Kitobni o'qish: «Вольтер и его книга о Петре Великом»

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, проект № 20-09-42006

Рецензенты:

О. Б. Леонтьева (Самарский национальный исследовательский университет имени академика С. П. Королева)

Н. М. Сперанская (Российская национальная библиотека)

© М. В. Ковалев, 2021

© С. А. Мезин, 2021

© А. Е. Кулаков, 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

* * *

М. В. Ковалев, С. А. Мезин
Евгений Францевич Шмурло и изучение петровской эпохи

Евгений Францевич Шмурло (1853–1934) по праву занимает особое место в историографии Петровской эпохи¹. Его перу принадлежит ряд важных исследований о ранних годах Петра Великого, о Великом посольстве и истории дипломатических контактов, а также об отражении образов царя-реформатора и его времени в общественной мысли, науке и культуре. Несмотря на статус эмигранта, не принявшего власть большевиков и решившего не возвращаться на Родину из заграничной командировки, Е. Ф. Шмурло не стал запретной фигурой в советской исторической науке. В то же время специально его жизнь и творчество не изучались. Хотя работы ученого, особенно дореволюционного периода, неизменно цитировали, его личный фонд, вывезенный из Праги в составе Русского заграничного исторического архива, находился в спецхране Центрального государственного архива Октябрьской революции вплоть до конца 1980-х гг. Правда, еще в пору хрущевской оттепели были предприняты первые попытки обращения к этим документам, оставшиеся, впрочем, единичными². В наши дни научное наследие Е. Ф. Шмурло привлекает все большее внимание исследователей. Многие его научные труды переизданы в современной России. Тем не менее обширное и многогранное научное творчество ученого вкупе с его богатым архивным наследием нуждается в углубленном и комплексном изучении.

Евгений Францевич Шмурло родился 29 декабря 1853 г. (по старому стилю) в Челябинске. Его отец был выходцем из польско-литовского шляхетского рода. В 1874 г. Евгений поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, однако вскоре перевелся на историко-филологический. Его учителем стал К. Н. Бестужев-Рюмин, влияние которого предопределило научные увлечения и исследовательскую методологию. После окончания учебы в 1878 г. Шмурло был оставлен при кафедре для подготовки к профессорскому званию. Под руководством К. Н. Бестужева-Рюмина он в 1888 г. представил магистерскую диссертацию об исторических взглядах митрополита Евгения (Болховитинова)³. В 1891 г. Е. Ф. Шмурло получил место ординарного профессора в Юрьевском университете, сменив на кафедре ушедшего на пенсию А. Г. Брикнера.

Среди многих представителей отечественной историографии Евгений Францевич особо заметен масштабными изысканиями в европейских архивах, где он выявлял материалы по российской истории. География его поисков была поистине широкой. Он бывал в таких местах, где прежде российские ученые-историки вообще не работали, например на Мальте. Архивные исследования были связаны в том числе с поисками материалов о петровском времени. В особенности влекли его материалы архивов Италии. Шмурло стал признанным специалистом по истории русско-итальянских связей. Интерес к этой теме подогревался стремлением ученого осмыслить взаимоотношения России с католической Европой в Новое время. С. Г. Яковенко подчеркнул, что в своем творчестве Е. Ф. Шмурло развивал то направление гуманитарной мысли, «которое выросло и окрепло под влиянием споров славянофилов и западников»⁴. Их острая полемика, несомненно, оказала влияние на выбор научной проблематики ученого – Восток и Запад в русской истории XVI–XVII вв., эпоха петровских преобразований, православная Россия и католическая Европа. Петровская эпоха как научная проблема возникла в творчестве Шмурло не случайно. Слишком ярко отражала она соприкосновение разных культурных традиций и ставила вопрос о взаимоотношениях России и Запада⁵.

Эти интересы отражались и в педагогической деятельности. Еще в 1880-е гг. Евгений Францевич читал общий курс истории России в Павловском институте, а в 1884 г. совместно с С. Ф. Платоновым разработал специальный курс лекций по отечественной истории XVIII в.⁶В это время появились его первые исследования, затрагивавшие петровскую тематику. В 1889 г. Шмурло прочел специальный курс по истории Петра Великого в Санкт-Петербургском университете, в котором он «стремился не только обрисовать петровскую реформу, но и заставить своих слушателей почувствовать эпоху как жизнь, представить ее жизненною и живою, проходящею перед ними в развертывающейся ленте образов и быта»⁷. В 1893 г. в Юрьевском университете в рамках семинарских занятий по истории России Е. Ф. Шмурло вел «Практические занятия по эпохе Петра Великого», а в 1899 г. прочитал цикл лекций «Законодательные памятники Петровского царствования»⁸.

Евгений Францевич не был кабинетным ученым и значительную часть времени проводил в научных командировках. Сам он не раз в шутку признавался, что «ему следовало быть Пржевальским или Грум-Гржимайло, а не кабинетным исследователем, кропотливо раскапывающим архивы»⁹. Начало регулярной работе Е. Ф. Шмурло в итальянских архивах положила примечательная поездка в Падую в 1892 г., куда он был приглашен как представитель Юрьевского университета для участия в торжествах, посвященных Галилео Галилею. В Падуе он обнаружил уникальные архивные материалы о Петре Васильевиче Постникове (1666 – после 1716), видном дипломате и враче Петровской эпохи, которые легли в основу биографического исследования об этом неординарном деятеле¹⁰. В декабре 1892 г. в Венеции Евгений Францевич разыскал документы о приготовлениях сената республики к так и не состоявшемуся приезду Петра Великого, а также неизвестную грамоту царя дожу. Он собрал сведения о волонтерах, посланных Петром в Италию, изучил донесения о России венецианского посла в Польше, скопировал документы о приеме русских дипломатов дожами, а также грамоту Ивана Грозного венецианскому правителю¹¹. В Ватиканском архиве он изучал депеши варшавского нунция, документы о приеме в Риме русских посланников конца XVII в. П. Менезия, Б. П. Шереметева и др.

В 1893 г. Е. Ф. Шмурло посетил Голландию и Францию. В архивах Гааги он изучил донесения голландского посланника при русском дворе в 1724–1725 гг.¹², побывал в Амстердаме и посетил в Заандаме домик Петра. В Париже историк собрал дополнительные сведения о П. В. Постникове, жившем во французской столице в 1702–1710 гг., а также о Б. П. Шереметеве.

Именно в 1890-е гг. окончательно сформировался интерес Е. Ф. Шмурло к материалам по русской истории в европейских архивах. Так, в своем отчете о работе, представленном руководству Юрьевского университета, он подчеркивал, что дальнейший успех исследований будет зависеть от продолжения работы в архивах Рима и Венеции. В связи с этим он обратился с просьбой к Совету университета дать ему командировки в Италию в течение летних каникул и осеннего семестра 1893/1894 гг.: «…Занятия свои… в Иезуитском архиве в Риме я намерен сосредоточить на эпохе Петра Великого (последние десятилетия XVII и первые XVIII столетия), именно на сношениях русского и Римского Дворов по вопросам церковным. Пропаганда католичества в пределах тогдашней России; распространение унии в Польше; меры Русского правительства для противодействия этим явлениям; вытекающие отсюда отношения к Папскому и Польским правительствам – вот основная тема моих предстоящих работ. Занимаясь истекшею зимою в архивах и библиотеках Рима, я убедился, что в иезуитском архиве хранится целая серия документов, непосредственно относящихся до избранной мной темы…»¹³ Разрешение Евгений Францевич получил.

Новая поездка в Италию в 1897 г. убедила его в необходимости учреждения в Риме русского научного представительства, которое бы отвечало потребностям современной русской исторической науки¹⁴. В 1899 г. он выступил со своими предложениями на IX Археологическом съезде в Киеве. В своем докладе он рассказал об открытии в Ватикане научных институтов и комиссий нескольких европейских государств, призванных изучить богатейшие архивные собрания. Шмурло предложил создать в Италии русскую историческую комиссию и составил ее проект¹⁵.

К сожалению, Русский институт в итальянской столице так и не был создан. Зато осенью 1903 г. при поддержке А. С. Лаппо-Данилевского Евгений Францевич был назначен ученым корреспондентом Императорской Академии наук в Риме и перебрался в Италию¹⁶. Согласно утвержденному «Положению об обязанностях…» Шмурло должен был заниматься описанием, собиранием и критической обработкой материалов по русской истории, хранящихся в итальянских библиотеках и архивах, изготавливать или заказывать копии документов, сличать рукописи, приобретать предметы древности и по результатам этой работы представлять ежегодно два отчета – финансовый и научный¹⁷. По просьбе Академии наук Е. Ф. Шмурло подбирал образцы письма, делал фотографические снимки для дальнейшего обучения русских исследователей основам европейской палеографии. Приведем лишь один яркий пример. В мае 1905 г. к Е. Ф. Шмурло обратился его давний знакомый С. Ф. Ольденбург, который интересовался записками иезуита Ипполито Дезидери (Ippolito Desideri, 1684–1733)¹⁸. Он был интереснейшей фигурой в истории католической церкви, ибо прославился не только как миссионер, но и исследователь. Он долгое время жил в Индии, но, главное, стал одним из первых европейцев, проникших на Тибет, изучивших тибетский язык и занявшихся изучением буддизма. Дезидери прожил на Востоке с 1713 по 1727 г., а результаты его обширной и многогранной работы нашли отражение в монументальном труде о Тибете. Увы, автор не увидел его опубликованным. Конгрегация евангелизации народов (Congregatio pro Gentium Evangelizatione) запретила печатание и на многие десятилетия похоронила уникальный труд Дезидери в ватиканских архивах. Ученые получили возможность обратиться к нему лишь в конце XIX – начале XX в.¹⁹ Ольденбург просил Шмурло снять копию с рукописи итальянского иезуита. Последовали непростые переговоры, но в итоге в ноябре 1906 г. историк радостно сообщил в Петербург, что «Дезидери копируется и в моих руках уже имеется небольшая пачка копий»²⁰. Помимо маститых историков, Е. Ф. Шмурло неизменно оказывал большую поддержку молодым русским историкам, командируемым в Италию.

На рубеже веков Евгений Францевич заинтересовался слабоизученными сюжетами дипломатических сношений петровской России с Германией, Венецией, Польшей и Святым Престолом. Он извлек множество документов из ватиканских, парижских, венских, гаагских, венецианских архивов и библиотек, которые проливали свет на практически неизвестные сюжеты истории международных отношений в конце XVII – начале XVIII в., на место России в них, содержали ценнейший материал о взаимоотношениях православной и католической церкви. Результаты этого поистине титанического труда легли в основу фундаментального сборника документов, изданного в Юрьеве в 1903 г. и не имеющего аналогов по сей день²¹.

Изучение российско-европейских связей шло неотрывно от изучения Петровской эпохи. Примечательно, что Е. Ф. Шмурло интересовали не только ее международные, внешнеполитические аспекты. Так, в 1900–1902 гг. появилась серия его статей «Критические заметки по истории Петра Великого», объединенная целью по-новому взглянуть на некоторые эпизоды из детства и юности царя, а также на первые шаги его самостоятельного правления вплоть до Великого посольства²². Его интересовал не только сам Петр, но и его окружение, те жизненные обстоятельства, которые повлияли на становление личности царя. «Заметки» носят характер исторических этюдов. Автор выбирает только определенные, самые важные, на его взгляд, сюжеты (брак Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной; время и место рождения Петра; кормилицы, мамы и дядьки царевича; Преображенское и Кремль в жизни Петра; патриарх Иоаким; А. С. Матвеев; «Полк Петров» и «наставничество» П. Менезия; Великое посольство и т. д.), но рассматривает их всесторонне. Он приводит новые факты, сопоставляет различные точки зрения, а затем формулирует свою собственную позицию. Поэтому каждая часть «Заметок» сама по себе представляет законченное исследование. Вероятно, поэтому Шмурло отказался от строгой хронологической последовательности в расположении очерков. Автор отмечал, что невозможно понять Петровскую эпоху, пока не будет прояснен «духовный облик» царя, его характер, его вкусы и интересы. Отсюда вытекала насущная потребность глубокого изучения детства и юности Петра, времени, когда слагался его характер, его образ мыслей и мировоззрение. Именно этому и были посвящены «Заметки».

Многие события жизни молодого Петра Шмурло излагал с новыми подробностями. Он детально исследовал обстоятельства женитьбы Алексея Михайловича на Наталье Кирилловне Нарышкиной. Молодая царица, по его мнению, разительным образом отличалась от многих женщин своего времени; она обладала «заманчивой новизною», несвойственной для москвички XVII в. «Эта новизна шла с Запада и сказывалась новыми порядками, вещами, иными манерами, обиходом и если еще не новыми обычаями, то новыми формами, иным подходом и обращением»²³. Брак московского государя был одним из важнейших событий в политической жизни страны. Царь вводил в круг придворной знати новых людей, «и, выдвигая одних, отстранял других, более или менее свыкнувшихся со своим положением»²⁴. Поэтому второй брак Алексея Михайловича естественным образом должен был вызвать недовольство со стороны Милославских, перерасти в бескомпромиссную борьбу за влияние при дворе.

Евгений Францевич исследовал обстоятельства рождения Петра, установив, что он появился на свет в ночь с 29 на 30 мая 1672 г. в Москве, а не в Коломенском, вопреки известному поэтическому мнению А. П. Сумарокова. Он обратил пристальное внимание на начало учебных занятий Петра. Для воссоздания личности молодого царевича важна каждая деталь: французская астролябия, уроки Тиммермана, корабли на Переяславском озере²⁵. Все это дало мощный толчок для становления Петра как личности, заронило в его душу особый, неподдельный интерес ко всему новому и неизведанному («энциклопедизм занятий»). Детские забавы постепенно перерастали во взрослые увлечения, справедливо полагал историк. «От маленького английского бота зачалась целая флотилия русских судов. Не даром же и чтил его Петр: “Дедушка русского флота” стал воплощением целой идеи», – напишет Е. Ф. Шмурло в одной из своих поздних статей²⁶.

В детстве Петр бессознательно привык жить в двух мирах: с одной стороны, он балованный ребенок, опекаемый своей матерью, а с другой – царь-государь. Эта двойственность, контрастность, по мнению Шмурло, давала знать о себе на протяжении всего петровского правления. Избрание на царство наложило на Петра множество обязанностей, обусловленных высоким саном: участие в церковных церемониях, аудиенциях иностранных послов, приемах тех или иных лиц в знак особой милости. Внимание историка привлек придворный церемониал, который очень точно отражал идейно-политические и религиозные представления эпохи и играл важную роль в государственной жизни.

Среди наиболее дискутируемых вопросов отечественной истории особое место занимает дворцовая борьба 1680-х гг. и роль в ней царевны Софьи. Еще при жизни Петра I начала формироваться историческая традиция, согласно которой его оппоненты рассматривались как противники прогресса, ревностные последователи закостенелой старины, носители темной силы в противовес живой энергии царя-реформатора и его преобразований. Именно Софья на долгие годы стала одним из олицетворений старого московского «мракобесия». Эти представления были твердо закреплены Н. Г. Устряловым, видевшим в Софье злого гения, пытавшегося загородить Петру дорогу. Попытки пересмотреть историческую роль царевны предпринимались еще Г. Ф. Миллером, Н. М. Карамзиным и Н. А. Полевым. В 1870-е гг. радикально пересмотреть отношение к Софье попытался Н. Я. Аристов²⁷. Но в своих попытках обелить царевну он зашел так далеко, что представил ее едва ли не наивной и невинной жертвой внешних обстоятельств.

На этом фоне чрезвычайно важной выглядит оценка Софьи, данная Е. Ф. Шмурло. Ее образ живо интересовал ученого, и еще в 1896 г. он напечатал о ней специальную статью в «Журнале Министерства народного просвещения». Ему в равной степени был чужд апологетизм как Н. Г. Устрялова, так и Н. Я. Аристова. Для Евгения Францевича они «одного поля ягоды: один в роли прокурора, другой в роли адвоката; оба – представители односторонних интересов, страстные, неспокойные, точно они сами участвовали в тогдашней распре»²⁸. Шмурло не был склонен чернить образ Софьи, обвинять в коварных замыслах, наряжать в «макиавеллистический костюм», рисовать в образе «профессиональной интриганки»²⁹. Наоборот, он высоко ценил царевну, видя в ней едва ли не «родоначальницу освободительного женского движения», полагал, что с ее приходом во власть «пульс придворной жизни забился усиленным темпом»³⁰. Между тем он не закрывает глаза и на ее недостатки, многократно указывая на природное властолюбие, далеко идущие личностные амбиции, а часто и глубокий расчет, соединенный с готовностью бороться за свои интересы любыми средствами. Высказанные Е. Ф. Шмурло идеи в полной мере нашли подтверждение в фундаментальной биографии Софьи, написанной английской исследовательницей Л. Хьюз³¹.

Е. Ф. Шмурло думал, что трагические события 1682–1689 гг. были неизбежными и стихийными, а значит, в них сложно найти правых и виноватых. Историк видел ошибку отечественной историографии в чрезмерной пристрастности при рассмотрении дворцовой борьбы, в желании только лишь обвинять или оправдывать. Поэтому его интересует не противостояние Нарышкиных и Милославских само по себе и роль в нем стрельцов, бояр, патриарха, но только конкретные люди с их помыслами, чувствами и страстями. По его мнению, напряженность искусственно нагнеталась двумя противоборствующими сторонами, в равной степени не готовыми к компромиссу, но готовыми пойти на все, чтобы удовлетворить свои амбиции. Специального изучения удостоилась роль женщин в борьбе за власть, когда за корону ухватились Наталья Кирилловна и Софья: «одна для сына, другая для брата», одна из материнского чувства желала видеть корону на голове сына ради его же интересов, другая видела в брате лишь орудие собственных амбиций³².

Но для чего нужно столь детальное и тщательное описание ранних лет Петра, тем более что личность его самого иногда отходит на второй план? Е. Ф. Шмурло полагал, что только так можно понять все последующие действия царя-реформатора. Именно в детстве надо искать ключ ко многим последующим его поступкам. Историк воссоздал ту среду, в которой воспитывался Петр, проанализировал ее влияние на становление личности царя, нарисовал живые и яркие картины первых лет его жизни.

Один из центральных эпизодов в повествовании Шмурло – Великое посольство. Историк воссоздает поездку Петра в Европу в мельчайших подробностях, читатель словно следует по тому же маршруту, что и молодой царь. Для Е. Ф. Шмурло важна каждая, пусть даже самая малая деталь, но только в том случае, если она способна пролить свет на спорные или неизвестные моменты, стать еще одним ярким мазком в исторической картине эпохи. Он проследил путь Петра, восстановив хронологически точно его маршрут, пытаясь уловить и понять впечатления державного путешественника.

Евгений Францевич прекрасно понимал невозможность адекватной оценки Петровской эпохи без осознания положения страны до преобразований. Он был убежден, что необходимость реформ назрела в русском обществе задолго до Петра, поэтому и первостепенные задачи этого пути уже были сформулированы предшествующими поколениями. В XVI в. и в России, и на Западе закончились средние века; Россия, долгое время обескровленная борьбой с Азией, стала втягиваться в круговорот международной жизни. В допетровской Руси «Запад давно уже стучался в русскую дверь» и в царствование Алексея Михайловича «пробил себе довольно широкую брешь»³³. Таким образом, Петр получил готовую программу действий. Но люди «еще стояли на распутье, в нерешительности», еще сомневались, «действительно ли нужна реформа», «кремлевский терем, консервативный и недоверчивый по природе, относился враждебно ко всякого рода переменам, нарушавшим привычный для него ход событий»³⁴. Таким образом, Е. Ф. Шмурло не склонен противопоставлять Петра и его эпоху всему предшествующему развитию Руси, у него титаническая фигура царя-реформатора не заслоняла дореформенного прошлого, как это было, например, у М. П. Погодина. И если между Московской Русью первых Романовых и императорской Россией Петра и было много различий, то и сходств было немало!

Особое место в творчестве Е. Ф. Шмурло заняли капитальные труды по историографии Петровской эпохи. В 1889 г. в «Журнале Министерства народного просвещения» им был опубликован очерк «Петр Великий в русской литературе»³⁵, вышедший и отдельной книгой (СПб., 1889. 136 с.). В 1911–1912 гг. на страницах того же издания появилось исследование «Петр Великий в оценке современников и потомства»³⁶, которое также было напечатано в виде книги (СПб., 1912. 161 с.). Уже в эмиграции была написана фундаментальная работа о взглядах Вольтера на Петра и его время³⁷.

Известия о революции 1917 г. застали историка в Риме. Е. Ф. Шмурло всегда стоял вне политики, но Октябрьский переворот вызвал в нем глубокое отторжение. Не задумываясь, в 1918 г. он принял предложение занять пост секретаря в Союзе для борьбы с большевиками, созданном в Риме генералом М. Н. Леонтьевым³⁸. В рукописном собрании Славянской библиотеки в Праге в коллекции документов Шмурло сохранилась машинописная аналитическая записка о положении дел в Советской России, обрисовывавшая состояние Красной армии, финансовое положение страны, ужасы террора и др.³⁹ К сожалению, она не датирована и не подписана. Поэтому нельзя однозначно утверждать об авторстве ученого. Так или иначе, но он внимательно следил за положением дел на Родине. По воспоминаниям знавших его людей, «большевизм был для него органически неприемлем и в отношении к нему он оставался до последних своих дней совершенно непримиримым»⁴⁰. Это негативное отношение проявлялось даже в неприятии новой орфографии. Он неизменно требовал, чтобы его научные работы, изданные на русском языке за рубежом, печатались так, как это было принято до большевиков.

После 1917 г. Евгений Францевич прожил в Италии еще семь лет, вплоть до переезда в Прагу в 1924 г. Он продолжал работу ученого корреспондента фактически на собственные сбережения, отказывая себе во всем. Известно, что он даже был вынужден питаться в благотворительных столовых⁴¹. Не менее тяжелым было моральное состояние. Если до 1917 г. Шмурло находился в статусе русского ученого, проживавшего за границей, но работавшего на благо отечественной науки, то теперь он стал русским ученым, оторванным от России, не имевшим возможности не только вернуться на Родину, но и работать для ее науки. Несмотря на то, что Евгений Францевич имел многолетний опыт жизни за границей, приспособление к новым жизненным обстоятельствам давалось ему непросто. К тому же после революции его официальный статус был не вполне понятен. В апреле 1924 г. Шмурло узнал об исключении из нового штатного расписания Академии наук должности ученого корреспондента в Риме⁴². В ту пору «железный занавес» еще не окончательно опустился, и поэтому сохранялась возможность общения между Россией советской и Россией зарубежной. Академия наук на протяжении нескольких лет пыталась возобновить официальные контакты с Е. Ф. Шмурло. Этому во многом способствовал С. Ф. Платонов, продолжавший переписываться с ним. Сергей Федорович предлагал своему коллеге возобновить работу ученого корреспондента в официальном статусе, обратившись к представителям СССР в Риме и ознакомив их с положением дел. Шмурло, однако, с этим не согласился и настаивал, чтобы Академия делегировала ему полномочия для переговоров с советскими представителями в Италии: «…я, конечно, сочту долгом исполнить это предписание, но являться в посольство по собственной инициативе мне, в моем положении, когда даже от самой Академии я до сих пор не могу добиться ответа: что я для нее: уч[еный] корр[еспонден]т, продолжающий нести свои обязанности или только “бывший”? – в таком положении, говорю я, являться в посольство мне не приходится»⁴³. Тогда инициативу взял в свои руки сам С. Ф. Платонов: 30 сентября 1925 г. он попросил советские власти разрешить Академии наук восстановить официальные контакты с ученым корреспондентом Е. Ф. Шмурло. Однако 31 декабря того же года Сергей Федорович получил отказ за подписью заместителя народного комиссара иностранных дел М. М. Литвинова, подчеркнувшего, что, вследствие занятой Шмурло позиции в отношении советской власти, «НКИД не находит возможным вступать с ним в непосредственные деловые сношения»⁴⁴. Окончательный разрыв с Родиной стал для Евгения Францевича неизбежным.

В то же время чехословацкое правительство предложило ученому переехать в Прагу, ставшую тогда местом притяжения интеллектуальных сил эмиграции. «Русская акция», специальная программа помощи эмигрантам, инициированная президентом Т. Масариком, дала возможность продолжить научную работу десяткам ученых. Итальянские исследователи С. Гардзонио и Б. Сульпассо в качестве веского мотива для отъезда Е. Ф. Шмурло называют также приход к власти фашистов во главе с Б. Муссолини⁴⁵.

К моменту переезда Евгения Францевича в чехословацкую столицу в ней уже сложилась развитая сеть русских учебных и научных учреждений. В Праге жило и работало немало русских историков – А. А. Кизеветтер, П. Б. Струве, Г. В. Вернадский, В. А. Мякотин, И. И. Лаппо, А. В. Флоровский – некоторых из которых Е. Ф. Шмурло знал еще до революции. Он был тепло принят чехословацкими властями. При поддержке Славянского института в Праге и чешских историков К. Крофты и Я. Бидло ученый издал несколько книг, включая «Курс русской истории», ставший результатом его многолетней научной и преподавательской работы⁴⁶.

В римский период жизни научная активность Шмурло была невелика. Он в основном занимался публикацией источников в ущерб подготовке исследовательских работ, на что не раз сетовал друзьям⁴⁷. В пражский период он словно хотел наверстать упущенное – чрезвычайно много работал, писал и публиковал. Конечно, активность его научных путешествий заметно спала, ведь Е. Ф. Шмурло был уже немолод. В феврале 1929 г. он так обрисовывал свое нынешнее состояние в письме к Е. П. Павловой, остававшейся в Ленинграде ученице К. Н. Бестужева-Рюмина: «Перед Вами 75-летний старик, который, однако, слава Богу, еще не чувствует на себе трагической тяжести этого возраста; голова еще светлая и продолжает работать, – работает еще не дурно (перед Вами не стану скромничать и скрывать этого радостного сознания); “ветхий денми”, но еще молодой душою – по признанию многих окружающих; годы, разумеется, уже сказались: ноги не тверды, сердце работает хуже; резкое движение – и уже задыхаюсь; с лестницы, хотя бы и широкой, но без перил не сойти, да и на улице всегда с палкой»⁴⁸. Он жил довольно одиноко. Его сын Сергей работал врачом во Французском Судане, а от сына Павла, оставшегося в Советской России, историк вестей не имел⁴⁹. Невзирая на трудности, Е. Ф. Шмурло работал с невероятным усердием, обрабатывая многочисленные материалы, накопленные в предыдущие годы. Современники вспоминали: «Вы входили в его беженскую комнату, и вас сразу же охватывал дух науки. Книги везде: ими завален письменный стол у окна (а сам Е. Ф. работал за небольшим овальным столом посередине комнаты). На кроватях. На стульях. На чемоданах. На этажерках. На шкапах. Тех, что в шкапах, не видно. Но везде порядок: книги на научных позициях, а не вразброс»⁵⁰.

Евгений Францевич Шмурло стоял у истоков Русского исторического общества в Праге, созданного в 1925 г. и объединившего множество эмигрантских ученых. На посту его председателя он оставался до 1933 г.⁵¹ Вообще в Праге он развил довольно энергичную общественную и научную работу, несмотря на свой почтенный возраст. Он входил в состав комитета по празднованию «Дня русской культуры», главного праздника русских за рубежом, подготовил учебники по истории для эмигрантских детей и юношества⁵². С момента приезда в Чехословакию и вплоть до 1931 г. Е. Ф. Шмурло принимал деятельное участие в работе Ученой комиссии Русского заграничного исторического архива⁵³. В 1924, 1928 и 1930 гг. он принимал участие в съездах Русских академических организаций за границей, проходивших в Праге, Белграде и Софии соответственно⁵⁴. Правда, вопреки расхожему мнению⁵⁵, педагогической работой он уже не занимался и не преподавал ни в русских эмигрантских, ни в чехословацких учебных заведениях. Можно предположить, что здесь сыграл свою роль не только возраст Шмурло, но и его долгая оторванность от работы в высшей школе.

Покидая Италию в 1924 г., Евгений Францевич продал свое личное книжное собрание, состоявшее из 8000 томов, Министерству иностранных дел Чехословакии. Книги эти впоследствии поступили в фонды Славянской библиотеки в Праге, где хранятся и поныне⁵⁶. Часть своих бумаг Е. Ф. Шмурло в 1916 г. оставил в Петрограде во время приезда на Родину, который окажется последним. Когда коллегам стало понятно, что в Россию в ближайшее время историк вернуться не сможет, они упаковали его документы в корзину и передали на хранение С. Ф. Ольденбургу. В начале 1920-х гг. Шмурло отчаянно пытался вернуть свои рукописи, среди которых была особо дорогая ему незавершенная монография «Петр Великий: от колыбели до Великой Северной войны». Он писал в июле 1922 г. С. Ф. Платонову: «Не найдете ли возможность переслать эту злополучную корзину хотя бы в Ревель или (еще лучше) в Берлин? Оттуда было бы кому переслать ее мне»⁵⁷. Но ни Платонов, ни Ольденбург не доверяли пересылке, обоснованно считая ее небезопасной для груза⁵⁸. Не удалось передать бумаги и через ученых, пока еще имевших возможность выезжать в европейские командировки⁵⁹. Е. Ф. Шмурло вплоть до смерти писал в Ленинград с просьбой вернуть ему рукописи. Известно, что 1 ноября 1933 г. он обращался с соответствующим запросом в Архив АН СССР. Сохранилась записка за подписью его директора Г. А. Князева следующего содержания: «По наведенным справкам выяснилось, что чемодан с материалами Шмурло находился в 1925 году в кабинете Непременного Секретаря. В описях материалов, находившихся в кабинете Н[емпременного] С[екретаря] в конце 1929 года чемодана с работами Шмурло не значится»⁶⁰. Можно предположить, что бумаги так и хранились у С. Ф. Ольденбурга, а после его смерти в феврале 1934 г. все же оказались в архивных фондах Академии наук. Во всяком случае, сегодня часть бумаг Е. Ф. Шмурло хранится в Архиве Санкт-Петербургского института истории РАН и практически недоступна для исследователей.

Конечно, историк приехал в Прагу не с пустыми руками. Вместе с собой он привез огромное число копий архивных документов, а также выписок и заметок, сделанных им в Италии. После смерти Е. Ф. Шмурло в 1934 г. часть его архива была передана в собственность Министерства иностранных дел Чехословакии и поступила на временное хранение в Славянский институт в Праге. В 1937 г. ученик историка В. В. Саханев констатировал, что собрание это еще не разобрано, но приводил краткий список документов, имевшихся в нем⁶¹. Большая их часть была связана с Италией. Однако это были лишь фрагменты архива Е. Ф. Шмурло, поскольку еще в 1935 г. часть бумаг была передана его сыном Сергеем в Русский заграничный исторический архив в Праге⁶². В том же году он подарил Библиотеке исследований и наследия (La bibliothèque d’étude et du patrimoine) в Тулузе книги и газетные вырезки отца, касающиеся взаимоотношений большевиков и католической церкви⁶³. По какому принципу было разделено собрание, установить пока не удалось. Некоторые материалы Е. Ф. Шмурло хранились также у А. В. Флоровского, который в 1937 г. стал председателем Русского исторического общества в Праге. Только в ноябре 1940 г. он передал их новому руководству Общества⁶⁴. Состав документов остается невыясненным, поскольку опись материалов не сохранилась. Имеются косвенные данные, что бумаги Е. Ф. Шмурло могли привлечь внимание немецкого историка Э. Винтера, который был знаком с А. В. Флоровским и который в начале 1940-х гг. завершал работу над книгой о борьбе католических и православных начал на Украине⁶⁵. Во всяком случае, судьба этой части архива Е. Ф. Шмурло еще нуждается в детальном прояснении. Вероятнее всего, документы, не попавшие некогда в Русский заграничный исторический архив, остались в Праге и после Второй мировой войны были переданы в фонды Славянской библиотеки. Там они хранятся до наших дней.

Исследовательские интересы Шмурло в пражский период были сосредоточены в основном вокруг истории дипломатических и политических контактов между Россией и Святым Престолом⁶⁶. В то же время все больше было заметно желание ученого понять идеологическую основу этих отношений. Своими исследованиями Шмурло дал понять, что, несмотря на все противоречия между Москвой и Римом, с середины XVII в. началось их постепенное дипломатическое сближение, движущей силой которого стала нависшая над всей Европой турецкая угроза. В это время сама Россия активизировала контакты с итальянскими государствами, в первую очередь с Венецией, желая найти в их лице союзников. Свидетельством тому служили регулярные русские посольства. Уже в наши дни эти сюжеты активно изучаются в отечественной и в зарубежной историографии⁶⁷.

Обложка пражского издания книги Е. Ф. Шмурло

Из материалов Е. Ф. Шмурло в процессе работы над книгой (1910-е гг.). Государственный архив Российской Федерации. Ф. 5965. Оп. 1. Д. 96. Л. 1

В конце XVII в. отношение России к католической церкви начало постепенно меняться. В годы правления Софьи Россия все больше и больше включалась в орбиту европейской политической жизни. Естественно, что сохранять прежнее крайне враждебное отношение к Риму в этих условиях было невыгодно. Важным эпизодом во взаимоотношениях Москвы и Рима стало посольство Б. П. Шереметева в Италию и на Мальту в конце XVII в. Сама эта поездка казалась уже хорошо изученной в исторической науке, тем более что сохранились путевые заметки самого дипломата. Но Е. Ф. Шмурло значительно расширил круг познаний о ней на основе найденных им документов в архивах Венеции, Рима, Неаполя, Мальты, Флоренции и Парижа. Путешествие Шереметева он впервые рассмотрел на фоне политической обстановки в России в конце XVII в., в рамках всего внешнеполитического курса, сопоставив его с другим уникальным явлением в истории отечественной дипломатии – Великим посольством 1697–1698 гг.

Хорошо известно, что первоначальной целью посольства было создание всехристианской антитурецкой коалиции. Естественно, что ее вдохновителем в Европе мог быть только папа. Это вынуждало Москву идти на контакты с Римом. Еще до революции Евгений Францевич сделал вывод, что изменение отношения к Святому Престолу началось уже в царствование Алексея Михайловича, когда в Рим в 1672 г. из Москвы было послано посольство Павла Менезия⁶⁸. Необходимость налаживания контактов с центром католического мира осознавал и Петр. Поездка Б. П. Шереметева, по мнению историка, как раз и была призвана содействовать укреплению двухсторонних связей. Он подробно описал само путешествие, торжественные приемы Шереметева в Кракове, Вене, Венеции, Риме, сопутствовавший церемониал с приветственными речами, обменом подарками. Особое внимание Шмурло привлекло пребывание русского путешественника в Риме, где он был удостоен аудиенции папы Иннокентия XII. На основании официальных протоколов папской канцелярии историк с точностью восстановил церемонию приема (коленопреклонение перед папой, целование его туфли, вручение привезенных грамот и т. д.). Пребывание в Риме столь высокого гостя далекой православной страны с новой силой поставило вопрос об унии. Б. П. Шереметев настолько умело вел переговоры, что сумел добиться высокого доверия и авторитета, выполнить часть поставленных задач, обходя при этом стороной вопрос о смене веры. Благодаря своей изворотливости, уже на Мальте Шереметев, «оставаясь “схизматиком”, был возведен в рыцари духовного католического ордена, получив горделивое право утверждать, что его заслуги перед христианским миром были настолько велики, что не признать их не могли даже противники по вере…»⁶⁹. Е. Ф. Шмурло полагал, что успехи от поездки превзошли все ожидания. Б. П. Шереметев фактически выполнил миссию Великого посольства, которое в Италию так и не попало.

Работая в Праге, Е. Ф. Шмурло на основе архивных материалов, разысканных им в итальянских архивах, написал ценную работу о дипломатических контактах России с папским престолом в Петровскую эпоху⁷⁰. С результатами своего исследования он выступил в 1929 г. в Белграде на IV съезде Русских академических организаций за границей. Е. Ф. Шмурло был и остается одним из немногих отечественных историков, обратившихся к этой теме, важность которой вряд ли можно оспорить.

Обратим внимание, что продолжение исследовательской работы по петровской тематике в годы эмиграции стало во многом возможным за счет ранее накопленной источниковой базы – выписок и копий материалов из отечественных архивов, часть из которых Шмурло вывозил за рубеж еще до революции 1917 г. для продолжения текущих исследований. Так, Евгений Францевич тщательно исследовал фонды Главного архива Министерства иностранных дел в Москве, собрания рукописного отдела Публичной библиотеки в Петербурге и т. д. Со второй половины 1890-х гг. Е. Ф. Шмурло работал с материалами «Кабинета Петра Великого» в Государственном архиве в Петербурге. Он всегда приветствовал публикации новых российских источников, проливающих свет на неизвестные страницы петровского царствования, часто сопровождая их вдумчивыми рецензиями, носившими характер источниковедческих разборов⁷¹. Е. Ф. Шмурло многократно указывал на необходимость дальнейшего углубления архивных разысканий и публикаторской деятельности⁷².

Он всегда выступал как талантливый источниковед. Достаточно привести в пример один из эпизодов еще дореволюционной карьеры. Речь идет о трактовке так называемого «заговора» А. С. Матвеева, стремившегося посадить на трон после смерти Алексея Михайловича Петра, а не Федора. Русские источники обходят эти события совершенным молчанием, о них известно только на основании четырех иностранных свидетельств. В правдоподобности этой версии усомнился еще Г. Ф. Миллер, но именно Шмурло детально проработал ее на основе глубокого источниковедческого анализа. В послании епископа Залуского испанскому нунцию Марескотти, донесении польскому нунцию Мартелли (Narratio rerum), анонимном рассказе о стрелецком бунте в мае 1682 г. (Diariusz zabо́ystwa tyrańskiego senatorо́w moskiewskich w stolicy roku 1682 y o obraniu dwо́ch carо́w Ioanna y Piotra)⁷³ и «Описании путешествия польского посольства в Москву в 1678 году», составленном Таннером, содержался рассказ о сговоре А. С. Матвеева и Натальи Кирилловны с целью посадить на престол Петра. Сопоставив сведения этих источников и найдя их явное несоответствие друг другу, Е. Ф. Шмурло пришел к выводу, что версия о готовившемся дворцовом перевороте после смерти Алексея Михайловича носит не исторический, а анекдотический характер. Он установил, что все четыре источника более позднего происхождения, нежели описываемые в них события, более того, они были основаны не на конкретном историческом материале, а на народной молве: «Сведения черпались в значительной степени из ходячих слухов, непроверенных и, вероятно, иной раз Бог знает на чем основанных»⁷⁴. Историк сравнил иноземные свидетельства с материалами из русских источников более раннего времени и современных воцарению Федора и нигде не нашел сведений о «заговоре» А. С. Матвеева в пользу Петра. В подтверждение своей гипотезы Е. Ф. Шмурло привел также описание голландского посольства К. ван Кленка⁷⁵. Голландская миссия находилась в Москве в 1667 г. в момент смерти Алексея Михайловича. Под влиянием непосредственных впечатлений один из голландских дипломатов подробно описал те события, очевидцем которых он стал. В его свидетельствах нет даже намека на возможность дворцовых интриг со стороны А. С. Матвеева. Е. Ф. Шмурло убедительно доказал, что никакой попытки посадить на престол Петра в 1676 г. не было. Выводы Евгения Францевича многократно подтверждались; позднейшие исследователи отмечали, что иностранные свидетельства о «заговоре» А. С. Матвеева появились гораздо позднее описанных в них событий, были основаны на заранее недостоверной информации и т. д.⁷⁶

В годы жизни на чужбине Евгений Францевич неоднократно выступал как популяризатор знаний о Петре и его эпохе. Показательно его участие в памятных мероприятиях, приуроченных к 200-летию со дня смерти императора. 8 февраля 1925 г. Е. Ф. Шмурло прочел публичную лекцию «Петр Великий и его наследие» в Общественном доме в Праге. В ней ученый говорил: «…Уже двести лет стоит Петр Великий, во весь гигантский свой рост, перед судом истории, двести лет ждет себе приговор, а суд истории, даже теперь, через двести лет, оказывается не на высоте положения и все еще не в силах, как следует, разобраться в великом деянии великого императора, – так велика и разностороння была работа Петра I, такой глубокий след оставила она по себе! Так взволнованно и неспокойно ощущаем мы и по сию еще пору полет и величавый размах его творческого гения!»⁷⁷ Эти слова хорошо отражали эмоциональный и интеллектуальный настрой собравшейся в зале публики и российской эмиграции в целом. На фоне сложившегося среди русских изгнанников культа великих людей и героизации прошлого Петр занял одно из ведущих мест. Примечательно, что в эмиграции многие прежние критики царя переосмыслили свое отношение к нему. Пожалуй, самым ярким примером служит П. Н. Милюков, некогда выступавший последовательным критиком Петра и его реформ. Тем не менее память об императора в эмигрантских кругах была множественной и наполненной различными интерпретациями⁷⁸. В конце 1920-х гг. Е. Ф. Шмурло опубликовал серию небольших научно-популярных статей, посвященных отдельным сюжетам истории военно-морского флота России в начале XVIII в. и роли царя-реформатора в ней⁷⁹.

Евгений Францевич вплоть до самой смерти в апреле 1934 г., невзирая на болезни и возраст, продолжал заниматься исследовательской работой. Несмотря на то, что в последние годы жизни он оказался вдали и от России, и от любимой Италии, он смог продолжить прежние работы и завершить многие начинания. Пражский период стал логическим завершением его ученой карьеры. В эмигрантской среде работы Е. Ф. Шмурло пользовались заслуженным уважением. Отдельные свои труды он публиковал на итальянском, немецком, английском и французском языках, что расширяло их читательскую аудиторию.

Широкий круг разнообразных источников говорит об исследовательском мастерстве историка, привыкшего не принимать ничего на веру, не пересказывать факты, а глубоко анализировать и сопоставлять различные свидетельства. В трудах Е. Ф. Шмурло о Петровской эпохе наглядно проявилось влияние петербургской источниковедческой школы. Сам он всегда подчеркивал, что обязан К. Н. Бестужеву-Рюмину «сознанием необходимости критической оценки каждого документа и тщательного его изучения, что одно только дает возможность понять и психологию автора документа, воззрения эпохи»⁸⁰.

Интерес Евгения Францевича к Петру и его эпохе объясняется свойственным ему пониманием исторического процесса. Он видел задачи историка в раскрытии научной истины, добывании «чистого знания». Но на этом пути исследователю приходится постоянно сталкиваться с факторами совершенно особого рода, к коим относятся «ум, воля, желание и побуждения этического характера». Следовательно, по мнению историка, «индивидуальность человеческой воли, человеческого понимания вносят бесконечные вариации, бесчисленные оттенки в жизнь общества…»⁸¹. Именно поэтому Е. Ф. Шмурло глубоко продумал проблему личности в истории, именно поэтому образ царя-реформатора занял столь большое место в его исследованиях.

Петровское время рассматривалось Шмурло как особый этап отечественной истории: «…Мы как будто все еще стоим под обаянием этой эпохи… Дух Петра точно еще веет среди нас, и сам царь не успел стать вполне историческою личностью»⁸². Следовательно, Петровская эпоха воспринималась историком вне отрыва от современности. Он осознавал, что именно в ней лежит ключ к прочтению всего последующего развития России.

Будучи воспитанником генетической школы К. Н. Бестужева-Рюмина, Е. Ф. Шмурло был сторонником органического развития исторического процесса, признавал закономерность событий и явлений. Образ Петра никогда не возвышался у него над всей эпохой; признавая гениальность царя-реформатора, историк вовсе не был склонен рассматривать его появление на троне, его реформаторский курс как нечто необычное, случайное. Личность для него отражает эпоху и сама оказывает на нее влияние. Он полагал, что великие люди совершают в истории не переворот, не насилие, но всегда идут навстречу желаниям своего общества. Поэтому Петровская эпоха представлялась ему закономерным итогом предшествующего развития России.

Петр явился выразителем идей своего бурного времени, выработанных всем ходом развития народной жизни. Массы выражали идеи, а личность воплощала их в жизнь. Е. Ф. Шмурло многократно обращал внимание на духовное родство Петра с тем обществом, в котором он жил и действовал, не пытаясь противопоставить царя и народ.

Один из ключевых принципов исторического метода Евгения Францевича Шмурло – большое внимание к истории идей. Всякая эпоха для него определялась именно сквозь призму идеологических представлений. В его трудах практически нет места экономическим факторам. Историк считал их вторичными по сравнению с проявлениями народного духа⁸³. В центре исторического повествования Шмурло стоит человек. Историк никогда не обвиняет и не оправдывает исторических персонажей, он пытается объяснить лишь их поступки, «психологические мотивы, руководившие ими»⁸⁴. Поэтому и Петр для него – не только самодержец, но в первую очередь яркая и незаурядная личность. Не случайно, что непосредственно реформы Петра освещены автором неглубоко. Вероятно, он и не ставил перед собой такой задачи. И только на страницах учебника по истории России, написанного для эмигрантской молодежи в 1922 г., он специально остановился на преобразованиях царя. Но здесь автор ограничился учебными задачами и познавательными способностями учащихся, поэтому картина преобразований получилась у него схематичной, хотя и хорошо отражающей истинное положение вещей.

Е. Ф. Шмурло всегда подчеркивал неисчерпаемость петровской тематики. Он был горячим поклонником царя-реформатора и никогда не разделял его беспощадной критики П. Н. Милюковым. Вместе с тем историк не закрывал глаза на недостатки самодержца, не стремился затушевать их. Для него неприемлема петровская жестокость, но вместе с тем ему чужда позиция тех современников и потомков Петра, которые «далеко не все умели за этой ненужной жестокостью разглядеть горячую любовь царя к России и простить ему его зло за тот гигантский, самоотверженный труд, какой он вложил в свое дело, руководствуясь желанием, одной мыслью – благом и пользой своей страны»⁸⁵.

Примечательно, что параллельно с Е. Ф. Шмурло над петровской тематикой работал М. М. Богословский. Оба историка вели исследования независимо друг от друга. Капитальный труд Богословского «Петр I. Материалы для биографии»⁸⁶писался в 1920-е гг., но остался незаконченным и был опубликован только в 1940-е гг. В это же время Шмурло, находясь в эмиграции, предпринял попытку обобщить огромный, накопленный за многие годы материал в специальном труде о Петре и его времени, который, как указывалось выше, так и не был напечатан. М. М. Богословский многократно ссылался на труды своего коллеги. К сожалению, пока неизвестно, располагал ли живший на чужбине Шмурло какими-либо сведениями о той работе, которую вел Богословский в СССР. Несмотря на некоторые отличия в подходах двух историков, в методах их научных изысканий, на различие их исследовательских задач, в основном они пришли к идентичным выводам.

Евгений Францевич Шмурло так и не написал законченной истории петровского царствования. Хронологически в своих исследованиях он доходил до 1705–1707 гг. Остальной период правления царя-реформатора в специальных работах рассмотрен не был, а был только очерчен на страницах учебника для эмигрантской молодежи. Но, несмотря на это, вклад Е. Ф. Шмурло в изучение данной темы более чем значителен. Он не ставил в центр своего повествования одного лишь Петра, как это делали многие официальные историки, но и не заслонял образ царя народными массами, как это делали марксисты. Большое место в своих работах Шмурло уделили рассмотрению того, что сегодня принято называть коллективными представлениями эпохи.

Несомненной заслугой Евгения Францевича Шмурло стало вовлечение в научный оборот массы до этого неизвестных источников, обнаруженных им во время командировок по России и Европе. Он оставил нам около сорока статей, несколько монографий, посвященных Петровской эпохе, которые без всякого сомнения заслуживают внимания исследователей и требуют переиздания в современной России.

* * *

Как уже отмечалось, собственно историческое и источниковедческое изучение эпохи реформ в трудах Е. Ф. Шмурло шло параллельно с исследованием литературы о Петре I. Памятуя о вводном характере настоящей статьи, обратим особое внимание на этот аспект научного творчества ученого, блестящим завершением которого была книга о вольтеровской «Истории» Петра I.

Первый опыт историко-библиографического обзора литературы о Петре Великом был опубликован Е. Ф. Шмурло в 1889 г.⁸⁷ К этому времени историография темы значительно пополнилась изданиями, вышедшими в связи с 200-летним юбилеем Петра I. Как справедливо заметил автор, возникла необходимость подвести некоторые итоги, чтобы двигаться дальше. Уже в ранней работе исследователь выделил основные этапы в эволюции отношения русского общества к петровским реформам и в научном изучении темы. Периодизация строилась по царствованиям, что в общем-то адекватно отражало изменения в эволюции темы, долго сохранявшей политическую актуальность. Как наиболее плодотворные эпохи выделялись елизаветинское время, а также царствования Екатерины II и Николая I.

Всех авторов, высказавшихся о Петре I, Шмурло, вслед за своим учителем К. Н. Бестужевым-Рюминым, просто поделил на сторонников и противников реформ⁸⁸. Лишь в екатерининское время, по его мнению, стал зарождаться исторический, аналитический взгляд на реформатора и его эпоху, который уже предполагал неоднозначность оценки. Споры западников и славянофилов о Петре вывели тему на мировоззренческий уровень, однако высветили слабое знакомство спорящих сторон с историческими фактами. Этот недостаток стал преодолеваться благодаря трудам историков середины XIX в., в первую очередь – С. М. Соловьева, который на огромном фактическом материале сумел показать петровские реформы как органическое, национальное явление русской истории. Двухсотлетний юбилей Петра I, по мнению Е. Ф. Шмурло, обострил вековые споры и высветил не только величие, но и неприглядные стороны личности реформатора. В работе 1889 г. автор не уделил большого внимания народному взгляду на реформатора. Характерно, что под народом Е. Ф. Шмурло понимал все слои русского общества, всех носителей неофициальных, стихийно сформировавшихся мнений.

Свой первый опыт историко-библиографического обзора автор разделил на две части, посвященные, соответственно, эволюции общего взгляда на петровские реформы и их историческому изучению. Такое разделение выглядит искусственным, поскольку историография темы (особенно в XVIII в.) была неразрывно связана с общественно-политической мыслью.

Характеристика исторических работ о Петровской эпохе открывается обзором трудов современников: «Гистории Свейской войны», сочинений Г. Гюйссена, П. П. Шафирова, Феофана Прокоповича. В ранней работе Е. Ф. Шмурло сомневался, как оценить «исторические» опусы П. Н. Крекшина – как собрание легенд и мифов или как литературную выдумку. Отмечая подъем исторической работы во второй половине XVIII в., автор кратко описал труды и публикации Ф. О. Туманского, Г. Ф. Миллера, М. М. Щербатова, Н. И. Новикова, особо выделил «грандиозный труд» И. И. Голикова. Подчеркнув попытки написания истории петровского времени, предпринятые А. С. Пушкиным, Н. А. Полевым, Н. Г. Устряловым, к остальным изданиям первой половины XIX в. Шмурло применил «проблемный» подход, перечисляя публикации по истории законодательства, финансов, промышленности, сельского хозяйства, культуры, а также труды по военной истории. Поскольку с середины XIX в. количество публикаций о Петре I росло лавинообразно, автор в заключительной части своей работы дал лишь краткие критические оценки вкладу С. М. Соловьева, М. П. Погодина, Н. И. Костомарова, А. Г. Брикнера в изучение Петровской эпохи и назвал наиболее важные издания источников. Исследователь констатировал незавершенность изучения петровских реформ, признал, что в этой области «предстоит еще немало работы».

Впоследствии Евгений Францевич кардинально переработал свой историографический труд, однако ограничился лишь материалом XVIII в. Хотя история изучения личности и деятельности Петра I в России XIX в. была предметом изучения в работах новейшего времени⁸⁹, скрупулезный историко-библиографический обзор литературы первой половины и середины XIX в., предпринятый Е. Ф. Шмурло в работе 1889 г., до сих пор не утратил своего научного значения.

О том, что ранняя работа историка повлияла на сознание современников, свидетельствует тот факт, что на ее материале А. А. Кизеветтер предпринял попытку связать взгляды на петровские реформы с явлениями общественно-политической мысли и политической практики, восполняя это упущение своего предшественника⁹⁰. В рецензиях В. А. Мякотина⁹¹ и А. Н. Пыпина⁹² при общей высокой оценке работы Е. Ф. Шмурло отмечалось недостаточное внимание автора к народным воззрениям на Петра I.

В последующие годы Евгений Францевич продолжил работу по изучению литературы о Петре I и его эпохе, хотя, как он сам замечал, «не мог всецело посвятить себя этому труду, отдаваясь ему лишь урывками». Опубликованное сначала в журнале, а затем в 1912 г. в виде отдельной книги исследование «Петр Великий в оценке современников и потомства»⁹³ явилось полной переработкой публикации 1889 г., результатом кропотливых библиографических и источниковедческих изысканий в малоизученной литературе XVIII в., затрагивающей петровскую тему. Изменилась структура работы, значительно обогатился научный аппарат, появились указатели. Автор сожалел, что не мог довести свой труд до середины XIX в., когда совершилась принципиальная смена представлений о Петровской эпохе. Начало XIX в., до которого он довел повествование, представлялось ему гранью случайной. В оправдание историка отметим, что грань эта не столь уж малозначительна: Французская революция и наполеоновская эпопея заслонили в глазах европейского общества фигуру Петра I – «творца новой нации», героя своего века, а в самой России труды М. М. Сперанского и Н. М. Карамзина изменяли представления о методах реформ и позволяли взглянуть на деятельность царя в иной исторической перспективе.

Автор более не разделял рассмотрение общественных откликов на петровские новшества и исследование исторических трудов. Он показывал историко-публицистические труды петровского времени как попытку царя доказать русскому обществу правоту своего дела, сохранить для потомков память о важнейших событиях своего времени. Е. Ф. Шмурло отмечал особую роль Петра I в составлении «Гистории Свейской войны»: «государь сам положил начало истории своего времени»⁹⁴. Характеризуя «Историю Петра Великого, от рождения его до Полтавской баталии», традиционно приписываемую авторству Феофана Прокоповича, автор подробно остановился на вопросе, можно ли считать Феофана автором этого сочинения, привел аргументы «за» и «против». Изучение содержания и источников «Истории» и обращение к ее рукописному оригиналу позволило одному из авторов данной статьи уточнить датировку этого исторического труда и высказать дополнительные соображения в пользу его принадлежности Феофану⁹⁵. Нельзя согласиться с утверждением Е. Ф. Шмурло, что труд Прокоповича – это лишь сокращенный пересказ одной из редакций «Гистории Свейской войны». Все указанные историком параллели восходят к их общему источнику – «Журналу государя Петра I» Г. Гюйссена, источниковедческое значение которого, кстати, высоко оценивалось Евгением Францевичем.

Как бы отвечая на замечания своих рецензентов, Е. Ф. Шмурло целую главу посвятил «гласу народа» – народным откликам на петровские реформы. Яркие подтверждения «народной ненависти» к Петру I и его делу исследователь находил в лубочных сатирических картинах и в писаниях о царе-антихристе, вышедших главным образом из старообрядческих кругов. Однако новое разностороннее изучение гравюры «Как мыши кота погребают» убедительно опровергло мнение, будто она является сатирическим изображением похорон Петра I, и приблизило это явление народного искусства к пародийным смеховым затеям самого царя⁹⁶. Не вполне корректным представляется отождествление старообрядческих толков и писаний с народным мнением. Они, несомненно, выражали народное недовольство, но, строго говоря, принадлежали не народной «низовой» культуре, а письменной традиции, уходящей корнями в Средневековье. Прежде всего они отражали культурный раскол, произошедший в русском обществе. Фольклорный образ Петра I оказался более позитивным, на что указывалось и в работе Е. Ф. Шмурло, пришедшего к выводу, что в сознании народном «на личности могучего императора не лежит ни одного упрека». Однако уже на следующей странице историк заявлял, что взгляд «массы народной» на личность Петра оказался по существу отрицательным и не менялся на протяжении следующих столетий⁹⁷. В этом противоречии отразилась и неоднозначность народного отношения к Петру, и незавершенность размышлений историка по поводу «гласа народа».

Рассмотрение эволюции петровской темы в русском обществе 1725–1762 гг. автор начинал с откликов на смерть императора. К числу современников-сторонников реформ, чьи голоса слились в скорбном плаче (И. И. Неплюев, А. А. Матвеев, В. К. Тредиаковский, А. Д. Кантемир, Феофан Прокопович, Гавриил Бужинский и др.), Е. Ф. Шмурло относил и царского токаря А. К. Нартова. Приписанные ему «Достопамятные повествования и речи Петра Великого» до последнего времени рассматривались как достоверный источник первой трети XVIII в. Правда, историк учел доказательства Л. Н. Майкова по поводу того, что царскому токарю могло принадлежать лишь около половины рассказов, которые внушают к себе «большое доверие». Однако исследования последних лет показали, что «рассказы» Нартова являются литературной мистификацией, художественным произведением в жанре анекдотов, созданным сыном токаря А. А. Нартовым в конце XVIII в.⁹⁸

Период от смерти Петра I до воцарения Елизаветы Петровны Е. Ф. Шмурло характеризовал как время «жалких эпигонов», предавших «национальный интерес» и отошедших от петровских «заветов». Таким образом исследователь оказался в плену «пропаганды» елизаветинского времени и стойкого историографического мифа об «иностранном засилье». В новейших работах Е. В. Анисимова, А. Б. Каменского, Н. Н. Петрухинцева, Ф. Штеллнера показано, что названный период не был отмечен принципиальным отходом от петровских политических принципов, а стоявшие около трона «русские» немцы не торговали национальными интересами.

Елизаветинское царствование, ознаменовавшееся поэтическими панегириками и проповедями, прославлявшими Петра Великого, как верно заметил Е. Ф. Шмурло, мало продвинулось в деле написания истории петровского времени. В своей новой работе историк уделил немало внимания курьезной фигуре П. Н. Крекшина, претендовавшего на роль биографа первого императора в середине XVIII ст. Попытка выяснить, что же сделал Крекшин для написания истории Петра I, и знакомство с рукописями этого автора привели Шмурло к выводу, что этот «историк» был «баснословцем» и наивным невежей, суевером, воспитанным на астрологических бреднях, убежденно искавшим в Св. Писании указаний о Петре и грядущей славе России. Впрочем, этот писатель своими выдумками еще долго вводил в заблуждение историков петровского времени⁹⁹.

Отсутствие истории Петра Великого на русском языке побуждало отечественных читателей обращаться к трудам европейских авторов, которые не только прославили русского царя как главного героя своего века, но и составили ряд его биографий (Ж. Руссе де Мисси, А. Катифоро, Е. Мовийон), охарактеризованных Шмурло как «посредственные компиляции». Среди европейских историков Петра I по уровню таланта и известности выделялся Вольтер. Его «Истории Российской империи при Петре Великом» Шмурло посвятил в работе 1912 г. десятки весьма содержательных страниц.

Общественная мысль екатерининского времени, по мнению Евгения Францевича, отличалась не только преклонением перед гением Петра, но и началом критики его личности и дела. Тон в общественном мнении пыталась задавать сама императрица, в отношении которой к Петру историк обнаруживал обе отмеченные тенденции¹⁰⁰. Среди европеизованных русских авторов, которые выступали в защиту допетровской старины, Е. Ф. Шмурло отмечает автора «Мыслей о России». С этим написанным на французском языке сочинением¹⁰¹ он знакомился в сокращенном русском переводе и ошибочно приписывал его известному любителю старины графу А. И. Мусину-Пушкину. На самом деле оно принадлежало перу А. В. Нарышкина, который в свое время был приятелем и собеседником Дидро¹⁰². Русская мысль в это время развивалась в рамках европейского Просвещения, а потому немало страниц Е. Ф. Шмурло уделил рассмотрению взглядов французских просветителей (Фонтенеля, Монтескье, Руссо, Мабли, Дидро, Кондильяка и др.) на преобразователя России¹⁰³. Отзвуки их мыслей находятся в критических высказываниях И. Н. Болтина и Е. Р. Дашковой, в которых Шмурло усматривал и русскую специфику, но не обращал внимания на то, что отечественные авторы выхолащивали острый социальный смысл просветительской критики Петра. Начало подлинно исторической критики Петра I, «проблески научного понимания преобразователя России» Е. Ф. Шмурло справедливо связывал с исторической публицистикой А. Н. Радищева и М. М. Щербатова, но опять же не обращал внимания на различие их общественных позиций.

Заключительная глава книги Е. Ф. Шмурло 1912 г. посвящена рассмотрению исторических трудов о Петре Великом, опубликованных в царствование Екатерины II. Автор отмечал значительные успехи историографии в этой области – появление обобщающих и специальных трудов по истории петровского времени, отвечающих научным требованиям того времени, значительные успехи в деле публикации исторических источников. Исследователь отдает должное И. И. Голикову – автору «Деяний Петра Великого» и «Дополнения» к ним – «самого главного и наиболее важного труда о Петре Великом» второй половины XVIII в., заложившего прочный фундамент для последующей историографии петровского времени. Однако исследователь, кажется, слишком доверчиво отнесся к уничижительным самооценкам Голикова и не заметил, как в ходе работы над материалами петровского времени у автора «Деяний» стал формироваться критический подход к источникам¹⁰⁴. Скрупулезный исследователь и библиограф, Е. Ф. Шмурло охарактеризовал вклад Ф. О. Туманского, Н. И. Новикова, М. М. Щербатова, Г. Ф. Миллера в дело публикации исторических источников, высоко оценил специальные статьи последнего, посвященные частным вопросам истории петровского времени, представил переводные биографии царя-реформатора¹⁰⁵, не упустил из вида феномена «анекдотов» о нем, учел самые редкие и незначительные публикации о Петре и его эпохе.

Хотя более чем за сто лет, прошедших с момента публикации книги Е. Ф. Шмурло, в России и за рубежом появилось немало работ, посвященных различным аспектам поднятой историком темы¹⁰⁶, его труд до сих пор не утратил научного значения. Несмотря на некоторые недостатки исследования Шмурло, отмеченные его рецензентами¹⁰⁷, несмотря на то, что опубликованы специальные работы о взглядах И. Т. Посошкова, В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, М. М. Щербатова, И. И. Голикова, развивающие и уточняющие наблюдения историка столетней давности, несмотря на появление современных публикаций и новых атрибуций сочинений XVIII в. о Петре I, – книга «Петр Великий в оценке современников и потомства» остается непревзойденной по полноте и охвату «петровских» материалов XVIII ст. Она поныне служит библиографическим путеводителем не только по литературе XVIII в. о Петре I, но и по архивным материалам, связанным с историографией великого реформатора, и до сих пор облегчает изучение Петровской эпохи.

В своей работе 1889 г. Шмурло лишь случайно упомянул имя Вольтера и вовсе не обратил внимания на его «Историю» Петра I. В следующей работе труд Вольтера занял подобающее место. История создания книги Вольтера, особенности ее замысла и проблематики, источники, положенные в ее основу, наконец, реакция русских современников на труд французского просветителя – все эти вопросы были уже поставлены и нашли оригинальное освещение в книге Шмурло 1912 г. В 1929 г., будучи уже в эмиграции, историк блестяще завершил серию своих трудов по историографии Петра Великого монографией «Вольтер и его книга о Петре Великом»¹⁰⁸. Она была издана при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Чехословакии. Обширные авторские познания и глубина раскрытия темы были соединены с блестящим литературным изложением, что превратило работу Е. Ф. Шмурло в увлекательное научное повествование. Многие ее страницы (например, описание условий жизни и творчества Вольтера в Делис на берегу Женевского озера) отмечены несомненным художественным талантом.

Книгу Вольтера нельзя было назвать безвестной для русской историографии¹⁰⁹. И все же путь ее к читателю был тернистым, что предопределило некоторую отрывочность и фрагментарность интеллектуальных рефлексий. Показательно, что, с момента появления в 1809 г. неполного и вольного перевода вольтеровского труда на русский язык¹¹⁰, его полный квалифицированный перевод на русский не состоялся. Труд Е. Ф. Шмурло в полной мере отражал в себе глубокое внимание историка к образам царя-реформатора в российской и европейской интеллектуальной культуре. Вместе с тем он смыкался и с авторским интересом к русско-французским связям¹¹¹.

В этой работе мы находим самую полную для того времени историю создания труда Вольтера о Петре I (поныне – самую полную на русском языке). При этом вольтеровская «История Российской империи» была подвергнута острому критическому анализу, который выдает в авторе монографии одного из крупнейших знатоков не только истории петровского времени, но и всего XVIII в. В своей критике «Истории Российской империи при Петре Великом» Е. Ф. Шмурло, кажется, не избежал некоторых перегибов и противоречий. Уже в первых строках он характеризует ее как «случайный и далеко не первостепенный эпизод из литературной деятельности Вольтера»¹¹². Даже признавая, что вольтеровская история Петра I по своим литературным и научным качествам уступает другим историческим сочинениям великого француза (ко времени написания истории Петра Вольтер уже был автором «Истории Карла XII», «Века Людовика XIV» и грандиозного «Опыт о нравах и духе народов»), нельзя согласиться с оценкой этого труда как «случайного». Вольтер отнюдь не лукавил, когда писал в ответ на предложение русской стороны взяться за работу: «Вы предлагаете мне то, к чему я стремился тридцать лет»¹¹³. В дальнейшем изложении сам исследователь показал, как долго Вольтер шел к написанию истории Петра I, какие серьезные и новаторские задачи ставил он перед собой в этом сочинении. Современный исследователь и издатель вольтеровской истории Петра I М. Мерво утверждает, что «этот труд, будучи результатом важной работы с документами, свидетельствует о реальном введении в оборот новой информации и показывает одновременно исторический метод и философские убеждения Вольтера»¹¹⁴.

Евгений Францевич постоянно подчеркивал, что Вольтеру в изложении истории России далеко не всегда удавалось подняться до уровня поставленных задач: он не показал связного хода событий, не передал сам дух преобразований, не удался Вольтеру, по мнению исследователя, и образ Петра I. «Вольтер не историк, а просто хороший исторический рассказчик», – выносил свой приговор Е. Ф. Шмурло. Однако в то же время он признавал, что в труде Вольтера «события русского прошлого… впервые изложены исторически, своим трудом автор первый открывал ряд действительно исторических сочинений о России»¹¹⁵.

В центре внимания исследователя находился вопрос о сотрудничестве и полемике французского писателя с петербургскими академиками. В авторском изложении этого сюжета мастерски раскрывается личность Вольтера, «проникнутого сознанием своего царственного положения в литературе, ревниво оберегающего свою славу и с высоты величия пренебрежительно третирующего меньшую братию, допуская одно только раболепное восхищение и фимиам по своему адресу и никакой критики, никакого противоречия»¹¹⁶.

Новаторская задача ученого состояла в том, чтобы пролить свет на взаимоотношения французского просветителя и его русских заказчиков, оценить восприятие его работы русскими критиками, прежде всего Г. Ф. Миллером и М. В. Ломоносовым. Потому важной частью книги Е. Ф. Шмурло, помимо глубокого исследовательского текста, стала публикация документальных приложений. Е. Ф. Шмурло впервые представил ответы на вопросы Вольтера, которые тот посылал в Петербург по ходу своей работы, а также критические замечания на его труд. Историка интересовало, какой материал направляли Вольтеру из России, какие требования предъявляли к нему как к автору, в чем петербургские академики поучали Вольтера, как вели они полемику с ним и, в конце концов, как французский просветитель использовал присланные ему сведения¹¹⁷. Особенно примечательны в этом плане довольно резкие ремарки Г. Ф. Миллера, которые он составлял для Академии наук, а та, в свою очередь, дополняла их и, облекая в более мягкую форму, пересылала Вольтеру. Е. Ф. Шмурло по этому поводу справедливо замечал: «Академия старалась тщательно избегать всего, что могло бы шокировать щекотливый слух самолюбивого автора “Истории России при Петре Великом”»¹¹⁸. Эта критика была особенно интересна для ученого, поскольку он считал, что конфликт между Вольтером и заказчиками труда о царе-реформаторе был изначально предопределен¹¹⁹.

Разумеется, возможности Шмурло были сильно ограничены его эмигрантским статусом, невозможностью в ходе работы обратиться к архивным и библиотечным коллекциям, оставшимся на Родине. Так, он оказался оторван от вольтеровской библиотеки, которая, по признанию многих исследователей, была способна пролить новый свет на отношение французского писателя к России и ее истории¹²⁰. Эту задачу уже в 1970-х гг. решала в своих работах Л. Л. Альбина¹²¹. Е. Ф. Шмурло приходилось иметь дело лишь с тем материалом, который он успел собрать до революции и который хранил за границей.

В личном фонде Е. Ф. Шмурло в Государственном архиве Российской Федерации сохранились рабочие материалы историка, которые хорошо демонстрируют, что сбор сведений для книги начался задолго до революции. Это и библиография литературы о Вольтере, и выписки из его собрания сочинений, касающиеся России¹²². Там же сохранились и сделанные им выписки из архивных источников, включая Портфели Г. Ф. Миллера в Московском главном архиве Министерства иностранных дел и Бумаги Вольтера в Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге¹²³. Эти архивные материалы были кратко описаны Р. И. Минцловым¹²⁴. Были известны они и финскому историку Й. В. Ронимусу, который в 1890 г. защитил диссертацию о взглядах Вольтера на Петра Великого¹²⁵. Е. Ф. Шмурло это исследование хорошо знал, но отмечал, что коллега не пошел дальше внешнего ознакомления с вольтеровскими материалами Публичной библиотеки¹²⁶.

В книге Е. Ф. Шмурло имеются ошибочные высказывания и неточности, связанные главным образом с состоянием источниковой базы на тот период. В частности, автору не были известны ответные письма И. И. Шувалова Вольтеру, без которых невозможно проследить последовательно за ходом работ над «Историей». Эти послания, полагал исследователь, «пропали или лежат где-нибудь под спудом»¹²⁷. Между тем в первом издании первого тома своего труда Вольтер сообщал читателям, что «все, что мне писал» Шувалов, «я поместил в публичную библиотеку Женевы»¹²⁸. В настоящее время в академическом издании переписки Вольтера, осуществленном Т. Бестерманом, опубликовано 46 писем Шувалова, хранящихся в Национальной библиотеке Франции в Париже и в Вольтеровской коллекции графа Лонуа в составе Королевской библиотеки в Брюсселе (KBR).

Шмурло неоправданно утверждал, что официальное предложение заняться написанием истории Петра Великого было передано Вольтеру через русского посланника в Париже графа М. П. Бестужева-Рюмина¹²⁹. Эта ошибка, по-видимому, проистекала из неверной атрибуции в издании Л. Молана письма Вольтера от 19 февраля 1757 г., в котором он выражал свое согласие взяться за работу. На самом деле инициатор всего предприятия И. И. Шувалов обратился к российскому поверенному в делах при версальском дворе Ф. Д. Бехтееву, который в свою очередь поручил находившемуся в Женеве на лечении дипломату Ф. П. Веселовскому передать просьбу Вольтеру. Письменное согласие знаменитого автора было адресовано именно Федору Павловичу Веселовскому, а не Бестужеву¹³⁰. А упомянутый далее в работе Шмурло Веселовский, якобы «заезжавший к Вольтеру в Делис»¹³¹, – это брат Федора Павловича Авраам Павлович Веселовский, постоянно проживавший в Женеве русский невозвращенец, помогавший просветителю в работе над «Историей». Необоснованным является предположение Е. Ф. Шмурло, что первое издание первого тома «Истории» 1759 г. уже было подвергнуто переделке под влиянием критики из Петербурга¹³². В действительности Вольтеру удалось избежать русской «цензуры» при выпуске в свет первой книги.

Нет необходимости пересказывать здесь основные сюжеты монографии, которая далее предлагается читателям. Однако поскольку Е. Ф. Шмурло не дал названий главам своего туда, поясним содержание ее частей. В первой главе находит освещение двадцатилетний «подготовительный фазис», долгий путь Вольтера к написанию истории Петра I, описываются первые контакты философа с русским двором и Петербургской академией наук вплоть до официального предложения написать историю Петра Великого, поступившего в начале 1757 г. Вторая глава касается собственно истории написания труда Вольтера, которая реконструируется по материалам переписки великого просветителя. Здесь раскрываются творческие планы писателя, излагается ход работы над «Историей Российской империи» до ее появления в печати. В третьей главе Е. Ф. Шмурло анализирует содержание «Истории», показывает специфику этого вольтеровского труда. Наконец, в четвертой главе раскрывается суть и содержание полемики Вольтера с его петербургскими помощниками и критиками. Главным образом в этой части работы использованы уникальные архивные источники, которые историк сделал достоянием мирового вольтероведения. Кроме документального приложения книга содержит также свод ошибок Вольтера, отмеченных его критиками, с указанием тех из них, которые Вольтер исправил, и тех, которые оставил без внимания.

Труд Е. Ф. Шмурло получил благожелательные отклики среди современников¹³³. Не забывали о нем и следующие поколения исследователей творчества Вольтера, написавших немало работ на смежные темы. Более успешно продвигались в этом направлении зарубежные авторы, о чем свидетельствуют острополемическая книга А. Лортолари¹³⁴ и монографическое исследование К. Уилбергер¹³⁵, а также опубликование критического комментированного издания «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера, осуществленное М. Мерво¹³⁶. Более трехсот страниц в этом издании занимает исследование именитого французского ученого, которое является лучшим на сегодняшний день, во многом образцовым трудом об «Истории» Вольтера. Своеобразным признанием заслуг Е. Ф. Шмурло в изучении темы видится тот факт, что ссылки на его книгу присутствуют едва ли не на большинстве страниц академического оксфордского издания.

Отечественные исследователи (Н. С. Платонова, Ф. Я. Прийма, Л. Л. Альбина, П. Р. Заборов, Н. А. Копанев, М. Б. Свердлов, С. А. Мезин, С. Н. Искюль и др.) разрабатывали, как правило, лишь частные вопросы, связанные с историческим трудом Вольтера и его источниками. Таким образом, переиздание монографии Е. Ф. Шмурло с ценным приложением источников, несомненно, окажется востребованным в среде российских специалистов, занимающихся творчеством Вольтера и более широко – историей XVIII ст.

Фундаментальное исследование Е. Ф. Шмурло о вольтеровской «Истории» Петра Великого трудно назвать забытый или недооцененной книгой. Однако чего уж точно нельзя отрицать, так это ее огромной библиографической редкости. Тираж пражского издания 1929 г. неизвестен, но судя по тому, что лишь немногие библиотеки могут похвастаться наличием книги Шмурло, число напечатанных экземпляров было мизерным. Тем острее ощущается необходимость в переиздании труда в наши дни, поскольку своего научного значения и востребованности он не утратил.

При подготовке книги к публикации неминуемо возник вопрос о том, как представить современному читателю обширнейшие документальные приложения, ведь Шмурло предпочитал печатать исторические источники на языке оригинала, в данном случае – на французском. В конечном счете было принято решение оставить все так, как было задумано им. Французский текст дан в орфографии, принятой в XVIII в.: например, вместо ai – oi, temps – tems и т. д. То же в немецких вставках: bey вместо bei и т. п. Введенные Евгением Францевичем в научный оборот материалы во многом как раз ценны своим оригинальным стилем, а потому их перевод на современный русский язык значительно бы снизил источниковедческий потенциал. Текст же исследования Е. Ф. Шмурло приведен в соответствие с современной орфографией.

Е. Ф. Шмурло
Вольтер и его книга о Петре Великом

Введение

Среди многочисленных сочинений, вышедших из-под пера Вольтера, есть одно, до сих пор еще не ставшее предметом специального исследования. Я говорю о его «Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand». Правда, оценка этой книги уже составлена: труд этот не прибавил новых лавров в венок французского писателя; но никто еще не рассказал нам, как составлялась и писалась сама книга, в какой обстановке, с каким настроением работал Вольтер над этим сочинением. Подобная тема напрашивается сама собою уже по одному тому, что книга писалась не без задней мысли: автор брался за перо, задаваясь, помимо Петра, еще особыми целями, с литературой и историей имевшими мало общего, и если по его книге мы знакомимся с деятельностью и личностью великого Преобразователя России, то, одинаково, материалом может служить она и для выяснения фигуры самого автора.

Конечно, «История России при Петре Великом» есть лишь случайный и далеко не первостепенный эпизод из литературной деятельности Вольтера; к физиономии его, как писателя, новых черт она не прибавит; рассказ же о том, как автор творил свою книгу – заранее говорим – не изменит сложившегося представления о физиономии его и как человека; однако, раз дело идет о такой крупной величине, как «Фернейский отшельник», нельзя не дорожить даже маленькими черточками и штрихами, даже второстепенной подробностью, если она связана с его именем; более же близкое знакомство с процессом самой работы Вольтера, несомненно, осветит его личность ярче и полнее, поможет выпуклее представить его литературные приемы, и перед нами лишний раз предстанет Вольтер – блестящий писатель, изящный стилист, всегда готовый пустить в ход свое ядовитое жало; – Вольтер, проникнутый сознанием своего царственного положения в литературе, ревниво оберегающий свою славу и с высоты величия пренебрежительно третирующий меньшую братию, допуская одно только раболепное восхищение и фимиам по своему адресу и никакой критики, никакого противоречия.

Но, чтобы восстановить этот образ, одной книги еще недостаточно. «Историю России» необходимо поставить в связь с обширной перепиской, какую вел ее автор, впервые задумав свой труд и, позже, работая над его осуществлением; а еще более – с сотрудничеством петербургских академиков, посылавших ему сырой материал и свои критические замечания, советы и наставления.

Переписка Вольтера и существование данных петербургского происхождения известны уже давно, но – последние – не полностью; и то, что опубликовано, далеко не исчерпывает всего материала, непосредственно относящегося к нашей книге. Значительная часть его, почти не тронутая, лежит еще на архивных полках и ждет разработки. Материал этот сохранился в Бумагах Вольтера, перешедших, после его смерти, в собственность русского правительства (СПб. Публичная библиотека), и в так называемых Портфелях академика Г. Ф. Миллера (Московский главный архив Министерства иностранных дел); хотя эти данные никогда не были тайною, но до сих пор они не обращали на себя должного внимания¹³⁷. Между тем точное и ясное представление о том, как писал Вольтер свою книгу, без него невозможно. Привлечь архивный материал необходимо еще и потому, что он органически связан с материалом уже опубликованным, разрознен с ним случайно и имеет такие же, не меньшие, как и тот, права на печатный станок.

Переписка Вольтера¹³⁸вводит нас в его литературный кабинет, в ту лабораторию, где готовился его труд. К сожалению, проследить по ней последовательно за ходом работы нельзя, тем более что самые главные из писем, к И. И. Шувалову, дошли до нас без соответствующего корректива: ответные письма Шувалова, по-видимому, пропали или лежат где-нибудь под спудом. Особенно ярки два письма Вольтера от 1 августа 1758 г. и 11 июня 1761 г.: по ним, отчасти, видно, в чем состояла критика петербургских академиков и как реагировал на нее наш автор. Эти письма, оказывается, имели свою историю: Миллер не оставил их без внимания и подверг разбору. Письмо 1 августа 1758 г. сопровождалось особой запиской: Mémoire d’instructions joint à la lettre¹³⁹. – Миллер разобрал ее по пунктам и на «возражения» представил свои «ответы»¹⁴⁰. Письмо 11 июня 1761 г.¹⁴¹, преимущественно полемического характера, тоже подверглось оценке петербургского академика и вызвало такой же детальный разбор¹⁴².

Вольтер, однако, не только полемизировал; он не раз обращается к петербургским ученым с запросами, в целях выяснить возникшее сомнение или пополнить запас фактических данных; в этих запросах он сам делает первый шаг и просит наставить его, ознакомить с тем, что ему остается еще неизвестным. Таковы дошедшие до нас: 1) Demandes de Mr. de Voltaire, относящиеся ко времени составления первого тома: о населении России, о войске, о торговле¹⁴³; 2) Particularités sur lesquelles Mr. de Voltaire souhaîte d’être instruit – по связи с работой автора над вторым томом: о сношениях Петра с иностранными державами, о его правительственной деятельности, о Екатерине, доходах Троицкой лавры, о князе-кесаре и проч.¹⁴⁴; и 3) Remarques sur quelques endroits du chapitre contenant la condamnation du Tsarevitch avec les réponses aux questions mises en marge – ряд вопросов, касающихся суда и смерти царевича Алексея¹⁴⁵. Эти запросы тоже вызвали соответственные разъяснения, принадлежащие перу Миллера¹⁴⁶.

В деле разъяснений и лучшей подготовки текста Петербургская академия не ограничилась одной только пассивною ролью и не свела своей работы к одним ответам или простому собиранию сырого материала: она, кроме того, и по собственному почину указывала Вольтеру, что, по ее мнению, необходимо было изменить, дополнить, исправить. Книга, по мере ее изготовления, посылалась, отдельными главами и частями, в Академию на предварительный просмотр и одобрение; и это породило те критические замечания, которые причинили автору «Истории России» столько неприятностей и досады.

Замечания эти представляют для нас особенный интерес. Они дают больше, чем обыкновенный разбор литературного произведения: они не только вскрывают мысль критика, не только дают оценку книги, но и дозволяют судить об отношении автора критикуемого сочинения к своему рецензенту, о его собственной оценке высказанных о его произведении взглядов и суждений. Дело в том, что, сверяя и сопоставляя эти замечания с текстом «Истории» в ее различных изданиях, первоначальном и позднейших, легко определить, что́ из них принял Вольтер, что́ отвергнул, в какой мере воспользовался советом, что́ признал правильным и с чем не согласился. Замечания эти – а их целые сотни – дают анализ почти всей книги, следят за ней страница за страницей и, с помощью указанного приема – сопоставления с текстом книги, – становятся своего рода зеркалом, отражая в нем самого Вольтера. Этот прием дозволяет нам беседовать одновременно и с критиком, и с автором: первый непосредственно говорит, что думает; второй, молчаливым движением зачеркивая уже написанное слово, готовую фразу, или ревниво оберегая ее от непрошенного вторжения, конечно, тоже разговаривает с нами и делится своими мыслями.

Критические замечания на «Историю России» принадлежат перу Ломоносова и Г. Ф. Миллера¹⁴⁷. Замечания Ломоносова дошли до нас в двух параллельных группах: более ранней и позднейшей, и напечатаны: первая в Московском телеграфе 1828 г.¹⁴⁸, вторая – в Московском вестнике 1829 г.¹⁴⁹ Замечания академика Миллера объемом значительно превосходят ломоносовские. Не мало их опубликовано; но большая часть остается еще в рукописи¹⁵⁰. К числу рукописных следует отнести:

1. Remarques sur le premier tome de l’Histoire de Pierre le Grand, par Mr. de Voltaire de faire usage. (Сокращенно мы будем называть эту группу: REM. I.)

2. Те же «Remarques» в беловом списке, но не как простая перебеленная копия прежних, а в новой дополненной редакции: с более подробными изложениями, с добавлением новых указаний. Впрочем, необходимо оговориться: несколько замечаний, три-четыре, в новую редакцию не попали, и найти их можно только в старой (сокращенно: REM. II).

3. Группа замечаний, сведенных под заголовком: «Remarques sur le premier tome de l’Histoire de Pierre le Grand, par Mr. de Voltaire. On a passé les endroits sur lesquels on avoit déjà fait des remarques». Как видно из самого заголовка, это замечания дополнительные, результат нового, более тщательно пересмотра книги (сокращенно: SUPPL.).

4. Suite de remarques sur le premier tome de l’Histoire de Pierre le Grand, par Mr. de Voltaire – продолжение предыдущей группы (сокращенно: SUPPL.).

5. Группа замечаний, сведенных под заголовком: «Fautes typographiques et autres petites corrections qu’on prend la liberté de proposer à Mr. de Voltaire pour la seconde édition du premier tome de l’Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand» (сокращенно: FAUTES).

6. Remarques sur le second volume de l’Histoire de Pierre le Grand, par Mr. de Voltaire (сокращенно: SEC.).

7. Remarques sur les autres chapitres: 1. Travaux et Etablissements vers l’an 1718 et suivants; 2. du Commerce; 3. des Negociations d’Aland; 4. de la Religion; 5. des Loix; 6. des Conquêtes en Perse (сокращенно: SEC.).

8. Remarques sur quelques endroits des chapitres contenant la condemnation du Tsarevitch avec les reponses aux questions mises en marge. «Reponses» Миллера на запросы Вольтера см. в Приложении V; некоторые же замечания, сделанные Миллером по своему почину, отнесены к Приложению VI, в Сводку (сокращенно: ALEX.).

Замечания эти труда стоили не малого, и желание сделать их достоянием публики, не похоронить в неблагодарных бумагах Вольтера и в то же время удовлетворить собственному самолюбию – дать щелчок литературному врагу и поквитаться с ним за его злоязычие, такое желание, со стороны Миллера, было вполне понятным и естественным. Действительно, критик постарался дать своей работе возможно широкую огласку. Из посланного в Дэлис он отобрал, что считал наиболее подходящим и ярким, напечатав это, в два приема, на немецком языке, при содействии своего приятеля Бюшинга.

В журнале Neues Gemeinnützige Magazin für die Freunde der nützlichen und schönen Wissenschaften und Künste¹⁵¹ появилась, без имени автора, в форме письма к редактору, оценка первых двух глав первого тома вольтеровской книги. Главы эти содержат историко-географический очерк России; Вольтеру пришлось иметь дело с массою географических имен, определять границы областей, территории, занятые инородческими племенами, – таким образом материал для кропотливой критики представлялся весьма благодарный¹⁵², и петербургский академик не преминул широко использовать представлявшийся ему случай указать на ошибки и промахи Вольтера. Задетый критикою немецкого ученого, Вольтер не оставил ее без ответа: переведенное на французский язык, «письмо» было напечатано в Journal Encyclopédique¹⁵³ и обставлено примечаниями (анонимными), назначение которых было парировать нанесенный удар. По мнению Керара¹⁵⁴, примечания эти продиктованы самим Вольтером. О Миллере же, как авторе «письма», имеется авторитетное свидетельство Бюшинга¹⁵⁵; и кроме того, достаточно сопоставить содержание статьи с соответственными местами в «Re-marques sur le premier tome», чтобы признать, там и тут, одно и то же перо. Если и есть разница, то в тоне: печатаясь в журнале, Миллер чувствовал себя свободнее и писал в стиле открытой полемики, с выпадами и уколами по адресу противника: в Remarques же он гораздо сдержаннее и объективнее.

В 1761 г. вышел немецкий перевод книги Вольтера (первый том), со «вставками и исправлениями» Бюшинга¹⁵⁶ – Миллер использовал и его в своих целях¹⁵⁷, обратив на этот раз свое оружие на остальные главы. Первые две затрагивать не пришлось уже потому, что, «исправляя» перевод, Бюшинг совершенно выкинул их и заменил собственным географическим очерком Русского государства. Переводной текст вообще обильно снабжен примечаниями, и большая половина их миллеровская, доказательством чему служит их полное тождество с теми, что́ внесены в только что помянутые Remarques.

В 1769 г. Миллер напечатал в журнале Бюшинга «Magazin für die neue Historie und Geographie»¹⁵⁸ особую статью: «Nachrichten von dem Zarewitsch Alexei Petrowitsch», по поводу главы X второго тома книги Вольтера, посвященной суду над царевичем Алексеем и его смерти. Статья повторила замечания, в свое время пересланные автору «Histoire de Russie» в рукописном виде¹⁵⁹.

Наконец, в 1782 г., в том же журнале Бюшинга, по поводу инцидента с французом Талейраном, маркизом д’Эскидейль, посетившим Россию в царствование Михаила Федоровича, Миллер напечатал другую полемическую статью, на этот раз на французском языке: «Eclaircissements sur une lettre du roi de France Louis XIII au tzar Michel Fedorowitch de l’année 1635»¹⁶⁰.

Ниже, в конце настоящего исследования, будет приложена сводка всех замечаний, рукописных и почти всех печатных, составленных Ломоносовым и Миллером, – она наглядно покажет нам, как отнесся Вольтер к предъявленной ему критике и в какой мере захотел использовать указания и советы петербургских академиков¹⁶¹.

В дополнение к вышесказанному еще несколько слов о самих рукописях, которые содержат критические замечания петербургских академиков на книгу Вольтера.

1. REM. I – Remarques sur le I^er Tome de l’Histoire de Pierre le Grand dont on prie Mr. Voltaire de faire usage.

Бумаги Вольтера, № 242, том I, № 13 (новая нумерация; старой нет). 6 листов. 140 замечаний на первый, не выпущенный в свет том издания 1759 г. (ср. экземпляр СПб. Публич. библиотеки. VIII. 11/1). По отношению к REM. II – это черновая или по крайней мере предварительная и неполная редакция. Три замечания, имеющиеся в ней и отсутствующие в REM. II, основного характера рукописи не меняют: в одном замечании позволительно видеть простой вариант редакции REM. II (см. Сводку № 51), два остальных настолько незначительны, что, возможно, позже не сочли за нужное посылать их (Сводка, № 148, 244), тем более что одно из замечаний Вольтер уже предупредил в соответствующем месте своего текста (Сводка № 244).

2. REM. II – Remarques sur le I^er Tome de l’Histoire de Russie par Mr. de Voltaire.

Портфели Миллера. № 2, № 149. Тетрадь 2-я, л. 1–26. Беловой список, 156 замечаний, как и в REM. I, на гл. I–XIX, то есть на весь первый том «Истории». Значительная часть замечаний – простое повторение REM. I; отличие других – скорее в форме изложения, чем в содержании. Зато есть 23 замечания, не вошедших в REM. I (см. их в Сводке по № 11, 19 (два), 25, 32, 43, 46, 51, 66, 76, 86, 97, 105, 111, 130, 140, 175, 201, 216, 229, 234, 255, 259). Едва ли может быть сомнение в том, кто был автором замечаний в REM. I и REM. II: Г. Ф. Миллер. Некоторые из них повторены позже в немецкой переделке, уже несомненно миллеровской.

3. SUPPL. – Remarques sur l’Histoire de Pierre le Grand par Mr. de Voltaire. On a passé les endroits sur lesquels on avoit déjà fait des remarques.

1) Портфели Миллера. № 2, № 149. Тетрадь 1-я, л. 1–18. Собственноручная черновая Миллера. Замечания на тот же первый том издания 1759 г., но на этот раз не на всю книгу (296 с.), а лишь на первые четыре главы: a) Description de la Russie; b) Suite de la description de la Russie; c) Des ancêtres de Pierre le Grand; d) Ivan et Pierre. Horrible sédition de la milice des Strélitz (с. 1–100);

2) Ibid., л. 27–28. Беловой писарский список вышеуказанной черновой; но только начало (замечания к с. 1, 3–14);

3) Бумаги Вольтера. № 242, том I, № 15 (новая нумерация; старой не было). Беловой список, полный; 18 листов. Всего 146 замечаний. Отличия белового списка от черновой:

а) четыре замечания, первоначально вписанные в черновую, были там зачеркнуты и в беловой список уже не попали: Миллер, видимо, вовремя спохватился: на эту тему он уже говорил раньше, в REM. I и REM. II. Замечания эти следующие: 1. Никогда не существовало «Черной» России. 2. Не «патриарх Константин», а Нестор написал историю Киева. 3. От татарского ига освободил Россию не Иван Грозный, а Иван III. 4. Из числа сибирских инородцев только чукчи еще не признали над собою власти русского правительства (ср. Сводку № 10, 11, 59, 75). Однако второе замечание – о «патр. Константине» – составлено в редакции, отличной от редакции REM. I и REM. II; вследствие этого мы сочли не излишним внести его в Сводку (№ 11);

б) в черновой читаем: «ibid. lin. 6.: célèbre Aristote de Bologne. Je laisse à juger si l’on doit appeler célèbre un homme dont les historiens étrangers ont sçu si peu comme de cet architecte». Слова эти вписаны и в беловую рукопись, но потом старательно там зачеркнуты (ср. Сводку № 33). Они вызваны следующей фразой Вольтера: «Ce Kremelin fut construit par des architectes italiens, ainsi que plusieurs églises, dans ce goût gothique, qui était alors celui de toute l’Europe; il y en a deux du célèbre Aristote de Bologne, qui florissait au XV^esiècle» (Œuvres, XVI, 40 1).

4. SUPPL. – Suite des Remarques sur l’Histoire de Pierre le Grand par Mr. de Voltaire.

Портфели Миллера. № 2, № 149. Тетрадь 1-я, л. 19–36. Собственноручная черновая Миллера. Непосредственное продолжение предыдущих замечаний на тот же первый том издания 1759 г.: на главы 5, 6 и 7: a) Gouvernement de la Princesse Sophie; b) Règne de Pierre. Commencement de la grande reforme; c) Congrès et traité avec les Chinois, (с. 101–133). Заголовок («Suite – de Voltaire») зачеркнут, видимо, для того, чтобы при переписке сам текст связать непосредственно с замечаниями на первые четыре главы. – Тут же другая черновая, тоже руки Миллера, на немецком языке. Всего 88 замечаний.

5. FAUTES. – Fautes typographiques et autres petites corrections qu’on prend la liberté de proposer à Mr. de Voltaire pour la seconde édition du premier tome de «l’Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand».

Бумаги Вольтера. № 242, том I, № 14 (новая нумерация) и № 7 (нумерация, современная Вольтеру). 3 листа. Над заголовком, почерком, который признается Минцловым за Шуваловским, приписано: «Ce sont de ces petitesses que Mr. de Voltaire se fera lire par son secrétaire». 71 замечание, притом не исключительно «типографских», но иногда и по существу, все на тот же первый том изд. 1759 г.

6. SEC. – Remarques sur le second volume de l’Histoire de Pierre I^er par Mr. de Voltaire.

Бумаги Вольтера. № 242, том I, № 17 (новая нумерация; старой не было); с. 1–37. Это замечания, числом 131, на главы 1–6, 8 и 9 второго тома, посланные в Петербург на предварительный просмотр в рукописи.

7. SEC. – Remarques sur les autres chapitres: 1. Travaux et Etablissements vers l’an 1718 et suivants; 2. du Commerce; 3. des Négociations d’Aland; 4. de la Religion; 5. des Loix; 6. des Conquêtes en Perse.

Бумаги Вольтера. № 242, том I, № 16 (новая нумерация; старой не было). 6 листов. 36 замечаний на новые (XI–XVI) главы рукописи второго тома; продолжение предыдущих.

8. ALEX. – Remarques sur quelques endroits du chapitre contenant la condemnation du Tsarevitch avec les réponses aux questions mises en marge.

Бумаги Вольтера. № 242, том I, № 19 (новая нумерация; старой не было). 9 листов. 31 замечание: 19 на запросы Вольтера, 12 – по собственному почину.

Глава первая

Мысль написать историю Петра Великого, нарисовать его образ и изложить его деяния пришла Вольтеру задолго до того, как он в действительности приступил к ее осуществлению. В 1731 г. он выпустил в свет своего «Карла XII» и, может быть, уже одним появлением этой книги, бессознательно для самого себя, определил дальнейшее направление своих мыслей: Петр дополнял Карла; история одного без истории другого оставалась неполной. Избрав первоначально своим героем шведского короля, Вольтер не мог не почувствовать, что в великой драме, разыгравшейся на отдаленном северо-востоке Европы и завершившейся столь неожиданным финалом, в сущности, было два героя, не один. Яркая антитеза Карлу, этому буйному викингу, запоздалому рыцарю благородного, полного блеска, но бесплодного и беспочвенного романтизма в политике, – Петр, с его гениальным умом государственного строителя и созидателя, уже одной этой антитезой мог приковать к себе внимание Вольтера, который как раз в ту пору работал над «Веком Людовика XIV», задачей, по существу, однородной – над выяснением уклада народной жизни, воплощенного в яркой и блестящей личности. Повторяем, Карл и Петр оттеняли один другого. Один олицетворял собой прошлое, ставшее теперь бесполезным и ненужным, как все, что уже отжило свой век; другой говорил о будущем, полезном и необходимом. И чем больше воздал Вольтер хвалы «северному герою», тем естественнее было со временем появиться желанию воздать должное и герою Полтавы, изумившему мир редкостным сочетанием достоинств полководца и законодателя.

В начале 1737 г. Вольер приступил к переизданию своих сочинений¹⁶². Кажется, он думал включить туда также и «Историю Карла XII». Но книга, в том виде, как она появилась шесть лет перед тем, по-видимому, более его не удовлетворяла; он почувствовал ее однобокость. Ему хочется теперь дать «сокращенный пересказ» не только «великих деяний Карла», но и «плодотворных дел Петра»¹⁶³; последние даже как будто грозят нарушить архитектоническую стройность прежней работы и принять размеры, мало уместные в книге, посвященной шведскому государю: он хочет «возможно обстоятельнее и детальнее» ознакомить своего читателя с тем, «что сделал царь для блага человечества»¹⁶⁴. Недовольный наличным материалом, Вольтер ищет нового, по возможности, у самого первоисточника. С этой целью он составляет ряд вопросов относительно личности Петра и состояния России за его время и хлопочет получить разъяснения им при посредстве кронпринца Фридриха Прусского¹⁶⁵. «Сокращенный пересказ» плохо вяжется с этой заботой о свежих дополнительных данных; по-видимому, Вольтер сам еще не составил себе в ту пору определенного плана и еще не выяснил себе, как он станет разрабатывать будущие свои новые материалы. Этот план вырастет у него много позднее. Два года спустя, прося князя Антиоха Кантемира посодействовать ему в разъяснении возникших у него запросов касательно количества состава населения современной России, он все еще продолжает ставить свою просьбу в связь с «перепечаткою» «Истории Карла XII»¹⁶⁶. «Перепечатка» в издание 1738–1745 гг. не вошла; той более широкой задаче, какая сложилась теперь в представлении Вольтера, она перестала отвечать; сама же задача пока была ему еще не по силам. Как бы ни было, имелась ли в виду действительная переделка старой работы или нет, сама же идея о такой переделке навеяна была не Карлом, а Петром, и потому позволительно думать, что Вольтер, хотя и бессознательно, но уже теперь готовился к будущей «Истории России при Петре Великом».

Посмотрим, что́ именно сделано было им с этой целью.

Мы видели, что за новым материалом Вольтер обратился к Фридриху, кронпринцу прусскому. Помимо тех добрых отношений, какие существовали тогда между ними, Вольтер имел все основания рассчитывать на сочувственный отклик: в ту пору Фридрих еще был горячим поклонником русского царя, находил, что из выдающихся монархов последнего времени он один обладал истинным просвещением; законодатель, прекрасный знаток морского дела, Петр, по мнению молодого принца, совместил в себе самые разносторонние знания, и ему недоставало лишь одного: хорошего воспитания и культурных навыков¹⁶⁷. Но даже и эти недостатки, говорил Фридрих, не могут отнять у него права быть занесенным в категорию великих людей¹⁶⁸.

Вольтер не ошибся в своих расчетах: Фридрих охотно пошел навстречу его пожеланиям и немедля переслал его вопросы своему приятелю Зуму, саксонскому посланнику в Петербург¹⁶⁹. Одновременно то же поручение – дать на них ответы – Фридрих возложил и на Фокеродта, который, после 18 лет¹⁷⁰пребывания в России в качестве секретаря прусского посольства, только что вернулся оттуда и «в совершенстве знал положение тамошних дел»¹⁷¹. Данные, собранные Зумом, оказались мало пригодными¹⁷²; продуктивнее заявил себя второй корреспондент, и ответы Фокеродта – «История царя», как называл их Фридрих, – в половине января 1738 г. уже были доставлены Вольтеру¹⁷³.

Успех вызвал новую просьбу: доставить материалы об императрице Екатерине и о царевиче Алексее: Вольтер интересовался знать, при каких обстоятельствах умер последний¹⁷⁴. Пожелание это было исполнено с прежнею отзывчивостью¹⁷⁵, и в мае 1738 г. биографические данные, о которых хлопотал Вольтер, тоже уже находились в его руках¹⁷⁶.

Вопросы, поставленные Вольтером¹⁷⁷ и вызвавшие к жизни известное сочинение Фокеродта «Considérations sur l’état de la Russie sous Pierre le Grand»¹⁷⁸, отчетливо знакомят нас с тем, как понимал будущий историк Петра Великого свою задачу. Вольтер, нарисовавший в своей «Histoire de Charles XII roi de Suède» портрет шведского короля, теперь замышляет дать целую картину, и хотя в этой картине фигуре русского царя отводилось первенствующее место, все же в основу положена не личность Петра, а его творение, результаты его деятельности. Вольтер хочет знать: что нового внес Петр Великий в церковную жизнь, в управление? Чем полезным ознаменовалась его деятельность в сфере военной, торговой? Как она отразилась на путях сообщений, на созидании новых городов, крепостей, на территориальном расширении пределов России путем мирной колонизации отдаленных стран? В какой мере Россия обязана царю успехами своего просвещения? Насколько его реформы изменили склад понятий русского народа, привычки, внешнюю обстановку жизни? Отразились ли эти реформы на увеличении народонаселения? Не довольствуясь общими вопросами, Вольтер просит цифр: ему надо установить количество народонаселения, духовенства в частности; выяснить размеры финансовых средств России.

Приступая к новой работе и, естественно, по аналогии, сопоставляя ее с прежней, Вольтер почувствовал, что именно аналогии-то в данном случае и не может быть места. Метеором появившись на исторической сцене, шумно прогремев по всей Европе, Карл XII таким же метеором бесследно исчез, не оставив после себя ничего кроме воспоминаний. Новый Баярд, без страха и упрека, он вызвал восторг и удивление блестящим фейерверком своих деяний, на минуту приковал к себе внимание современников; но что же положительного, осязательного дал он своим царствованием?…¹⁷⁹ Понятно, почему «Histoire de Charles XII» сложилась в форме биографии. Иначе сложится работа о русском царе. Недаром ей будет дано название «История России при Петре Великом».

В записке Фокеродта Фридрих нашел указания¹⁸⁰, которые в корне изменили его взгляд на Петра. Ему теперь стало казаться, что только исключительное стечение благоприятных обстоятельств да невежество иностранцев сделали из царя героическую личность, каковой в действительности он никогда не был. Игрушка прихотей, достаточно, впрочем, неожиданных, чтобы придать им внешний блеск и ослепить глаза, Петр, в новом освещении Фридриха, оказывался совсем не тем всеобъемлющим и всепроникающим умом, каким рисовался он ему до сих пор, а сплошным сочетанием всевозможных недостатков человеческой натуры, при очень малом запасе положительных качеств. Из бестрепетного воина, незнакомого с чувством страха, Фридрих превратил героя Полтавы в подлого труса, теряющегося в минуту опасности, бессильного на поле брани, жестокого и беспощадного деспота, в предмет ненависти своих подданных. В такой обрисовке Петр, конечно, не мог рассчитывать на то, чтобы его трудолюбие, технические знания, любознательность и готовность ради ее удовлетворения идти на всевозможные жертвы – черты, которые прусский кронпринц еще готов признать за ним, – чтобы эти немногие положительные стороны в силах были затушевать и скрасить его недостатки¹⁸¹.

Вольтер оказался гораздо устойчивее в своих взглядах. Фокеродт его не переубедил¹⁸². Контрасты и противоречия, наложившие столь темные пятна на положительные и выдающиеся черты в деятельности и характере Петра, не удивляют Вольтера: важно то, что царь сам сознавал свои недостатки и старался освободиться от них. Конечно, это варвар – но он творил новых людей. Варвар, он обладал, однако, таким источником силы, что не убоялся вступить в борьбу с укоренившимися воззрениями целого народа, пойти против самой природы. Сжигаемый жаждой познания, он бросил свою империю и поехал учиться в Европу. Он основал новые города, соединил каналами моря, выучил морскому делу народ, не имевший о нем ни малейшего понятия; старался привить общественность людям, совершенно чуждым понятия общественности¹⁸³, – все это, по мнению Вольтера, такие великие культурные достоинства, что их никак не следует забывать при оценке русского государя. Недочетов у царя было немало, и достаточно крупных; но не покрываются ли они тем духом творчества, какой сказывается в его работе, теми грандиозными планами, которые были всецело направлены ко благу родины и в значительной степени осуществлены?¹⁸⁴ Пороки и жестокость Петра, конечно, достойны всякого порицания; но разве убийство Клита мешает преклоняться перед Александром Македонским? Разве последний перестал быть для нас великим мстителем за Грецию, победителем Дария, любителем духовного просвещения, основателем Александрии и других городов, ставших центром всемирного общения? Разве мы не считаем его и теперь самым благородным, самым великодушным из людей?… Конечно, по храбрости и личной отваге русский царь не выдержит сравнения с Карлом XII; а все же, даже и с меньшим запасом их, Петр не боялся опасностей, смело вступил с врагом в бой, видел вокруг себя смерть и лично одержал победу над самым отважным воином, какого мы не знали¹⁸⁵.

Не трудно видеть, что в своей оценке Фридрих и Вольтер выходят из двух совершенно различных положений, и нельзя не признать, что французский историк гораздо шире взглянул на вопрос и, несомненно, гораздо глубже затронул его, чем будущий создатель Великой Пруссии. Фридрих стоял на точке зрения исключительно моральной: «порок» заслонил для него «добродетель»; по мнению принца, варвару, лишенному великодушия и гуманных принципов, не создать ничего великого и достойного уважения¹⁸⁶. Этим легко объясняется и поворот во взглядах Фридриха: новые факты о неморальных поступках царя должны были неизбежно изменить прежнюю оценку. Не то Вольтер. Единичный факт сам по себе еще не много говорит ему. Он связывает его с другими фактами, ищет ему объяснения. Историческая личность для него есть нечто целое, неделимое, и судить о ней следует по конечным результатам ее деятельности. Отсюда и бо́льшая устойчивость во взглядах Вольтера на Петра. Новые факты, привнесенные Фокеродтом, могли поразить, заставить призадуматься, но сами по себе разве они изменяли то, что уже было сделано и достигнуто русским царем и уже служило на пользу человечества?

В Петре Вольтеру ценно не только то хорошее и великое, что он сделал, но и то, что он лишь намеревался сделать¹⁸⁷. В духе времени, Вольтер видел в истории поучение грядущим поколениям и не мог игнорировать побуждения Петра. Историк должен радоваться возможности указать на положительные примеры, рассказы же о порочных деяниях и ужасах, совершенных королями, заслуживают одного – забвения. Напоминать о них значит только давать потачку дурным инстинктам. Станет ли римский папа церемониться с ядом и подлогами, зная, что Александр VI Борджиа собственно ими только и держался на престоле? …¹⁸⁸.

Этот парадокс до известной степени объясняет нам, почему Вольтер заинтересовался личностью Петра. Он не мог не чувствовать и не видеть, что в жизни далекой Московии совершился крупный переворот: обширная страна, до сих пор отделенная от остальной Европы не столько «морями», «пустынями» и «горами», сколько образом жизни, культурой и мировоззрением, вышла на мировую сцену и зажила общей жизнью с цивилизованными народами, причем вышла настолько сильной материально, что к ее голосу надо было прислушиваться, и прислушиваться с осторожностью, со вниманием. XVIII в. еще не ясна была постепенность и неизбежность такого переворота; причину его Вольтер, как и вообще все его современники, видел всецело в личности Петра, – вот почему он так ценил в нем великого культурного деятеля, принесшего благо миру; вот почему прощал его недостатки и считал фигурой, достойной стать предметом исторического исследования.

Заколебался, однако, и Вольтер, когда Фридрих, со слов Принтцена¹⁸⁹, якобы личного свидетеля, сообщил ему (в сущности, фантастический и вымышленный) рассказ о том, как Петр на пиру, ради потехи, собственноручно рубил головы стрельцам¹⁹⁰. Как! Смягчать нравы, цивилизовать свой народ и его же истреблять! Быть одновременно палачом и законодателем! Сойти с престола¹⁹¹ с тем, чтобы потом запятнать его преступлениями! Творить новых людей и бесчестить человеческую природу!.. Эти противоречия не умещались в голове Вольтера и представлялись загадкой, нуждавшейся в разрушении¹⁹².

Вольтер не решался прямо оспаривать Фридриха, выступавшего во всеоружии подавляющих фактов; но в душе, кажется, ему хотелось найти оправдания для царя. Он чувствует, однако, что это не всегда окажется возможным; особенно смущает его смерть царевича Алексея¹⁹³, и тем не менее, по существу, он смотрит на явления иными глазами, чем Фридрих. Тот хотел бы лишь подводить итоги, все привести к одному знаменателю, философствовать, оценивая явления с предвзятой точки зрения; Вольтер же дорожит фактами жизни и «философии» противопоставляет «историю»¹⁹⁴. Он не намерен умствовать, доискиваться первопричин. Нет; изобразить нравы людей, рассказать, что создал и чего достиг человеческий ум в наше время, особенно в области художественного, духовного творчества – вот единственная цель, которой хотел бы он посвятить свои силы, принимаясь за исторический труд. С этой точки зрения Вольтер сознательно уклоняется от всего, что носит слишком интимный и личный характер, опасаясь как бы не упустить из виду главного. Он считает поэтому нужным остановиться на пороге спальни и кабинета, не проникая дальше, из боязни превратить историю в сомнительные и пустые догадки, лишенные фактической основы. Какие у нас данные на то, чтобы с надлежащей достоверностью передавать беседы Людовика XIV с мадам Ментенон?¹⁹⁵

Этим примером Вольтер точно хочет сказать: разве альковные слабости помешали Людовику сделаться королем-солнцем, создать свой «век» и внести в историю Франции ряд блестящих и славных страниц? Точно то же и Петр Великий. Разумеется, констатировать убийство царевича, участие в казнях стрельцов не легко, но… разве это помешало Петру сделать Россию великой, внести ценный вклад в культуру человечества? На темных, отрицательных сторонах личности Петра лежит слишком индивидуальный отпечаток, чтобы он имел право заслонять собой то светлое, общечеловеческое, вечное, что́ оставил по себе великий русский царь.

Изучение фокеродтовской записки вызвало у Вольтера новые запросы; за разъяснениями он обращается на этот раз к князю Антиоху Кантемиру, тогдашнему русскому посланнику при Версальском дворе. Фокеродт привел Вольтера в смущение некоторыми своими цифрами: в нынешней России насчитывается всего лишь 500 000 человек дворянского сословия, 10 миллионов податного населения, 150 000 духовных лиц, 800 000 казаков, – вообще население всей империи не превышает 14 миллионов; между тем 700–800 лет назад оно было в 30 раз больше. «Это удивительно! – замечает Вольтер: – ведь не опустошили же войны Россию сильнее, чем Францию, Германию или Англию! Говорят, много жертв уносит с собой сифилис и цинга; но все же факт сам по себе остается разительным!»¹⁹⁶ Удивление Вольтера понятно: если население уменьшилось в 30 раз, если теперь в России 14 миллионов, то, значит, раньше было 420 миллионов – цифра, действительно, колоссальная и невероятная. Все удивление, однако, основано на простом недоразумении, точнее, на небрежном использовании источника. Фокеродт говорит совсем не то, что вычитал у него Вольтер: он говорит, что Россия, по своим природным богатствам, в состоянии прокормить население, в 30 раз превышающее нынешнее¹⁹⁷.

Небрежность Вольтера очень характерна сама по себе. Вольтер никогда не был кабинетным ученым; медлительная точность в работе была ему докучна; тщательность предварительных изысканий тяготила его; более литератор, публицист и философ, он ценил в историческом труде главным образом красивую картину, видел в ней кафедру, с которой мог провозглашать свои любимые идеи, и «какая-нибудь» цифра, дата, отдельное имя, по сравнению со всем остальным, казались слишком мизерным и мелочным, чтобы стоило затрачивать на них много времени. Эту черту в Вольтере-историке не лишне запомнить: позже она многое уяснит нам в процессе его работы над своей книгой и поможет разобраться в тех неприятностях, какие Вольтер, с одной стороны, создал другими, а с другой – вызвал их на свою собственную голову.

Неизвестно, что ответил Кантемир Вольтеру; пока дело с книгой заглохло. Вольтер, кажется, разрабатывал имевшиеся у него в руках материалы¹⁹⁸, но прошло еще несколько лет, прежде чем он сделал новый шаг в этом направлении.

__________

Оживившиеся с воцарением императрицы Елизаветы сношения Франции с Россией вызвали в 1745 г. посылку письма короля Людовика XIV на имя русской государыни. К составлению этого послания¹⁹⁹ французское правительство сочло нужным привлечь Вольтера, как признанного стилиста²⁰⁰, а тому это дало прекрасный случай завязать сношения с Петербургом. Через посредство д’Альона, французского посланника при русском дворе, он отправил туда две свои книги: экземпляр «Генриады», с приложением нескольких льстивых слов, на которые был такой мастер, для императрицы²⁰¹, и «Sur la philosophie de Newton» – для Академии наук. Почетный член лондонской «Royal Society», Берлинской академии наук, Болонского и Эдинбургского университетов, Вольтер считал себя вправе рассчитывать, что и петербургские академики не откажутся принять его в свою среду, чего, впрочем, он и не скрывал от д’Альона²⁰²; «Генриада» же (конечно, не столько сама она, сколько «льстивые пошловатости» на подносимом экземпляре) должна была задобрить русскую государыню: через д’Альона Вольтер хлопотал о присылке материалов, касающихся Петра Великого, историей которого, в связи с переработкой своей «Histoire de Charles XII», он думал, по его словам, заняться теперь²⁰³.

Первое пожелание особых затруднений не встретило, и в почетные члены Петербургской академии наук Вольтер был избран²⁰⁴; туже шло дело с «Петром В.». Тогдашний канцлер А. П. Бестужев-Рюмин к желанию Вольтера отнесся отрицательно. В его письме к д’Альону он увидал, не без основания, смешение двух задач, двух тем: истории деяний шведского короля с историей деяний русского императора; новый труд французского писателя грозил явиться переработкой прежней «Histoire de Charles XII», в чем русское правительство, по мнению канцлера, отнюдь не было заинтересовано: царствование великого государя заслуживало особой, совершенно самостоятельной работы, и материалы, которыми располагало правительство, следовало использовать в целях их прямого назначения – прославления Преобразователя России, а не превращать их в какое-то подспорье для возвеличения недавнего опасного противника Русской державы. К тому же, полагал Бестужев, если и писать историю Петра, то собственными средствами, не прибегая к посторонней помощи в таком чисто русском патриотическом деле²⁰⁵.

Напрасно напоминал Вольтер в письме к академику Миллеру о своем давнем желании посетить Петербург²⁰⁶; напрасно д’Альон сообщал кому надо: «Вольтер желает писать историю Петра Великого»; бесполезно писал об этом и сам Вольтер графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому, президенту Академии²⁰⁷; не подвинулось дело и тем, что в 1748 г. Вольтер дополнил новое издание своих сочинений собранными им «Anecdotes sur le czar Pierre le Grand»²⁰⁸, – приглашение не приходило; даже хуже: приезд отклонен был в самой недвусмысленной форме²⁰⁹. Скандальный разрыв с Фридрихом II вызвал еще бо́льшую осторожность по отношению к французскому писателю, и в Петербурге уже искали «виновных» в избрании его в почетные члены Академии²¹⁰.

Обстоятельства, однако, вскоре переменились, и для Вольтера подул благоприятный ветер. При русском дворе взошла новая звезда: молодой фаворит И. И. Шувалов, «русский меценат». Французское влияние с ним окрепло; французская литература нашла в нем мощную поддержку, а начавшаяся Семилетняя война превратила, в глазах правительства, недавних врагов прусского короля в людей «благомыслящих» и приятных. Слава Вольтера, как писателя, гремела тогда по всей Европе. Из трех наиболее выдающихся государей, которых породило предыдущее поколение, двух он уже увековечил: Людовика XIV и Карла XII; оставался третий монарх, Петр Великий. Рекомендация Вольтера на историческом рынке ценилась высоко, и было лестно заручиться его одобрительным отзывом. К тому же всепрославленного писателя не только почитали, но еще и побаивались: его перо, одинаково сильное как в утонченной лести, так и в ядовитой насмешке, было опасно, и потому практичнее всего было жить с ним в ладах и уже прямо выгодно обеспечить себе его услуги²¹¹.

Вольтер добился своего. Он сделался историком Петра Великого. В начале 1757 г. он получил формальное предложение и не замедлил принять его. В противность мнению Бестужева, поручением «удостоен» был чужой человек, иностранец, на долю же своих, как увидим ниже, выпала служебная роль поставщиков сырого материала, из которого – так, по крайней мере, надеялись в Петербурге – талантливый писатель построит пышное здание во славу русского императора. Старый канцлер мог, однако, утешаться тем, что «посторонний» обязался написать не дополненное и исправленное издание прежней своей «Истории Карла XII», а совершенно самостоятельный и отдельный труд о Петре.

Как бы то ни было, но подготовительный к работе 20-летний фазис закончился; для Вольтера теперь начиналась сама работа.

Глава вторая

Переговоры с Вольтером велись через графа М. П. Бестужева-Рюмина, тогдашнего нашего посланника в Париже. Вольтера не только просили написать книгу, но и приглашали приехать в Петербург, как бы идя навстречу его давним желаниям. Однако поездку Вольтер на этот раз категорически отклонил. Тем изящным слогом, с той утонченной лестью, какими, казалось, в совершенстве владел один только он, Вольтер писал русскому посланнику: «Я получил письмо и первоначально думал, что оно из Версаля или из нашей Академии, а оказывается, это вы оказали мне честь написать его. Вы предлагаете мне то, о чем я мечтал целых 30 лет. Я не мог бы лучше закончить свою литературную деятельность, как посвятить остаток дней такому труду, как история Петра Великого; но состояние здоровья вынуждает меня дожидаться обещанных материалов у себя дома, среди того уединения, в каком я теперь живу»²¹². Можно почти с уверенностью сказать: о поездке в холодную столицу Северной империи Вольтер никогда серьезно и не думал, и все прежние разговоры на эту тему вел лишь с целью подвинуть Петербург на присылку исторических документов; а раз документы обещаны, цель достигнута – с какой стати предпринимать далекий и утомительный путь?…

Зато теперь можно направо и налево свободно разглашать о почете, какой ему оказали, и Вольтер, действительно, трубит на весь мир, давая полный простор своему тщеславию, которое нашло себе новую пищу и в том, что одновременно с приглашением из Петербурга пришло другое письмо – от Фридриха II, который, кажется²¹³, тоже звал Вольтера к себе в гости. «Прусский король прислал мне нежное письмо; надо думать, дела его пошли плохо. Самодержица Всероссийская хочет, чтобы я приехал в Петербург, и будь мне 25 лет, я поехал бы», – пишет он 4 февраля 1757 г. герцогу Ришелье²¹⁴; «от прусского короля я только что получил очень нежное письмо. Русская императрица хочет, чтобы я приехал в Петербург», – повторяет Вольтер на другой день советнику Троншен: «но я не покину ваших Дэлис»²¹⁵; «трогательное письмо, только что полученное мной от прусского короля, и приглашение императрицы приехать в Петербург не заставят меня покинуть Дэлис», – пишет он еще день спустя другому Троншен, банкиру²¹⁶. Приятной новостью Вольтер спешит поделиться чуть не со всеми, с кем состоял тогда в переписке. На протяжении двух недель его письма полны «Петербургом» и «Петром». Кроме Ришелье и Троншенов, он пишет еще графу д’Аржанталь, герцогине Саксен-Готской, маркграфине Байрейтской, Сидевилю, графине Лутцельбург, M^me de Fontaine²¹⁷, в некоторых письмах возвращается к той же теме вторично²¹⁸.

Да, Вольтера зовут в Петербург, но он не поедет туда. Ему хорошо живется и на берегу Женевского озера, в двух изящных уголках, Délices и Monrion²¹⁹; он слишком привык к своим швейцарцам и женевцам и не поедет ни в Петербург, ни в Берлин; ему не надо ни королей, ни императриц; он вдосталь насладился прелестями придворной жизни, с него довольно их; друзей и философию он ценит несравненно выше²²⁰. Приближается старость; здоровье слабеет; двор потерял прежний соблазн, и гораздо разумнее держаться настоящего счастья, прочного и устойчивого, чем бегать за разного рода иллюзиями²²¹. Да и к чему подниматься с насиженного места, когда он живет в культурной обстановке, в постоянном общении с умными, изящными людьми? Свобода, полный покой, изобилие во всем, и подле M^me Denis, заботливый друг и товарищ. Они играют «Заиру»; роль Лузиньяна исполняет сам автор; за театром следует ужин в дружеской компании; к тому же кухня у Вольтера превосходная. Во внимание к здоровью знаменитого писателя никто не требует от него визитов; он вполне располагает своим временем и, далекий от забот, может без помехи скандировать Горация: «Beatus ille qui procul negotiis»²²².

Напрасно Домон думает, что из-за него поедут в Петербург наслаждаться его голосом; если бы он увидал в саду Вольтера чудные тюльпаны в феврале месяце, то, конечно, не стал бы звать его в свое ледяное царство²²³. Этот сад для его хозяина милее всяких потсдамских садов уже по одному тому, что в нем не проделывают никаких парадов и маршировок²²⁴. Летом у Вольтера настоящий рай. Каждому мил свой уголок, особенно когда сам приложишь к нему руку. Свободный, Вольтер никому ничем не обязан. Уединение ему необходимо²²⁵, и в нем он так прекрасно обставлен, что не чувствует отдаленности даже Парижа, этого истинного центра ума, образованности и остроумия: сам Париж идет к нему на поклон²²⁶. Вольтеру трудно даже представить себе, чтоб могло найтись другое такое место по вкусу²²⁷. Положительно, нет никакого расчета отправляться так далеко, тем более что и здесь, на месте – это можно сказать с уверенностью – его снабдят всем необходимым. На то ведь он и Вольтер!

Посмотрим теперь, как представлял себе Вольтер будущее свое произведение и в чем видел его задачу. Перед ним, во всем ее размахе, рисовалась цивилизаторская деятельность царя. Он с удивлением смотрел на то, как Петр переделал свою страну и дал ей ту внешнюю мощь, какую она теперь проявляла. Девять лет подряд он давал разбивать себя, зато, пройдя тяжелую школу, смог нанести решительный удар самому неустрашимому из своих противников²²⁸. Раньше, под Нарвой, солдаты были вооружены простыми дубинами, с обожженным концом, а потом вдруг стали одерживать верх в войнах со шведами и турками²²⁹. Какая разительная перемена, и в такое короткое время, в каких-нибудь 50 лет!²³⁰ Шутка сказать, императрица Елизавета имеет возможность одновременно хозяйничать на границах Китая и победоносно двигать стотысячные войска на прусского короля!²³¹ Страна, которая обратила в бегство янычар, принудила шведов к позорной капитуляции, сажала в Польше королей по своему выбору, а теперь с успехом мстит за Австрийский дом, – такая страна стоит того, чтобы ее узнали хорошенько²³².

Еще, быть может, удивительнее перемена духовная. Кажется, никогда еще бессловесное стадо не находилось в таких деспотических лапах, а этот волопас, имя которому – царь Петр, переделал свою рогатую скотину в настоящих людей!²³³ Прежний дикарь превращен в культурного европейца. Факты налицо. Ведь Веселовский, заезжавший к Вольтеру в Дэлис, говорил на всех языках, оказался разносторонне образованным человеком, мог сообщить самому ему много новых и полезных сведений! Другой, Салтыков, родившийся в Сибири – понимаете ли: в Сибири! – оказался самым настоящим парижским петиметром²³⁴, с «душой англичанина», с «умом итальянца». Самым усердным и самым скромным покровителем наук в Европе оказывался опять русский – И. И. Шувалов²³⁵.

Разве это не феерия? Разве не поразительно видеть флот там, где раньше не показывалось и простой рыбачьей лодки? Видеть моря, соединенные каналами?… Какое прекрасное зрелище сам этот Петербург, возникающий среди помех тяжелой и разорительной войны и ставший теперь одним из самых привлекательных и обширных городов на земном шаре?²³⁶ Раньше – неправильная куча домов, он перещеголял теперь Берлин по красоте своих зданий и насчитывает у себя население в 300 000 душ²³⁷. Там теперь итальянская опера, драматический театр, Академия наук, – ну, чем это не настоящие чудеса?²³⁸ Остальное усовершенствовалось почти в такой же пропорции²³⁹. На необъятном пространстве 2000 лье – Вольтер неоднократно повторяет эту цифру²⁴⁰; ему, очевидно, нравилась картина цивилизации, насаждаемой сразу на протяжении от вод Балтийских до Камчатки – на необъятном пространстве 2000 лье этот «самодержавный варвар»²⁴¹, «мудрейший и величайший из дикарей»²⁴² цивилизовал свой народ, основал новые города, учредил законы, завел фабрики, торговлю, создал дисциплинированное войско, смягчил нравы, распространил просвещение²⁴³. Перед духовной мощью такого человека все остальное должно отступить на задний план, как ненужная мелочь, второстепенная или слишком личная. Что за беда, если временами царь напивался пьяным и срубил несколько мятежных голов!²⁴⁴ Пусть он кутила, а все же Ромул и Тезей мальчишки по сравнению с ним²⁴⁵.

Вот почему, принимаясь за историю Петра Великого, Вольтер заранее отказывается вычислять, сколько свиных пузырей истреблялось на всешутейшем соборе или сколько стаканов водки заставлял выпивать Петр фрейлин своего двора²⁴⁶. Задача Вольтера другая: нарисовать картину преобразований величайшего государства в мире, рассказать, что сделал царь для блага человечества, как он создал новое государство²⁴⁷. Образцом Вольтеру послужит Тит Ливий, повествующий о высоких предметах, а не Светоний с его рассказами и анекдотами из частной жизни²⁴⁸.

Согласно такому пониманию, намечается и план самой книги: бок о бок с историей царствования должны быть отмечены и благотворные результаты его – картина современной России лучше всего уяснит значение и величие содеянного Петром. Вольтер поэтому хочет начать с очерка «нынешнего цветущего состояния Российской империи», рассказать о «теперешнем войске, о торговле, об искусствах, о том, что делает Петербург столь привлекательным для иностранцев, – вообще обо всем, что послужило бы к чести нынешнего правительства». Такой очерк явился бы своего рода введением ко всему труду, и лишь после такого вступления, лишь после того, как будет указано и подчеркнуто, что современная Россия есть творение недавнего времени и создание Петра, автор думал приняться собственно за историю царствования, следя, год за годом, за деятельностью Петра, со времени его восшествия на престол²⁴⁹.

Не трудно видеть, что план будущей «Истории России при Петре Великом» строился иначе, чем «История Карла XII»: там выступала прежде всего героическая личность, со всеми ее индивидуальными особенностями; здесь – государственное строительство, страна под могучим воздействием личности. Индивидуальность Петра через это ничуть не стушевывалась; влияние его могучей руки должно было чувствоваться по всей книге; но все же главным объектом сочинения становился не сам он, а его творение; не то, что делал царь, а то, что было им сделано.

Разница в плане двух книг вытекала прежде всего из разницы в оценке: Петр был истинно великий человек²⁵⁰, творец, а первенство в этом мире, по убеждению Вольтера, должно принадлежать творцам, отнюдь не героям: законодатель выше воина, и человек, создавший великую империю, выше того, кто привел свое государство к разорению²⁵¹. Один был лишь «блестящим безумцем»²⁵²; за пределами «личности» от него не осталось ничего, что́ неизбежно превратило «Историю Карла XII» в простую биографию; имя другого, наоборот, неразрывно связалось с его творением, и последнее оказалось настолько грандиозным, что даже поглотило в себе самого творца. Вот почему в 1731 г. Вольтер писал о человеке, теперь он принимался за государя.

Такой прием имел для Вольтера одно не малое преимущество: он позволял ему, сосредоточив лучи своего исторического фонаря на государственной деятельности Петра, обойти или по крайней мере оставить в тени те темные пятна, которых с личности Петра не могла бы смыть никакая самая пристрастная и наиболее расположенная к царю рука. В данном случае это представляло еще и ту выгодную сторону, что совпадало с пожеланиями заказчика, которому, несомненно, было бы особенно приятно набросить покрывало на факты, ронявшие Петра, как человека, в глазах потомства. Будущую книгу следует поэтому озаглавить не «Жизнью», не «Историей Петра», а «Россией при Петре», иначе пришлось бы ничего не опускать, но сообщать также и факты отталкивающие, отвратительные: историк лишь понапрасну обесславит себя, не принеся чести и заказчику. «Россия» же даст право устранить все неприятные факты из частной жизни и выдвинуть лишь те, которые тесно связаны с великой деятельностью государя²⁵³.

Но XVIII в., ища в истории поучений, предъявлял к ней еще другое требование: интересного, занимательного чтения. История, по мнению Вольтера, требует такого же искусства, как и трагедия: необходимо изложение, завязка, развязка событий; все лица в картине следует так расположить, чтобы главное действующее лицо оттенено было возможно лучше, чувствовалось бы его значение, причем читатель отнюдь не должен заметить, что это делается намеренно²⁵⁴.

Поэтому Вольтер сильно опасался, что будущий труд его не выдержит сравнения с прежним, с «Историей Карла XII». Подвиги «необычайного сумасброда», подобно Дон Кихоту, боровшемуся с ветряными мельницами, уже сами по себе были привлекательны и представляли для читателя несравненно больше интереса, чем серьезные деяния, в которых отразился голос рассудка и соображения практической пользы²⁵⁵. Безумные выходки Карла, его героизм интересовали даже женщин, а приключения, подчас настолько неожиданные, что не всегда и на страницы романа осмелишься занести их, невольно пленяли воображение; между тем создание гражданского порядка, основание городов, установление законов, зарождение торговли, создание воинской дисциплины – явления, говорящие одному уму, и ими не так-то заохотишь читателя, привыкшего искать в книге преимущественно забаву и развлечение²⁵⁶. В одном был уверен Вольтер: его книга будет одинаково свободна как от сатиры, так и от лести, потому что со своей стороны он намеревался сделать все возможное, чтобы угодить в равной мере и императрице Елизавете, и читающей публике²⁵⁷.

Приглашая Вольтера через Бестужева-Рюмина написать историю Петра, русское правительство поспешило выслать ему, через те же руки, несколько медалей, в разное время выбитых в память русского императора, на отдельные события его царствования. Медали были золотые, большой ценности; как материал исторический, особенно сравнительно с тем, какой надлежало положить в основу труда, существенного значения они, конечно, не имели, и потому посылка их носила характер подарка, своего рода предварительной уплаты по векселю. Так это и понял Вольтер, благодаря и вместе с тем отклоняя дальнейшую высылку²⁵⁸.

Нужны не медали; нужен план Петербурга, географическая карта России, данные по истории открытия Камчатки, а главное, о чем просит Вольтер – дать ему возможность составить отчетливое представление о современном положении Русского государства, о том, что было содеяно великим царем²⁵⁹. Дух просвещения, господствующий ныне в Европе, представляет новые требования; многое из того, чего прежние историки едва лишь касались, в наше время приходится тщательно анализировать и изучать с большим вниманием. Теперь хотят знать, как постепенно росло население, регулярное войско; как развивалась торговля; как возникло и выросло морское дело; какие виды промышленности и искусств возникли в стране; что в культурной жизни данного народа является самобытным и что позаимствованным; ныне интересуются размерами государственных доходов, процентным отношением общественных классов: высшего к духовенству и монашеству, этих последних к классу земледельческому и т. д. Поскольку все это касается Франции, Англии, Германии, Испании, мы имеем сведения достаточно точные; иное дело Россия. Между тем нарисовать подобную картину было бы особенно желательно: во-первых, она заинтересовала бы своей новизной; кроме того, дала бы правильное представление о стране, устранила бы нынешние ложные о ней толки; наконец, такая картина значительно посодействовала бы прославлению Петра Великого, да и не его одного, но и самой императрицы-дочери, всего русского народа и правительства²⁶⁰.

Искусившийся в жизни, хорошо знакомый с тайными пружинами, определявшими действия европейских дворов и правительств, Вольтер, сознательно и не боясь ошибиться, идет навстречу невысказанным пожеланиям русского двора, заявляя о своем намерении широко использовать данные, могущие «служить к прославлению» России, и заранее обещая начать свою книгу «очерком нынешнего цветущего состояния Российской империи», отметить привлекательные стороны Петербурга, рассказать о теперешнем войске, торговле, просвещении (des arts), вообще обо всем, что служит «к чести нынешнего правительства»²⁶¹.

Хотя подлаживаться и было в характере Вольтера, но в данном случае побуждения внешние не шли вразрез с убеждениями и счастливым образом совпадали с собственным его взглядом на творение Петра. Короче сказать: о кролике, о его качествах и достоинствах разногласия не существовало; если же Вольтер приготовил к нему соус, явно подслащенный, то на то ведь он и был Вольтер, чтобы или обсахарить, или наперчить в избытке.

Подбор материалов требовал, конечно, времени: приходилось собирать их, делать выборки, переводить на французский язык; но Вольтер не желал мешкать и решил, не дожидаясь петербургских источников, использовать данные, которыми располагал сам: печатные труды, главным образом сочинения Страленберга и Перри; неизданные «Записки генерала Лефорта», реляции иезуитов из Китая. Это дало ему возможность составить, через полгода, к августу 1757 г., «легкий набросок» (une légère esquisse) в 8 главах²⁶², охватывающий время от воцарения Михаила Романова до Нарвской битвы²⁶³.

Чем дальше подвигался Вольтер в своей работе, тем, разумеется, настоятельнее чувствовал потребность в петербургских материалах. С печатной литературой он ознакомился полностью, но она его не удовлетворяла. Он искал данных об учреждении фабрик, об устройстве водных путей сообщений, о постройке крепостей, о деньгах, о судопроизводстве, о войске, но не нашел там об этом ни слова; и, едва успев отправить свой «набросок», как уже спешил с новыми настойчивыми просьбами о скорейшей присылке документов²⁶⁴.

Но петербургские материалы заставляли ждать себя долее, чем этого хотелось Вольтеру. «В Петербурге мешкают, – пишет он 1 октября 1757 г. к Тьерио, – там собираются выслать мне все архивы Петра Великого, но до сих пор прислали одни лишь планы да золотой медальон величиной с целое блюдо»²⁶⁵. Не прошел месяц – новая жалоба: «Из Петербурга все еще ничего не получено»²⁶⁶. Правда, пришли восхитительные карты, планы, гравюры²⁶⁷, но это далеко не главное, в чем нуждался наш историк. Напрасно в январе 1758 г. он надеялся получить массу новых архивных документов²⁶⁸ – и три месяца спустя они все еще не дошли до Délices²⁶⁹. Однако Вольтер продолжал работать; в июне 1758 г. он послал Шувалову уже «второй очерк» (un second essai)²⁷⁰, и только тогда, месяц спустя после этой отправки, наконец-то пришел к нему давно желанный первый транспорт документов²⁷¹.

С документами получил Вольтер и ряд критических замечаний на «легкий набросок», пересланный им в Петербург, как мы видели, за год перед тем. Отправляя Шувалову рукопись, он не только допускал возможность, со своей стороны, ошибок и промахов, но даже сам указывал на некоторые, прося о их исправлении²⁷²; едва ли, однако, он предвидел, какие размеры и содержание примет будущая критика и как сильно заденет его авторское самолюбие. С точностью неизвестно, в чем именно состояли указания и наставления петербургских критиков; но некоторое представление о них дают два письма Вольтера к Шувалову, от 17 июля и 1 августа 1758 г.²⁷³В Петербурге оспаривали источники, на которые он опирался в своей работе, не соглашались с его физиологическими толкованиями, находили изложение некоторых событий чересчур кратким и, вдобавок, хотели поучать его французской орфографии! Замечаний этих Вольтер не оставил без возражений²⁷⁴, придав последним, весьма дипломатично, форму запросов (questions). В Петербурге их поняли, однако, именно как возражения (objections) и отвечали на них как на таковые²⁷⁵. «Ответы»²⁷⁶ пришлись Вольтеру еще более не по душе. Он нетерпеливо ждал «подробных сведений обо всем том, что Петр Великий совершил полезного и доблестного», о его войнах и блистательных подвигах, а его угощали филологическими толкованиями о происхождении слова «царь», доказывали, что в Карелии рожь лучшего качества, чем в Ливонии, и настаивали для перевода слова «русский» на форме «russien» вместо «russe»!²⁷⁷

«Вы мне прямо подрезываете крылья, – пишет Вольтер Шувалову в марте 1759 г., – не высылая обещанных материалов о войнах Петра, о его законодательной деятельности, частной и – что особенно было бы ценно – о его общественной жизни. Из данных, находящихся в моем распоряжении, можно составить лишь сухой перечень годов и фактов; но занимательной истории по ним не напишешь. Чувствительно тронут вашим китайским чаем, но, признаюсь, сведения о царствовании Петра Великого были бы для меня несравненно ценнее. Я старею, и мне придется заказать надгробный памятник с надписью: “здесь почиет тот, кто когда-то желал написать историю Петра Великого”»²⁷⁸.

Действительно, прошло целых 2 года с тех пор, как его пригласили, и все еще не могут снабдить всем необходимым! Нельзя же вечно корпеть над одной и той же работой! Вольтер слишком отзывчив на окружающие явления жизни, ум его слишком разносторонен, чтоб позволить долго сидеть над одним и тем же. К тому же, чтоб создать «приятное» и «интересное» сочинение, необходимо известное настроение – его нельзя поддерживать годами, в особенности не давая пищи. Печка без топлива не может пылать. Вольтер пробует воздействовать на Шувалова, затронув его самолюбие, сознание нравственного долга. «Не будь Петра, вы, вероятно, не были бы сегодня одним из самых образованных и приятных людей в Европе; ваш ум украсил себя знанием, но знание это вызвал к жизни ваш великий император. Конечно, природа много дала вам от себя, но и Петр сделал для вас, может быть, не меньше»²⁷⁹.

Наконец, в мае 1759 г., вместе с новым чаем и мехами, Салтыков привез продолжение материалов; они восходили до 1721 г., и Вольтер мог возобновить работу. Теперь он надеется вполне закончить свой труд будущей зимой²⁸⁰. Но одновременно Петербург продолжал надоедать скучной, назойливой критикой. Там были недовольны транскрипцией собственных имен; находили стиль недостаточно возвышенным и почтительным и, вдобавок, хотели бы набросить покрывало на некоторые факты, мало лестные для русского царя.

Все это сильно раздражало Вольтера. Положение его было не из особенно приятных. Как-никак, надо было ладить с заказчиком: не порывать же с ним, когда прошел с полдороги? Не возвращаться же назад и аннулировать весь труд? Медали, чай и меха были тоже своего рода обязательством, путами. Раздражение находило выход в иронии, в насмешке – в приемах, столь свойственных Вольтеру, – область, в которой он чувствовал себя всегда сильным. Но насмешку он сумеет преподнести в самой изящной форме. О, он сумеет позолотить самую горькую пилюлю!..

Его хотят поучать в правописании собственных имен! Он с удивлением замечает, что на берегах Невы и Москвы пишут и говорят по-французски совершенно, как в Версале, но… но… сам он пишет, как подсказывает ему собственный вкус и манера мыслить. Каждый живописец должен работать в своем направлении и пользоваться теми красками, какие находит наиболее подходящими. Он, Вольтер, пишет на своем языке, и потому – категорически заявляет он – бо́льшая часть имен должна писаться на французский лад. Греческого царя Alexandros мы, французы, называем Alexandre, а римского Augustus – Auguste и т. д. Тяжеловесное W не должно иметь места в книге, написанной пером Вольтера. В виде уступки, пожалуй, ее можно допустить в примечаниях, под строкой, но и только.

Что же до стиля, то оставим напыщенность в удел писакам и глупцам; такие выражения, как, например: «наш августейший монарх», «его величество, всемилостивейший король Прусский изволит высочайше находиться при армии», или: «его священное императорское величество соизволил принять лекарство, а высокий совет явился для принесения ему поздравлений по случаю восстановления его драгоценного здравия» и т. п., не должны появляться у хорошего писателя. Говоря серьезно, поучает Вольтер, превозносить через край всегда опасно: рискуешь поставить человека ниже того, чего он, действительно, заслуживает.

Что же до «покрывала», то как скрыть и тем более отвергать факты достоверные, известные всем и каждому? Исказишь один истинный факт – и подорвешь значение остальных! Лгать – хуже всего. Историк Александра Македонского, вздумай он отрицать или оправдывать убийство Клита, навлек бы на себя всеобщее презрение и негодование²⁸¹.

Отделавшись от докучных критиков, Вольтер энергично засел за книгу и в ближайшие месяцы усердно работал над нею²⁸². Тогда же, в июне 1759 г., приступил он к печатанию первого тома²⁸³. Хотя изложение доведено было лишь до Полтавской битвы²⁸⁴ и хотя не хватало еще двух глав²⁸⁵, но, очевидно, Вольтер рассчитывал поспеть к сроку и не задержать печатания.

В числе присланных из Петербурга документов Вольтер нашел «Историю Свейской войны» («Поденную записку Петра Великого»). Вполне его она не удовлетворила. Историку, поставившему себе целью написать «интересный» рассказ, она показалась слишком сухой, многое оставляла без ответа. Да, она говорила, в какой день взят был такой-то город; определяла число убитых и пленных в таком-то сражении; но не давала ничего такого, что охарактеризовало бы Петра. Между тем читатель, несомненно, захочет знать: как держал себя царь после Полтавской победы с пленными генералами Реншильдом, Левенгауптом и другими? Почему принцу Виртембергскому великодушно дозволили вернуться на родину, а Пипера, наоборот, держали в строгом заключении? Как были отправлены пленные офицеры и солдаты в Сибирь? Как они жили там?… Захочет он составить себе и отчетливую картину торжественного вступления победоносных войск в Москву. Тут каждое слово Петра, собственноручная записка его, ответ приобретают большое значение.

Особенно переговоры составят важную страницу его истории. Конечно, переговоры вели все государи; любой из них вел осаду городов, давал сражения, – но один только Петр преобразовал нравы, создал науки, промышленность, мореплавание и торговлю. Вот главным образом почему потомство, с восхищением взирая на него, захочет знать подробно и о преобразованиях его в области церкви, и об организации полиции, торговли, и о каналах, соединяющих реки, вплоть до последней проселочной дороги, – словом, обо всем, чего коснулись его внимание и заботы. Безусловно необходимо нарисовать яркую, внушительную картину грандиозных замыслов и предприятий государя, начиная от Финляндии вплоть до отдаленнейших углов Сибири, и тем отвлечь внимание читающей публики от неприятных анекдотов, на которые она так падка. Слава героя должна заслонить слабости человека²⁸⁶.

Шувалов прислал Вольтеру, между прочим, ломоносовское «Похвальное слово Петру Великому»; но Вольтер не скрыл, что другая посылка, «Записки»²⁸⁷, была для него поучительнее. Похвала зачастую лишь служит для автора средством проявить свой ум, выставить себя с выгодной стороны. Уже само заглавие – «Похвала» – заставляет нас держать себя настороже, быть недоверчивым, ибо одна только историческая истина в состоянии заставить нас верить и восхищаться. Наилучшее слово, сказанное в похвалу Петра, – его собственный дневник (son journal); из него видно, как он насаждал мирные науки и искусства во время войны, как законодательствовал, доблестно защищал свое государство от Карла XII… «Присылайте мне скорее материалы за период после-Полтавский», – вот заключительные слова Вольтера²⁸⁸.

Осенью 1759 г. первый том был отпечатан в Женеве издательской фирмой братьев Крамер; но прежде чем выпустить свою работу в свет, Вольтер отправил ее в Петербург на цензуру²⁸⁹. По дороге в Германию – вспомним, что это происходило во время Семилетней войны, – книгу перехватили, она попала в руки гамбургских книгопродавцев, а те по захваченному экземпляру начали готовить собственное издание, хотя и под вывеской тех же Крамер. Вольтер забил тревогу и добился наложить руку на предприимчивых плагиаторов²⁹⁰. Но едва успел он избавиться от одной беды, как стала надвигаться другая, такая же – в Гааге. Тамошний издатель, Петер де Хондт, оказалось, уже пустил объявление о продаже книги. «Таким образом, – сообщал Вольтер Шувалову 2 августа 1760 г., – книга появится в публике не исправленной и вдобавок еще с ошибками, которые не преминет внести в нее голландский издатель»²⁹¹. В то же время фирма Крамер, напечатавшая книгу в количестве 8000 экз., естественно, опасалась, как бы конкуренция голландцев не нанесла ей убытков, торопилась со скорейшим сбытом, и Вольтер доносил в Петербург, что ему стоит немалых усилий убедить своих издателей обождать еще некоторое время²⁹².

Действительно, что оставалось ему делать? Всю зиму напрасно прождал он ответа; была уже весна (март 1760 г.), когда выяснилась пропажа книги в дороге; автор тогда же поспешил отправить новые экземпляры²⁹³, но с книгой все равно в Петербурге могли теперь ознакомиться, самое раннее, в конце мая, в начале июня – время шло; кроме того, на просмотр сочинения, на составление указаний, что́ следует изменить, что́ добавить, затем на доставление этих указаний в Délices требовался тоже не один месяц. Между тем Крамеры наседали на него; в Голландии готовилась контрафакция; дальнейшие проволочки ставили Вольтера в крайне неловкое положение, и в том же письме 2 августа он предупреждает Шувалова о своем бессилии помешать издателям продавать книгу, тем более что она «напечатана на их собственные средства и собственный риск»²⁹⁴.

Поэтому весной, возможно, что при вторичной посылке, под внешним давлением, Вольтер стал настаивать на необходимости немедленного выпуска, обещаясь внести исправления по тем указаниям, какие у него набрались за зиму и весну 1760 г. Дело в том, что, прежде отправки своего сочинения в законченном виде книгой, Вольтер посылал ее на предварительный просмотр отдельными главами, по мере их изготовления, и поэтому критических указаний, или «инструкций», как их, не без некоторой иронии, величал Вольтер, у него могло накопиться достаточно; к тому же дело могло идти все равно о перепечатке лишь отдельных страниц, не более, что́ являлось уж не Бог весть чем²⁹⁵.

Конечно, это одна лишь наша догадка, опору которой позволяем себе искать, между прочим, и в том, что далеко не все письма Вольтера к Шувалову сохранились и дошли до нас; иначе, однако, трудно было бы объяснить содержание некоторых писем Вольтера за август и сентябрь 1760 г. 2 августа он заявляет Шувалову, что его «инструкции» еще не получены²⁹⁶, а неделю спустя он обещается одному из своих корреспондентов, де Жеран, выслать «немедленно» первый том, причем добавляет: «я не хотел выпускать этого тома, предварительно не подвергнув его критике архангельских и камчатских ученых; мой экземпляр лежал целый год в России; теперь мне его возвращают, причем уверяют, что я никого не надувал, утверждая, что соски на грудях у самоедов черные-пречерные и что существует еще очень миловидная порода людей серых в яблоках. Кто любит разнообразие, – подшучивал Вольтер, – тот очень обрадуется такому открытию. В самом деле, приятно видеть, как раздвигается природа в своих границах»²⁹⁷.

Наконец, 23 сентября он шлет саму книгу графу де Трессан, причем говорит: «она отпечатана уже с год тому назад; но я не мог выпустить ее раньше, так как сперва надо было получить согласие петербургского двора»²⁹⁸. Значит, формальное согласие теперь было получено, и Вольтер считал себя вправе свободно распоряжаться своим сочинением; он знает также, и каких исправлений ждут от него: дело идет о таких мелочах, что, по правде говоря, не стоило бы серьезно и заниматься ими, если бы – давал он понять – не педанты и надоедливые гелертеры с берегов Невы. Во всяком случае в какой-нибудь месяц-полтора все будет готово. И действительно, в то время как в августе и в начале сентября он только еще обещает скорую высылку книги, со второй половины сентября книга стала на самом деле рассылаться друзьям и знакомым. Мы видели сейчас обещание, данное де Мерану 9 августа²⁹⁹; 15 августа Вольтер обещается графу Альгаротти выслать первый том «через месяц»³⁰⁰; 12 сентября – маркизе дю Деффан: «через некоторое время»³⁰¹. Но вслед за тем мы присутствуем уже при самой рассылке: 23 сентября – графу де Трессан³⁰², 27 сентября – герцогине Саксен-Готской³⁰³, 29 сентября – племяннице де Фонтэнь³⁰⁴, 3 октября – маркизу де Шовлэн³⁰⁵ и т. д.³⁰⁶

Подносный экземпляр, конечно, был отправлен и императрице Елизавете³⁰⁷. Факт посылки – лучшее свидетельство того, что издание 1759 г. подверглось переделке, иначе какой бы смысл был посылать то, что уже не являлось новинкой в Петербурге, тем более что одновременно с экземпляром императрицы Вольтер отправил туда и несколько еще других? Вопрос другой – какова была эта переделка и насколько остались ею довольны петербургские «педанты и гелертеры».

Книгу не только рассылали даровыми экземплярами, но и выложили на полки в книжных лавках, где она стала быстро раскупаться. Фирма Крамер с лихвой возместила понесенные расходы. Успех был заранее обеспечен именем сочинителя, хорошо всем известного, хотя он и скрылся за псевдонимом «автора истории Карла XII» – вуаль была слишком прозрачна, чтоб не распознать, кто за ним прятался. Менее чем в два месяца распродано было 5000 экз.³⁰⁸; не замедлили явиться предложения о переводе на иностранные языки³⁰⁹. Русская императрица отблагодарила автора присылкою своего портрета, осыпанного бриллиантами³¹⁰.

Громкая слава, которой пользовался автор, не оставила его равнодушным к мысли о том, какой прием найдет его «История России при Петре Великом» среди читающей публики – книгу покупали, потому что написал ее Вольтер, но удовлетворит ли она читателя? Сумеет ли заинтересовать его? Мы знаем, что успех прежнего своего труда – о Карле XII – Вольтер объяснял интересом самой темы – личностью героя; теперь же дело шло не столько о деяниях Петра, сколько о состоянии и развитии его государства – тема более сухая и не настолько привлекательная, чтобы заинтересовать обширный круг читателей. Эта мысль заботит его как раньше, так и теперь. Будущих читательниц своей книги он предупреждал, что, к сожалению, читать ее нельзя без географической карты в руках – дело идет о странах малоизвестных; что парижанка, вероятно, не особенно заинтересуется сражениями около какого-то Азовского моря и останется совершенно равнодушной к судьбам Великопермии или самоедов, – увы! его книга не развлечение, но занятие и изучение³¹¹. Трагедия куда интереснее такой истории. Вот разве еще предисловие заставит посмеяться немного³¹². Мы уже говорили о том, что Вольтер вообще допускал неуспех во Франции своей книги, что подробности ее могли показаться скучными; не то что сумасбродные выходки Карла XII, с таким богатым материалом для воображения. А если да прибавить еще ко всему этому варварские имена, дико звучащие в Париже и Версале, трудные для произношения, то и совсем уже плохо придется³¹³.

Недовольные книгой нашлись, но по соображениям, ничего общего не имеющим ни с требованием «интереса», ни с литературой и исторической правдой. Бывший король польский, Станислав Лещинский, считал несправедливым ставить «законодателя Петра» ниже «великого воина Карла», и Вольтер, всегда старавшийся и умевший ладить с сильными мира сего, спешил парировать упрек льстивым замечанием, что не его вина, если Станислав своими заботами оказал Лотарингии, поселившись там, после неудач своих в Польше, на постоянное жительство, больше блага, чем Карл причинил Швеции вреда своим упрямством и близорукостью³¹⁴. При этом пикировка со Станиславом дала Вольтеру повод высказаться лишний раз о самом короле шведском. По его мнению, было величайшим неблагоразумием атаковать с ничтожными силами русское войско под Нарвой. Успех не оправдывает безумной отваги. Не возмутись русское войско против герцога де Кроа, гибель Карла была бы неминуема; и нужно было стечение обстоятельств самых непредвиденных, полное ослепление русских, чтобы проиграть битву. Еще непростительнее со стороны Карла было увлечься мыслью унизить Августа Польского, оставя Петра на свободе завоевывать Ингрию. Осада Полтавы, зимою, в то время, как царь надвигался на него со своим войском, показывает, что человек действовал, уже не рассуждая, а прямо с отчаяния³¹⁵.

Фридрих Великий, в свою очередь, ворчал на вероломного друга, вздумавшего заняться историей «сибирских волков и медведей»³¹⁶. Хороши, однако, «волки»! – хихикал на это Вольтер: иные из них оказались очень и даже очень благовоспитанными, сумели добраться до самого Берлина: эти «медведи» хозяйничают в Сансуси, крепко держат в своих руках Лифляндию. Говорите после этого, что у Петербурга нет будущности и что царь Петр только и умел, что копировать в постройке голландские корабли!³¹⁷ Неудовольствие коронованных особ Вольтер, конечно, не умедлил довести до сведения Шувалова: смотрите, каких врагов нажил я себе, работая во славу вашей страны и вашей государыни!³¹⁸

Гораздо серьезнее и много неприятнее недовольства коронованных особ оказалось для Вольтера недовольство петербургских ученых. Бриллианты императрицы не защитили французского автора от старательной, подчас слишком придирчивой и зачастую тяжеловесной критики академика Миллера и его сотоварищей. Критика эта – подробнее мы ознакомимся с ней ниже – испортила Вольтеру немало крови, хотя и дала случай лишний раз развернуться его язвительному перу и осыпать тонкими насмешками докучливых критиков³¹⁹. Как-никак считаться с ними было необходимо. Перепечатка первого тома, произведенная в августе-сентябре 1760 г., Петербурга не удовлетворила; он настаивал на новых изменениях, и Вольтеру пришлось покориться. К концу 1761 г. приготовлено было новое издание; текст остался без перемен, но внизу страниц, под строкою, внесено было несколько лишних дат, которые раньше Вольтер выбросил, не желая загромождать текста, и некоторые пояснения, большей частью имен собственных³²⁰.

За второй том Вольтер принялся тотчас же по окончании первого. В ноябре 1759 г. он уже сидит за ним, описывая Прутский поход. Ему хотелось рассказать этот эпизод возможно обстоятельнее, чтобы восполнить пробел в исторической литературе. Неудача под Прутом излагалась до сей поры, по мнению Вольтера, недостаточно полно, не всегда точно, «Поденная Записка» не исчерпывала тему, между тем эта страница из жизни Петра была слишком богата драматическими положениями, чтобы писатель, искавший в истории прежде всего «занимательного чтения», позволил себе игнорировать ее³²¹.

Второй том, однако, продвигался медленнее первого; Вольтер работал быстрее, чем доходили до него материалы. Он то и дело напоминает о невозможности работать, не располагая необходимыми данными. Год спустя после первого приступа он, оказывается, не сделал и шагу вперед. «Я не ушел дальше Полтавы», – пишет он графу Альгаротти в сентябре 1760 г.³²² «Пришлите мне сведения о Прутском походе, – просит он Шувалова, – скажите, действительно ли Петр произносил в 1714 г. те слова, что́ ему приписывают: “братцы, кто бы из нас думал 30 лет назад, что мы будем вместе одерживать победы на Балтийском море?”»³²³; «библиография о Петре мне мало поможет; гораздо нужнее ознакомиться с письмами царя, знать про дипломатические сношения с Герцем, с кардиналом Альберони»³²⁴. В мае 1760 г. ему прислали два мемуара о монахах и монахинях русских; но он просил еще сведений о ходе военных дел, о внутреннем положении страны³²⁵. Получив в октябре 1760 г. материалы о торговле и персидском походе, он хлопочет о продолжении «Поденной Записки»³²⁶, повторяет прежнюю просьбу о Герце и Альберони, требует сведений о сношениях с Польшей, с Оттоманской Портой³²⁷. «Я давно уже ничего не получал от вас», – жалуется он Шувалову в декабре³²⁸; «повторяю, – пишет он в новом, 1761 г., – нельзя писать истории с пустыми руками», и, забывая о том, что уже лежало на его рабочем столе, добавляет: «после Прутского похода у меня ничего более нет для продолжения работы»³²⁹. «Петербург обращается со мною, – жаловался он герцогине Саксен-Готской, – как фараоны с евреями: требует кирпичей, а отказывает, для выделки, в соломе»³³⁰.

Вдобавок не все посылаемое доходило по назначению. Книгу свою Вольтер писал во время Семилетней войны, и сношения Délices с Петербургом не были правильными. Пакет, отправленный с Пушкиным, затерялся, и о нем долго и напрасно переписывались³³¹. Впрочем, с 1761 г. посылка материалов налаживается и получки становятся чаще. В конце марта Вольтер получил мемуар о Камчатке³³², в июне – эстампы и письма Петра³³³; в сентябре – новый пакет через Салтыкова³³⁴; в ноябре пришел еще другой; работа подвигалась, и Вольтер уже счел себя вправе обещать к будущей Пасхе несколько новых глав, исправить и дополнить к тому же времени прежние, ранее написанные, и таким образом дать Шувалову возможность составить более полное представление о труде во всем его целом³³⁵. Работа продолжала идти вперед, так как еще задолго до указанного срока, именно в том же ноябре 1760 г., Вольтер послал в Петербург описание Персидского похода, в добавление к ранее высланным главам о царевиче Алексее, о законодательной деятельности, торговле, реформе церковной и о мире со шведами. Перед Вольтером уже обрисовывался желанный конец – согласно намеченному плану, впереди оставалась лишь заключительная глава о внутренних делах в последние годы жизни царя³³⁶.

Судьба несчастного царевича Алексея и роль Петра в судебном процессе сына явились для Вольтера одним из тех подводных камней, которые надлежало обойти с особой осторожностью, дабы не погубить своей литературной ладьи и реноме независимого историка. Принимаясь за новую главу, Вольтер почувствовал, что ему грозит опасность очутиться в безвыходном положении: или поступиться исторической правдой, заслужить название льстеца, сознательно закрывающего глаза на всеми признанные факты, или наложить на своего героя густые тени и тем уронить, в глазах петербургского заказчика, ценность книги, лишить смысла сам заказ.

«Признаюсь, – писал Вольтер Шувалову, – печальный конец царевича несколько смущает меня; я не привык говорить против совести, а между тем смертный приговор всегда казался мне чересчур жестоким. В других государствах – и таковых мало! – он был бы совсем немыслим. В следственном деле я не вижу никакого заговора: разве что несколько туманных надежд, несколько слов, вырвавшихся в минуту раздражения; но никакого определенного плана, никакого посягательства. Можно говорить о сыне, недостойном своего отца – это да; но сын, по-моему, еще не заслуживает смерти за то, что ездил, выбирая места по своему желанию и притом как раз в ту пору, когда отец разъезжал тоже, куда ему было угодно»³³⁷. «К тому же он не замедлил вернуться домой по первому приказанию. Вообще царевич не составлял никакого заговора, никакой партии и только высказал мысль, что наступит время, когда народ вспомнит о нем. Если за одно это его сочли достойным смерти, то, спрашивается, что бы стали с ним делать, подними он против отца вооруженную руку, выступи с войском? Вообще в действиях Алексея не видно того, что называется составом преступления, corp de délit, и в Англии писатели весьма авторитетные громко высказались против такого осуждения».

Выход из затруднений Вольтер, однако, нашел, не отступая от истины и не задевая доброй памяти царя. «Если против нас англичане, то за нас древние Манлии и Бруты. Вступи царевич на престол, громадное дело своего отца он разрушил бы несомненно, благо же целого народа следует предпочесть благу отдельной личности. Вот что, мне кажется, делает Петра достойным уважения в несчастии; и можно, не искажая правды, заставить читателя уважать монарха-судью, и пожалеть отца, вынужденного изречь смертный приговор родному сыну»³³⁸.

После сказанного станет понятен интерес, с каким ждал Вольтер присылки из Петербурга документальных данных, которые помогли бы ему разобраться и полнее осветить дело царевича. Но каково же было его удивление и негодование, когда вместо «документов» ему выслали «почти дословную» копию давно всем известной книги Нестесурраноя – того самого Нестесурраноя, которого он честил направо и налево как предвзятого, тупого, безвкусного собирателя разных анекдотов и небылиц!³³⁹ Вот чем вздумали поучать его! Нет, так не пишут истории! Ведь за свою книгу он будет отвечать перед целой Европой! Он – Вольтер, а не какой-нибудь писака, и не может ронять своего имени. На слово не поверят никому, и требуется особое искусство, чтоб рассеять предвзятые, ходячие мнения. Против сложившегося убеждения можно выступать лишь с подлинными документами в руках! Писать, применяясь ко вкусам двора, пристрастного в оценке Петра, значит вызвать в читателе подозрения, и превратись его книга в бесцветный панегирик, сплошное восхваление, она, вместо того, чтоб разуверить, вызовет одно возмущение.

По делу царевича Алексея, писал Вольтер, в литературу, действительно, пущено много ужасного, несправедливого, и опровергнуть это необходимо; но не следует преувеличивать обвинения и сгущать красок, иначе меня сочтут трусливым и пристрастным историком, который готов пожертвовать всем в интересах линии, утвердившейся на том престоле, которого этот несчастный царевич был лишен. Называть его «отцеубийцей», как это делают акты судебного процесса, значит только возмущать чувство читателя. Поведение царевича можно называть непослушанием, достойным наказания, возмутительных упорством, несбыточной надеждой на чье-то тайное недовольство, пагубным желанием восстановить прежний порядок, – чем угодно, но только не отцеубийством.

Под конец судебного процесса, тянувшегося 4 месяца, несчастного принца заставляют дать письменную запись в том, что «если бы бунтовщиков набралось довольно много, и призови они его, он встал бы во главе их». Но когда и кто верил в действительность такого заявления? И можно ли присуждать к наказанию за одну мысль, за одно простое намерение? Да и где эти бунтовщики? Кто из них поднял оружие? Кто предложил царевичу встать во главе непокорных? Кому об этом он говорил? С кем сводили его на очную ставку по такому важному пункту обвинения?… Можно с уверенностью сказать, что в Европе не найдется ни одного человека, который бы верил в естественную смерть царевича, и там только пожимают плечами, когда слышат, будто 23-летний человек умер от удара при чтении приговора, который – он мог надеяться – в исполнение все равно приведен не будет³⁴⁰.

Не без желания несколько сгладить неприятную правду последних слов, Вольтер через несколько дней шлет Шувалову новое письмо: «Рассказывая об этом несчастном деле, я считал необходимым одновременно отметить и другие факты в жизни царя, которые ярким светом осветили бы все то, что сделал Петр полезного для своего народа, так, чтобы великие заслуги законодателя заставили совершенно забыть суровость отца и даже позволили бы оправдать ее. Не забудьте, что мы говорим и обращаемся ко всей Европе, что ни вы, ни я не можем ограничить свой горизонт одной только петербургской колокольней; свои колокольни, вплоть до турецких минаретов, найдутся и у других народов. Что говорят при одном дворе, чему там верят или делают вид, будто верят, то еще не обладает обязательной силой в других странах, и заставить читателя мыслить по-нашему возможно лишь с крайней осторожностью и умением»³⁴¹.

Со смертью императрицы Елизаветы работа Вольтера несколько затормозилась. С воцарением Екатерины II подул иной ветер, и в сентябре 1762 г. Вольтер сообщал Шувалову, что книга «начнется» через несколько месяцев и что отливается новый шрифт для печатания³⁴². Действительно, к концу года печатание уже подходило к концу³⁴³, и в январе 1763 г. Вольтер обещал графу Альгаротти выслать «немедленно» свой труд³⁴⁴. Впрочем, рассылка книги началась, кажется, не раньше апреля³⁴⁵. Труд был закончен, и автор «имел смелость» преподнести один экземпляр императрице Екатерине³⁴⁶, которая еще раньше завоевала его симпатии, предложив энциклопедистам печатать их «Энциклопедию» у нее в России³⁴⁷.

Глава третья

Мы ознакомились до известной степени с тем, как писал Вольтер свою книгу, – посмотрим теперь, что именно написал он и что предложил читающей публике.

Его опасения, как бы новый труд не оказался менее интересным, по сравнению с более ранним – о шведском короле, оказались вполне основательными. «История Карла XII», даже в наше время, читается с увлечением, легко, почти как роман. Автор сумел придать своему рассказу стройность концепции, найти соразмерность в частях, избегнуть длиннот, тяжеловесных подробностей; фигура короля остается постоянно центральной; ничто не отвлекает от нее внимание читателя; даже страницы, на первый взгляд как бы посторонние или по крайней мере не безусловно необходимые – описание Швеции и ее состояния до воцарения Карла; описание России и преобразовательной деятельности царя; описание Польши и особенностей ее политического строя, – в действительности органически связаны с основной темой: это полезное введение к более полному и отчетливому выяснению главной личности. То же можно сказать и о страницах, отведенных интригам при дворе турецких султанов, с их быстрой и неизбежной сменой любимцев и великих визирей. Притом все это именно рассказ: не описание событий, а рассказ о действиях. Сюжет книги всегда остается интересным, что, как мы видели, составляло предмет постоянных забот Вольтера. Оставаясь центральной фигурой, Карл рисуется всегда в обстановке живых, разнообразных лиц – государей, как и сам он, министров, полководцев, дипломатических агентов, генералов и простых солдат, друзей и врагов, себялюбивых эгоистов и людей, преданных ему на жизнь и смерть. Книга переполнена так называемыми «анекдотами»; живость изложения усиливается диалогами, удачно вкрапленными в повествование, подчас даже каламбуров, игрою слов.

Наполеон I, как известно, не удовлетворился «Историей Карла XII», найдя книгу недостаточно содержательной; но это потому, что он искал в ней не «анекдотов», а сведений иного рода. Зато «женщинам» и «парижанкам», действительно, не могло не нравиться сочинение, где им рассказывали о необычайном присутствии духа короля, продолжавшего, несмотря на разорвавшуюся в двух шагах бомбу, спокойно диктовать своему секретарю; о том, что свист пролетавших ружейных пуль он называл своей «музыкой»; что перед графиней Кенигсмарк, посланницей короля Августа, тщетно добивавшейся с ним встречи и разговора, он повертывал спину, не отказав ей, однако, предварительно в поклоне. В самом деле, разве не интересно было следить за тем, как король едет из Бендер к себе в Померанию и, чтоб не попасться в руки врагов, пробирается туда окольными путями, предпринимая, однако, этот путь всего лишь сам-друг, и, не колеблясь ни минуты, покидает даже этого единственного спутника, когда тому изменили физические силы, вынудив его сделать временную остановку для передышки? Разве не интересен этот герой, который методически и совсем без ханжества, утром и вечером становится в своем лагере на молитву; отказывается от женщин и вина; добровольно голодает в течение 5 суток с целью проверить, как долго можно оставаться без еды; здоровый, лежит 10 месяцев в постели на положении больного, лишь бы не переезжать против своей воли в другое место? …

Иные моменты и положения точно сами просятся под кисть художника. Разве это не картинно, когда, узнав про смерть любимого им герцога Голштинского, король не может сдержать слез, на минуту весь отдается своему горю, но тотчас же овладевает собой и, пришпорив коня, бросается в самый пыл битвы? Когда, раненый, объезжает в Полтавском бою на носилках свои войска? Или когда, полный молодого задора, искренно, чисто по-детски досадует на то, что при переправе войск через Двину ему удалось вскочить на неприятельский берег всего лишь четвертым, а не первым?…

А безумная отвага в Бендерах, когда он с ничтожной горстью людей, большей частью даже не солдат, а простых конюхов, поваров и разной челяди, далеко не привыкшей владеть оружием, выдерживает осаду, штурм и бомбардировку дома, борется против чуть не целой армии, вооруженной пушками, и отстаивает, весь обожженный, с опаленными ресницами, пылающее здание, комнату за комнатой, шаг за шагом? А осада Стральзунда, где геройских выходок было не меньше; где король бывал не раз на волосок от смерти, бросался на врагов, не справляясь о их числе; где неусыпно, днем и ночью, отстаивал грудью последний оплот свой в Германии и откуда, наконец, вынужден был уходить глухой ночью, в простой лодке, прокладывая себе, под неприятельскими выстрелами, путь сквозь замерзший рейд?

Разве все это не роман? Читая «Историю Карла XII», иногда кажется, будто развертываешь страницу из Понсон-де Террайля, и можно думать, что Дюма-отец, прежде чем создать своих «Мушкетеров» и бесшабашного д’Артаньяна, внимательно и с большой пользой для себя перечитал книгу Вольтера.

При всем том, смахивая на роман, «История Карла XII» все же не беллетристика. Это прекрасное литературное произведение на историческую тему – бо́льшего нельзя было и требовать от труда, который писался чуть не на другой день (9 лет спустя) после того, как закончился сам цикл описываемых событий. Живой образ, созданный Вольтером, сохранил и по сю пору основные черты свои не измененными. Позднейшие историки внесли новые подробности, устранили ошибки, глубже взглянули на дело, выяснили силы, определявшие ход событий; но к психологии человека прибавили немного сравнительно с тем, что было уже сказано. Изящество стиля, легкость языка сделали «Историю Карла XII» классической книгой во французской литературе; недаром во Франции ее можно и поныне встретить на школьной скамье.

Совсем не то «История России при Петре Великом». Язык, конечно, такой же; Вольтер и здесь остается тем же мастером слова; иные главы читаются с таким же удовольствием, но в самом построении нет прежней стройности и цельности, нет того стержня, вокруг которого группировались бы описываемые события и который объединял бы отдельные части. Вольтер пишет историю России, между тем из-под его пера, в действительности, выходит история Петра. На первый план выступают деяния царя, заслоняя творение. Правда, это «творение» он постоянно имеет в виду, постоянно, при всяком удобном случае напоминает вам, что Петр «насадил просвещение», что при нем «расцвели» искусства, промышленность; что он «создал» новое государство, новую нацию; но все такого рода указания остаются как-то сами по себе, точно приклеенные сбоку, органически с остальными не связанные. Ни «расцвета», ни «новой нации» вы не видите; приходится верить автору на слово. Автор же точно борется сам с собой: задача у него одна, а мысли, внимание сосредоточены на другом. Притом он так усиленно предупреждал нас, что станет писать историю преобразований, расскажет о новой России, что в первую минуту как-то не верится, видя, что этим преобразованиям посвящена сравнительно ничтожная часть книги, в сущности 4–5 главок. 20–25 страниц из общего числа 250 (по последнему изданию), и притом страниц наименее ярких, наименее живых. Лучшее в книге не «преобразования», а стрелецкий бунт, катастрофа на Пруте, заговор Герца, дело царевича Алексея, поход Персидский; и даже описание поездок царя за границу, военных операций, предшествовавших Полтаве, рассказ о женитьбе царевича и о браке царя с Екатериной – страницы значительно более слабые по сравнению с теми, все же гораздо выше его «Учреждений», «Торговли», «Законодательства», «Церковных преобразований». Можно в самом деле подумать, что автор не на шутку задумывался о будущем приеме его книги в салонах «женщин» и «парижанок» и сделал все от себя посильное, чтобы довести до минимума число «неинтересных» страниц.

Большим привеском к книге, и привеском тяжелым, являются две первых главы: описание России, какой она была в половине XVIII ст. Мы уже знаем, что, дав читателю представление о современной России, показав, чем она стала и на какой уровень цивилизации возвели ее реформы великого царя, Вольтер рассчитывал тем самым нагляднее уяснить ему всю значительность этих реформ³⁴⁸. Многое говорило в пользу такого приема; но выполнение оказалось ниже поставленной цели. Эти две первых главы едва ли не самый слабый отдел во всей книге. Приходилось дать географическое описание страны, отдельных ее областей, ознакомить с административным делением, с этнографическими особенностями населения, его классовым составом, с финансами, церковью, обычаями и т. п. С предметом Вольтер был совершенно незнаком; единственной точкой опоры могли служить ему данные, доставленные из Петербурга; но это был сырой материал, настоящие вороха бумаги, с цифровыми данными, полные имен и названий, дико звучащих для избалованного французского уха. К тому же задача, как ее ставил Вольтер, оказалась бы для него, как и для всякого иного в то время, все равно не осуществимой. Возможно было сделать добросовестную сводку присланного материала, но уяснить тот жизненный нерв, что́ связывал Россию времен императрицы Елизаветы с деятельностью Петра, причинную связь между ними – было не по плечу поколению, которое, в лице старших своих представителей, являлось еще живым свидетелем работ царственного реформатора. Разбираться же в ворохах только для того, чтобы дать полную и всестороннюю картину современной России, во-первых, не входило в задачу книги, а, главное, у Вольтера не было на то ни терпения, ни охоты. Автор, как мы видели выше (глава II), намечал себе очерк «нынешнего цветущего состояния Российской империи», рассказ «о теперешнем войске, о торговле, об искусствах, о том, что делает Петербург столь привлекательным для иностранцев», но не выполнил и половины программы; вместо цельной картины и выпуклых черт дал одну мозаику и поверхностный свод отрывочных фактов.

Самые размеры книги, по общему плану, не позволяли особенно раздвигать рамки этих двух глав – они и то заняли относительно не мало места (395–426)³⁴⁹; между тем говорить приходилось о многом, и Вольтер, если бы даже хотел, не мог, в данном случае, руководиться правилом «non multa, sed multum».

К тому же у автора оказались свои излюбленные темы, на которых он останавливается несоразмерно долго, в ущерб другим, хотя для характеристики именно Петровской России они не могли дать ничего. Полудикие, отдаленные и малоизвестные племена представляли, во времена Вольтера, большой интерес; этнография и не успевшая еще выделиться из нее антропология ставили тогда свои первые вехи. Вот почему в «Описании России» так много уделено места Сибири и населявшим ее народам. О Смоленской губернии сказано лишь то, чем была она в прежнее время; о Нижегородской лишь вскользь отмечено ее плодородие; параграф «Москва» почти всецело обязан Олеарию и Карлейлю, путешественникам XVII в.; зато лопари, курьезные особенности самоедов, примитивная религия остяков, мифология камчадалов выдвинуты на первый план: они «оживляли» рассказ, делали его «интересным». Вольтера занимают археологические находки в земле калмыков, определение границ между Европой и Азией; он не упустил случая отметить промахи великого Бюффона, «смешавшего» два различных племени и выдумавшего никогда не существовавший народ; и тут же сообщить, что буряты ведут счет годами по зимам, а камчадалы летом ходят голыми. В «Описании» то и дело натыкаешься на скифов, сарматов, персов, египтян, китайцев, индусов, готтентотов; Тамерлан и Чингис-хан чередуются с Плинием, Помпонием Мелой, Олаем; но за всем этим базаром чужеземных имен подчас не видишь самой России и русского человека.

Вернувшись с Петром из первого заграничного путешествия, Вольтер повествует нам о перемене в обычаях, нравах, о новых порядках в области церкви. Мы узнаем, что Петр окончательно сформировал 2 полка, предписал сыновьям бояр начинать военную службу с солдат, завел флот в Воронеже и Азове, заменил прежнюю «турецкую» систему взимания налогов новой – не прямо с помещика (с «бояр»), а через бурмистров (Вольтер спутал здесь два совершенно разных распоряжения), произвел реформу в летосчислении, ввел добрачное знакомство жениха и невесты, новый покрой платья, ассамблей, запретил своим подданным именоваться «холопами» и учредил орден св. Андрея Первозванного. Под именем «реформы церковной» Вольтер говорил в этом месте преимущественно о реформах позднейших, 1721 г., что́ заставило его потом повторяться (465–470). Рассказывая о том, как, после Нарвского поражения, Петр стал мало-помалу отправляться от нанесенного ему удара, и упомянув о постройке полугалер на озере Пейпус, с военными целями, Вольтер вспоминает о попытке Петра прорыть канал между Волгой и Доном, о плане соединить Дон с Западной Двиной; а оборот фразы: «Карл XII опустошил Польшу» дает ему случай отметить созидательную деятельность царя и сказать, что он из Польши и Саксонии выписывал пастухов и овец для выделки шерсти, заводил фабрики суконные, полотняные и бумажные, вызывал горнорабочих, оружейных мастеров, литейщиков, занялся разработкой сибирских рудников (477). Описание мер в целях приучить высшее сословие к ношению платья иноземного покроя, заведения типографии и госпиталя по типу трудового дома открывают собою новую главу (480); но дальше, без всякой связи, автор снова возвращается к описанию войны, держась того же приема и на дальнейших страницах своего сочинения.

Конечно, Вольтер слишком опытный писатель, чтобы вводить эти посторонние рассказу строки без всякой внешней связи. Мы сейчас видели на примере, как случайная фраза служит ему литературным приемом найти необходимое звено между двумя периодами, но звено, само по себе, все же остается лишь литературным, простым оборотом речи и внутренней связи не создает. Иногда Вольтер рискует выступать даже и без этого звена; об учреждении сената брошено всего жалких полстрочки среди приготовлений к Прутскому походу: un sénat de régence est établi – вот и все (519). Позже Вольтер еще раз вернется к сенату, но уже в иной обстановке, и столь же мало подходящей: говоря о росте города Петербурга. Характерно, что и этому «росту» самостоятельного места не нашлось, и он приткнут к главе о женитьбе царевича Алексея и браке царя с Екатериной, как заключительные ее строки (541).