчества, общественная мысль Запада рассматривает историческое будущее своего общества скорее в драматическом свете, чем в картинах благополучного утопизма.

Подавляющее число философов отмечают, что XX в. дал в целом бесчисленное количество подтверждений для самых мрачных прогнозов. Этот век был временем ужасных катастроф, подготовившим возможность термоядерной войны – самой страшной и конечной. История нашего времени проявила себя враждебной человеку и его ценностям. Невероятный прогресс в науке и материальном производстве не компенсировал и не остановил разрушение духовных и нравственных начал культуры. Поэтому на всем протяжении этого столетия наибольший успех и влияние имеют именно книги, излагавшие проблему будущего в апокалипсическом свете. Кратковременные увлечения футурологией, оптимизм постиндустриальной идеологии на фоне общего неверия оказались поверхностными и несущественными. Как показывает недавно опубликованная в ФРГ антология из 32 наименований книг, вышедших на протяжении последних 70 лет и вызвавших скандальный интерес, под характерным названием «Книги, которые возбудили столетие», большинство из них прямо проповедуют исторический скепсис и пессимизм или просто неверие в смысл исторического бытия человека. Среди них – известная книга О. Шпенглера «Закат западного мира», «Дух утопии» Э. Блоха (1918), «История как сообщение смысла бессмысленному» Т. Лессинга (1919), «Восстание масс» Х. Ортеги-и-Гассета (1930), «Духовная ситуация эпохи» К. Ясперса (1932), «Диалектика Просвещения» М. Хоркхаймера и Т. Адорно (1947), «Душа в техническую эпоху» А. Гелена и проч. Список, разумеется, неполный, но и он свидетельствует, что из горизонта общественного сознания выпали слащавые и обольстительные трактаты, повествующие о потребительском животно-счастливом будущем, но остались те, что стали моральным укором породившему их обществу или приговором нашей цивилизации (книги А. Розенберга, Г. Маркузе и др.).

Дудник С. И., 2001, с. 86

Отечественные социологи обратились к рассмотрению оптимизма еще в 20–30-х гг. прошлого столетия. В дальнейшем исследования философов и социологов были посвящены в основном социальному оптимизму и пессимизму, начиная с работы Г. Х. Шахназарова (1979) и заканчивая докторской диссертацией Ш. Х. Боташевой (2002). К сожалению, в советское время эти исследования страдали односторонностью, так как советские люди должны были иметь оптимистическую надежду на построение коммунизма. Отсюда, изучая оптимизм, ученые оставляли за бортом проблему пессимизма.²

Исследования оптимизма в СССР проводились не столько в рамках психологии, сколько в социологии. Чаще всего в различных эмпирических исследованиях советские социологи вынуждены были искать индивидуальные проявления и подтверждения социального оптимизма граждан СССР. Другой полюс шкалы в социологических исследованиях того времени замалчивался в публикациях и отчетах либо вынужденно игнорировался уже на этапе формирования программы исследования. В качестве индикатора оптимизма обычно использовались различные показатели, связанные не с отношением к будущему и видением перспектив, а с удовлетворенностью нынешней ситуацией (удовлетворенность работой, семьей, досугом, решениями руководства и т. д., вплоть до удовлетворенности образом жизни и «ощущения счастья»).

Сычев О. А., 2008, с. 9

Пессимизм общества усиливается в период затяжных войн, социальных катаклизмов и экономических кризисов. Оптимизм же возрастает при стабилизации социальной обстановки и с ростом качества жизни людей. Это отчетливо проявилось в последние десятилетия в России в связи с хроническим экономическим кризисом и социальными катаклизмами. Например, в 1994–1996 гг. от 51 до 64 % россиян отвечали, что никакого улучшения в их жизни не произойдет (только 13–23 % опрошенных надеялись на улучшение жизни). После дефолта 1998 г. россияне стали еще пессимистичнее (62–70 %). Некоторое улучшение жизни в начале «нулевых» годов привело к снижению числа людей, не верящих в улучшение жизни (от 43 до 53 % опрошенных).³

Люди становятся пессимистами, если у них формируется убеждение в том, что от их активных действий ничего не зависит, что неприятные события в обществе происходят как бы сами по себе и изменить их течение невозможно. Например, в современной России, по данным социологов, 90 % взрослого населения считает, что не может влиять на решения, принимаемые властью (С. Г. Кара-Мурза, 2011). Отсюда отказ от голосования при выборе органов управления на всех уровнях, общественная пассивность и т. п.

Психологических исследований оптимизма и пессимизма до второй половины XX столетия практически не было. Исключением является, пожалуй, лишь изданная в конце XIX в. монография английского психолога Дж. Селли (1893), посвященная исследованию пессимизма, которая, впрочем, выполнена скорее не в психологическом, а философском ключе, да публикации Э. М. Каро (1883) и Н. Я. Грота (1884).

Отечественные психологи стали уделять внимание проблеме индивидуального оптимизма и пессимизма лишь несколько десятков лет спустя.

К 1960–1970 гг. в психологии были накоплены различные эмпирические данные, показывающие, что для большинства людей характерна позитивная тенденциозность, проявляющаяся в языке, памяти, мышлении. Например, люди используют больше позитивных слов, чем негативных, как при письме, так и в устной речи. При свободных воспоминаниях люди чаще вспоминают положительные события, чем отрицательные. Большинство людей оценивает себя позитивно, причем, как правило, существенно более позитивно, чем других. Эти факты убедительно свидетельствовали в пользу того, что оптимизм действительно выступает как неотъемлемая часть человеческой природы.

Эту идею наиболее ярко выразил антрополог Л. Тайгер в книге «Оптимизм: биология надежды» (Tiger, 1995). Он связывал проблему оптимизма с биологией и эволюцией вида homo sapiens и полагал, что оптимизм – это одна из наших наиболее адаптивных характеристик, приобретенных в ходе естественного отбора. Поскольку оптимизм предполагает размышление о будущем, он возникает тогда, когда люди начинают предвидеть.

Однако, когда люди начинают предвосхищать будущее, они могут представить себе ужасные события, в том числе и собственную смерть. В человеке должно было возникнуть нечто, что позволило бы противостоять страху перед такими событиями, который парализует волю человека, и этим нечто, по мнению Л. Тайгера, является оптимизм. Оптимизм в этом контексте выступает как врожденная, наследуемая характеристика, присущая всем людям в той или иной мере. Следующий вопрос, который естественно возникает в этой связи: какова природа оптимизма и пессимизма с точки зрения проблемы индивидуальных различий?

«Рассматривая оптимизм и пессимизм как индивидуально-психологические особенности в исторической перспективе, К. Петерсон отмечает, что на современные представления об этих явлениях оказали значительное влияние многие подходы и теории, среди которых наиболее важная роль принадлежит теории поля К. Левина и теории личностных конструктов Дж. Келли. Эти теории создали основу для современного понимания того, как ожидания – оптимистические или пессимистические – направляют человеческое поведение. Теория локуса контроля Дж. Роттера также способствовала развитию исследований личности в терминах атрибуций и ожиданий» (О. А. Сычев, 2008, с. 7–8).

С 2000 г. все большее внимание к надежде и оптимизму проявляют представители позитивной психологии (Carr, 2009; Scruton, 2010; Seligman, 2011).

Психологическое изучение индивидуального оптимизма и пессимизма сегодня актуально, поскольку они являются важными психологическими конструктами, тесно связанными с мотивацией достижения и настойчивостью, стрессом и совладающим поведением, депрессией, надеждой и многими другими психологическими явлениями. Исследование оптимизма и пессимизма с психологических позиций необходимо для решения целого ряда практических проблем: при профилактике депрессии и дистресса, при развитии мотивации достижения и настойчивости, осуществлении профориентации и профотбора, повышении школьной успеваемости и др. Исследованиями психологов-когнитивистов было доказано, что стили объяснения причин поступков – как положительных, так и отрицательных – являются неотъемлемой частью процесса мотивации и оказывают огромное влияние на результаты человеческой деятельности.

Раздел первый
Надежда

Глава 1
Представления о надежде

1.1. Обыденные представления о надежде и ее роли

Люди в своих разговорах вместо слова «надеяться» часто используют слово «рассчитывать» («рассчитываю получить хорошую работу… отметку… добиться успеха» и т. п.). Однако при проведении социологических и психологических опросов специалисты предпочитают использовать слова «надеяться», «надежда».

И. С. Мансурова (2008) выявила, что большинство респондентов относятся к надежде позитивно и определяют ее как «чувство», «шанс», «ожидание исполнения мечты, перемен к лучшему». Около 70 % опрошенных отождествляют надежду с жизнью, придают ей значение «внутреннего стержня», смысла жизни; 10,5 % респондентов считают, что надежда – это «последняя тонкая ниточка», это то, что «у человека можно забрать последним». По мнению респондентов, надежда сопряжена с наличием препятствия на пути к цели, с кризисной жизненной ситуацией, поэтому для 25,9 % респондентов надежда предстает в качестве стимула к действию. Около 30 % участников исследования включают в представление о надежде амбивалентные функции: «иногда надежда помогает выжить, а иногда только делает больнее, не давая сделать рывок вперед». Они противопоставляют надежде «принятие ответственности за свою жизнь», «знание», «разум», «рациональное мышление».

 
Мы знать не знаем и не помним,
Пока не встретимся с бедой,
Что весь наш мир, такой огромный,
Висит на ниточке одной.
 
 
Она надеждою зовется,
И верить хочется, так верить хочется,
Что эта нить не оборвется,
И жизнь не кончится, не кончится.
 
 
В часы, когда все бесполезно
И смысла нет на свете жить,
Над черной бездной, жуткой бездной,
Нас держит тоненькая нить.
 
 
Она надеждою зовется,
И верить хочется, так верить хочется,
Что эта нить не оборвется,
И жизнь не кончится, не кончится.
 
 
О ней почти не помним летом,
Но стоит вьюге закружить,
Не то что дня без нити этой,
Но и минуты не прожить.
 
 
Она надеждою зовется,
И верить хочется, так верить хочется,
Что эта нить не оборвется,
И жизнь не кончится, не кончится.
 

Леонид Дербенев

И. С. Мансурова пишет, что обыденные представления о надежде включают ее определения как состояния ожидания, отношения к жизни. В представлениях о надежде центральное место занимают эмоционально-оценочная, когнитивная функции надежды в жизни человека и указания на сферы и «объекты» надежды, ведущими среди которых выступают отношения в межличностной и деловой сферах.

Отношение к надежде⁴ в народных высказываниях двойственное. С одной стороны – «Где жизнь, там и надежда», «Без надежды – что без одежды: и в теплую погоду замерзнешь», а с другой стороны – «Из одной надежды не сшить одежды».

Надежда и обреченность безнадеги

Надежда дает нам предвкушение радости и «света в конце туннеля». Надежда укрепляет двойственность нашего существования, в которой мы носимся, словно белки в колесе сансары в погоне от худшего к лучшему, от боли к счастью, от неудач к счастливой жизни. Надежда – древний наркотик, на который подсажено все человечество. Когда блаженная доза надежды себя исчерпывает, приходит ломка в лице безнадеги и обреченности. Потеряв надежду, мы пребываем в страшной подвешенности без опор, словно рухнули в бездну, из которой нет спасения. На фоне беспросветной безнадеги, когда кажется, что терять больше нечего, в какой-то момент приходит отрешенность и спокойствие. В это время стена безнадеги чуть трескается, и сквозь тонкую брешь начинает пробиваться свет недвойственности, намек на холодное, безусловное счастье просветления. Но если безнадега не была тотальной и всеохватывающей, эта космическая промежность захлопывается, безнадега и обреченность растворяются, и снова приходит она. И каждый раз мы цепляемся за надежду, словно за нить спасения в безусловном хаосе бесконечности. Она дает нам «силы», смыслы и стимулы жить, действовать и развиваться. Полагаю, этот мудрый психический механизм является одним из основных способов, которыми природа эволюционирует в наших человеческих телах.

Каждый день, каждый час, каждое мгновение мы живем надеждой на лучшее. Мы всю свою жизнь бежим за горизонт счастья, который отдаляется от нас с той же скоростью, с которой мы к нему «приближаемся». Этот бег на месте продолжается до тех пор, пока мы на что-то надеемся. Такова наша человеческая природа – жить ради несуществующего будущего. Надежда придает нам сил для такой беготни, но отбирает у нас нашу холодную истину.

Человек может не замечать этой непрерывной надежды на «завтра», как рыба не замечает воды. Надежда – это воздух личности, без которого она существовать не может. Личность питается надеждами и подает «надежды», когда их вкус кажется особенно питательным.

Мы живем в грезах, непрерывно надеясь, что вот-вот найдем выход из душной комнаты текущей жизненной ситуации. В какой-то момент мы находим этот выход, и пять минут радуемся «свободе». Затем снова приходит надежда, и мы вдруг обнаруживаем, что вошли в очередную душную комнату, в которой правит очередная двойственность надежды и обреченности.

Все достижения, все наши интересы, новые обретения, ожидания, покупки, все-все продиктовано надеждой на лучшее. Мы верим, что после очередной покупки и после очередного достижения, наконец, начнем жить, и жить будем хорошо. Это голос надежды, бесплодные обещания счастья, которое все никак не наступит, потому что в надежде всегда был лишь намек на счастье, но самого счастья в надежде никогда не было и не будет.

Надеясь на что-то, мы в очередной раз тянем за нить надежды клубок отчаяния, распутав который, вместо обещанного счастья обнаруживаем безнадегу. После этого наступает пауза, ожидание, которое «смерти подобно». И эта пауза длится до тех пор, пока мы в стотысячный раз не хватаемся за очередной клубок надежды. Успешные люди в нашем обществе – это мастера по нахождению таких вот клубков надежды в больших количествах. Они способны распутывать множество таких клубков одновременно. В этом есть свой смысл. Когда очередной клубок распознается как пустышка, отчаяние и безнадега компенсируются теми клубками надежды, что еще не распутаны. Они придают жизни смысл. Таков «срединный» путь успешного человека.

В своей сущности надежда – просто переживание, которое мы воспринимаем как семя, зародыш счастья. Мы быстро привязываемся к надежде, и когда она кончается, испытываем ломку. И безнадегу, и надежду мы в равной степени проецируем на свою жизнь как «реальные» события, забывая, что это лишь переживания. Это добровольный самообман. Мы начинаем думать и верить, что наша надежда – это какое-то реальное событие, которое с нами случится само собою. Порой мы словно не понимаем, что события нашей жизни зависят вовсе не от надежды и безнадеги, а от наших «реальных» действий.

Порой надежда становится отличным способом избавить себя от реальных действий и перемен. Если появилась надежда на лучшую жизнь, если вы ощущаете ее сладкий вкус, зачем еще что-то делать? Красивые мечты и разговоры о лучшей жизни становятся превосходным суррогатом этой самой красивой и лучшей жизни. Немного помечтал, погрезил и чувствуешь удовлетворение! На сегодня «дело» сделано. А реальные перемены, зачем они? Это слишком сложно и опасно. Переходя к делу, можно почувствовать себя неудачником. Гораздо проще оставить все как есть и продолжать надеяться. И так может продолжаться, пока не станет поздно, пока здоровье не иссякнет и стены не покроются зеленым мхом.

Порой, надеясь на лучшую жизнь, на самом деле мы ничего менять не хотим. Просто мы очень любим надеяться, мы любим надежду, верим в нее. Нам нравится думать о переменах, о новой жизни. А делать что-то для этих перемен при этом совершенно не обязательно.

Если вы считаете, что это не про вас, и ваши надежды подкрепляются реальными действиями, здесь легко себя проверить. Можно составить план действий, расписанный по дням, хотя бы на одну неделю. Если вы не составляете план либо если план составлен, но вы ему не следуете, значит, ваша надежда стала замечательным суррогатом реальных перемен, значит, вы, как и большая часть человечества, живете в иллюзорном будущем, не замечая жизни.

И какие бы усовершенствования мы в себе в конечном итоге ни планировали и ни производили, все они продиктованы надеждой на светлое будущее. А светлое будущее все никак не наступит. Будущее так и остается где-то в будущем, а мы живем в непрерывном «сейчас», защищаясь от истины надеждой на красивую ложь возможного будущего.

Истина настоящего момента чрезвычайно опасна для всех наших надежд. Эта истина – наш экзистенциальный страх смерти, страх личности раствориться без остатка в безусловной жизни без опор и ограничений. И чтобы избежать этого просветляющего растворения, мы цепляемся за надежду.

Возможно, в этом месте кто-то уже начал подумывать об избавлении от надежды. И это – и это ее голос! Надежда диктует нам этот странный самообман. Надеяться на избавление от надежды ради лучшей жизни равносильно желанию избавиться от всех желаний, равносильно самоубийству с целью как-то «поправить» свою жизнь. Это погоня от себя с целью догнать себя же. Никто на самом деле искренне надежду убивать не хочет. А если считает, что говорит об убийстве надежды искренне, то скорей всего не понимает, о чем говорит.

На что же тогда вообще надеяться? Никаких ответов здесь не было и не будет. Мы живем в мире надежды. Здесь все происходит по таким законам. Все мы неуклонно движемся по направлению к выходу из двойственности надежды и безнадеги, попутно впадая во все возможные крайности, чтобы, пресытившись ими, «выход» из этих крайностей перестал восприниматься как фатальная, неизбежная безвыходность. А в целом, здесь, в этой жизни, все очень даже ничего. Это говорит голос надежды.

Саторин И. [http://progressman.ru/2011/10/hope]

1.2. Научные воззрения на сущность надежды

Среди ученых нет согласия как в самом понимании надежды, так и в понимании ее роли. В зарубежной психологии «надежда» понимается по-разному в зависимости от теоретической перспективы. Для поведенческих психологов надежда – это способность действовать ради достижения блага (Kwon, 2002; Stotland, 1969); для экзистенциалистов надежда – это элемент жизни, зависимость выраженности надежды от определенных жизненных событий (Averill, 1990; Chau-Kiu Cheung, 1996; Kapci, 1998; Lester, 2001; Nurmi Jari-Erik, 1989; Staats, 1991); для когнитивистов – это позитивное осознанное ожидание наступления желаемых событий (Averill, 1990). Так, Р. Снайдер (Snyder, 1994) определяет надежду как способность формулировать цели, развивать стратегии их достижения, а также инициировать и поддерживать мотивацию для использования этих стратегий.

Отечественные философы, психологи и психотерапевты тоже интерпретируют надежду по-разному: то как ценностную ориентацию (Г. В. Дьяконов, 2004), то как состояние (А. А. Горбатков, 1999). По мнению Е. С. Кононовой (2010), универсальный смысл понятия надежды заложен в ожидании, которое раскрывается через человеческие потребности «я хочу» и «я могу».

Известный исследователь Брен Браун <…> перефразировал подход Снайдера, определяя надежду как способ мышления, или когнитивный процесс. Человек, по словам Брауна, имеет надежду, когда: у него есть способность ставить перед собой реальные цели (я точно знаю, чего хочу); он может выяснить, что нужно делать для достижения своей цели, какие он должен предпринимать шаги навстречу ей, включая способность оставаться гибким и не исключать альтернативных возможностей (я знаю, как мне добиться этого; я буду настойчив; я могу преодолеть неудачу и попытаться снова); человек верит в себя и свои силы (я смогу справиться с этим!).

«Мне импонирует определение Снайдера касательно надежды в качестве способа мышления, нежели эмоции, – пишет Элана. – Это означает, что надежда – это нечто, что люди могут развивать и совершенствовать, а не просто настраивать свой мозг быть позитивным. Такой подход кажется для меня очень важным, когда я работаю над способами предотвращения случаев суицида. Так как безнадежность – это одна из основных причин суицида, путь к развитию надежды у человека может быть важным шагом в том, чтобы избежать негативных последствий. Подход Снайдера дает возможность изменить свое мировоззрение людям, которые склонны к суицидальным мыслям и негативным прогнозам на будущее.

Давайте посмотрим на несколько упрощенных способов направить свое мышление в более оптимистическое русло.

«У меня ничего не выходит» – способ черно-белого мышления: «У меня не получается быть на высоте в карьере, но я очень хороший и надежный друг. Я собираюсь сконцентрироваться на взаимоотношениях с другими людьми и на том, чтобы быть самым лучшим другом» (я точно знаю, чего хочу).

«У меня нет никакого контроля над собственной жизнью» – внешний локус контроля: «Я собираюсь посоветоваться со своими друзьями и попытаться выяснить с их помощью, чего я могу добиться в своей карьере и какие задачи будут мне под силу. Я также подумаю, как я могу использовать свои навыки построения взаимоотношений в своей работе и в карьере» (я знаю, как мне добиться этого; я буду настойчив; я могу преодолеть неудачу и попытаться снова).

«Все кажется таким безнадежным и напрасным» – безнадежность: «Я знаю, что потребуется время, но я верю, что буду успешен, если справлюсь с этими трудностями» (я смогу справиться с этим!).

Таким образом, мы видим, что надежда – это не просто чувство, неподвластное нам, а прежде всего наше умение позитивно мыслить в критических, и, казалось бы, безнадежных ситуациях. Это дает нам возможность взглянуть на реальные вещи по-иному, с оптимистической точки зрения. На самом деле, это достаточно тяжело и требует определенных усилий от человека, прежде всего, взять себя в руки и собраться с мыслями, ведь куда проще разочароваться и опустить руки.

Э. П. Сандлер (Elana Premack Sandler, L. C. S.W., M. P.H in Promoting Hope, Preventing Suicide, 2012)

Согласно мнению Э. Фромма (1993), надежда – это состояние бытия, внутренняя готовность к напряженной активности. Она отличается от пассивных ожиданий, а также от форсирования событий, которые невозможны. Надежда тесно связана с верой, понимаемой как убеждение, что существует много реальных возможностей, которые необходимо вовремя обнаружить. Стойкость является необходимым атрибутом надежды. Крах надежды может приводить к деструктивному поведению.

При сильно выраженной потребности надежда может сохраняться и при отсутствии обосновывающих ее условий (в расчете на случай, везение, удачу).

Что не является надеждой

Надежда является решающим элементом любой попытки внести в социальную жизнь изменения, оживить ее, осознавать и объяснять ее. Однако природа надежды нередко понимается превратно, и вследствие этого за надежду принимают установки, ничего общего с ней не имеющие и даже противоположные.

Что означает «надеяться»? Означает ли это, как многие полагают, иметь желания и мечты? Будь это так, то тех, кто стремится иметь больше дорогих машин, домов и электробытовых приборов, можно было бы назвать людьми надежды. Но это неверно, эти люди стремятся больше потреблять, их устремления нельзя назвать надеждой.

Можно ли назвать надеждой то положение вещей, когда целью является не вещь, но большая полнота жизни, освобождение от вечной тоски; или, говоря языком теологии, спасение; или, говоря языком политики, революция? В самом деле, этот вид ожидания может быть надеждой; но может и не быть, если он сопровождается пассивностью «ожидания» – тогда надежда превращается по сути в предлог для покорности, в чистую идеологию.

Кафка превосходно описал этот вид подчиненного и пассивного ожидания в романе «Процесс». Человек подходит к ведущим на небеса вратам (права) и просит у привратника разрешения ему войти. Привратник отвечает, что в данный момент не может этого сделать. И хотя дверь, ведущая к правам, открыта, человек решает подождать разрешения. Он садится и ждет – днями, годами. Время от времени он спрашивает, можно ли ему войти, но ему неизменно отвечают, что пока нельзя. Все эти долгие годы человек почти непрерывно изучает привратника и узнает даже блох на его меховом воротнике. В конце концов, состарившись, он чувствует приближение смерти. Впервые он задает вопрос: «Как получилось, что за все эти годы никто, кроме меня, не пришел за разрешением войти?» Привратник отвечает: «Разрешение войти в эту дверь мог получить только ты, поскольку эта дверь предназначалась для тебя. А теперь я собираюсь ее закрыть».

Старик слишком стар, чтобы понять смысл этих слов, а возможно, он не понял бы его и в молодости. Последнее слово всегда остается за бюрократами; если они говорят «нет», войти нельзя. Если бы его надежда не была пассивным ожиданием, он вошел бы в эту дверь, и его решимость пренебречь запретом бюрократов стала бы актом освобождения, который привел бы его в сияющий дворец. Многие люди подобны старику Кафки. Они питают надежду, но им не дано действовать по велению сердца, и пока бюрократы не дадут им зеленый свет, они ждут и ждут.

Этот вид пассивного ожидания тесно связан с распространенной формой надежды, которую можно определить как надежду на время. Время и будущее становятся центральными категориями этого вида надежды. То, что ожидается, должно случиться не теперь, а только в следующий момент, на следующий день, в следующем году или в ином мире, если не верить, что надежда может реализоваться в этом мире. За этой верой стоит преклонение перед «будущим», «историей» и «будущими поколениями», начало которому было положено во время Французской революции такими людьми, как Робеспьер, который поклонялся будущему как божеству: я бездействую, я остаюсь пассивным, потому что я бессильное ничто; но будущее, проекция во времени, осуществит то, что я не в силах осуществить. Это преклонение перед будущим, являющееся одним из аспектов преклонения современного буржуазного мышления перед «прогрессом», на самом деле является отчуждением надежды. Вместо моего действия или становления нечто осуществляется без моего участия идолами, будущим и будущими поколениями.

В то время как пассивное ожидание является завуалированной формой безнадежности и бессилия, существует иная форма безнадежности и отчаяния, которая принимает прямо противоположную форму, – фальшивого фразерства и авантюризма, пренебрегающего реальностью и форсирующего то, чего нельзя форсировать. Такова позиция лжемессий и лидеров путчей, презирающих тех, кто при иных обстоятельствах выбирает поражение, а не смерть. В наши дни безнадежность и нигилизм под маской псевдорадикализма нередко встречаются среди самых убежденных представителей молодого поколения. Их смелость и преданность идее могут привлекать, но отсутствие реализма, правильного выбора стратегии, а иногда и недостаток любви к жизни лишают их взгляды убедительности.

Парадокс и природа надежды

Надежда парадоксальна. Это не пассивное ожидание и не форсирование событий, которые не могут произойти в реальности. Она подобна затаившемуся тигру, который прыгает лишь тогда, когда для этого настал момент. Это не усталый реформизм и не псевдорадикальный авантюризм. Надеяться – значит в каждый момент быть готовым к тому, что еще не родилось, и при этом не отчаиваться, если этого не произойдет при нашей жизни. Нет смысла возлагать надежду на то, что уже существует, или на то, чего не может быть. Люди, утратившие надежду, успокаиваются, пребывая либо в комфорте, либо в отчаянии, те же, у кого надежда сильна, видят и заботливо взращивают все признаки новой жизни, они готовы в любой момент помочь рождению того, что готово появиться на свет.

Одним из главных заблуждений по поводу надежды является нежелание проводить различие между сознательной и бессознательной надеждой. Разумеется, эта ошибка свойственна многим проявлениям нашего эмоционального опыта – таким, как счастье, страх, подавленность, тоска и ненависть. <…>

Многие люди полны сознанием надежды, а подсознательно испытывают безнадежность, и лишь немногие могут похвастаться обратным. При исследовании надежды и безнадежности важно не то, что люди думают о своих чувствах, а то, что они в действительности чувствуют. Это можно узнать не столько по их словам и речи, сколько по выражению лица, походке, способности реагировать с интересом на что-либо находящееся перед их глазами, по отсутствию фанатизма, которое проявляется в способности выслушивать разумные аргументы. <…>

Можно сказать еще больше о том, чем надежда не является, но будем двигаться вперед и постараемся ответить на вопрос, что такое надежда. Можно ли описать ее словами или же обрисовать ее можно только с помощью стихов, песен, жестов, выражения лица или в поступке?

Как и в случае с другими человеческими переживаниями, слова бессильны описать это переживание. В действительности, слова, как правило, делают противоположное: они затемняют, расчленяют, убивают. Слишком часто в процессе разговора о любви, ненависти или надежде человек теряет связь с тем, о чем предполагалось говорить. Поэзия, музыка и другие формы искусства гораздо лучше приспособлены для описания человеческих переживаний, потому что они точнее передают их, избегая обобщений и неопределенности избитых штампов, которыми пользуются для адекватной репрезентации человеческих переживаний. <…>

Я должен попросить читателя потрудиться вместе со мной и не ждать, что я дам ему ответ на вопрос о том, что такое надежда. Я должен попросить его мобилизовать свой собственный опыт, чтобы сделать наш диалог возможным.

Надежда – это состояние бытия. Это внутренняя готовность, готовность к напряженной, нерастраченной активности. <…>

Надежда – это психическое состояние, сопутствующее жизни и развитию. Если дерево, растущее в тени, тянется к солнцу, мы не говорим, что оно «надеется» в том же смысле, в котором надеется человек, поскольку надежда человека связана с чувствами и мыслями, которых нет у дерева. И все же не было бы неверным сказать, что дерево надеется на солнечный свет и выражает эту надежду тем, что тянется к солнцу. Не так ли происходит и с рождающимся ребенком? Хотя он этого, возможно, не осознает, в его активности выражается надежда на рождение и самостоятельное дыхание. Разве грудной ребенок не надеется на грудь матери? Разве младенец не надеется на то, что встанет на ноги и научится ходить? Разве больной не надеется выздороветь, заключенный – освободиться, а голодный – насытиться? Разве мы, засыпая, не надеемся проснуться завтра?

Э. Фромм

Е. Н. Осин и Е. А. Орел (2012) показали, что надежда положительно коррелирует с жизнестойкостью (r – 0,61), позитивным прошлым (r – 0,27) и будущим (r – 0,27) и отрицательно с негативным прошлым (r —0,35) и фаталистическим настоящим (r —0,22).

Следует подчеркнуть, что для представителей экзистенциалистов надежда непременно связана с активностью личности. «Надежда лишь в действиях», – пишет Ж.-П. Сартр (1989). Надежда в представлениях философов этого направления выполняет функцию не просто морали веры, но морали решимости и действия, направленного на достижение важного и труднодоступного блага.

Понятие «надежды» определяется разными способами. Ряд исследователей трактует надежду как чувство возможного, другие – как ожидание успеха, позитивного результата. Для некоторых она предстает в качестве мотивационного состояния или когнитивного процесса. Исследователи, заинтересованные в изучении устойчивых черт или склонностей личности, считают, что надежда является личностной диспозицией, аттитюдом. Поведенчески ориентированные авторы сосредоточивают свои усилия на тех ее аспектах, которые выражают готовность индивида действовать. Для экзистенциалистского направления надежда представляет собой, прежде всего, элемент жизненной структуры или состояние бытия. Подобная суженная трактовка понятия вполне объяснима и даже оправданна. Ведь каждый автор изучает какой-то конкретный аспект надежды и вынужден решать ограниченный круг исследовательских задач. Однако узкая интерпретация явления, способствуя решению отдельной научной проблемы, зачастую вовсе не затрагивает иные его аспекты. Разные подходы сосуществуют, нисколько не соприкасаясь и не обогащаясь взаимно результатами поисков.

Муздыбаев К. (1999, с. 18)

 
Надежда – это ежели кто-то верит,
Что земля это не сон, а живое тело,
И что зренье, прикосновенье и слух не лгут.
А вещи, все, которые знал я прежде,
Похожи на сад, когда ты стоишь в воротах.
Туда не войти. Но все это там – точно.
Если бы мы умнее и лучше смотрели,
Мы бы увидели в этом саду мировом
Новый цветок и множество новых звезд.
Кое-кто говорит, что это только обман
Зрения – нет ничего, все это нам только кажется.
Но именно эти люди живут без надежды,
Думая, что когда человек обернется,
Мир за его спиной быть перестанет,
как будто его украли.
 

Чеслав Милош

В Словаре С. И. Ожегова надежда определяется как ожидание, уверенность в осуществлении чего-то радостного, благоприятного. По сути такое же определение дается и в «Словаре современного русского литературного языка»: надежда – это ожидание чего-нибудь благоприятного, в сочетании с уверенностью в его осуществлении (с. 142). К. Муздыбаев (1999а) выделяет в этом определении три признака надежды: «1) то, что она является состоянием ожидания; 2) объект надежды всегда некое благо или что-то позитивное; 3) в самой надежде заложена уверенность достижения или получения данного блага» (с. 19). То, что надежда является состоянием ожидания человеком какого-то блага для себя, чего-то позитивного, сомнений не вызывает. Сомнение возникает по поводу связи надежды с уверенностью. В Словаре русского языка С. И. Ожегова уверенность определяется как твердая вера в кого или во что-нибудь. Но разве в надежде это так? Почему надежда часто связана с напряженным ожиданием? Потому что мы сомневаемся в достижении желаемого; если сомнение в исходе ситуации устраняется, то надежда переходит в уверенность. Надежда отражает предвосхищаемую вероятность его реального осуществления (от 0 до 1). Надежда формируется вследствие познания причин, обусловливающих ожидаемые события, или на основе субъективного эмоционального опыта, накопленного в сходных ситуациях в прошлом. Поэтому для Стотланда (Stotland, 1969) надежда – это позитивное ожидание того, что вероятность осуществления цели выше нуля. Именно уровень воспринимаемой вероятности достижения цели определяет эмоциональное состояние человека и прилагаемые им усилия.

Наличие в надежде сомнения не отрицает и К. Муздыбаев. Так, он пишет: «Рационально-когнитивные определения [надежды], показанные выше, действительно содержат важнейшие характеристики надежды. Однако тут все-таки нет жизненной полноты, нет в них и драматизма чувств, симптомов сомнений, неуверенности [выделено мной. – Е. И.], переживаний о возможном, достижимом» (1999а, с. 19). Поэтому у Линча (Lynch, 1974, с. 32) надежда – лишь «чувство возможного». Если отсутствует чувство возможного, то человек бездействует. Отсутствие этого чувства есть безнадежность. Линч связывает надежду с трудностью достижения объекта желания в будущем.

Надежда на счастье, пусть даже обманчивая, никогда не причиняет человеку зла, потому что она облегчает жизнь.

Лопе де Вега

Глупому легко надеяться, мудрому – трудно. Любой может тешить себя пустой надеждой; подлинная же – это нечто редкое и великое.

Тиллич (Tillich, 1965, c. 17)

Ближе к истине понимание надежды как ожидания желаемого и вера в то, что оно может быть достигнуто.

 
Надежд сомнителен приют.
«Надежды юношей питают,
Отраду старцам подают»,
Но все же постепенно тают.
 
 
И наконец, на склоне дней
Вдруг понимает человече
Тщету надежд, тщету идей…
«Иных уж нет, а те далече».
 

Глеб Глинка

Надежда культурно обусловлена. В западных культурах она направлена на внешний мир. В них центральную роль играет активность человека и самостоятельное решение им своих проблем. В восточных же культурах надежда направлена на внутренний мир человека.

Глава 2
Надежда как сложное психологическое образование

2.1. Структура надежды

Рядом авторов надежда рассматривается как сложное интегральное образование, репрезентирующее одновременно и чувственную, и рациональную, и деятельностную стороны мироотношения человека.

По Снайдеру (Snyder, 1994), надежда включает в себя два компонента – «силу воли» и «способность находить пути» достижения цели. Первый компонент отражает успешную детерминацию человеком реализации цели. «Сила воли» у Снайдера – это ощущение умственной энергии, своего потенциала, решимость и вера в то, что «я могу», «я готов это сделать», «у меня есть все, что необходимо для этого». Второй компонент характеризует способность человека генерировать эффективные планы и способы достижения целей. Читая это, возникает вопрос: не перепутал ли автор надежду с уверенностью человека в достижении желаемого?

Польский психолог Ю. Козелецки (Kozielecki, 2006) определяет надежду как многомерную познавательную структуру, в основе которой находится убеждение, что в будущем с определенной степенью вероятности человек достигнет важной цели.

В философских представлениях надежда включает в себя три компонента: 1) эмоционально-оценочный – надежда сводится к эмоциональному состоянию, страсти, определенному аффекту; 2) когнитивный – надежда выступает как рационально-гносеологическое отношение к ценностям, бесконечное стремление человеческого разума к познанию высших истин бытия; 3) мотивационно-поведенческий – надежда рассматривается в связи с планированием человеческой деятельности и преодолением барьеров и препятствий, возникающих на пути достижения цели (С. Е. Вершинин, 2001; В. П. Капитон, 1992; Д. М. Федяев, 1991).

И. С. Мансурова (2008) показала, что интенсивность выраженности эмоционально-оценочного компонента надежды не всегда ведет к увеличению выраженности когнитивного, мотивационно-поведенческого компонентов, и наоборот. Если высокий уровень выраженности эмоционального компонента имели 33 % респондентов, то высокий уровень выраженности когнитивного компонента обнаружился только у 19 % респондентов, а обладание высоким уровнем выраженности мотивационно-поведенческого компонента было выявлено только у 10 % опрошенных.

2.2. Функции надежды

Фитцджеральд (Fitzgerald, 1979), вслед за многочисленными предшественниками, пишет, что надежда – основа человеческой жизни. Без надежды жизнь становится тусклой, бессмысленной и бесцельной, теряется перспектива роста и развития личности. Надежда спасает людей от отчаяния, обеспечивает поддержание и восстановление упорядоченной, непротиворечивой «картины мира» (Stotland, 1969).

Габриель Марсель (1994) считал надежду главной составляющей человеческого сознания. Надежда противостоит небытию. Надеющийся человек не принимает безысходность, фатальность ситуации. Способствует этому его вера, что в реальности существуют возможности выхода из сложившейся ситуации.

Надежда на счастье, пусть даже обманчивая, никогда не причиняет человеку зла, потому что она облегчает жизнь.

Лопе де Вега

Где умирает надежда, там возникает пустота.

Леонардо да Винчи

Надежда выполняет функцию побуждения к действию (А. А. Реан, 2006; Nurmi Jari-Erik, 1989).

Психологи приписывают надежде роль внутреннего регулятора деятельности, помогающего субъекту определять ее последствия и целесообразность. При сильной мотивации она может сохраняться и в отсутствии обосновывающих ее условий (В. К. Вилюнас, А. А. Брудный. Большая психологическая энциклопедия).

Надеяться – означает верить в реальность, утверждать, что в ней есть нечто, способное победить несчастье.

Габриель Марсель

Надежда дает существованию человека перспективу как в отдаленном будущем, так и в ближайшее время. Она позволяет человеку полагать, что он осуществляет контроль над обстоятельствами своей жизни, делает человека стойким и терпеливым к жизненным невзгодам, придает его действиям смысл (Farran et al., 1995; Ottley, 1913). «Люди могут переносить тяжелейшие испытания, пока существует надежда», – пишет К. Хорни (1997, с. 174). Надежда дает человеку новый прилив энергии, воодушевляет его, побуждая реализовать ресурсы, чтобы добиться желаемого.

Надежда всегда живет у нас внутри и часто сильно нас выручает, оказываясь последней точкой опоры в сложных жизненных обстоятельствах. Но не менее часто тот же самый внутренний механизм играет с нами очень злую шутку.

На что мы надеемся? В самом хорошем и конструктивном смысле – это надежда на свои собственные силы, на то, что я справлюсь, надо только не терять присутствия духа. В философском и тоже хорошем смысле – это надежда на Бога, на то, что все происходящее имеет свои необходимые причины и следствия, и не мне судить о том, хорошо это или плохо, нужно просто продолжать делать что должно, и будь что будет.

Но есть и еще одна надежда, от которой не веет таким суровым холодом, как от первых двух. Наоборот, эта надежда теплая и уютная – надежда на то, что все обойдется само собой. Как в китайской поговорке, но только в извращенном ее понимании – если достаточно долго не решать проблему, рано или поздно она исчезнет.

И хуже всего, что эта инфантильная надежда наглядно оправдывается ничуть не реже, а может и чаще, чем первые две. Иногда это даже к лучшему, потому что многие проблемы существуют только у нас в голове, и если подождать «достаточно долго», они действительно исчезают сами собой и совершенно бесследно. Одна безответственность пожирает другую безответственность. Но есть и другие проблемы, от которых так просто не отделаешься, которые никак не дают о себе забыть и продолжают бередить душу, несмотря на все долготерпение.

И вот здесь следовало бы изменить стратегию и перейти от терпеливого стратегического выжидания к активным действиям, но как раз этого-то и не происходит… потому что все еще есть надежда.

По материалам Интернета [http://satway.ru/articles/killing-hope]

Польский философ Юзеф Тишнер (Tischner, 2005) в книге «Мир человеческой надежды» пишет: «Человек защищает себя своей надеждой, и своей надеждой борется за свое человеческое лицо» (с. 6).

Надежда влияет на восприятие человеком критических ситуаций как вызова, а не как угрозы, пишет Э. Фромм (1993). Она побуждает человека к креативности, способствующей расширению границ возможного.

Надежда способствует не только терпеливому ожиданию, но и терпению в действии, направленном на достижение предмета надежды (В. И. Курашов, 2001).

Показано, что люди с высоким уровнем надежды ставят перед собой больше целей (Langelle, 1989) и эти цели имеют большую трудность, чем у пессимистов. Но главное – оптимисты достигают этих целей. Андерсон (Anderson, 1988) попросил студентов определить реалистичную цель относительно своей итоговой оценки; студенты с высоким уровнем надежды предположили, что у них будут более высокие отметки, и действительно, они их получали, даже если у них было меньше шансов на это.

Кроме того, показано, что чем выше уровень надежды, тем больше имеется способов достижения цели.

Надежда часто выступает в роли средства утешения: хотя это средство и не способно отвести удары судьбы, зато избавляет человека от страдания, вызванного ожиданием неизбежного. Ценность иллюзорной надежды-утешения была развенчана, в частности, в стоицизме, согласно которому обманчивая надежда ведет к отчаянию, в то время как главное для человека – сохранить мужество в столкновении с любыми превратностями судьбы. Некоторые утверждают, что надежда – это самообман, удлиняющий мучения людей, «тормоз» личностного роста, замедляющий или делающий невозможным процесс саморазвития и самосовершенствования (Ф. Ницше, 1990; А. Шопенгауэр, 1992; А. Камю, 1990; и др.).

Мнение психолога

Вы замечали, что к надеждам принято относиться очень трепетно – как к чему-то очень хрупкому и драгоценному? Разбитые надежды – что может быть хуже? Надежда должна быть светлой и ее надо лелеять.

Я знаю, что некоторые люди годами не решаются на поступок только потому, что боятся потерять последнюю надежду. Похоже, что надежда – это какой-то воображаемый предел, в который они упираются внутренним зрением, и он застит им всю перспективу.

Человек тратит годы на то, чтобы удерживать хрупкое мнимое равновесие, отказываясь испытать свою надежду на прочность.

Попробуйте вместо того, чтобы лелеять светлую надежду, – держать ее в черном теле.

Не надейтесь на надежду. Вместо того, чтобы сдувать с нее пылинки, – возьмите свою надежду в ежовые рукавицы и заставьте работать на вас. Худшее, что вас может ожидать, – ваша надежда не выдержит испытаний действительностью и рухнет. Лучшее – ваша надежда окрепнет и окрылит вас.

По материалам Интернета [http://www.olgaorlova.lv/2010/02/psy_nadezhdy]

2.3. Предмет (содержание) надежды, или На что люди надеются чаще всего

Предмет надежды – это то, на что человек надеется. К сожалению, в зарубежной и отечественной психологии понятие «предмет надежды» подменяется понятием «объект надежды», что, с моей точки зрения, не корректно. Очевидно, эту неадекватность понимает и И. С. Мансурова (2008), которая, говоря об объекте надежды, слово «объект» берет в кавычки. Ниже я сделаю то же самое, имея в виду под объектом предмет (содержание) надежды.

В принципе надеяться можно на что угодно. Ведь содержание надежды связано с нашими желаниями, число которых бесконечно. Но чтобы надежда не была бесплодной, нужно соблюдать определенные правила.

По мнению Аверилла с коллегами (Averill et al., 1990), «объекты» надежды, во-первых, должны быть реалистичными, иными словами, не должны надеяться на то, что представляется слишком невероятным; во-вторых, следует питать надежду по отношению к важным вещам, в-третьих, люди не должны надеяться на то, что неприемлемо с точки зрения моральных и социальных норм.

По данным И. С. Мансуровой (2008), среди «объектов» надежды одно из первых мест (83 % респондентов) занимает надежда на понимание, на «моральную поддержку», надежда быть любимым, нужным, добиться уважения. Для 27 % респондентов надежда связана с профессионально-деловой сферой, с самореализацией.

К. Муздыбаев (1999а) выделяет конкретные и универсальные «объекты» надежды. К первым относится реализация частных, предметно определенных, повседневных ожиданий человека: надежда на скорое выздоровление, на получение премии, на выигрыш любимой команды и т. п. Ко вторым относят всеобщие ожидания и устремления: к счастью, к всеобщему благополучию, к процветанию страны и миру на земле.

«Сложный объект надежды, – пишет К. Муздыбаев, – может распасться на более простые, долгосрочный – на промежуточные и конечный, трудный – на более легкие. Таким образом, объекты надежды могут выстраиваться по времени реализации, они могут соподчиняться, обеспечивая достижение друг друга, могут и соперничать, конфликтовать друг с другом» (с. 22).

2.4. Объекты надежды, или На кого мы больше надеемся

Объект надежды – это индивид, группа или социум, которые помогают осуществить нашу надежду. Можно, например, надеяться на разум правительства при осуществлении социально-экономических реформ, на адекватное решение суда присяжных или на честность гражданина Иванова.

В первую очередь надеяться следует на самого себя, на собственные силы, для чего надо приобретать знания, навыки, развивать свои способности, формировать себя как ответственную за свое бытие личность. Однако при этом не следует впадать в крайность и следовать призыву, распространенному на Западе и, к сожалению, внедряемому и в наше сознание: «Будь самоуверен, надейся только на себя, и ты достигнешь успеха в жизни!» Мы живем в обществе, поэтому не следует пренебрегать надеждой на помощь социальных институтов и других людей, несмотря на то, что эти надежды не всегда оправдываются.

Если дело касается надежды на другую конкретную личность, то очень часто выбор объекта доверия основывается на межличностной привязанности и доверии к нему, связанных с солидарностью, групповыми интересами, дружбой, родством, то есть на субъективных основаниях, а не на учете объективных данных объекта надежды (его личностных качествах, знаниях, умениях, способностях). Это делает надежду иррациональной.

Такой же характер имеет и надежда верующих на Бога: что он непрестанно заботится и промышляет о нас, о нашем спасении, что он не лишит нас своей благодатной помощи. Бог в Библии назван Богом надежды. Бог подает себя, как личность, на которую человек может возложить надежду. И даже если люди возлагают надежду на кого-то другого или на самого себя, Бог предупреждает их о том, что надежда их призрачна, нестабильна, и они будут разочарованы, если не переложат свои надежды на Бога. Таким образом, Бог выступает как источник надежды, как тот, кто по праву ее подает. Суть надежды на Бога в том, чтобы полагаться на Его волю. К такой надежде неоднократно звучат призывы и в Псалтыре: «Блажен, кому помощник Бог Иаковлев, у кого надежда на Господа Бога его» (Пс. 145:6); «Уповай на Господа и делай добро; живи на земле и храни истину. Утешайся Господом, и Он исполнит желания сердца твоего. Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он совершит, и выведет, как свет, правду твою и справедливость твою, как полдень. Покорись Господу и надейся на Него» (Пс. 36:3–9).

При этом звучат призывы отказаться от надежды на самого себя и других: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения» (Пс. 145:5); «Лучше уповать на Господа, нежели надеяться на князей» (Пс. 117:8–9); «Перестаньте вы надеяться на человека, которого дыхание в ноздрях его, ибо что он значит?» (Ис. 2:22/3:1–4). А пророк Иеремия проповедовал: «Так говорит Господь: проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою, и которого сердце удаляется от Господа. Он будет как вереск в пустыне и не увидит, когда придет доброе, и поселится в местах знойных в степи, на земле бесплодной, необитаемой. Благословен человек, который надеется на Господа, и которого упование – Господь. Ибо он будет, как дерево, посаженное при водах и пускающее корни свои у потока; не знает оно, когда приходит зной; лист его зелен, и во время засухи оно не боится и не перестает приносить плод» (Иеремия 17:5–8).

Однако существует поговорка, отражающая опыт и мудрость народа: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Современная притча

Во время полета командир экипажа обратился по радио к пассажирам:

– Вынужден сообщить вам плохое известие: у нас большие неприятности, нам остается надеяться только на Господа Бога!

Пассажир повернулся к рядом сидящему священнику и переспросил:

– Простите, что сказал командир?

– Он сказал, что у нас нет никакой надежды! – ответил священник.

По материалам Интернета [http://pritchi.ru/id_5702]

2.5. Формы и виды надежды

Ю. Козелецкий выделяет различные формы надежды: активную и пассивную, реальную и утопическую, общую и частную, индивидуальную и коллективную. Надежда как коллективное представление может передаваться путем обучения последующим поколениям; например, в религиозных учениях. Она базируется на памяти преодоления трудностей в прошлом и ориентации на лучшее будущее. Коллективная надежда основана на убеждении, что благодаря солидарному выполнению заданий и сильной мотивации данная общность достигнет в будущем общего блага (цели) с определенной вероятностью. В таком обществе имеет место «зрелая надежда» – активная, экспансивная, реалистичная, динамичная.

Тишнер (Tischner, 2005) пишет, что надежда может быть поверхностной или глубокой, тесной или широкой, с малыми или большими ожиданиями (с. 274).

Годфрей (Godfrei, 1987) выделил два вида надежды: фундаментальную и первичную.

Фундаментальная надежда связана с обладанием конкретным благом. Она отражает общий позитивный взгляд человека на жизнь, ее базовую диспозицию. Даже если бывает разочарование в каких-то ожиданиях, фундаментальная надежда сохраняется, потому что она чаще всего специфична и универсальна.

Первичная надежда связана с достижением конкретной цели, не терпящей отлагательства. Она переживается человеком более эмоционально, так как ее объект имеет большее значение для личности. Она выстрадана и рассчитана на преодоление препятствий и поэтому воспринимается как вызов жизненным преградам.

Первичная надежда имеет различные формы: осознанная и неосознанная надежда, пассивная и активная, реальная и иллюзорная, групповая и индивидуальная надежда.

Осознанная надежда – это рациональное, осмысленно запланированное и в значительной степени с предсказуемым результатом ожидание человека, сопровождаемое вследствие этого положительным эмоциональным переживанием.

При неосознаваемых надеждах желания человека чаще всего подавлены, перспектива их удовлетворения сомнительна, отчего сопровождается отрицательными переживаниями (тревогой и страхом). Это сковывает активность человека, делает его пассивным.

Пассивная надежда (упование) характеризует либо бессилие и неспособность личности, либо ее робость и неуверенность. Это надежда, что со временем все уладится само собой. По сути это выжидательная надежда. Поэтому Э. Фромм (1993) считал, что пассивная надежда – это фактическое прикрытие покорности в безвыходной ситуации. А Марсель писал, что поскольку надежда помогает готовить будущее, она не может быть пассивным ожиданием. Говорить об инертной, неактивной надежде, с его точки зрения, означает вносить противоречие в само определение надежды. Надежда зажигает дух человека, сообщает ему энергию, она является активным ожиданием будущего. Надеющийся человек не принимает безысходность, фатальность ситуации. Таким образом, надежда – это внутренняя активность, а не пассивность. Конечно, точка зрения экзистенциалистов справедлива в отношении активной надежды, но вряд ли стоит отрицать наличие пассивной надежды и ее положительной роли, если только она не переходит в бесплодную мечтательность.

Пассивная надежда выполняет защитную функцию. Для людей, мечтающих о богатстве, о чуде, это единственный способ терпеть жестокую реальность. «Пассивная надежда является хлебом и вином бедного», – писал Хутшнекер (Hutschnecker, 1981, с. 31).

В то же время пассивная надежда может прикрывать леность человека, его нежелание брать на себя ответственность, стремление освободить себя от обязанностей.

Активная надежда базируется на мощных социальных и личностных ресурсах человека, направленных на преодоление препятствий и взятие на себя ответственности.

Реальная надежда подразумевает ожидание объективно возможного, соответствующего ресурсам и усилиям человека. Однако осуществление такой надежды требует и осуществления конкретных шагов для достижения желаемого. В этом реальная надежда смыкается с активной надеждой.

Иллюзорная надежда связана с искаженным восприятием действительности. Как реальная, так и иллюзорная надежда могут относиться как к отдельным людям, так и к группе людей и даже к нации. Отсюда выделение индивидуальной и групповой формы надежды.

Выделяют также эзотерические формы надежды: религиозная, мессианская, апокалипсическая, утопическая. Они связаны со сверхъестественным и магическим миром. Религиозная надежда базируется на вере в Бога, мессианская связана с фигурой мессии, спасителя, апокалипсическая – с преодолением отчаяния с помощью катастрофы и последующего глобального обновления, утопическая – с фантазиями относительно построения идеального общественного устройства (Bourgeois, 1985; Day, 1991; Godfrey, 1987; Sutherland, 1989).

Следует отметить, что ущербность эзотерических форм надежды приносили как отдельному индивиду, так и целым сообществам огромные разрушения.

И. С. Мансурова (2008) с учетом трех факторов удовлетворенности жизнью, ее различными временными этапами и сочетанием выраженности трех компонентов надежды (эмоционально-оценочного, когнитивного и мотивационно-поведенческого⁵) выделила три социально-психологических типа надежды: 1) эмоционально-когнитивный тип надежды, преобладающий у субъектов, позитивно относящихся к жизни; 2) эмоциональный тип надежды, характерный для субъектов, относящихся более позитивно к будущему, чем к прошлому и настоящему; 3) когнитивный тип надежды, выраженный у субъектов, относящихся более позитивно к прошлому, чем к настоящему и будущему.

Представители эмоционального типа надежды обладают оптимистичным мировосприятием, радостным ожиданием и предвосхищением радостных событий, будущее воспринимается ими как более позитивное, ценностно-значимое и осмысленное, по сравнению с прошлым и настоящим. У представителей этого типа выраженность надежды в значительной степени обусловлена влиянием значимых событий их жизни.

Представители эмоционально-когнитивного типа надежды ожидают больше приятных событий, осознанно ставят перед собой определенные цели. Они позитивно относятся как к прошлому, так и к настоящему, и будущему, воспринимают свою жизнь успешной, насыщенной событиями. У представителей этого типа выраженность надежды в меньшей степени, чем у представителей эмоционально-оценочного типа надежды, обусловлена влиянием значимых событий их жизни.

Представители когнитивного типа надежды сосредоточиваются на поиске способов преодоления барьеров и преград. Они удовлетворены прожитой жизнью, отмечают, что она была насыщена событиями, но выражают негативное отношение к будущему, низко оценивают возможности личностного контроля своей жизни в будущем, воспринимают будущее как менее успешное, активное и свободное, чем представители других социально-психологических типов надежды. Выраженность этого типа надежды в меньшей степени подвержена влиянию любых жизненных событий – как позитивных, так и негативных.

По данным И. С. Мансуровой, преобладающими в жизни человека являются два вида надежды: эмоциональная надежда и рациональная надежда, представленная сочетанием выраженности когнитивного и мотивационно-поведенческого компонентов.

И. С. Мансурова установила, что значимые события прошлого и будущего оказывают наибольшее влияние на выраженность эмоционально-оценочного компонента надежды. Чем больше негативных событий произошло в жизни человека, чем более они значимы для него и удалены в прошлое, тем выше субъективная оценка устойчивости выраженности надежды. Субъекты, имеющие большой опыт переживания негативных жизненных событий, оценивают существенно ниже влияние различных жизненных событий на выраженность надежды.

2.6. У кого надежда выражена сильнее

В работе К. Муздыбаева (1999а) надежда изучалась в различных социально-демографических группах (рабочие, служащие госсектора, служащие частного сектора, руководители, студенты, безработные и пенсионеры; общая выборка составила 700 человек) с помощью адаптированной шкалы диспозиционной надежды Снайдера (1991).

Выше всего диспозиционная надежда у руководителей учреждений, студентов высших учебных заведений и служащих частного сектора (табл. 2.1).

Таблица 2.1. Социально-демографическая структура надежды (% от численности каждой группы)

Превосходство руководителей, служащих частного сектора и студентов в диспозиционной надежде К. Муздыбаев объясняет двумя обстоятельствами. Во-первых, у них больше возможностей проявлять креативность, проектировать свое будущее, а также осуществлять рост и обновление. Во-вторых, у них выше материальные возможности (даже у студентов, так как происходит естественный отбор студентов в основном из состоятельных семей, имеющих возможность содержать своих детей во время их обучения в вузе и тем более платить за это обучение; не случайно 72 % студентов трех ведущих вузов Санкт-Петербурга оценили достаток своей семьи как средний или высокий). Обращает на себя внимание и тот факт, что диспозиционная надежда выше у руководителей-предпринимателей по сравнению с руководителями бюджетных организаций.

По сравнению с другими группами обследованных, чаще других надеялись на что-то благоприятное в своей жизни студенты, руководители учреждений и служащие частного сектора экономики.

Самая низкая надежда на будущее наблюдается у пенсионеров, рабочих, служащих государственного сектора экономики и у безработных. Эти группы являются экономическими аутсайдерами с низкими возможностями для маневра в ситуации остановки производства.

Диспозиционная надежда у молодежи до 30 лет выше, чем у старших групп (табл. 2.2).

Таблица 2.2. Выраженность диспозиционной надежды у лиц разного возраста

Средняя величина диспозиционной надежды у женщин ниже по сравнению с надеждой на будущее у мужчин (табл. 2.3).

Таблица 2.3. Выраженность диспозиционной надежды у мужчин и женщин

Вероятно, это различие обусловлено традиционным господствующим положением мужчин в социальной и экономической сферах.

Иные данные через десять лет приводит ВЦИОМ. Жителям России в 2010 г. задавался вопрос: «Какие чувства вы испытывали в течение последнего месяца?» Было опрошено 1600 человек в возрасте от 18 до 60 лет и старше в 42 областях, краях и республиках. Оказалось, что надежду испытывали от 32 до 35 % респондентов, причем ее выраженность практически не зависела от возраста.

Пессимизм («мое время ушло») обнаружили 27,5 % респондентов, оптимизм («мое время еще не пришло») – 20,9 %.

Высокую диспозиционную надежду на будущее питают чаще всего люди с высоким уровнем благосостояния (К. Муздыбаев, 1999б; рис. 2.1). Низкая диспозиционная надежда характерна исключительно для тех, кто испытывает тотальную экономическую и социокультурную депривацию.

Рис. 2.1. Уровень диспозиционной надежды в группах с разным уровнем благосостояния

Е. Г. Якушенко (2007) сравнила показатели надежды и безнадежности, измеренные с помощью Шкалы безнадежности А. Бека, у подростков 14–15 лет из полных и неполных семей. Было выявлено, что по шкале «Надежда» у мальчиков не имеется достоверных различий по среднегрупповому показателю, однако по шкале «Безнадежность» обнаружено, что мальчики из неполных семей имеют более высокий балл (24,76), чем мальчики из полных семей (19,36). Девочки из неполных материнских семей статистически достоверно имеют более низкий среднегрупповой показатель по шкале «Надежда» (25,18) и более высокий по шкале «Безнадежность» (26,85), чем девочки из неполных семей (28,26 и 18,48 соответственно).

К. Муздыбаев (1999б) выявил связь диспозиционной надежды с некоторыми личностными характеристиками (табл. 2.4).

Таблица 2.4. Личностные корреляты диспозиционной надежды (баллы)

И. С. Мансурова (2004) показала зависимость выраженности надежды от жизненных событий прошлого и будущего, а именно:

1) чем больше было радостных событий в жизни человека и чем значимее они являются для него, тем выше выраженность такого компонента надежды, как личностный контроль времени;

2) одновременно с увеличением числа позитивных прошлых событий увеличивается выраженность надежды как состояния, и становятся более позитивными аттитюды к настоящему времени;

3) чем меньше удаленность грустных событий в прошлое, тем выше ожидание достижения цели, настойчивость и упорство в достижении, тем сильнее надежда на успех и выше надежда как эмоциональное состояние;

4) чем больше время антиципации грустных событий, тем ярче выражены такие компоненты надежды, как личностный контроль времени и стремление находить пути достижения цели;

5) личностный контроль времени, как один из компонентов интегрального феномена надежды, тем выше, чем меньше удаленность радостных событий в будущее.

2.7. Диспозиционная надежда и стратегии совладания

К. Муздыбаев (1999б) выявил, что лица с высоким и низким уровнем диспозиционной надежды применяют различные стратегии совладания (табл. 2.5).

Таблица 2.5. Средние величины стратегии совладания с экономической и социокультурной депривациями респондентов с низкой и высокой степенью диспозиционной надежды

Примечание: различия достоверны по показателям личностной адаптации, рациональной когнитивной и поведенческой стратегии (р < 0,001), позитивном мышлении (р < 0,01) и депривационной адаптации (р < 0,05).

Приведенные в таблице данные свидетельствуют, что субъекты с низким уровнем диспозиционной надежды придерживаются в основном двух видов стратегии: отстраненно принимают ситуацию и адаптируются к ней путем лишений. То есть эти люди принимают обстоятельства такими, какие они есть, поскольку ничего не могут или не хотят предпринять. По данным К. Муздыбаева, единственное, что они делают, – изо всех сил экономят скудные ресурсы и продают кое-что из вещей. У лиц же, ориентированных на будущее, имеет место использование активных форм совладания с трудностями: рациональная когнитивная и поведенческая стратегия, стратегия личностной адаптации, позитивного мышления и стратегия стойкости и самообладания.

Глава 3
Истоки надежды

3.1. Надежда и мечта

Не приходится сомневаться, что надежда во многих случаях проистекает из мечты. Зарубежные, главным образом психоаналитические, концепции мечты ставят последнюю в тесную связь с фрустрацией. Мечта, фантазирование рассматриваются как своеобразный способ разрядки нестерпимого эмоционального напряжения, смягчения чувства неполноценности или уменьшения каких-то действительных обид. Например, дети и подростки прибегают к мечтам чаще всего ради самоутешения или «самоуслаждения». Данные исследования Б. И. Додонова свидетельствуют о том, что подобный взгляд на мечту имеет свои резоны. Действительно, зафиксировано, что примерно в 70 % случаев, когда респонденты могли припомнить, при каких обстоятельствах у них впервые возникла мечта, они называли ту или иную фрустрирующую ситуацию. Поэтому зарубежным психологам конца XIX – начала XX в. было свойственно пренебрежительное отношение к мечте. Например, известный французский психолог Т. Рибо смотрел на нее как на своего рода пустоцвет, появляющийся на «древе» творческого воображения, когда оно «загнивает» вследствие «бессилия воли» субъекта. Мечта, по его мнению, – удел сентиментальных, а действительно страстные люди не бывают мечтателями.

В йоге надежды и мечты определяются как викалпах – воображение, использующее слова и образы, не имеющие реальной основы. Это означает, что они есть не что иное, как форма иллюзии – маайаа. С позиций учения йогов все иллюзии должны быть уничтожены, потому что они не дают возможность видеть реальность. Поэтому мечты и надежды обречены.

Революционный демократ, философ и критик Д. И. Писарев писал, что шутить с мечтой опасно, так как разбитая мечта может составить несчастье жизни; гоняясь за мечтой, можно прозевать жизнь или в порыве безумного воодушевления принести ее в жертву.

В то же время многие общественные и литературные деятели относились к мечте вполне серьезно. Французский писатель Анатоль Франс считал, что мечты придают миру интерес и смысл, поэтому есть великая мудрость в том, чтобы сохранить склонность к мечтанию.

Мечта – это созданный воображением образ чего-либо ценностно-важного и желанного, однако в данный момент недоступного. В психологии мечта часто толкуется как разновидность воображения, обращенная к сфере желаемого отдаленного будущего.

Мечта может быть важным индикатором индивидуального или коллективного мировидения: по мечте можно судить об индивиде или сообществе: «американская мечта» о быстром материальном преуспевании, «русская мечта» о чуде и т. д.

Отсутствие мечты, неспособность мечтать, как правило, ассоциируется с лишенным перспективного видения и ориентированным только на сравнительно легко достижимые цели практицизмом, сильной стороной которого является хорошее, хотя и поверхностное, знание окружающей действительности, а слабой стороной – отсутствие способности ставить долгосрочные цели.

Традиционно мечту считают важнейшим фактором мотивации познавательной и творческой активности. В этой связи мечта рассматривается как самая первая стадия цикла человеческой деятельности, завершающей стадией которого должно стать достижение цели. В то же время мечта может играть роль психологического инструмента бегства от действительности. Таким образом, в зависимости от волевых свойств личности, одна и та же мечта может играть как мобилизующую, так и демобилизующую функцию.

Мечта является провокатором надежды, если она имеет действенный характер, то есть является, по Б. И. Додонову (1978), мечтой-планом.

Мечта-план – это порождение веры и воображения. Образ, формируемый такой мечтой, как правило, имеет следующие признаки: конкретность желаемого (многие детали и частности); слабая выраженность конкретных путей к реализации; эмоциональная насыщенность образа; соединение мечты с определенной верой в ее осуществимость, то есть с надеждой.

О связи надежды с мечтой писал и Т. Шибутани (1969): мечтания способствуют поддержанию слабых надежд.

Мечтания в сочетании с надеждой могут быть одновременно и наслаждением, и побуждением к действию, к преодолению своей лени и малодушия. По данным Б. И. Додонова, положительную, побуждающую силу мечты в его исследовании отметили 90 % опрошенных молодых людей.

Мечта и надежда

Притча от Александра Бэллы

Однажды кто-то пришел к Мечте, чтобы пожаловаться ей на Надежду, считая их подругами.

– Она обманывает несчастных, а когда те умирают, находит себе новых бедолаг!

Мечта ответила:

– Надежда должна быть такой, чтобы ею жили целые поколения… Ведь без нее они бы совсем не выжили.

– А не путаешь ли ты Надежду с Верой? – возразили Мечте.

Та лишь улыбнулась:

– Вера – это просто ее второе имя.

– Не может этого быть! – закричали ей в ответ.

Мечта удивилась:

– Неужели вы хотите сказать, что предпочитаете Веру… без Надежды?

После этого никто так и не нашел что возразить. Мечта же ушла, думая про себя: «Хорошо, что у меня столько имен! А ведь они еще не вспомнили про Любовь, которая для многих тоже так и остается Мечтой…»

По материалам Интернета [http://pritchi.ru/id_6706]

Мечта – особый вид воображения, заветное желание, исполнение которого часто сулит счастье. Это могут быть просто желания, по каким-то причинам не выполненные в момент их возникновения, но человек все же желает, чтобы они воплотились в реальность, то есть надеется. Объединяет действенные мечты и надежды то, что они направлены в будущее, которое еще не наступило.

Точка зрения

Мечты и надежды – это одни из самых опасных вещей в жизни. Дело в том, что большинство из них никогда не сбудутся, и чем больше надежда – тем сильнее будет разочарование, которое, в свою очередь, станет причиной болезней, так как болезни являются следствием разочарований. Находясь в своих мечтах, а часто даже не в своих, а в чужих, человек находится нигде.

Вот почему я все время учу тому, чтобы «убить» в себе надежду и мечту, ибо ничего, кроме проблем, от этого не будет. Нет надежды – нет и разочарования.

Сам факт того, что человек живет в мечтах, говорит о том, что он не справляется с обстоятельствами, и вместо того, чтобы заниматься своей жизнью, он «уходит» в мир надежд, то есть в никуда. Это особенно неразумно, так как человек тратит на грезы реальное время своей жизни.

По материалам Интернета

Особым видом мечтаний являются грезы, то есть мечты, которые в реальности не могут быть осуществимы. Люди грезят о чем-то приятном, радостном, заманчивом. Но как бы ни были ярки эти грезы, они не могут заслонить реальной жизни. Чаще всего грезы проявляются у детей и подростков, хотя могут быть и у взрослых. Вспомним, например, Бальзаминова из «Женитьбы» А. Н. Островского или Манилова из повести Н. В. Гоголя «Мертвые души», который пользовался бесплодной мечтательностью как завесой от необходимости что-то делать: вот он вошел в комнату, сел на стул и предался размышлению; незаметно мысли занесли его бог знает куда: «Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом через реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву, и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах».

Часто к грезам относятся отрицательно как к пустой, бесплодной необоснованной мечтательности, расслабляющей человека, заменяющей ему жизнь в реальном мире жизнью в воображении, отрывающей его от созидательной деятельности. Однако в детском, подростковом и юношеском возрасте фантазии-грезы являются элементом духовной жизни развивающейся личности. Почти каждый человек проходит в своей жизни стадию наивного мечтательства.

3.2. Надежда и вера

Категория «надежда» тесно взаимосвязана с другой, не менее важной категорией – «верой». По Э. Фромму, надежда – это настроение, сопровождающее веру. Веру нельзя иметь без надежды, а у надежды нет иного основания, кроме веры. Вера – это не слабая форма убежденности или знания; вера – это отсутствие сомнения в реальной возможности недоказанного, творческое воображение. Верить – значит быть убежденным, что существует множество реальных возможностей и нужно вовремя их обнаружить.

В Словаре русского языка С. И. Ожегова «вера – это убежденность, уверенность в чем-либо». Вообще-то, по поводу понимания сущности веры как философского и психологического понятия можно написать не один трактат. Следует согласиться с А. Двойниным, что единого понимания этого феномена нет ни у философов, ни у психологов. Например, израильский философ Мартин Бубер (1995) постулирует двойственную природу феномена веры: как способ признания истинности чего-либо без достаточного основания и как отношение доверия также без достаточного для этого основания. Поэтому в любом варианте вера – это некритическое отношение к событиям, теориям, вымыслам, при котором они принимаются за достоверные и истинные без доказательства.

Вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил. Вера есть понимание смысла жизни и признание вытекающих из этого понимания обязанностей.

Л. Н. Толстой

Э. Фромм различает веру рациональную и веру иррациональную. Рациональная вера – это «видение настоящего, чреватого будущим», или умение усматривать суть явлений. Вера рациональна, когда она относится к знанию о реальном, но еще не рожденном; она основана на способности знания и понимания, проникая внутрь и видя суть. Вера, как и надежда, по Э. Фромму, – это не предсказание будущего; это «видение настоящего в состоянии беременности». Рациональная вера исходит из внутреннего активного бытия человека, которое выражено в мыслях и чувствах.

Существенным элементом иррациональной веры является ее пассивный характер; неважно, будет ли ее объектом идол, лидер или идеология. То есть иррациональная вера является предзаданной, в ней отсутствует элемент свободного выбора. Существенное различие между рациональной и иррациональной верой состоит в том, что рациональная вера является результатом внутренней активности человека в мышлении или чувствах, а иррациональная вера – это подчинение чему-то данному, внешнему, что человек принимает за истину независимо от того, так это или нет.

Вера достоверна по отношению к реальной возможности, но недостоверна как неоспоримая истина. В этом парадокс веры: это уверенность в том, что точно не известно, что имеет отношение к человеческому видению и пониманию, а не уверенность в том, что имеет отношение к реальному исходу.

В сфере человеческих отношений, пишет Э. Фромм, «верить» в другого человека означает быть уверенным в его стержне, то есть в том, что на него можно положиться и что его фундаментальные установки не изменятся. В том же самом смысле мы можем верить в себя, не в постоянство наших мнений, но в основную жизненную ориентацию, матрицу структуры нашего характера.

3.3. Надежда и оптимизм

Тесная статистическая связь между диспозиционной надеждой и оптимизмом, а также трудности теоретического анализа сущности их различий привели к появлению двух подходов. Одни исследователи полагают, что их следует рассматривать как два проявления единой «ориентации на будущее» (Bryant, Cvengros, 2004), другие же пытаются доказать относительную независимость оптимизма и надежды (Snyder, 2002). По Снайдеру, например, надежда, в отличие от оптимизма, выполняет функции восприятия путей для достижения положительного результата и уверенности в возможности использовать эти пути.

К. Муздыбаев (1999а) пишет, что «надежда и оптимизм интуитивно кажутся тесно взаимосвязанными, а иногда и чуть ли не синонимами. Однако это впечатление обманчиво. Имеются между ними существенные различия» (с. 25). То, что надежда – не синоним оптимизма, можно согласиться, а с отрицанием их связи – нет. Отсутствие синонимичности не исключает возможной связи между ними, что и показано в ряде исследований, в том числе и самим К. Муздыбаевым (1999б). Во-первых, по его данным, между оптимизмом и диспозиционной надеждой имеется высоко достоверная корреляция. Во-вторых, лица с высокой диспозиционной надеждой смотрят на свою жизнь более оптимистично, чем те, кто имеет низкий уровень диспозиционной надежды (табл. 3.1).

Таблица 3.1. Жизненные характеристики субъектов с разным уровнем диспозиционной надежды

Примечание: все различия, кроме параметра «Чувство усталости», статистически достоверны на уровне p 0,001.

Данные таблицы свидетельствуют о том, что субъекты с высоким уровнем диспозиционной надежды больше счастливы, довольны своей жизнью, у них более приподнятое настроение, они не чувствуют себя отвергнутыми.

Некоторые исследователи (Tiger, Seligman, Chapinsky, Stach) считают, что надежда – это особая форма оптимизма, его составляющая. Я бы сказал наоборот: оптимизм – это форма проявления надежды. Как бы то ни было, но наличие корреляций между выраженностью надежды и оптимизма не удивляет. По данным, приведенным Ф. Брайантом, корреляции между оптимизмом и надеждой обычно лежат в пределах 0,4–0,6. В эти границы укладываются и полученные в исследовании Т. Л. Крюковой и М. С. Замышляевой (2007) корреляции показателей диспозиционного оптимизма с результатами по Шкале диспозиционной надежды К. Снайдера.

Оптимизм и надежду объединяет то, что они связаны, как правило, с положительными ожиданиями по отношению к грядущим событиям. Однако различие состоит в том, что оптимизм может относиться как к настоящему, так и к прошлому и будущему времени, тогда как надежда связана только с будущим.

Надежда – это склонность души убеждать себя в том, что желание сбудется.

Рене Декарт

Связь параметра надежды с оптимизмом была показана Ш. Сейти и М. Селигманом (Sethi, Seligman, 1993). Ученые с помощью Методики CAVE проанализировали материалы, которые слышат и читают представители различных религий, – проповеди, литургии. Анализировались фразы, которые содержали выражения каузального характера – такие, как «потому что», «так как» или «как результат того, что». Отрывки из разных документов были случайным образом перемешаны и розданы тренированным экспертам, незнакомым с источником материалов. Материалы оценивались с точки зрения интернальности, стабильности и глобальности анализировавшихся объяснений. Выявилось, что больший оптимизм, обнаруженный у представителей фундаменталистских религий, соотносится с большими надеждами, которые предлагают их религии.

Поэтому Дей (Day, 1991) имеет некоторые основания думать, что «оптимист – это тот, кто надеется, что произойдет лучшее из возможного, а пессимист – тот, кто боится, что все произойдет наихудшим образом из возможного. Оптимизм и пессимизм – крайние формы надежды и страха» (с. 68).

К. Муздыбаев для доказательства неправомерности отождествления надежды и оптимизма ссылается на ряд работ зарубежных авторов. Например, на утверждение Меннингера (Menninger, 1959), что оптимизм подразумевает некоторую дистанцию от реальности. Бывает, но не всегда. Залески (Zaleski, 1994) подчеркивает, что надежда больше связана с важностью события и личностной ценностью, хотя меньше основана на доказательстве. Но разве это не может быть отнесено и к оптимизму? Ведь можно безосновательно питать надежду на что-либо, важное для субъекта. Фитцджеральд (Fitzgerald, 1979) считает, что оптимизм является субъективным состоянием, а надежда выражает аттитюд к миру. Мне кажется, что все должно быть наоборот.

В этом смысле мне представляется, что более адекватное понимание различий между надеждой и оптимизмом дается в другой работе (Farran et al., 1995): надежда есть процесс переживания относительно достижения конкретного объекта, оптимизм же является общей положительной диспозицией, что все будет хорошо.

К. Муздыбаев ссылается и на Аверилла с соавторами (Averill et al., 1990), которые пишут, что надежда говорит нам о человеческой ценности, а оптимизм – об оценке личностью ситуации. По их мнению, человек может сказать: «Я очень пессимистичен, но, тем не менее, я надеюсь». Даже если это и так, то это вовсе не означает отсутствие связи между надеждой и оптимизмом—пессимизмом. Оптимизм – пессимизм характеризуют то, как человек надеется – не сомневаясь в успехе или же сомневаясь.

Наиболее сильным аргументом в пользу нетождественности надежды и оптимизма является понимание оптимизма как бодрого и жизнерадостного восприятия мира, как общего мироощущения, что все будет хорошо.⁶ Оптимизм – это постоянная эмоциональная характеристика человека, окрашивающая переживание, связанное с ожиданием чего-то. Надежда связана с ожиданием наступления какого-то конкретного события или достижения конкретной цели. Она отражает вероятность достижения желаемого: чем больше вероятность, тем сильнее надежда. У оптимистов эта вероятность высокая, у пессимистов – низкая.

Таким образом, надежда и оптимизм – понятия хотя и не тождественные, но не отделимые друг от друга, как неотделимы друг от друга платье и его фасон.