Kitobni o'qish: «Подростки на краю пропасти, или Как живётся тем, кто будет взрослыми завтра»

© 2024, Adriano Salani Editore

© 2024-26, ООО «И-трейд»

Глава 1
Завтрашние взрослые

Фрейд утверждал, что «юность – это физиологическое заболевание», в то время как Всемирная организация здравоохранения определяет этот период как «… критический момент в жизни человека. Время, когда люди становятся независимыми личностями, формируют новые отношения, развивают социальные навыки и усваивают модели поведения, которые сохраняются на всю оставшуюся жизнь. Этот период может быть одним из самых сложных в жизни».

Если adultum (лат.) – это «тот, кто достиг уровня полного развития», то adolescens (лат.) – это «тот, кто развивается» и, формируя свою собственную личность, часто при этом бунтует и попадает в зависимости и контрзависимости. Подросток не просто ощущает свое состояние как нестабильное, но оно и на самом деле является таковым, особенно с точки зрения эмоциональной сферы и сферы отношений как с самим собой, так и с другими людьми и с миром, и не потому, что с ним что-то не так, а в силу эволюционной необходимости. Сегодня, как и в прошлом, подростковый возраст является фазой жизненного цикла, во время которой человек приобретает навыки и качества, необходимые для того, чтобы взять на себя обязанности взрослого человека (Charmet, 2022), но изменилась продолжительность этого периода (некоторые специалисты заявляют, что он длится вплоть до двадцати пяти лет, а то и дольше), а также мир, в котором живут наши дети: этот мир становится все более цифровым и виртуальным и все больше вытесняет реальный мир.

Это связано с эволюцией подходов к воспитанию, произошедшей за последние двадцать пять лет, как в контексте семьи, так и на уровне социума, с тенденцией к чрезмерной опеке над молодыми людьми и снятию с них ответственности (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone et al., 2012; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020). По этой причине в последние годы подростков постоянно бросает из крайности в крайность: от хрупкости к наглости, от безответственности к самонадеянности, от уязвимости к агрессии, от непослушания к зависимости.

Период пандемии резко обострил эти явления, зачастую усиливая их до опасного уровня (Vicari, Di Vara, 2021). Но так же, как наблюдатель изменяет реальность, которую он наблюдает, и, в свою очередь, изменяется под ее влиянием¹, то же самое происходит и с подростком, и потому, если мы хотим определить его способ функционирования, чтобы понять, как сделать его наиболее эффективным, то мы должны погрузиться в его личный контекст, проанализировать его характеристики и понять, как молодой человек взаимодействует с ним как личность, как член семьи, группы и общества в целом.

Поколения подростков в новом тысячелетии

Поколение определяется как группа людей, которые, проживая один и тот же период времени и одни и те же события, разделяют друг с другом как способ проживания настоящего (наличие схожего опыта), так и способ понимания будущего (перспективы).

Наибольший интерес для нас представляют те поколения, которые к нам наиболее близки по времени: поколение Y или миллениалы (родившиеся между 1980 и 1994 годами), являющиеся детьми бумеров (родившихся между 1946 и 1964 годами), и поколение Z (родившиеся между 1995 и 2010 годами), то есть дети поколения X (родившихся между 1965 и 1980 годами).

Миллениалы, достигшие совершеннолетия в новом тысячелетии, представляют собой поколение перехода от прошлого к будущему. Будучи свидетелями зарождения Интернета и все более широкого распространения социальных сетей, они стали первым цифровым поколением, которое благодаря «сетям» в полной мере ощутило разрушение культурных, социальных и личных барьеров. Их описывают как предприимчивых, c открытым мышлением, граждан мира, которые любят исследовать разные культуры, языки, способы коммуникации и взаимодействия. Согласно последним наблюдениям (Twenge, 2023), от своих родителей – «бумеров» представители этого поколения унаследовали постоянную и жгучую потребность в немедленном получении внешнего признания, которое приносит им чувство личного удовлетворения и подпитывает их самооценку. Все чаще применительно к этой потребности у данного поколения применяется термин «нарциссический компонент». Их также определяют как поколение идеалистов и утопистов, которые борются за перемены к лучшему на планете, ведя за свои идеалы битвы, напоминающие сражения шестидесятых, что часто выражается в том, что их действия, предпринимаемые ими ради отстаивания и утверждения разумного идеала, нередко рискуют вызвать отвращение к самому идеалу. Вспомним, например, случаи осквернений произведений искусства во имя защиты окружающей среды или об агрессивности, с которой люди защищают свои права, считая их неоспоримыми и неотъемлемыми и отвечая насилием на насилие. Это поколение людей, вдохновленных какими-либо идеями, сторонников инноваций, искренне выражающих то, во что они верят, но действия которых не всегда конкретны, ощутимы или адекватно ориентированы на цель.

Более деятельным является поколение Z, рожденное на рубеже веков, которое также называют центениалами². Система ценностей этого поколения – «GenZ» – сориентирована на деятельность, созидание, творчество с целью оставить свой след. Полностью погруженные в цифровые технологии и живущие преимущественно онлайн, по крайней мере беспрерывно сочетая в своей жизни офлайн и онлайн, молодые люди поколения Z используют в среднем пять цифровых устройств (по сравнению с тремя у миллениалов), при этом для них визуальная форма намного важнее текстовой, все еще актуальной для миллениалов.

Самые молодые члены общества, чрезмерно вовлеченные в социальные сети, как это ни парадоксально, чувствуют себя намного более одинокими и изолированными. Так, для обозначения типа страха, связанного с этим явлением, нашими детьми часто употребляется термин Fomo (от англ. Fear of missing – страх что-либо упустить) (Przybylski et al., 2013). Основная социальная активность гиперподключенных людей заключается в постоянной фокусировке своего внимания на небольшом прямоугольном экране, который может сообщить им, что их оценили или отвергли, что, с одной стороны, заставляет их больше заботиться о своей физической красоте, делая их наиболее уверенным поколением в плане внешности, а с другой стороны, способствует повышению их психической хрупкости, о чем свидетельствует головокружительный рост случаев тревоги, депрессии, членовредительства и самоубийств (Twenge 2018).

Еще одним аспектом, который значительно отличает поколение Z от предыдущего, является ярко выраженный дух предприимчивости: в то время, как миллениалы ждут, когда их обнаружат, молодые люди поколения Z готовы первыми начать проявлять активность, особенно когда речь идет о том, что их инновационная деятельность может оказать непосредственное положительное влияние на жизнь людей, особенно в сфере защиты окружающей среды и защиты прав на свободное личное и социальное выражение. Социальные сети с их средствами, в первую очередь короткими и яркими видеороликами (Reels, TikTok), являются для них предпочтительным способом коммуникации, заключающейся в том, что с помощью приложений они создают истории в видеоформате, которыми немедленно делятся с другими. Центениалы, более активные, прагматичные и разочарованные, чем миллениалы, по-видимому, кажутся более взрослыми, чем предыдущее поколение, которое было более идеалистичным и оптимистичным. Вероятно, это также связано с тем, что они родились в трудный экономический период, что делает их более высокомерными и более жесткими в убеждениях. Индивидуализм, широко распространенный в современную эпоху, стимулирует у этих молодых людей сильное чувство независимости и стремление к реализации индивидуальных прав на фоне их высокой уязвимости и недостаточной устойчивости. С одной стороны, они демонстрируют открытость и терпимость к различиям, но в то же время для них характерна позиция идеологической нетерпимости; отношение к власти и фигурам, наделенным властью, стало более критичным и мятежным по сравнению с предыдущими поколениями, при этом такое отношение подкрепляется отсутствием видения будущего, и более 70 % молодых людей не знают, чем хотели бы заниматься «когда вырастут» (Financial Times).

Влияние виртуального мира выражается по-разному, но является одинаково тревожным фактором у обоих поколений. Так, миллениалы потерялись в коммуникации, мессенджерах, типа WhatsApp, где текст все чаще заменяется смайликами, словно мы находимся на первом этапе истории человечества, когда люди общались с помощью наскальных рисунков (Galimberti, Vivarelli, 2021). Навыки общения и построения взаимоотношений у молодых людей все больше ухудшаются, что делает для них личное общение «лицом к лицу» все более сложным, и, если принять за аксиому, что эмоции есть отношения, то можем сказать, что Интернет отдаляет молодых людей от их эмоций (Galimberti, 2007): словарный запас молодых людей, необходимый для выражения всего многообразия их чувств, сокращается до небольшого количества слов и возможность выражения нюансов теряется (Galimberti, Vivarelli, 2021). Мы полагаемся на синие галочки доставленных сообщений, на демонстрацию «истории», на изменения в «статусе» для оценки нашей личной и социальной привлекательности, в то время как центениалы создают и проживают романтические отношения чисто в виртуальной форме, как будто физический контакт не является необходимостью или потребность в нем можно удовлетворить за счет воображения. Проблема отсутствия реального контакта состоит в невозможности прожить опыт, формирующий характер человека, в сравнении себя с другими, опыт, который включал бы в себя как одобрение со стороны других людей, так и отвержение ими, смущение от необходимости предъявлять себя, смелость переходить от слов к делу, от образа, созданного в видеопрезентации себя, к раскрытию себя в реальности «без фильтров». Интернет – это также витрина, на которой можно выставлять напоказ интимную часть своей жизни, выходя за рамки скромности, с убеждением, что для того, чтобы быть заметным, нужно показать себя и получить одобрение другого, которому человек представляет себя не таким, какой он есть, а таким, каким он хочет казаться, чтобы понравиться другим (Galimberti, 2007; Coin, Banzato, 2021). Чего при этом не хватает, так это конструктивных эмоциональных переживаний, которые, будучи однажды пережитыми и воспроизведенными, трансформируют полученный опыт в способы действия и взаимодействия, которые будут восприниматься как естественные и, следовательно, будут составлять личный когнитивно-эмоциональный стиль человека, то есть собственно его личность (Nardone, Bartoli, 2019).

Хотя устанавливать виртуальные отношения и довольно просто, проживать их – совсем другое дело. Вспомним, например, феномен «бомбардировки любовью» (англ. love bombing), представляющий собой щедрую демонстрацию внимания и нежности, которые на самом деле имеют целью контролировать другого человека и манипулировать им. Объект такой «бомбардировки», изначально пораженный таким вниманием, стремительно – учитывая повышенную скорость развития таких отношений за счет особенностей технических средств коммуникации – попадает в зависимые отношения от источника внимания, который таким образом обеспечивает себе преданность, уважение и подтверждение исключительности отношений со стороны любимого человека. Сталкинг продолжается взаимной слежкой в социальных сетях за страницами партнеров, их друзей и подписчиков, тех, кто ставит им «лайки», комментирует их посты или истории или даже просто просматривает их. Шпионаж, нередко с использованием поддельных профилей, отнимает много времени, которое люди могли бы провести вместе или занимаясь чем-то другим. Любовные фантазии часто перерастают в постоянные попытки найти потаённый смысл в опубликованных историях, которые могут означать все или ничего, и чей истинный смысл, если таковой вообще существует, вероятно, никогда не будет постигнут, поскольку обсуждение ведется не с любимым человеком, а с друзьями или подругами, с которыми делятся скриншотами историй или чатов. Каждый выражает свое мнение, которое посредством бесконечных текстовых или устных сообщений неизбежно влияет на потенциальных получателей. Расстояние между виртуальными любовниками увеличивается; недосказанное и необсужденное создает пробелы в общении и отношениях, которые подпитываются не столько тем, каким один человек хотел бы видеть другого, сколько тем, каким он считает другого, исходя из того, что тот публикует в социальных сетях.

Хотя эта фаза взаимоотношений воспринимается благоприятно представителями цифрового поколения, которые легко и просто пользуются смартфоном и прочими гаджетами, для миллениалов, представителей поколения Y, она остается гораздо более сложной, поскольку отсутствие или редкость прямого контакта воспринимается ими достаточно тяжело. Более того, находясь в возрасте, когда необходимость реализовать жизненные цели, в том числе, личные, заставляет их выходить за рамки онлайна, они оказываются в двойной ловушке, вынужденные использовать приложения для знакомств, чтобы в итоге знакомиться с людьми, единственной целью которых часто являются непостоянные встречи. В этом контексте те, кто стремится к стабильным и длительным отношениям, вряд ли смогут найти удовлетворение: после первой встречи и достижения сексуального удовлетворения их легко отстраняют, а в случае проявления настойчивости, блокируют в контактах.

Момент разрыва отношений переживается по-разному каждым из поколений. Отношения разрывают разными способами, но всегда с помощью технических устройств. В качестве примера мы можем привести гостинг (от англ. ghosting, ghost – «призрак»), когда Интернет намеренно используется для разрыва отношений: человек внезапно и без объяснений исчезает из жизни влюбленного в него человека или возлюбленного. Уходящий предпочитает раствориться, как привидение, в воздухе, без каких-либо предупреждений, таким образом, чтобы для него самого все произошло максимально безболезненно и не было бы необходимости брать на себя ответственность за страдания партнера, избегая возможного осуждения окружающими его поведения и разрыва отношений, что, тем не менее, порождает у бывшего партнера замешательство и чувство обесценивания (Balbi, Boggiani, 2021). «Одним нажатием клавиши чат прерывается, человек перестает отвечать, уходит в офлайн и исчезает» (Anna Oliverio Ferraris, 2019). Для представителей поколения Y такой способ быть брошенным – это еще один опыт личной неудачи и отвержения со стороны того, кого он, даже если и был с ним знаком недолгое время, любил так, как будто они были знакомы много лет; этот опыт сопряжен с сильной болью, которую трудно быстро преодолеть, учитывая невозможность объясниться лично и прояснить ситуацию.

Что касается сексуальной сферы, то оба поколения предпочитают виртуальный секс с использованием порнографических материалов в сети, доступных в любое время, таким образом, цифровое взаимодействие заменяет возможный реальный опыт. Значительный процент молодых людей на этом и останавливается, и сами центениалы считают секстинг³ более безопасным, чем реальные занятия любовью (Twenge, 2018; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020; Bianchi, Baiocco et al., 2021), как с точки зрения эмоциональных последствий, так и реальных рисков, связанных с сексом. Онлайн-встречу можно провести намного быстрее, она не требует усилий или не влечет за собой риск неудачи, а также, что не менее важно, дает возможность создать идеальный образ себя, который зачастую далек от того, кем человек является на самом деле. Получаемые ощущения усиливаются осознанием того, что человек может управлять процессом по своему усмотрению, без риска разочарования результатом, насчет чего у него, вполне возможно, имеются определенные опасения при сексе с реальным партнером. И в данном случае мы снова имеем дело с парадоксом минимальных последствий, так как на деле даже тогда, когда человек уверен, что все следы его действий удалены, они остаются, подвергая его риску распространения информации об этом и раскрытия его интимного опыта⁴. Молодежь, пытаясь избежать личного контакта, выставляет свою интимную жизнь напоказ и подвергает риску возможность создать прочные отношения.

Внутри семьи отношения характеризуются скоростью и излишествами. «Сделай для меня вот это», «ты мне должен дать», «я хочу это сейчас» – вот некоторые из девизов, которые, по словам тосканского педиатра Паоло Сарти, подростки успешно используют для получения желаемого от родителей, которые слишком боятся последствий своего «нет» или нередких угроз от своего ребенка-подростка совершить нечто «экстремальное» в случае возможного банального запрета. Но на самом деле именно таким образом наши подростки взывают о необходимости тех ограничений, которые они не в состоянии наложить на себя сами, и тех правил, отсутствие которых не позволяет им восставать против чего-либо, оставляя главную задачу их личной эволюции невыполненной (Sarti, 2011; Kapetanovic, Boson, 2020).

Чрезмерная опека со стороны семьи и общества способствует тому, что молодежь становится слишком хрупкой (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001). Генерализованное снятие ответственности с них сопровождается одновременным требованием принять на себя обязанности, которые являются слишком сложными для их уровня способностей и развития эмоциональной, когнитивной и, прежде всего, сферы опыта. Таким образом, возникает парадокс. Стремительный рост случаев причинения вреда себе и другим людям – это самое яркое проявление последствий постоянных противоречивых посланий, посылаемых молодежи миром, в котором доминируют все более выходящие за рамки нормы способы самовыражения. В этом контексте жестокость становится способом управления эмоциями, как в смысле поиска сильных ощущений, так и в смысле успокоения болезненных ощущений или гнева, воспринимаемых как неконтролируемые. В действительности, хотя агрессия, очевидно, всегда негативна по своим последствиям, в своем функционировании она чаще всего играет полезную роль для тех, кто ее проявляет (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009). Это явление, безусловно, усугубила пандемия, хотя она и не была его причиной. Пандемия лишь стала той бурей, из-за которой и так труднопроходимая дорога стала еще более скользкой и опасной.

Отсутствие правил и последствий неадекватных действий или действий на грани приемлемого в условиях чрезмерной опеки в семье и обществе сопровождается своего рода оправданием априори актов агрессии, которые становятся все более частыми и ожесточенными. Молодые люди, безрассудные и безответственные, доходят до крайних поступков, последствия которых они, по-видимому, игнорируют, как, например, семнадцатилетний юноша, убивший подругу, задолжавшую ему несколько евро, или молодой человек двадцати лет, который перерезал горло своей бывшей девушке, пока она спала, не смирившись с тем, что она его бросила, или группа двенадцатилетних подростков, которые изнасиловали двух своих сверстниц, засняв акт насилия на видео и выложив его в Интернете поделившись видео в группе WhatsApp.

Формы подросткового насилия

В биолого-эволюционном значении агрессивность можно рассматривать как инстинктивную видовую черту, так как повышая выживаемость, она повышает и общую эффективность тех, кто ею обладает (Lorenz, 1963). Конечно, эта дарвиновская позиция не настолько применима к межличностным отношениям между подростками, более того, часто она контрпродуктивна. Однако в подростковом возрасте агрессивное поведение без эксцессов встречается довольно часто и служит для дифференциации себя от взрослых, формирования собственной идентичности и утверждения своей автономии (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009). Это может проявляться в форме трансгрессивного поведения, типичного для этого возраста, начиная от эпизодического употребления алкоголя, иногда психоактивных веществ, до нарушения времени возвращения домой и конфликтов с родителями или сверстниками, что не обязательно доставляет дискомфорт, если такое поведение имеет временный характер и не несет пагубных последствий для них самих или для других, так как, испытания, которым подростки себя подвергают, способствуют их личностному росту.

Но, хотя агрессивность и представляет собой эволюционную потребность развития, когда она выходит из-под контроля и становится опасной для себя и/или других, она приводит к жестокому поведению. В последнее время, в том числе с момента прихода пандемии COVID-19, принудившей людей к жизни в изоляции и, как следствие, лишившей их возможности личного общения, а затем внезапно «освободившей» всех, подростки столкнулись с особой формой дискомфорта, к которой добавились типичные для этого возраста волнения, часто и к сожалению находящие выражение в учащении случаев насилия по отношению к себе или другим. После второй волны пандемии наблюдалось увеличение попыток самоубийства как минимум на 30 % и случаев госпитализации в отделения неотложной помощи, в 90 % связанных с самоповреждающим поведением, без суицидальных намерений, но, как говорится, плохо завершившихся (Buzzi, 2021). В настоящее время мы продолжаем наблюдать прогрессирующий рост затруднений в социальном взаимодействии, первоначально связанный с прекращением изоляции, но затем продолжившийся и по мере нормализации ситуации.

С точки зрения как функционирования, так и лечения мы различаем два основных типа феномена насилия в зависимости от объекта насилия: насилие в отношении самого себя и насилие по отношению к другим. Что касается насилия по отношению к самому себе, то, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, самоубийство является одной из самых частых причин смертности в мире в возрастной группе от пятнадцати до девятнадцати лет. В международном исследовании, опубликованном в Журнале детской психологии и психиатрии (Journal of Child Psychology and Psychiatry, 2019), сообщается, что в Европе более четверти подростков однократно или время от времени совершают акты самоповреждения. Наблюдаемый рост подобных случаев, по-видимому, говорит о тенденции к распространению этого явления в последние годы (Save the Children, 2021).

Существенная разница между тем, кто намерен совершить самоубийство, и тем, кто практикует самоповреждающее поведение, заключается в том, что первый хочет умереть, а второй хочет жить. Подросток, желающий умереть, хочет положить конец всем своим ощущениям. Если человек с самоповреждающим поведением изначально пытается с его помощью облегчить свой дискомфорт и страдания (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009), то, повторяя его с течением времени, он может превратить эту практику в источник болеутоляющего удовольствия, о чем писал Анри Лабори еще в начале 1980-х годов⁵. В частности, самоповреждающее поведение может действовать как эффективное седативное средство против неприятных эмоций, таких как тревога, вызванная изоляцией и дискомфортом в отношениях, или средством получения приятных ощущений (Nardone, Selekman, 2011). Если принять во внимание, что одним из основных факторов риска самоубийства у подростков является растущее чувство одиночества из-за социальной изоляции (Siracusano, 2017; Cooper, Hards, Moltrecht, Reynolds, Shum, McElroy, Carica, 2021), то нас не должен удивлять возросший приток в отделения неотложной помощи молодых людей, пытавшихся покончить с собой в эпоху пандемии (Orben, Tomova, Blakemore, 2020; Istat, 2021).

Что касается насилия по отношению к другим, то гнев, являющийся одной из четырех базовых эмоций, таких как страх, боль и удовольствие, в определенных пределах выполняет функцию адаптации (Nardone, 2019a; Milanese, 2023), и, следовательно, может иметь позитивное влияние, но в сочетании с отчаянием, он может бумерангом вернуться и ударить как по человеку, испытывающему эти эмоции, так и по тем, кто страдает от последствий насильственных действий. В период сразу после пандемии мы оправдывали это тем фактом, что закрытость от внешнего мира не позволяла многим молодым людям общаться со сверстниками, что является основополагающим условием для развития чувства самоидентичности, личной безопасности, способности настраиваться на других, а также способности к поведенческой и эмоциональной саморегуляции⁶. Территориальное ограничение естественным образом подпитывает усиливающуюся из-за беспокойства агрессивность, что препятствует разрядке, которая могла бы хотя бы на некоторое время снизить напряжение. Поэтому не стоит удивляться, что в период действия ограничений конфликты в семье между родителями и детьми-подростками участились в геометрической прогрессии. Поэтому все чаще нормальная подростковая агрессия, являющаяся проявлением естественного стремления к росту и проверке себя, выходит за рамки и трансформируется в насилие как внутри семьи, так и за ее пределами.

Что касается домашнего насилия, то Клу Маданес⁷ утверждает, что там, где больше любви, там, как это ни парадоксально, может быть больше и насилия (Madanes, 1991). Исследование, проведенное Католическим университетом Святого Сердца в Милане, показывает, что во время карантина больше всего пострадали от ограничений семьи с детьми-подростками (Regalia et al., 2020). Подростки чаще, чем дети младшего возраста, сообщают, что «чувствуют себя запертыми в клетке», особенно страдая от ограничений и отсутствия контактов с внешним миром, которые имеют основополагающее значение в этом возрасте для развития и формирования собственной идентичности. Поэтому, с одной стороны, важно знать различные типы насилия, которые могут усугубляться в разных моделях семьи, а с другой – исследовать динамику семейных взаимоотношений, свойственную периоду пандемии и вынужденной изоляции; цель состоит в том, чтобы, проанализировав явление, заставить его функционировать наилучшим образом (Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Portelli, 2015).

Что касается анализа различных моделей семьи, особенно в Италии, исследование, проведенное исследовательской группой Центра стратегической терапии в Ареццо и впервые опубликованное в книге «Жестокие подростки» (Adolescenti violenti, 2009), выявило, что динамика, связанная с подростковой жестокостью, различается в зависимости от модели семьи. Это наблюдается и сейчас с некоторыми отличиями по сравнению с предыдущим исследованием.

В семье гиперопекающего типа (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) в случае неудач в романтических или межличностных отношениях, а также в сфере учебы ребенок может выплеснуть свое разочарование посредством агрессивного поведения сначала в рамках семьи, а не за ее пределами. Выражение агрессии дает подростку почувствовать себя сильнее и могущественнее в противовес тому чувству беспомощности, которое он испытал во внешнем мире. Обеспокоенные родители, в свою очередь, склонны усиливать чрезмерную опеку и, имея самые лучшие намерения, становятся заложниками своих детей. Такие родители-жертвы становятся сообщниками проблемы, способствуя усилению агрессивности ребенка в том числе за пределами дома, особенно по отношению к более уязвимым людям или лицам, принадлежащим к меньшинствам.

Там, где доминирует жертвенная модель семейного взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), подросток выплескивает весь свой гнев и ощущение своей неуспешности, систематически нападая на одного или обоих родителей, которые, жертвуя собой, становятся громоотводами его разочарования. Родитель, принося себя в жертву, полагает, что это поможет избежать или сдержать агрессию ребенка; таким образом, проявление агрессии парадоксальным образом играет позитивную роль для обеих сторон: и для родителя, который таким образом утверждается в своей роли, и для ребенка, который выпускает пар. Агрессия набирает мощь и становится неотъемлемой чертой их взаимодействия, еще больше усиливая склонность подростка воспроизводить этот тип отношений «жертва-мучитель» и за пределами семьи.

В семьях с демократической разрешительной моделью взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) подросток прибегает к насилию, чтобы посредством конфликта добиться желаемого и становится в своей семье настоящим тираном. Акт насилия становится способом подчинить себе родителя и воспользоваться им, не давая ничего взамен. Для демократических родителей мир в семье является высшим благом, поэтому, стремясь избежать конфликтов, они формируют у своих детей-подростков ощущение всемогущества. Риск, связанный с этой моделью отношений, состоит в распространении такого поведения за пределами семьи и в возможности антисоциального поведения у подростка.

Делегирующая модель (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) очень популярная в мире, в котором все труднее брать на себя ответственность, в настоящее время рассматривает родительское делегирование не столько внутри семьи, как это было в прошлом, когда были распространены расширенные семьи и бабушки и дедушки заботились о своих внуках, сколько за ее пределами. На школу и общество возлагается ответственность за обеспечение соблюдения правил, в то время как родители сверстников рассматриваются в качестве ориентира, определяющего, до скольких отпускать ребенка гулять и разрешать ли ему получать тот или иной опыт. Сами родители часто перекладывают обязанности друг на друга, в результате чего они не могут выступать единым фронтом перед лицом нежелательных требований со стороны ребенка, как и не могут стать для него устойчивым ориентиром; правила постоянно подвергаются сомнению, и дети, учитывая отсутствие однозначных ориентиров, установленных родителями, ищут наиболее подходящие стратегии для получения желаемого.

В более редко встречающейся авторитарной модели (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) насилие возникает как бунт против семейной системы, слишком жесткой и закрытой для изменений, поэтому усиление агрессивного поведения подростка является ответной реакцией на ужесточение ограничений со стороны родителей, с последующим «армрестлингом» в отношениях, который может привести к эскалации насилия. В настоящее время эта модель семейного взаимодействия чаще встречается в семьях иммигрантов и тех семьях, где преобладает иерархическая структура.

В семье непостоянного типа взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), который сегодня встречается настолько часто, что почти превосходит по частоте предыдущие, что не может не тревожить, реакция родителей на агрессивное поведение подростка не является достаточно твердой, решительной и определенной, а, наоборот, дезорганизована и беспорядочна. Это препятствует тому, чтобы дать конструктивный выход эмоциям подростка и настолько спутывает взаимодействие, что единственной константой во взаимодействии родителей и ребенка остается насилие со стороны подростка. Как мы увидим далее, именно эта семейная модель чаще всего имеет место при пограничном расстройстве.

Хотя не существует модели, которая сама по себе могла бы быть причиной агрессивного поведения, неоспоримым фактом является то, что существование достаточно прочной функциональной иерархии имеет основополагающее значение для функционирования семейных отношений, особенно когда ребенок находится в подростковом возрасте (Minuchin, 1974). Родители должны осуществлять свою власть гибко, но в то же время решительно, без чрезмерного неравенства полномочий между отцом и матерью (Walsh, 1995) и всегда по обоюдному согласию. Таким образом, проблема может быть обусловлена не столько конкретным семейным сценарием, сколько его жесткостью, и он вполне может успешно функционировать, если будет более гибким.

Насилие вне семьи растет в геометрической прогрессии. В новостях рассказывают о случаях, когда несовершеннолетние объединяются в так называемые детские банды, орудующие на улицах и площадях и готовые к нарушению правил и законов. Изоляция, которую испытали дети во время карантина, по-видимому, стала толчком к взрывному развитию уже существовавшей динамики; к этому следует добавить тот факт, что случаи насилия теперь происходят не только в неблагополучных семейных условиях или среди подростков с высокими психосоциальными факторами риска, но и среди «нормальных» подростков из «хороших семей». Как утверждает Маура Манка, президент Национальной обсерватории подросткового возраста (ит. L’Osservatorio Nazionale Adolescenza Onlus), девиация носит трансверсальный характер: она может проявляться в любой территориальной зоне, вне или внутри школы (Muratori, 2005).

Возраст, в котором совершаются преступления, значительно снизился, и это наблюдается и у мальчиков, и у девочек (Manca, 2020). Мальчики-подростки часто прибегают к физическому преследованию, участились случаи арестов несовершеннолетних по тяжким обвинениям, таким как драки, грабежи, кражи, сексуальное насилие, вплоть до покушений на убийство, которые в крайних случаях даже приводят к летальному исходу. Девочки, как правило, прибегают к косвенной форме психологического преследования посредством словесных оскорблений, клеветы, сплетен, которые могут навредить жертве или привести к ее самоисключению из группы, хотя в последние годы наблюдается тревожный рост случаев физического насилия также и среди девочек.

Как мальчики, так и девочки, как правило, действуют сообща, образуя детские банды (англ. baby gang)⁸. Самые юные обычно объединяются на основе особенностей образа жизни, поведения, времяпрепровождения; члены банды, действуя сообща, способны на девиантное поведение, движимые эффектом стаи⁹, который сводит на нет чувство индивидуальной ответственности. Границы группы становятся личными границами, возникает ощущение возможности разделить моральную тяжесть каждого действия, каким бы жестоким оно ни было¹⁰. Понимание последствий совершения преступлений, которые останутся с ними навсегда, у них отсутствует, и они осознают это лишь позже. Находясь в стае, даже самый миролюбивый ягненок может превратиться в свирепого волка. С точки зрения жертвы, конечно же, неважно, действовала ли это банда или группа подростков, результат один и тот же.

Наконец, акты буллинга¹¹, которые отличаются от обычных форм травли по некоторым специфическим факторам (Sharp, Smith, 1996; Fonzi, 1997; Olweus, 2001): в этом случае имеет место явное намерение причинить вред посредством прямого или косвенного издевательства, наличие резко асимметричных отношений с дисбалансом в плане умственной или физической силы;

повторяемость и продолжительность актов травли с течением времени. Характерной чертой современных эпизодов групповой агрессии, отличающей их от тех, что имели место двадцать лет назад, является использование новых технологий, которые превращают акты травли в акты кибертравли, которые, появившись как форма преследования с момента бурного развития социальных сетей в новом тысячелетии, продолжают свирепствовать в период пандемии, несмотря на введение социальной дистанции и сокращение личных контактов. Все документируется с помощью селфи или видео, которые затем публикуются в социальных сетях, ускоряющих и усиливающих это явление, приводя к нескольким возможным побочным эффектам.

Прежде всего, это эффект Вертера (Fillips, 1974), то есть эффект внушения и подражания, побуждающий других подростков воспроизвести то же самое действие или событие. Возможность набрать тысячи просмотров и подписчиков за короткое время подпитывает чувство всемогущества у жестоких подростков: в обществе, которое возводит демонстративность в ранг высшей ценности, такие поступки становятся шоу. Намеренный поиск популярности в социальных сетях (Milanese, 2020) позволяет субъектам чувствовать себя еще более могущественными, обеспечивая им социальную идентичность, даже если они являются отрицательными героями, что не так важно, поскольку «Зло, как и добро, имеет своих героев» (Франсуа де Ларошфуко, 1996). Иногда жертвы буллинга, часто скрывая свою проблему в течение длительного времени, в конечном итоге сообщают о ней; в других случаях они отказываются ходить в школу, теряя уверенность в себе и своей безопасности. Некоторые начинают винить себя, задаваясь вопросом, что с ними не так, раз они спровоцировали подобное насилие. У других могут проявиться психосоматические симптомы, такие как приступы тревоги, ночные кошмары, головные боли и боли в животе (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009).

Явление в цифрах

По данным Национального института статистики (ит. Istituto Nazionale di Statistica, ISTAT), почти двести двадцать тысяч молодых людей в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет недовольны своей жизнью и страдают от низкого уровня психологического благополучия. После двух лет пандемии их неустойчивое психическое состояние еще больше ухудшилось¹². При этом среди подростков, недовольных своей жизнью, почти 60 % имеют показатель психического здоровья ниже порогового значения, тогда как в 2019 году этот показатель составлял 44 %. Эти цифры в основном связаны с двумя факторами, сопряженными с пандемией, а именно с необходимостью изоляции и ограничения возможности передвижения (как в свободное время, так и в школе) и с наличием препятствий для взаимодействия со сверстниками или резким сокращением такого взаимодействия¹³. Компания Theberath, Bauer, Chen & Co. провела масштабное исследование влияния COVID-19 на психическое здоровье детей и подростков, используя электронные базы данных и контрольные списки тридцати пяти исследований, проведенных с декабря 2019 года по декабрь 2020 года с общим числом участников 65 508 человек в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет. Исследование показало, что психическое здоровье нашей молодежи было серьезно подорвано пандемией COVID-19. Было установлено, что социальное дистанцирование, закрытие школ и карантин являются наиболее влиятельными факторами увеличения процента заболевших людей, при этом возраст, пол, психологические характеристики и стратегии преодоления трудностей считаются факторами риска, в наибольшей степени связанными с развитием проблем с психическим здоровьем. В частности, испытываемые проблемы располагаются в следующем порядке: тревога, депрессия, чувство одиночества, стресс, страх, напряжение, гнев, усталость, замешательство, вина¹⁴. Наиболее уязвимыми к последствиям пандемии оказались люди, страдающие тяжелыми физическими или психологическими патологиями¹⁵. С эмоциональной точки зрения, преобладают чувства страха, гнева от фрустрации, отчаяния от отсутствия перспектив.

В ноябре 2021 года Всемирная организация здравоохранения опубликовала информационный бюллетень по теме психического здоровья подростков. Отправной точкой является то, что примерно половина психических расстройств начинается в возрасте до четырнадцати лет, и, если их не лечить, эти расстройства сохраняются и имеют серьезные последствия во взрослой жизни, вызывая ухудшение физического и психического здоровья и ограничивая возможности вести полноценную жизнь. В информационном бюллетене указано, что в возрасте от десяти до девятнадцати лет каждый седьмой подросток страдает психическим расстройством, что составляет 13 % от общего числа заболеваний в этой возрастной группе во всем мире. Тревога, депрессия и поведенческие расстройства являются одними из основных причин заболеваний и инвалидизации у подростков, а самоубийства являются одной из основных причин смерти среди молодых людей в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет.

Факторы, определяющие состояние здоровья, и факторы риска, такие как подверженность неблагоприятным обстоятельствам, случаи насилия и буллинга, отношения со сверстниками, принуждение к конформному со сверстниками поведению, особенности жизни семьи и социально-экономические проблемы, а также влияние средств массовой информации, могут усугубить несоответствие между реальной жизнью подростка и его восприятием или желаемым будущим. В этом контексте, чем большему количеству факторов риска подвергаются подростки, тем сильнее потенциальное воздействие на их психическое здоровье.

Среди проблем психического здоровья подростков, по данным ВОЗ, следует особо выделить следующие:

Тревожные расстройства и депрессивные расстройства: первые наиболее распространены в этой возрастной группе и чаще встречаются в позднем подростковом возрасте¹⁶. Оба могут существенно снижать посещаемость школы и прилежание, а также способствовать социальной изоляции, усиливая замкнутость и одиночество.

Расстройства поведения, которые могут существенно повлиять на учебный процесс, приводя при определенных расстройствах к антисоциальному или противоправному поведению.

Расстройства пищевого поведения: как нервная анорексия, так и нервная булимия обычно возникают в подростковом и раннем взрослом возрасте. Нервная анорексия может привести к преждевременной смерти, часто из-за медицинских осложнений. Она имеет более высокий уровень смертности, чем любое другое психическое расстройство, и является второй по значимости причиной смерти после несчастных случаев.

Психотические и пограничные расстройства: психозы чаще всего возникают в позднем подростковом или раннем взрослом возрасте и сопряжены с нарушением учебной успеваемости и участия в общественной жизни, что часто приводит к стигматизации и даже нарушениям прав человека.

Самоубийство: существует множество факторов риска самоубийства, включая употребление алкоголя, жестокое обращение в детстве, стигматизацию и препятствия к получению помощи.

Средства массовой информации могут играть значительную роль как в повышении, так и в снижении эффективности усилий по профилактике самоубийств. В частности, кибербуллинг, по-видимому, является важным фактором риска самоубийства и самоповреждающего поведения, о чем свидетельствуют многочисленные исследования по этой теме (Baiden, Tadeo, 2020; John et al., 2018; Peng et al., 2019).

Самоповреждающее поведение: явление, которое часто ошибочно рассматривают по ассоциации с самоубийством, как будто действия, направленные на причинение себе вреда или лишение себя жизни одинаковы; мы рассматриваем это явление в его компульсивном варианте, целью которого является облегчение боли или получение удовольствия. В последние годы Интернет стал важным спусковым крючком или пособником этого явления, которое, если оно сохраняется в течение длительного времени, становится настоящим расстройством само по себе или следствием других расстройств, например, таких как определенный тип анорексии или пограничного расстройства (Nardone, Valteroni, 2017; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020).

Рискованное поведение: многие из этих состояний, такие как употребление психоактивных веществ или рискованное сексуальное поведение, берут свое начало в подростковом возрасте и могут оказывать серьезное влияние на ухудшение психического и физического благополучия, которое продолжается и во взрослой жизни¹⁷. Что касается рискованного сексуального поведения, несовершеннолетние чаще совершают преступления, связанные с детской порнографией, и хранением материалов детской порнографии, чем другие преступления на сексуальной почве¹⁸,¹⁹.

Наконец, рассматривая патологии современного подросткового возраста, нельзя не учитывать употребление и злоупотребление психоактивными веществами, которые, к сожалению, широко распространены и доступ молодежи к которым становится все более ранним. Как утверждает Дон Банзато, занимающийся этой проблемой, официальные источники слишком часто не придают значения этому явлению (Papa Francesco, Banzato, 2023). Подавляющее большинство подростков регулярно курят каннабис и часто переходят на более сильные наркотические вещества. Но еще большую тревогу вызывает связь между наркотиками и алкоголем, что является частой причиной агрессивного поведения (Galimberti, 2023).

В последующих главах читатель найдет клинический анализ всех представленных в этой главе проблем, как с диагностической точки зрения, так и, прежде всего, с точки зрения терапевтического вмешательства. Именно эффективные стратегии разрешения патологий позволили нам получить эффективные операциональные знания о них.

Глава 2
Подростковый возраст: на краю пропасти. Объяснительные гипотезы

Если в первой науке, физике, утверждалось, что наиболее адекватной теорией является теория «точек зрения» (Rovelli, 2023), то в психологических и социальных дисциплинах всегда наблюдалось разнообразие теоретических подходов и объяснительных гипотез. Подростковый возраст рассматривается самыми разными мыслителями и учеными, и, хотя они исходят из разных и порой противоречащих друг другу базовых предположений, в их теориях можно наблюдать определенные точки соприкосновения. Как мы увидели на основе конкретных наблюдаемых данных, существуют столь яркие проявления дискомфорта в подростковом возрасте, что мы не можем не согласиться с необходимостью вмешательства с целью разрешения и, по возможности, предотвращения возникающих проблем.

В этой главе мы рассмотрим последние данные, касающиеся проблем подросткового возраста, и, самое главное, их возможные решения как с индивидуальной, семейной и социальной точки зрения, так и с клинической. В процессе изучения мы опираемся, главным образом, на работы итальянских авторов по данной теме, сводя обращение к иностранной литературе к необходимому минимуму, поскольку на оценку явления оказывают влияние культурные различия и социальные процессы.

Густаво Пьетрополли Шарме, психиатр и психотерапевт, работающий с подростками на протяжении многих лет, в своей первой теории, выдвинутой около десяти лет назад, описал современного подростка как «хрупкого и дерзкого» (Charmet, 2008); по его мнению, стыд и скука – две основные страсти, управляющие его поведением, при этом им движет убеждение, что его собственное «я» важнее, чем «я» другого. Его главная цель и смысл жизни – «успех» (Charmet, 2008), понимаемый как признание его уникальности и индивидуальности.

Шарме использует термин «нарцисс», говоря о современном подростке, который рождается и растет в семье, отказавшейся от нормативной образовательной модели наказания и понятия вины; кажется, что они движимы миссией помочь своему «золотому детенышу» проявить свою истинную природу и способствовать ее выражению (Charmet, 2008). По его мнению, если подросток не оправдывает своих и чужих ожиданий в поисках собственного «я», если его не признают и не ценят, он сталкивается с «унижением анонимностью» (Charmet, 2008), страдая от глубокой нарциссической раны, которая в сочетании со стыдом высвобождает гнев и планы мести, часто проявляющиеся в самоагрессии. Это может осуществляться посредством голодания и расстройств пищевого поведения, самоповреждающего поведения, социальной изоляции и ухода в виртуальную реальность или, как экстремальное проявление, попыток самоубийства. Поэтому «хрупкий» (Charmet, 2008) – наиболее подходящее прилагательное для описания тех, кто рискует испытать страдания не только от стыда за то, что не добился заслуженного успеха, но и от скуки, рождаемой бесконечной чередой привилегий и пороков, скуки, которая в некоторых случаях приводит к насильственным действиям, совершаемым в группе и способным вызвать сильные эмоции.

В частности, Шарме анализирует симптомы подростков в свете опыта, пережитого в последние годы пандемии, которую называют величайшим эпохальным разочарованием, какое только можно себе представить, когда дети внезапно осознали, что: «Ничто из того, что […] говорили взрослые, не было правдой» (Charmet, 2022). Подростки столкнулись с ложью, разочарованием в обществе, которое заставляло их верить, что они растут в безопасности, в благосклонном отношении к ним, в условиях экономического благополучия, в то время как в пандемию они столкнулись с полнейшей неопределенностью, касающейся не только будущего общества в целом, но и, прежде всего, будущего молодежи. Эта нарциссическая рана имела разрушительные последствия, которые выражаются в значительном увеличении проявлений дискомфорта как в количественном, так и в качественном отношении (Charmet, 2022).

Шарме в апокалиптическом тоне говорит о подростках, которые были «сломлены» и которым необходимо каким-то образом это компенсировать. В своей работе «Украденная юность» (ит. Gioventщ rubata) он заключает, неявно предлагая, как это сделать: «В обществе нарциссизма учат только успеху и красоте, и когда приходят зло и смерть, дети вправе сказать, что никто их об этом не предупреждал». Никто не объяснил подросткам, как защитить себя от зла и смерти.

Известный исследователь психодинамической ориентации Маттео Ланчини разделяет точку зрения Шарме, утверждая, что в последние годы, изучение трудностей переходного возраста без должного внимания к хрупкости взрослого человека будет представлять собой «попытку вычерпать чайной ложкой воду, попавшую на борт судна, не обращая внимания на огромную дыру, через которую она затекает»²⁰.

В частности, чрезвычайная ситуация в области здравоохранения, вызванная пандемией, наглядно продемонстрировала хрупкость взрослых и огласила вступление в период «постнарциссизма»²¹, в котором общество больше не ограничивается тем, чтобы требовать от молодых людей соответствовать ожиданиям взрослых, а заставляет их взрослеть, ставя перед ними парадоксальную задачу: «Будь собой как того хочу я» (Lancini, 2023). Мы столкнулись с переменой ролей: взрослые становятся все более хрупкими, а дети пытаются адаптироваться к их требованиям, чтобы не вынуждать их чувствовать себя такими; ребенку, а затем подростку объясняют, что он должен чувствовать, что думать, как поступать, каковы должны быть мотивы его поведения, чтобы он мог удовлетворить потребности взрослых. Молодым людям становится все труднее свободно выражать свои мысли. Взрослые используют заранее готовые категории для взаимодействия с подростками, не прислушиваясь к ним и не стараясь понять, какие они, что делает все более очевидной подростковую хрупкость, которую вполне можно соотнести со взрослой (Lancini, 2023). В подростковом возрасте все чаще наблюдаются клинические картины, характеризующиеся полисимптоматикой и ростом генерализованной тревоги. Например, страдающий анорексией подросток больше не пытается справиться со своей болью только с помощью расстройства пищевого поведения, он все чаще становится жертвой суицидальных мыслей и актов самоповреждения. То же самое касается и тех, кто изолируется от общества, чтобы избавиться от стыда и чувства неадекватности, кому недостаточно больше побега в Интернет и кто все чаще испытывает желание умереть (Lancini, 2023).

По мнению Ланчини, взрослые, чтобы облегчить себе жизнь, склонны искать причину и виновного вовне, поэтому они часто утверждают, что «во всем виноват Интернет», объясняя происходящее «интернет-зависимостью». По этой причине предполагается, что мы должны ограничить или запретить использование подростками Интернета, забывая, как утверждает автор, «что мы живем в onlife-обществе²²», где первым, кто дает ребенку смартфон, является его мать (Lancini, 2021)²³ и что мы сами, чтобы чувствовать себя более спокойно и иметь возможность контролировать их, подталкиваем наших детей к «виртуализации опыта» (Lancini, 2023).

Автор возлагает всю вину на родителей как на основную причину неблагополучия молодежи, принижая роль всех остальных социальных и индивидуальных факторов, имеющих доказанное сильное влияние на современную реальность молодежи, освобождая молодых людей от ответственности и представляя их беспомощными жертвами безответственных взрослых. Его терапевтические предписания также ориентированы только на взрослых, словно подростки являются всего лишь пустыми резервуарами, которые нужно заполнить нужным содержимым, а не активные создатели своей собственной реальности.

Усилия взрослых должны быть направлены на поиск смысла, а не внешних причин. Приведем пример: мы должны задаться вопросом, что наш ребенок хочет сообщить нам, запираясь в своей комнате или отказывается идти в школу, то есть, другими словами, «попытаться прочитать мысли другого»²⁴ (Lancini, 2023).

Чтобы помочь детям, мы сами должны оказаться там, где они находятся (Lancini, 2017, 2023), принимая боль как часть жизни, не стремясь устранить ее любой ценой²⁵, в то время, как слишком часто мы склонны втискивать их в рамки какого-то диагноза, исходя из дихотомии, что человек или счастлив и здоров, или болен. Родители, педагоги, психологи и все те, кто взаимодействует с детьми, должны начать задавать себе вопрос, что значит быть подростком сегодня, и перестать «слушать их, не слыша» (Lancini, 2021, 2023), чтобы услышать и то, что нам не нравится, например, грусть, боль, неудачи и страдания. Разговаривать с детьми крайне важно, даже если это означает затрагивать неудобные темы, спрашивать, как у них дела, думали ли они когда-нибудь о самоубийстве, считают ли они себя красивыми или нет, какие эмоции они испытывают, затрагивая в том числе и табуированные темы. На уровне социума мы могли бы попытаться изменить наш образ мышления и воспитать новые поколения, не продвигая более модели конкуренции, индивидуализма, успеха, красоты и популярности любой ценой (Lancini, 2023).

Определенно, меньше чувства вины у взрослых вызывает позиция Умберто Галимберти, который утверждает, что в подростковом возрасте детей «подстерегают индивидуализм, эгоизм и нарциссизм», указывая на то, как сегодняшние дети влюбляются в собственное «я», ища в других удовлетворение своей самореализацией (Galimberti, 2018).

Что касается юношеского дискомфорта, Галимберти утверждает, что его нельзя сводить исключительно к экзистенциальным или психологическим кризисам, типичным для этого возраста, так как он предполагает и «культурный» кризис, предвещающий неопределенное и непредсказуемое будущее; молодежь, лишенную смыслов и целей, навещает «тревожный гость», имя которому «нигилизм» (Galimberti, 2018). В век науки и техники не существует целей, которые нужно осуществить, есть только результаты, которых нужно достичь. Таким образом, кризис касается не отдельного человека, а общества (Galimberti, 2007), в котором молодые люди все больше теряют мотивацию и вынуждены жить в вечном настоящем, чтобы облегчить тревогу из-за бессмысленного будущего.

По мнению этого ученого, подростки становятся все более «одинокими и подавленными, злыми и мятежными, более нервными и импульсивными, более агрессивными и, следовательно, неподготовленными к жизни, поскольку им не хватает тех эмоциональных инструментов, которые необходимы для реализации процессов самосознания, самоконтроля, эмпатии, без которых они будут способны говорить, но не слушать, разрешать конфликты и сотрудничать» (Galimberti, 2007).

Однако Галимберти не придерживается апокалиптических или инквизиторских позиций, отмечая, что молодые люди могут действовать ответственно. Но определения «поколение без», поколение «разбитых мечтаний» относится не ко всем: есть и такие молодые люди, которые перешли от смирения «пассивного нигилизма» к «активному нигилизму». Это те, кто не сдается, не смиряется и хочет будущего. Будучи полны решимости найти путь, который даст им возможность почувствовать себя мотивированными, несмотря на непредсказуемость того, что их ждет, они стараются преодолеть крайности индивидуализма в пользу отношений, начинают удаляться из социальных сетей, стремятся к развитию эмоциональной сферы, демонстрируя, что «чувства не даны нам от природы, а приобретаются через культуру». Он также утверждает, что общество, возможно, сможет иметь будущее, «но только благодаря работе активных нигилистов» (Galimberti, 2018). Таким образом, он наделяет субъекта возможностью быть создателем своей собственной судьбы.

Еще один автор, занимающийся изучением подросткового возраста, – Паоло Крепет, по мнению которого нынешний недостаток авторитета и усилий со стороны родителей может иметь крайне негативное влияние на психологическое благополучие подростков, которым необходимы четкие правила и ограничения для развития чувства безопасности и эмоциональной стабильности. «Необходимая способность к психологической защите достигается только посредством соблюдения необходимых правил» (Crepet 2022), и когда родители не проявляют должной власти, подростки могут чувствовать себя растерянными и неуверенными, что может приводить к девиантному или проблемному поведению. Более того, отсутствие ограничений может привести к развитию у них чувства всемогущества и презрения к нормам совместной жизни, что может иметь негативные последствия для их социальной и школьной жизни. Автор также ставит под сомнение школьную систему, которую считает не соответствующей нынешней ситуации, так как она, как и родители и общество в целом, чрезмерно опекает детей, для которых «все легко и доступно» (Crepet 2022а).

Говоря о влиянии пандемии на жизнь подростков, Крепет считает ошибкой закрытие школ и общественных мест, так как исключение живого общения вызвало чувство одиночества, тревоги и депрессии, обострив некоторые типичные трудности подросткового возраста, такие как поиск идентичности и чувство принадлежности. В этот период подросткам не хватало возможностей экспериментировать и открывать новое, при этом они столкнулись с резко возросшей неопределенностью относительно своего будущего. Кроме того, COVID-19 обострил социальное неравенство и экономические трудности, усилив давление на молодых людей, которые и так боролись с нищетой, насилием и маргинализацией. Пандемия породила проблемы в миллионах семей, поменяв в них роли поколений. Если на уровне социума это подчеркнуло важность солидарности и сотрудничества, ценностей, которые могут быть важны для будущего молодежи и общества в целом, то на уровне семьи и без того хрупкие отношения между родителями и детьми ослабли за счет трех следующих процессов (Crepet, 2021): молчаливого бессилия перед лицом неспособности строить отношения на взаимном уважении; капитуляции в воспитании, заключающейся в прощении любой неудачи, нецензурной брани, акта насилия, угроз и шантажа, вышедших за рамки допустимого; равнодушия, которое мешает подростку стать сильнее посредством запретов, родительского «нет», фрустрации, неудачи, предательств дружбы и разочарований в любви. Крепет считает, что взрослые должны внимательно прислушиваться к своим детям, стараясь понять проживаемый ими опыт и причины их беспокойства, авторитетно поддерживать и направлять их, избегая противоречий.

Другим очень важным фактором является обеспечение подросткам безопасной и поддерживающей среды, в которой они могут исследовать свою индивидуальность и увлечения, и именно такую среду должна создать для них школа. В то же время учащиеся должны усердно работать для достижения своих целей (Crepet, 2022a).

Крепет предлагает настоящий декалог рекомендаций для родителей и детей (Crepet, 2022), которые, по нашему мнению, не вызывают сомнений.

Рекомендации родителям:

1. Верьте в своих детей, особенно тогда, когда они меньше всего этого заслуживают.

2. Если вы хорошего мнения о своих детях, то не помогайте им. Они справятся сами.

3. Пытаться воспитывать, будучи обремененным чувством вины, это все равно, что пытаться потушить пожар канистрой бензина.

4. Гордитесь их талантом и их стремлениями, они отблагодарят вас, когда вы состаритесь.

5. Инвестировать в своих детей – это не значит давать им деньги, это значит давать им возможность следовать их увлечениям (Crepet, 2022).

Рекомендации детям:

1. Верьте в свободу больше, чем в деньги. Деньги сами по себе не сделают вас независимыми.

2. Вы никогда не найдете университет и работу своей мечты рядом с домом.

3. Заполните экран компьютера своими идеями, а не чужими.

4. Разнообразие зависит не от профессионального выбора или занятий, а от желания.

5. Жизнь никогда не бывает «сейчас», но сейчас нужно строить свое будущее (Crepet, 2022).

Хотя теоретический подход существенно влияет на интерпретацию феномена подросткового возраста и его важнейших проблем, но все точки зрения сходятся в следующем: изменения, вызванные появлением Интернета, и в частности то, как он влияет на молодых людей, настолько значительны, что таких подростков стали называть «гиперподключенными» или «цифровыми аборигенами», как утверждает Джин М. Твенге, американский психолог, изучающая подростковый возраст в контексте поколенческой принадлежности. Исследовательница использует подход, основанный на исследовании и сборе эмпирических данных применительно к репрезентативным выборкам подростков и молодых людей из Соединенных Штатов. В своих публикациях (Generation Me; IGen²⁶; Generations) она углубленно изучает долгосрочные тенденции в молодежной культуре с целью понять и интерпретировать их причины и утверждает, что подростки отличаются от своих предшественников именно из-за влияния вездесущих цифровых технологий. Смартфоны и социальные сети играют настолько огромную роль в общении подростков, их взаимодействии с другими в процессе обучения, что «в следующем десятилетии мы можем обнаружить, что многие молодые люди могут подобрать правильный эмодзи для любой ситуации… но не разбираются в выражениях лиц». Для новых поколений общение посредством электронных устройств равнозначно личному общению, даже если кажется, что «все действия на экране связаны с меньшим счастьем, а все действия за пределами экрана связаны с большим счастьем» (Twenge, 2018) и что наибольший риск несчастья из-за социальных сетей присущ самым юным подросткам, которые чувствуют себя наиболее одинокими и изолированными: как это ни парадоксально, то, что должно давать им чувствовать себя более включенными в реальный мир, на самом деле отрывает их от него. Твенге обращает внимание на значимость своего исследования, чтобы дать нам несколько советов, которые помогут нам «понять и спасти поколение iGen». Обращаясь как к подросткам, так и к взрослым, она рекомендует ограничить использование социальных сетей одним часом в день; спать на расстоянии не менее трех метров от смартфона; проводить время с друзьями «из плоти и крови», отложив на это время телефон в сторону, также как во время учебы или работы. Она предлагает нам провести эксперимент: «В течение недели сократите вдвое время, которое вы тратите на телефон, Интернет и социальные сети, используя сэкономленное время для личных встреч с друзьями или родственниками и/или для занятий спортом. Вероятнее всего, в конце недели вы почувствуете себя счастливее» (Twenge, 2018). По мнению некоторых, человек становится цифровым аборигеном не потому, что родился после определенной даты, а потому, что тратит значительное количество времени и энергии на ежедневное взаимодействие с новыми технологиями.

Джузеппе Рива, один из авторов, специализирующихся на применении цифровых теорий в сфере психологии и социологии, изучает историю цифровых медиа и выделяет четыре различные эволюционные фазы, связанные с изменениями в цифровом интерфейсе, которые привели к появлению нового поколения цифровых аборигенов: текстовый интерфейс²⁷, веб-интерфейс²⁸, веб-интерфейс 2.0²⁹ и сенсорный интерфейс³⁰ (Riva, 2019). Под каждым средством понимается любой инструмент, позволяющий нам общаться, преодолевая ограничения личного общения и пространственно-временной непрерывности (Riva, 2012), и чтобы субъект мог им пользоваться, он должен адаптироваться к нему, неизбежно меняясь в процессе взаимного взаимодействия (Riva, 2019). Рива анализирует влияние новых технологий на подростков на уровне личности, социума и системы отношений.

На уровне личности новые медиа стимулируют различные типы когнитивных изменений у «цифровых аборигенов»³¹, при этом формируются умственные схемы³², которые позволяют субъектам моделировать разнообразные мысленные схемы, определяющие различные возможности действия, которые используются интуитивно, то есть без размышлений (Riva, 2019). Наличие этих новых моделей также влияет на восприятие границ тела и пространства: благодаря имеющимся в его распоряжении средствам коммуникации цифровой абориген, по мнению Ривы, теперь оценивает возможности и ограничения места, где он находится, не в физическом плане, а в плане его цифровых характеристик.

Новые средства также меняют способность испытывать и распознавать эмоции: нынешнее поколение подростков предпочитает цифровое общение, поскольку оно менее проблемно и им легче управлять. Впервые в истории целое поколение предпочитает общаться со своими друзьями, не глядя им в глаза и не видя движений их тела. При опосредованном взаимодействии на смену физической природе тела приходит физическая природа средства коммуникации, что приводит к двум важным эффектам: во-первых, эмоции, возникающие в процессе общения, – это эмоции, не опосредованные телом (Riva, 2019); во-вторых, поскольку из-за отсутствия взаимодействия не происходит активация «зеркальных нейронов»³³ (Rizzolatti, Sinigaglia, 2006), мы не можем интуитивно понимать друг друга (Riva, 2019). Таким образом, цифровой абориген менее склонен управлять своими эмоциями и распознавать эмоции других, что может привести к преувеличению им значимости незначительных ситуаций и проблем и, наоборот, к преуменьшению значимости объективно серьезных ситуаций. В качестве примера приведем большое количество случаев самоубийства среди подростков из-за неспособности понимать контекст и эмоционально контролировать негативные события, такие как неуспех в учебе или разрыв с партнером, а также многочисленные случаи кибербуллинга, возникающие из-за неспособности распознать у других дискомфорт, вызванный негативными суждениями, высказываемыми в Интернете (Riva, 2019).

Более того, с появлением новых технологий по сравнению с предыдущими поколениями существенно снижается то, что Рива называет «способностью к устойчивому вниманию» (Riva, 2019), то есть способность реагировать на предлагаемые запросы и стимулы в течение всего времени, необходимого для их выполнения.

На уровне социальной идентичности³⁴ цифрового аборигена наблюдаются три парадоксальных явления (Riva, 2019). Эффективно используя цифровые средства для изменения своей социальной идентичности (управление впечатлением, англ. impression management)³⁵, цифровые аборигены могут свободно решать, что рассказывать о себе и как представлять себя, скажем, в постах в социальных сетях, но, как это ни парадоксально, комментарии «друзей» под теми же постами могут изменить то, как другие члены сети воспринимают их идентичность (управление репутацией, англ. reputation management)³⁶ (Riva, 2019).

Цифровые аборигены могут выбирать, как продвигать себя и какие характеристики своей социальной идентичности подчеркивать с помощью социальных сетей (личный брендинг)³⁷, скрывая при этом свою настоящую личность, но для других, следуя цифровым следам, оставленным различными идентичностями, становится все легче реконструировать их настоящую идентичность (управление конфиденциальностью)³⁸, просто введя в поисковой системе имя и фамилию человека и отследив его цифровую историю (Riva, 2019).

Социальные сети, не проводя различия между сильными связями (настоящими друзьями) и слабыми связями (просто знакомыми), способствуют беспорядочному распространению различных типов контента, что приводит к расширению социальной сети цифровых аборигенов. Взаимодействие с просто знакомыми или неизвестными подписчиками не отличается от общения с настоящими друзьями; таким образом, не только теряется ценность их различия, но и повышается уязвимость для различных форм кибербуллинга или риск для их репутации (Riva, 2019). Подросток, ищущий собственную идентичность, находит в Интернете пространство, где он может экспериментировать с различными ролями и способами бытия, но с риском создания «текучей и множественной идентичности» (Talamo, Roma, 2007) вместо структурированной индивидуальной идентичности. По мнению Ривы, если технологии влияют на индивидуальную и социальную идентичность человека, они неизбежно влияют и на межличностные отношения, создавая «цифровое пространство», способное дополнить реальный мир виртуальным, устраняя пространственно-временные границы между ними. И это подчеркивает парадоксальную ситуацию, когда увеличение количества и частоты социальных взаимодействий, которому соответствует одновременное снижение качества отношений, делает цифрового аборигена более одиноким и подавленным (Riva, 2018; Riva, 2019).

В то же время в мире «межреальности» (Riva, 2019) при слиянии реального мира (офлайн) и виртуального мира (онлайн), социальный успех может быть достигнут посредством способности создать цифровую социальную сеть, в которой человек будет занимать центральное положение, что позволит даже людям без особых навыков добиться успеха, став, например, инфлюенсером³⁹. Чтобы стать заметным и привлечь миллионы подписчиков, требуются такие большие затраты времени и денег, что цифровой абориген рискует упустить другие альтернативы для реализации социального и личностного роста, подпитывая парадоксальное неравенство между цифровым успехом и неуспехом в реальной жизни. Хотя социальные сети и облегчают поиск, установление контакта и создание близких связей, но в то же время они могут затруднить трансформацию этих связей в длительные отношения (Riva, 2019). Сеть помогает снизить риски возможного отказа и облегчает знакомство с новыми партнерами, но при этом онлайн-мир лишает нас физического контакта и снижает уровень понимания нами эмоций другого человека, играющих в отношениях центральную роль. Риск заключается в развитии все более индивидуалистического подхода с последующим возможным крахом отношений при возникновении первых трудностей или кризисов.

Но технологии имеют не только негативные последствия. Исследования Ривы, посвященные «позитивным технологиям» (Riva, 2018), сосредоточены на том, как они могут улучшить качество нашей жизни, повышая индивидуальное и социально-межличностное благополучие, например, с помощью приложений или аватаров других личностей, позволяющих нам испытать разный опыт и способы отношения с реальностью, или реконструируя социум в пределах метавселенной⁴⁰ (Riva, 2022) и, таким образом, позволяя субъекту присутствовать в цифровых пространствах, созданных как «смешанная реальность» (англ. mixed reality), то есть посредством слияния виртуального и реального миров. Проще говоря, то, что мы делаем в физическом мире, связано с тем, что мы делаем в виртуальном мире, и наоборот, благодаря «цифровым близнецам» (англ. digital twins) – виртуальным клонам реальных объектов, которые напрямую связаны со своими физическими аналогами. Людей и цифровые объекты можно видеть, оставаясь в своей физической среде, они могут взаимодействовать с реальными людьми и объектами, оставаясь в их виртуальной среде, и все это с помощью специальных гибридных очков (англ. Virtual Reality/Augmented Reality).

Рива утверждает, что решение дать смартфон своему ребенку – это, пожалуй, одно из самых важных решений, которое сегодня принимает родитель, поэтому он рекомендует проявлять осторожность и, как родителям, так и детям, знать определенные правила и возможные риски. Согласно мнению этого ученого, который, тем не менее, выступает за цифровые технологии, именно то, как они используются, делает инструмент хорошим или плохим.

В заключение следует отметить, что все объяснительные гипотезы проблем, связанных с подростковым возрастом, какими бы интересными и острыми они ни были, имеют свои ограничения в возможности их применения: по сути они являются общими размышлениями и указаниями, которые в основном объясняются здравым смыслом, в то время, как нам нужны конкретные методы вмешательства, которые эффективно воздействуют на дискомфорт, испытываемый подростками во всех его патологических проявлениях.

От объяснений к решениям

Если «Пределом всякой теории является ее применение» (Лихтенберг), то именно исходя из этого предположения, с нашей точки зрения, мы должны начинать работу при решении проблем подросткового возраста. В том числе и потому, что слишком часто красивые и увлекательные теории, не подкрепленные фактами, в конечном итоге подтверждают известное высказывание Оскара Уайльда, утверждающее, что именно лучшие намерения чаще всего приводят к наихудшим последствиям.

На предыдущих страницах мы представили авторитетные мнения публичной и медийной дискуссии. Но, как это нередко бывает, эти дискуссии, будучи, безусловно, интересными, редко приводят к применимым на практике решениям. Исследования посредством вмешательства в решение проблем (метод так называемого исследования-вмешательства⁴¹), проводимые в Центре стратегической терапии в Ареццо уже в течение почти сорока лет, отталкиваются от иной исходной точки, а именно от фокусировки на разработке эффективных и применимых на практике решений наблюдаемых проблем, чтобы затем, исходя из стратегий, способных привести к желаемым изменениям, распознать структуру решенных проблем.

В следующих главах мы представим результат такого рода эмпирико-экспериментальных исследований в области наиболее распространенных психопатологий у современных подростков. Как писал Эмиль Чоран, «каждая проблема раскрывает тайну, которая, в свою очередь, раскрывается ее решением».

Расстройства в подростковом возрасте и клинические случаи. Возникающие психопатологии и их терапия

Фобико-обсессивные расстройства

«Страх – это то, чего мы должны бояться больше всего», – писал Мишель де Монтень, интерпретируя распространенную тенденцию использовать термин «страх» как синоним фобии, а не как ресурс, который можно использовать. Страх, который отвечает как за адаптивные реакции «сражайся или спасайся», так и за активацию, направленную на достижение целей, предшествует всему остальному. Напрямую связанный с выживанием, он является самым важным и доминирующим из ощущений – настолько, что мешает нам чувствовать боль, гнев или удовольствие. Страх, будучи одновременно природным даром и результатом обучения на основе опыта, позволяет нам действовать наилучшим образом и развивать наши способности и навыки, порой позволяя нам достигать весьма выдающихся результатов. «Страх – это союзник, защищающий нас от трудностей, которые жизнь неумолимо расставляет на нашем пути» (Nardone, 2023).

Однако, как это часто бывает, добро, доведенное до крайности или возведенное в степень, может стать злом; это происходит, когда страх или тревога превышают порог функциональности и интерпретируются разумом, корой головного мозга, как нечто опасное, с чем нужно бороться. В этом случае может произойти либо обострение ощущений вплоть до внезапной панической атаки с последующим опустошением, либо человек войдет в состояние генерализованной тревоги, без пиковых значений, но характеризующееся постоянством. В обоих случаях мы сталкиваемся с инвалидизирующими расстройствами, хроническое течение которых, вызванное неадекватным лечением, может привести к развитию серьезных психиатрических патологий, таких как избегающие и зависимые расстройства личности или большое депрессивное расстройство (Nardone, Balbi, Bartoletti, Vallarino, 2017). Еще в начале нового века Всемирная организация здравоохранения заявила, что паническое расстройство уже тогда было самым распространенным, составляя более 20 % психических расстройств, а пятнадцать лет спустя его доля превысила 30 % среди всего населения мира. Если учесть, что по крайней мере 70 % пациентов, у которых развиваются депрессивные и психиатрические расстройства, ранее страдали паникой или тревогой (Yapko, 1997), то не должно удивлять, что наши подростки все чаще произносят слова «тревога» и «паника» (Istituto G. Gaslini, 2020).

Одним из наиболее распространенных страхов, приводящих к фобиям у людей, является страх, связанный с близкими людьми, особенно с детьми, которых, как следствие, растят в гиперопеке и вседозволенности. В таких семьях чрезмерная опека направлена на то, чтобы не допустить, чтобы с ребенком произошло что-то страшное, а чрезмерная вседозволенность основана на страхе родителей, опасающихся, что, если лишить своих детей того, чего они хотят, они могут совершить какой-нибудь безумный поступок. Но самые лучшие намерения в обоих случаях приводят к наихудшим последствиям: так, при воспитании детей, характеризующемся гиперопекой, дети будут боязливыми из-за отсутствия опыта преодоления трудностей и страха, который не имеет возможности трансформироваться в смелость⁴². С другой стороны, излишняя вседозволенность приводит к тому, что родители становятся заложниками детей, которые получают желаемое, не заслуживая этого, в результате чего их встреча с трудностями, которые необходимо преодолеть, происходит слишком редко и часто случайно.

Из-за этого отпрыск вырастает либо самонадеянным, либо неуверенным в себе. Таким образом, можно предположить, что чрезмерная опека со стороны семьи и общества в сочетании с крайней вседозволенностью по отношению к детям коррелирует с ростом среди молодых людей психопатологий, основанных на страхе, чему мы вполне можем дать название своего рода «подростковой пандемии».

Дети и родители перекладывают ответственность за последствия двух попыток решения проблемы друг на друга (Nardone, Balbi, 2018, 2015; Nardone et al., 2012; Nardone, Milanese, 2018; Nardone, 2021c), становясь сообщниками происходящего, что мы часто наблюдаем сегодня и что может варьироваться от развития у детей обсессивно-фобических расстройств различной степени тяжести, связанных с отсутствием опыта преодоления трудностей реального мира, до полной неспособности предвидеть последствия собственного поведения, что все более тревожным образом способствует формированию фобических и панических расстройств, связанных с употреблением психоактивных веществ, наблюдаемых все чаще в наших исследованиях. Более того, как мы увидели в предыдущей главе, гиперопека и чрезмерная вседозволенность характерны не только для семей, но также для школ и общества (Crepet, 2022), которые в большинстве случаев оставляют наших детей безнаказанными, с королевским скипетром в руках, которым те не умеют пользоваться и который часто становится бумерангом, оборачивающимся против них самих.

Мы считаем, что необходимо реагировать на постоянно растущую частоту психических и поведенческих расстройств в подростковом возрасте, изменяя модели воспитания и формирования отношений, чтобы помочь молодым людям развить устойчивость и чувство собственного достоинства (Nardone, 2023; Nardone et al., 2012; Chiodini, Meringolo, Nardone, 2016).

Действительно отсутствие устойчивости и низкая самооценка – это те характеристики, о которых чаще всего сообщают как родители, так и учителя, а также и сами подростки, обращающиеся к нашим специалистам после разрушительных панических атак, все чаще происходящих после приступа галлюцинаций. Употребление психоактивного вещества низкого качества или, что случается еще чаще, косяка, сигареты с марихуаной или гашишем, просроченных психотропных препаратов и обезболивающих, может вызвать эффект дереализации и/или деперсонализации в настолько выраженной форме, что может напугать молодого человека, который в поиске кайфа сталкивается с состояниями, типичными для панических атак. У тех, кому везет больше, это происходит при первом приеме, в то время как у других такая реакция может развиться после длительного злоупотребления, в том числе ежедневного, как будто в определенный момент организм сходит с ума и больше не может перерабатывать привычным способом вещество или смесь веществ, часто в сочетании с алкоголем.

В этом случае вмешательство, конечно, не может ограничиваться лечением панической атаки с применением стандартизированного протокола, разработанного за сорок лет исследований и клинической деятельности (Nardone, Watzlawick, 2005; Nardone, Portelli, 2005; Nardone, 2016; Castelnuovo et al., 2023; Nardone, 2023a; Nardone, 2023b; Rodriguez Lara et. al., 2023), но должно включать прекращение злоупотребления психоактивными веществами. Часто, хотя и не всегда, страх перед панической атакой настолько силен, что предотвращает употребление ребенком вещества, но если это не так, то первое, что следует сделать, – это убедить подростка взять на себя обязательство по прекращению употребления вещества, чтобы излечиться от панических атак. Страх вновь испытать те ощущения, которые испугали его до такой степени, что он впал в ступор, противостоит удовольствию, которое вызывает употребление вещества. В этом случае, страх создает отвращение к тому, что за счет реструктурирования воспринимается как причина сильнейшего дискомфорта, заставляя подростка прекратить его использование; так, мы лжем, говоря правду (Nardone, Balbi, 2008).

Что касается паники, то существует специфический способ по трансформации здорового страха в патологический страх вплоть до фобии с паникой (Nardone, 2017).

Избегание, обращение в случае затруднений за помощью или утешением посредством разговора о своих страхах, а также чрезмерный контроль за своими психофизиологическими реакциями являются попытками решения⁴³, которые из адаптивных реакций на восприятие опасности в случае доведения их до чрезмерного состояния трансформируются из функциональных реакций в поведение, создающее и поддерживающее проблему.

Так, например, в момент избегания чего-либо, человек чувствует себя в безопасности, но, снова и снова прибегая к этой стратегии и генерализуя ее, он становится все более неспособным противостоять страху, и каждое избегание становится раной, которая никогда не заживает. Обращаясь за помощью, мы не только не успокаиваемся в отношении причины нашего страха, но и усиливаем чувство личной неэффективности, в результате чего страх становится для нас постоянным явлением, коварно заражая отношения, которые из эмоциональных превращаются в оказание неотложной помощи. Что касается когнитивного контроля за психофизиологическими реакциями, вызванными страхом, то в случае его излишнего проявления возникает парадоксальный эффект полной потери контроля, что подпитывает те самые ощущения, которые он должен был подавлять. Три попытки решения проблемы в совокупности, доведенные до чрезмерного состояния и генерализованные, могут привести к возникновению фобико-обсессивного расстройства, например, панических атак (Nardone, Watzlawick, 1989; Nardone, 2013; Nardone, Balbi, 2008, 2015; Nardone, 2019b; Nardone, 2023a; Nardone, 2023b).

Когда страх превышает пороговое значение и воспринимается как выходящий из-под контроля, это может привести к другим проблемам, которые всегда являются частью фобико-обсессивных расстройств, как это происходит в случае ипохондрии и патофобии. При ипохондрии любой воспринимаемый сигнал, исходящий от тела, вызывает страх, поскольку мысленно интерпретируется как симптом одного или нескольких заболеваний. Любое минимальное изменение в организме или воспринимаемое как таковое превращает малейшую боль в верный симптом серьезной органической патологии. В некоторых случаях это проявляется так называемой «миграцией симптома»: через несколько дней боль исчезает, а затем снова появляется в другом месте. При патофобии основное внимание уделяется конкретному заболеванию; внимание сосредоточено только на восприятии симптомов, указывающих на это заболевание, обычно приводящее к внезапной смерти. Это касается сердечного приступа, удушья или респираторного приступа из-за инфекции легких, как это происходило во время пандемии COVID-19, или смерти, связанной с сильнейшими страданиями, как в случае рака, особенно костей или мозга. Таким образом, патофоб зациклен на определенной патологии, в то время как ипохондрик боится любой патологии.

В последние годы количество случаев патофобии намного превзошло случаи ипохондрии: если на самом деле все более совершенная диагностика и развитие медицинской практики весьма обнадеживают ипохондрика, у которого посредством клинических или инструментальных исследований создается иллюзия возможности контролировать большинство пугающих его болезней, то это не касается непредсказуемых и внезапных заболеваний или дегенеративных заболеваний. Именно из-за непредсказуемости болезни, которой он боится, патофоб парадоксальным образом пытается контролировать орган, о котором он беспокоится, и таким образом поддерживает уровень тревоги настолько высоким, что может повлиять на функционирование самого органа, такое изменение легко вызывает паническую реакцию. Одной из наиболее частых форм патофобии является кардиофобия, то есть фобия сердечного приступа или возможной сердечной недостаточности.

Что касается подростков, то в прошлом новости о молодых людях или детях с серьезными патологиями были менее известны, в том числе и потому что сегодня средства массовой информации, акцентирующие внимание на самом важном, передают огромное количество информации о детях и подростках, заболевающих или умирающих от болезней, особенно внезапных, которые неожиданно приводят к летальному исходу. Вспомним случаи инсультов, сердечных приступов, лейкемии, молниеносного менингита, которые часто возникают внезапно и которые начинают тревожить даже молодых людей. Кроме того, пандемия COVID-19 бросила вызов подросткам, которые до пандемии считали, что смерть или болезнь достаточно далеки от них и касаются только пожилых людей или, по крайней мере, людей старше пятидесяти лет.

Не имея возможности предсказать, выйдет ли из строя тот или иной орган и когда это произойдет, патофоб прибегает к ряду мер контроля, ведя себя так, как будто болезнь – это не вероятность, а нечто неизбежное (Nardone, 2013). Некоторые постоянно измеряют температуру, другие ощупывают лимфатические узлы, кто-то осматривает горло по нескольку раз в день и считает каждый чих или кашель возможным признаком болезни, что заставляет его чрезмерно беспокоиться. Все возможные меры предосторожности, кажущиеся более или менее разумными, такие как чрезмерное и неконтролируемое употребление витаминов и пищевых добавок, никогда не бывают достаточными для того, чтобы чувствовать себя спокойно относительно состояния своего здоровья. Постоянные заверения врача, «доктора Google» (Bartoletti, Nardone, 2018) или спешное обращение в отделение неотложной помощи, которое часто заканчивается приемом анксиолитика, лишь с помощью которого удается справиться с тревогой, мало способствуют устранению этого типа страха, вызывающего настолько высокий уровень стресса, что он иногда способствует формированию настоящих дисфункций.

Являясь жертвой страха, превышающего порог функциональности, страдающие этим типом фобии, в попытке защитить и обезопасить себя за счет своих действий подпитывают сам страх, который перерастает в ужас, и ведут себя так, как будто рано или поздно им придется умереть от какой-то непредсказуемой и неконтролируемой болезни или, в случае ипохондрии, от нескольких болезней.

Родители, видя, что их дети в ужасе, пытаются их успокоить, но рациональные объяснения бесполезны против вируса страха, который с каждым случаем обращения за заверениями к родителям, не только усиливает сам страх, но и снижает чувство личной безопасности ребенка, который чувствует себя еще менее способным прислушиваться к себе и адекватно оценивать сигналы, исходящие от его собственного тела; при этом происходит снижение иммунной защиты организма, повышается риск воспаления и, как следствие, снижается реакция на атаки любых угроз экзогенного или эндогенного характера с возможным формированием соматоформного расстройства. Более того, обращаясь в медицинские центры или даже в отделения неотложной помощи для обследования или сдачи анализов, а также для получения постоянных заверений в том, что с ними все в порядке, и ипохондрики, и патофобы в конечном итоге сталкиваются с тем, что когда у них действительно появляются причины для беспокойства, их не воспринимают всерьез, как в сказке про мальчика, который постоянно кричал: «Волки, волки!» и в итоге остался один, когда волк действительно появился.

Паника от страха впасть в панику: когда зависимость вызывает психологическое цунами

Джованни только что исполнилось девятнадцать, когда он впервые обратился в наш центр из-за проблемы, внезапно появившейся несколько месяцев назад после одного вечера, такого же, как многие другие до того момента, но который закончился в тот раз совсем иначе. Джованни сообщает, что «натворил кучу дел», потому что, несмотря на то, что он употреблял вещества и алкоголь по меньшей мере пять лет, то есть четверть своей жизни, его родители ничего об этом не знали, и когда ему тем вечером стало плохо, они заставили его вызвать скорую помощь (на тот момент он еще был несовершеннолетним), где им и сообщили, что он употребляет вещества. Попытки юноши объяснить родителям, что он делал это нерегулярно и в течение короткого времени, оказались бесполезными: с этого момента начались тотальные проверки его самого, его комнаты, содержимого его рюкзака… То есть с этого момента его жизнь изменилась. Не только потому, что с того вечера за ним стали пристально наблюдать, но, прежде всего, потому что он не хотел снова испытать те ощущения, которые были настолько сильными, что напугали его до смерти, и которые он ранее никогда не испытывал даже в своих самых экстремальных галлюциногенных переживаниях. С того вечера, помимо решения прекратить употреблять вещества (хотя это не так уж просто, и время от времени он все равно выкуривает косяк и употребляет алкоголь), он начал сокращать количество выходов из дома, и, испытывая сильный страх, что ему станет плохо и никто не сможет ему помочь, он, выходит из дома, когда это возможно, с сопровождающим и только в том случае, когда избежать выхода из дома невозможно. С сопровождением он чувствует себя лучше, хотя и находится в состоянии полной боевой готовности, опасаясь, что ему может стать плохо и снова придется ехать в отделение неотложной помощи. Он постоянно прислушивается к себе и, когда чувствует малейшие признаки тревоги, пытается отвлечься или успокоиться, глубоко дыша, или, при возможности, ложится на кровать, подняв ноги. Иногда это срабатывает, и он успокаивается, а иногда он «впадает в панику», как он сам это называет.

Мы предлагаем Джованни ответить на самые важные диагностические вопросы, чтобы проверить некоторые недостающие моменты, поскольку в целом он достаточно хорошо объяснил нам, как функционирует его проблема, создав у нас практически полное представление о ней, за исключением одного элемента.

Терапевт: Ты действительно готов сделать все возможное, чтобы выбраться из этой ситуации?

Джованни: Конечно! Я так больше не могу! Я не хочу, чтобы меня переклинивало. Я просто не живу!

Т: Хорошо, мы можем помочь тебе избавиться от паники, но нам нужна твоя помощь, потому что если ты продолжишь употреблять вещества и злоупотреблять алкоголем, даже учитывая, что мы можем предложить тебе все самые эффективные и экономные стратегии, ты не сможешь избавиться от нее.

Д: Это значит, что я не смогу решить мою проблему? Это какой-то приговор!

Т: Конечно же, нет. Если ты прекратишь употреблять эти вещества и мы сведем употребление спиртного к чему-то приятному и веселому, может быть, до состояния легкой эйфории, но не более того, то мы сможем полностью излечиться от паники. Твоя паника была спровоцирована реакцией на те вещества, о которых твой организм не желает больше слышать. Ты зашел так далеко, что теперь он бунтует и… хотя тебе это состояние и не нравится, мы можем сказать, что это к счастью!

Д: Я стараюсь, я отдаю все силы, но не думаю, что смогу сделать это сам…

Т: Конечно, я ценю твою честность… именно поэтому мы сейчас здесь.

После реструктурирования с целью переосмысления того, что было выяснено в ходе диалога во время встречи, и после использования всех техник, апеллирующих к ощущениям и полезных для того, чтобы вызвать отвращение к дисфункциональным попыткам решений (избеганию, просьбам о помощи и контролю), мы предлагаем Джованни две техники, которые обычно используются, когда паника имеет фобико-обсессивную перцептивно-реактивную основу (Nardone, 2013; Nardone 2016).

Т: Мы подготовили простую схему со следующими пунктами: дата, время, место, присутствующие люди, ситуация, мысли, симптомы и реакции, которые тебе нужно будет записывать в карманный блокнот и всегда носить его с собой. Это будет твой вахтенный журнал, вроде тех, что когда-то были у капитанов кораблей. С этого момента и до нашей следующей встречи, где бы ты ни находился, и кто бы ни был рядом с тобой, всякий раз, когда ты почувствуешь тревогу, которая обычно предшествует наступлению приступов, ты будешь должен записать свои ощущения в этот блокнот. Ты должен сделать это именно в тот момент, когда это произойдет, где бы ты ни был и кто бы ни был с тобой, следуя тем пунктам, которые я для тебя написал. Очень важно, чтобы ты начал записывать в тот самый момент, когда начнешь чувствовать страх, потому что, если ты начнешь писать до того, как это начнется, то принесешь мне запись о предвосхищающей фантазии, а если сделаешь это после, то принесешь воспоминание. А мне нужно, чтобы ты записал то, что происходит, в тот самый момент, когда это происходит, а не мгновением раньше или мгновением позже. Даже если это произойдет сто раз в день, то ты запишешь сто раз. Таким образом, мы проведем настоящий мониторинг того, как функционирует проблема в ближайшие несколько недель, и это позволит мне выбрать наиболее подходящие стратегии, которые смогут тебе помочь. Ты согласен?

Д: Согласен.

Т: Хорошо. У меня есть еще одно важное предписание для тебя, которое касается не только паники, но и твоей жизни в целом, и оно не менее важно. С этого момента и до того момента, как мы снова увидимся, каждое утро, когда ты умываешься, одеваешься, готовишься к новому дню, ты должен будешь задавать себе один немного особенный вопрос. Ты должен спросить себя не о том, как можно было бы улучшить ситуацию или как ты мог бы решить твою проблему, а должен задать себе такой вопрос: «Если бы я был сумасшедшим и решил ухудшить свою ситуацию вместо того, чтобы улучшить ее, что я должен был бы делать или не делать, о чем я должен был бы думать или не думать, чтобы сознательно и намеренно ухудшить свою ситуацию вместо того, чтобы ее улучшить?». Конечно, тебе нужно об этом просто поразмышлять. Логика здесь основана на древней мудрости: если мы хотим что-то выпрямить, мы должны сначала определить все способы искривить это еще больше. Итак, каждое утро с сегодняшнего дня и до нашей следующей встречи ты будешь спрашивать себя, что бы ты мог делать или не делать, о чем думать или не думать, чтобы намеренно и произвольно ухудшить свою ситуацию, а не улучшить ее. Записывай все ответы, которые приходят тебе в голову каждое утро, и в следующий раз, когда ты принесешь их мне, мы вместе их обсудим. Согласен?

Д: Хорошо.

«Вахтенный журнал», который предлагается использовать для мониторинга реакций от тревоги до паники, «бороздя море втайне от небес», на самом деле имеет целью создать человеку первый эмоциональный корректирующий опыт, связанный с эффективностью контроля. Человек осознает, что контроль за ощущениями вплоть до их устранения достигается не путем попыток их контролировать или подавлять, а путем направления на них внимания с целью их регистрации: ощущения снижают свою интенсивность, их эскалация прекращается, и паника не наступает.

Техника «как ухудшить» является парадоксальным предписанием, применяемым на первом сеансе и, следовательно, на первом этапе терапии (Nardone, Watzlawick, 1989), имеет целью заставить человека определить все дисфункциональные попытки решения проблемы, уже реализованные на практике, которые, вместо того чтобы, как он считает, помогать ему, способствуют сохранению и подкреплению проблемы. Благодаря применению этой техники, получив в результате стратегического диалога определенный эмоциональный корректирующий опыт, человек на практике осознает неэффективность предпринятых им решений. Такая формулировка вопроса разрушает привычные умственные шаблоны, так как предполагается, что человеку следует спрашивать себя, как улучшить свою ситуацию, в результате чего он застревает в обычных механизмах, в то время как спрашивая себя, как ухудшить ситуацию, его разуму приходится думать о совершенно противоположном. В случае Джованни, как и предполагалось во время беседы с ним, предписание также поможет нам в решении проблемы злоупотребления психоактивными веществами и алкоголем. Именно поэтому мы просим его задавать себе этот вопрос не только в отношении панических атак, но и касательно остальной части его жизни.

Джованни действует в соответствии с протоколом и предписаниями вести «вахтенный журнал», и его приступы постепенно уменьшаются по частоте, интенсивности и продолжительности: за две следующие за сессией недели их становится меньше, чем было в предыдущий период, ощущения минимальны по интенсивности и не приводят к состоянию паники, а их продолжительность не имеет ничего общего с тем опустошением, что он испытывал в предыдущие эпизоды. Таким образом, благодаря записи ощущений тревога канализируется и контролируется сразу же, как только она появляется, а попытка решения проблемы контроля, которая приводила к потере контроля, не запускается.

Мы проводим реструктурирование эффекта от техники «вахтенный журнал», подчеркивая, что письменная фиксация каждой критической ситуации по мере ее возникновения – это способ дистанцироваться от нее и предотвратить эскалацию, приводящую к панике. Таким образом, вахтенный журнал является не просто исследовательским диагностическим предписанием, а эффективной терапевтической техникой.

Что касается техники «как ухудшить ситуацию», то молодой человек в большей мере сосредоточил свое внимание на своих зависимостях, чем на панике, заявив, что ухудшить ситуацию с паникой он может, помимо несоблюдения терапии, за счет злоупотребления веществами и алкоголем.

Мы хвалим Джованни за то, что он следует нашим рекомендациям, поскольку иногда те, кто употребляет вещества, оказываются не такими надежными, какими им хотелось бы быть, не столько потому, что они такими не являются, сколько из-за того, что потребляемые ими вещества делают их ненадежными и непоследовательными.

Продолжаем с помощью основной техники лечения панических атак и со стратегией, которая поможет нам удержать Джованни от употребления психоактивных веществ и поработать над его стабильностью.

Т: С этого момента и до нашей следующей встречи, каждый день, ты должен будешь посвящать тридцать минут выполнению задания, имеющего важнейшее значение для решения твоей проблемы: до или после обеда удались в комнату, где можешь побыть один… поставь будильник, чтобы он прозвенел через полчаса… приглуши свет, создавая мягкую атмосферу… устройся поудобнее… расслаблено… закрой глаза и начинай погружаться во все свои самые худшие фантазии о том, что может с тобой случиться… воображай все свои самые худшие страхи… представляя все ситуации, которые тебя больше всего пугают… опускайся в самую ужасающую из своих бездн и позволь себе делать все, что придет тебе в голову: если тебе захочется кричать, кричи; если тебе захочется плакать, плачь; если захочется ругаться, ругайся. Когда зазвонит будильник… Стоп! Все кончилось. Пойди умойся и возвращайся к своему обычному дню. Но, пожалуйста, независимо от того, будешь ли ты себя чувствовать плохо или нет, постарайся вызвать у себя страхи и максимально погрузиться в них, представляя себе худшие из своих самых страшных кошмаров. Когда зазвонит будильник… Стоп! Все кончилось… иди умойся и займись своими делами. То есть всего полчаса страданий в день… договорились?

Д: Хорошо. Каждый день?

Т: Да, каждый день. Хорошо. Что касается задания, как ухудшить ситуацию, то мы структурируем это предписание. Ты заведешь блокнотик и каждое утро, перед тем как начать свой день, ты будешь записывать дату и задавать себе вопрос: «Если бы я хотел полностью испортить свой день – тот, который мне еще только предстоит прожить – что я должен был бы делать или не делать, о чем я должен был бы думать или не думать?». Запиши все, что приходит в голову, а затем позволь дню идти своим чередом, не принуждая себя двигаться в каком-либо определенном направлении. Вечером посмотри на то, как прошел день, прочитай то, что ты написал утром, и проверь, не воплотил ли ты в жизнь что-то, что могло испортить твой день. Если ты это сделал, поставь рядом с записью крестик. Итак, каждое утро мы записываем все способы испортить свой день, а каждый вечер отмечаем галочкой реализованные пункты. Договорились? Проверим, чего будет больше: когда ты будешь поступать прежним образом или когда будешь вести себя по-другому. Идет?

Д: Мне нравится… больше, чем другое задание…

Т: Я знаю… Но с помощью того другого задания ты тоже обнаружишь кое-что интересное. Я не должен тебе об этом рассказывать… Ты должен открыть это сам. Как говорил Паскаль, «тот, кто убеждает себя сам, делает это быстрее и лучше».

Предписание «наихудшая фантазия» является основной техникой в лечении паники и основано на той же логике, по которой функционирует это расстройство: чем больше человек пытается контролировать страх, тем больше он парадоксальным образом теряет контроль. Целью техники является нейтрализация попыток контроля, предпринимаемых сознанием в отношении ощущений тревоги, представляющими собой естественный физиологический коррелят страха, с которым следует не бороться, а позволить ему проявиться. Таким образом, мы реструктурируем парадоксальные эффекты, используя апеллирующий к ощущениям образ костра: если мы хотим его потушить, нам нужно подбросить в него столько дров, чтобы он погас. С точки зрения техники, это парадоксальная логика: чем больше мы пытаемся уменьшить ощущения, тем больше они усиливаются, чем больше мы говорим страху: «Я здесь, расскажи мне все, что ты хочешь мне сказать», представляя себе все самые страшные ситуации, тем меньше будет ощущений, тем меньше проявится страх.

Открытие того, как действует страх, вызывает у Джованни удивление, как это случается со всеми людьми, которым дается это задание, и создает первый эмоциональный корректирующий опыт по отношению к прежним убеждениям: опыт возможности управления патологическим страхом вплоть до его аннулирования, сознательно вызывая его до парадоксального пресыщения, переживая опыт того, как можно погасить тревогу, пытаясь усилить ее.

Это задание, как и в случае с Джованни, затем получает свое развитие с целью сделать человека способным использовать парадоксальный эффект в условиях возникновения ощущений, обычно предшествующих панике, за счет предписания выполнять своего рода тренировку в определенные моменты дня.

Т: С этого момента и до нашей следующей встречи через две недели для достижения парадоксального эффекта, нам придется стать канатоходцами. С сегодняшнего дня мы начинаем тренироваться вызывать страх, чтобы он не пришел. Мы будем делать это, заменив полчаса вызова наихудших фантазий на пять подходов по пять минут каждый в течение дня. Каждые три часа – в девять часов, в двенадцать, три, шесть и девять – где бы ты ни был и кто бы ни был с тобой рядом, не изолируясь и продолжая делать то, что ты делал, поскольку мы обнаружили, что это всего лишь умственное явление, ты смотришь на часы и, как ты делал раньше в течение получаса, пытаешься представить себе все самые худшие фантазии, все, что тебя пугает больше всего, как будто снимаешь фильм о своих самых худших фантазиях. Как только пять минут истекут, СТОП, следующие пять минут наступят через три часа. Три часа проходят, и ты снова вызываешь у себя страхи, позволяя им проявиться. Как только пять минут истекают, СТОП, дальше ты продолжаешь свой день, пока не наступят следующие пять минут еще через три часа. Каждый день ты словно ходишь на свидание со своими страхами по пять минут каждые три часа, пять раз в день. Предупреждаю тебя заранее, что постепенно начнет происходить то, что происходило при выполнении задания в течение получаса: чем больше ты будешь пытаться представить свои страхи, тем меньше они будут проявляться, или, если тебе удастся их представить, то они уже не будут пугать тебя так сильно, как раньше. Чем больше мы будем это делать, тем меньше страх будет беспокоить тебя в те три часа, которые разделяют твои пятиминутные встречи с ним. Итак, по пять минут пять раз в день мы тренируемся создавать парадоксальный эффект, усиливая наши страхи, чтобы они утихли. Договорились?

Как и в предыдущие две недели, на следующей сессии Джованни снова сообщает, что ему не удается вызвать настоящий страх и с каждым днем ему все сложнее сосредоточиться на своих страхах. Иногда он даже забывал выполнить домашнее задание, что происходило и потому, что в целом он стал бояться значительно меньше, в том числе и вне времени выполнения домашнего задания, поэтому он был вполне собой доволен. Мы хвалим его за то, что ему удается быть последовательным и предлагаем ему выполнить последний вариант предписания «наихудшей фантазии», который он сможет использовать в качестве оружия для управления своими страхами.

Т: С этого момента и до нашей следующей встречи через две недели мы будем применять технику «наихудшей фантазии» по пять минут в двух случаях. Во-первых, когда ты имеешь дело ситуацией, которой ты боишься и которая обычно пугает тебя заранее: прежде чем столкнуться с тем, чего ты боишься, представь все самое плохое, что может произойти в этом контексте, попытайся предугадать все свои наихудшие опасения относительно ситуации, с которой тебе предстоит столкнуться. По истечении пяти минут иди туда, куда тебе нужно. Этот вариант представляет собой упреждающую технику, которая позволяет тебе взглянуть страху в лицо и превратить его в смелость. Чем чаще ты будешь прибегать к этим пяти минутам, тем меньше тебя будут беспокоить страхи, чем больше ты будешь размышлять о том, что эти страхи могут возникнуть, тем меньше они будут тебя пугать в том случае, если они возникнут, именно потому, что ты их предвидел. Во-вторых, ты будешь использовать технику борьбы со страхом в момент его возникновения. То есть, когда он нападает на тебя внезапно, неожиданно, как только ты почувствуешь приближение страха, то немедленно, вместо того чтобы пытаться прогнать его, постарайся подпитать его, постарайся дать ему пять минут, чтобы он смог проявиться, постарайся усилить страх, чтобы уменьшить его. Таким образом, у тебя в распоряжении наготове будет техника, действующая так: ты прикасаешься к призраку, и он исчезает. Итак, либо заранее, перед тем как делать то, чего ты боишься, в качестве профилактики, либо на случай, если страх появится внезапно, в качестве экстренной методики, ты смотришь на часы и в течение пяти минут пытаешься вызвать его, чтобы он не проявился, или усилить его с целью ослабить. Договорились?

Теперь, имея в распоряжении инструмент, позволяющий преодолеть свои страхи или, как мы предлагаем, научиться управлять ими, чтобы снова воспринимать их как друзей, а не врагов, с которыми нужно сражаться, Джованни выглядит довольным и, самое главное, более спокойным.

Техника «как ухудшить» с вечерней проверкой также принесла большую пользу, помешав Джованни осуществить большинство саботажных действий или переориентировав его образ мышления, поскольку, представляя по утрам возможные действия или мысли, у него появлялось все больше и больше отвращения от того, что именно он сам является ответственным за ухудшение своего состояния. Лишь один раз он употребил вещества: это произошло, когда он встретился со старыми друзьями, которые предложили ему покурить, и он поддался, вскоре пожалев об этом, поскольку потом испытал настолько сильный страх, что это может спровоцировать паническую атаку, что весь следующий день просидел запертым дома, «как параноик». Что касается остального, то он также начал идти на некоторый риск в отношении того, чего избегал. Он начал делать это, не обращаясь за помощью, осознав, что другие люди служат ему всего лишь костылями, и что даже если бы он победил, опираясь на других, то это все равно не было бы «его личной победой». Он осознает, что у него все еще много ограничений, но также понимает, что наша совместная работа повышает его самооценку, которая до терапии всегда была довольно низкой.

После реструктурирования достигнутых изменений и продолжения того, что он уже начал делать, а также выполнения в предыдущие две недели техники «как ухудшить» с вечерней проверкой, мы просим его составить и принести нам список всего, чего он на данный момент избегает, чтобы мы могли взглянуть на него и помочь ему полностью освободиться от ограничений его страхов.

Т: С этого момента и до нашей следующей встречи через две недели я прошу тебя составить ранжированный список всех ситуаций, которых ты все еще избегаешь из-за страха, список всего, с чем ты чувствуешь себя не в состоянии справиться. Сначала вспомни все эти ситуации, а потом расположи их по порядку от самых сложных до самых простых, которые ты избегаешь меньше всего, с которыми ты мог бы справиться. После того, как ты составишь список, и только в том случае, если дойдешь до самой нижней ступени, то есть ситуации наименьшего избегания, ты сможешь постепенно победить то, что тебя все еще пугает, используя наши методы наихудшей предвосхищающей фантазии. До следующего раза ты должен ограничиться самым незначительным избеганием или предпринять самый первый шаг и принести мне весь список.

Мы должны устранить все ситуации избегания, чтобы человека можно было считать свободным от страха, и мы будем постепенно приступать к контризбеганию всех ситуаций, которые все еще вызывают страх, используя при необходимости технику «наихудшей фантазии». Юноша шаг за шагом следует за нами на протяжении двух следующих встреч, а выполнение второго предписания, техники «как все испортить», помогает ему избегать употребления веществ. Что касается алкоголя, то при встрече с друзьями он выпивает одну банку пива, сохраняя при этом ясную голову. В свой день рождения он немного перестарался с алкоголем, но потом дорого за это заплатил, так как на следующий день у него разболелась голова, из-за чего он пролежал в постели большую часть воскресенья, и это ощущение ему совсем не понравилось. В любом случае, у него не было страха панической атаки, поскольку он знал, что в его распоряжении есть эффективный инструмент для управления ощущениями.

Затем, как мы обычно делаем в таких случаях, мы переходим к проверке восприятия Джованни происходящих изменений, чтобы иметь возможность определить, на каком этапе нашего пути мы находимся, и предписываем ему «технику шкалы». Это важнейший метод, позволяющий понять, произошло ли изменение восприятия и как человек оценивает собственное изменение, выражая его в числовой форме. Поэтому терапевт для оценки как результатов терапии, так и дальнейших действий, избегая риска быть введенным в заблуждение собственными наблюдениями, будет полагаться не только на свои собственные оценки, но, прежде всего, на восприятие самого человека. Кроме того, на основании полученных ответов станет ясно, как продвигаться дальше по терапевтическому пути.

Т: Давай представим, что у нас есть шкала от нуля до десяти, где ноль соответствует нашей первой встрече и дискомфорту, который ты испытывал в тот момент, а десять соответствует моменту, когда твоя проблема будет решена. Куда на этой шкале от нуля до десяти ты поместишь себя сейчас, с точки зрения прогресса, который ты описываешь.

Д: А можно две шкалы?

Т: Хорошо.

Д: Я бы поставил себя на отметку семь на шкале паники. А на шкале употребления веществ я бы поставил четверку, но не потому, что дела идут плохо, ведь за месяц я не выкурил ни одного косяка и не выпил ни капли больше, чем необходимо… Но я понимаю, что в этом плане я все еще хрупкий, так как есть риск поддаться искушению… Например, если друзья предложат мне косяк или кокаин. Сейчас я их не употребляю, но пока мне не стоит быть слишком оптимистичным на этот счет.

Т: Я полностью с тобой согласен. Мы не должны питать на это счет иллюзии и не должны терять бдительности. Ты еще пока находишься только на первом этапе и останешься на нем по крайней мере на полгода – год, после чего мы сможем, так сказать, просунуть ногу в дверной проем, чтобы освободить место для всего тела. А до тех пор нам придется придерживаться курса, используя утреннее предписание, ты также должен иметь в виду страх сделать это – из страха испортить все, чего мы достигли до сих пор, из-за паники.

Д: Да, да… Я действительно пишу это каждое утро: испортить все, напившись до изнеможения.

Т: Хорошо. Зная, что для разрешения ситуации с употреблением веществ нам нужно придерживаться курса, чтобы постепенно шаг за шагом продвигаться на отвоеванной территории, и что, возможно, на избавление от твоей зависимости уйдет больше времени, чем на избавление от паники, что еще должно измениться в отношении паники, чтобы ты мог сказать: «Я на отметке десять, цель достигнута»?

Подобно проводникам в горах, мы выстраиваем путь, отделяющий нас от вершины, определяя отдельные шаги, начиная с самой высокой точки, которая совпадает целью терапии, когда она будет достигнута, то есть с нашей десятки, затем определяем нашу девятку, затем восьмерку, чтобы понять, как продолжить наш путь. Джованни говорит, что ему следует просто придерживаться курса, не ставя промежуточных целей, а закрепляя достигнутое на данный момент, чувствуя себя сильнее и уравновешеннее, пока он не дойдет до отметки десять. Мы продолжаем работу, предписывая юноше использовать имеющиеся в его распоряжении инструменты, когда и если это необходимо, пока он формирует и закрепляет изменение.

Т: Пока мы не встретимся снова, давай будем придерживаться выбранного курса. Поэтому каждый свой день проживай таким, какой он есть, при необходимости используя технику наихудшей фантазии, в качестве предвосхищающей или по необходимости. Вечером, после окончания дня, ты ставишь себе оценку. Мы знаем, куда нам нужно прийти в следующий раз, поэтому продолжаем избегать избеганий, но избегаем испытывать себя. Ты согласен? Мы укрепляем достигнутое и идем к отметке восемь.

Д: Хорошо. Следующая встреча через две недели?

Т: На этот раз через три.

Д: Хорошо. Спасибо.

То, что мы предложили Джованни, это вариант техники «как если бы», который чаще всего используется с теми, кому нужно просто придерживаться взятого курса, продолжая покорять пространства свободы от страха, справляясь со всем, что предлагает жизнь, не оставляя никаких препятствий, которые мешали бы продолжению пути. Просьба поставить вечером оценку эмоционально поддерживает молодого человека, настроенного сделать шаг вперед, и, зная, что к следующей сессии ему предстоит сделать еще один шаг, мы запускаем самоисполняющееся пророчество⁴⁴ о том, что постепенно, день за днем, он будет продвигаться вперед, без спешки, поднимаясь каждый день на ступеньку выше. Этот вариант используется, прежде всего, когда мы считаем, что человеку нужна помощь, чтобы оставаться нацеленным в выбранном направлении, как в случае с Джованни, которому еще многое предстоит сделать, чтобы обрести внутреннюю мотивацию для поддержания устойчивости. Мы увеличиваем расстояние между сессиями, косвенно сообщая ему этим, что дела идут хорошо и ситуация улучшается, убеждая его, что он может получить те же результаты и увеличив интервал между встречами на одну неделю.

Спустя месяц мы проводим еще несколько встреч, увеличивая интервал между ними до месяца. В ситуациях, подобных случаю Джованни, отсроченное наблюдение (follow-up) помогает нам убедиться, что он продолжает двигаться вперед, чтобы, как только достигнет отметки десять на своей шкале, мы могли убедиться в отсутствии рецидивов или, если они все же произойдут, помочь ему вернуться на правильный путь. Это также необходимо нам для контроля за воздержанием от употребления веществ и сбалансированного потребления алкоголя. Мы наблюдаем молодого человека в течение года после разрешения расстройства, а затем дважды через шесть месяцев, чтобы окончательно подтвердить не только избавление от паники, но и устранение зависимости от психоактивных веществ. Завершая терапию, как мы часто делаем в таких случаях и с подростками в целом, мы сообщаем о нашей готовности быть рядом в качестве точки опоры, но только если это необходимо, и желаем ему всего наилучшего в жизни.

Случай ипохондрии при патофобии: тот, кто боится, умирает каждый день; тот, кто не боится, умирает только один раз

Сару приводит к нам насильно ее мать, она обращается к нам в отчаянии, так как девушка говорит только о Covid-19. Каждый раз, когда дочь слышит новости о пандемии, она буквально подпрыгивает на месте и начинает ощущать странные симптомы. Поэтому телевизор дома почти всегда выключен, но этого недостаточно, чтобы заставить Сару перестать думать об этом. Девушка постоянно обращается за помощью к «доктору Google» после того, как она, постоянно прислушиваясь к каждому малейшему сигналу или изменению состояния своего организма, начала бояться, что она заразилась. Однажды матери пришлось отвезти ее в отделение неотложной помощи, потому что у Сары случился неконтролируемый истерический припадок после того, как ей показалось, что она не чувствует вкуса тушеной капусты, в которую мать забыла добавить соль. После этого случая мать больше не поддавалась, но дочь начала забрасывать ее просьбами о заверении, на которые она пыталась отвечать, как могла, понимая, что любая попытка успокоить Сару не приносит эффекта, и ничто не может успокоить девушку.

Мать Сары: Может быть, я недостаточно убедительна… Мне кажется очевидным, что Сара преувеличивает… Но я вижу, как сильно она страдает… И я чувствую себя беспомощной. Когда она была маленькой и чего-то боялась, мне достаточно было просто обнять ее, и она успокаивалась, но теперь мне это не удается… Я не понимаю почему! Я даже злилась несколько раз, кричала, но все бесполезно… Кажется, ничто не может убедить ее в том, что у нее нет поводов для страха, и это беспокоит меня все больше. Я понимаю, что мне не стоит говорить это при ней… Но я так больше не могу.

Сара невозмутимо смотрит на мать, в то время как голос женщины прерывается слезами отчаяния. Семейный врач, которому удалось помочь им в самом начале проблемы, отстранился, когда к страху перед COVID-19 добавился страх перед возможной смертью от двусторонней пневмонии, сердечного приступа и, совсем недавно, от нераспознанного мультисистемного воспалительного синдрома. За короткое время Сара, усилив контроль над своим телом до чрезвычайной степени, генерализовала свой страх из фобии конкретного заболевания в фобию любого сигнала, непредвиденного и необъяснимого, который интерпретируется ею как признак плохого самочувствия и болезни, развивая у нее ипохондрическое расстройство.

М: Наш доктор говорит, что у Сары что-то психологическое, поэтому он и направил нас к вам. Я очень напугана. Вся эта ситуация заставляет нас всех немного нервничать. А Сара говорит, что, возможно, ей лучше перестать ходить в школу…

Сара: Этот доктор ничего не понимает. Он говорит, что я все выдумываю, но это неправда! Еще он говорит, что я должна оставаться со своими сверстниками, что я должна ходить на танцы, что я должна вернуться к своим обычным делам… Я бы этого хотела! Конечно, я бы этого хотела, но что, если я действительно заражусь? Как знать, может у меня не будет никаких симптомов или у меня возникнут другие патологии, учитывая, что в последнее время мой организм работает не так уж хорошо?

У Сары испуганный взгляд человека, пытающегося защититься от надвигающейся опасности или, возможно, уже зараженного опасной болезнью. Она чувствует себя приговоренной, и это ощущение может варьироваться от раздражающего чувства стеснения в груди до настоящего ступора, который может длится часами, пока ей каким-то образом не удастся успокоиться.

С: Очень трудно так жить. Я думаю, я не справлюсь. Если эта ситуация не разрешится, то не знаю, выживу ли я. Если я не умру от ковида или какой-нибудь другой чертовой болезни, то умру от отчаяния.

Мы заверяем Сару, что она находится в правильном месте и что у нас есть специальные протоколы лечения, которые помогут ей почувствовать себя лучше и позволят окончательно излечить ее расстройство, которое называется ипохондрия. Действительно, у нее особая форма ипохондрии, типичная для этого периода; и нам, с одной стороны, придется вмешаться в ее фобию, а с другой стороны, мы должны будем дать ей инструменты, которые позволят ей справиться с ее чувством отчаяния, заставляющим ее чувствовать себя так, будто она постоянно прячется в окопе. Девушка кивает. Она чувствует, что ее принимают. Впервые она оказывается перед человеком, который не отрицает существования того, чего она боится, и который, наконец, дал название и ее проблеме, и ощущению, которое она испытывает.

Терапевтическое вмешательство в отношении расстройства Сары будет включать, во-первых, стандартное предписание при ипохондрии, определенное в начале девяностых годов прошлого века и остающееся с течением времени неизменным с точки зрения эффективности и экономности, а именно предписание для ипохондрии (Nardone, 1993; Nardone, 2013; Bartoletti, Nardone, 2018). Во-вторых, необходимо заблокировать типичные попытки решения, реализуемые в целях самозащиты, которые не только не успокаивают, но и рискуют превратиться в набор действий, еще больше усиливающих тревогу или даже саму возможность заражения. Поэтому мы предлагаем Саре первым делом начать практиковать своего рода ежедневное самонаблюдение за всеми сигналами, исходящими от ее тела, как если бы она была врачом, проводящим полное обследование (check-up) своего организма.

Т: Каждый день утром, после обеда и перед ужином, иди в свою комнату, где у тебя непременно должно быть зеркало, в котором можно увидеть себя в полный рост.

С: Да.

Т: Оказавшись там, с ручкой и бумагой, ты начинаешь тщательно осматривать себя от кончиков волос до кончиков пальцев ног, сознательно выискивая все возможные подозрительные признаки болезни и записывая, на какие заболевания каждый из них может указывать. Каждый день ты будешь выполнять роль своего собственного врача и будешь обследовать себя, отмечая каждый малейший признак. Например, «я осматриваю свои волосы, они кажутся тонкими и ломкими… Что может быть не так?». Твоя кожа кажется тебе бледной, а глаза тусклыми? Что может быть не так? Три раза в день мы осматриваем сами себя, а на следующую встречу ты принесешь мне то, что обнаружила. Мы хотим, чтобы в следующий раз ты принесла нам свои наблюдения без какого-либо постороннего влияния.

С: Хорошо.

В течение двух недель Сара должна будет избегать обычных походов в отделение неотложной помощи или к врачу общей практики, где вероятность столкнуться с потенциально инфицированными или больными людьми гораздо выше, чем в других местах, а также искать информацию в Интернете, что только помешает ее самообследованию.

Что касается Интернета, то мы обращаем ее внимание, что любой желающий может завести блог, дискуссионную группу или даже веб-сайт, не обязательно имея квалификацию для работы по определенной теме, поэтому то, что можно найти в Интернете, далеко не всегда является правдой. Но даже если бы это было так, быть информированным недостаточно для постановки диагноза, но часто достаточно для того, чтобы подкрепить страх, который затем превращается, как в случае Сары, в приговор.

Заставить человека задуматься об опасностях его попыток защититься от страха заболеть технически означает противопоставить страху человека еще больший страх, следуя логике ubi maior minor cessat⁴⁵. Другими словами, мы используем чувствительность человека к страху, чтобы заставить его прекратить делать то, что приводит к сохранению и даже усугублению его страха.

Родители девушки также должны будут нам помочь, перестав говорить о проблеме и прекратив свои попытки успокоить свою дочь, чтобы защитить ее от страданий и страхов.

Т: Всякий раз, когда Сара должна будет обратиться к вам за помощью в решении какой-либо проблемы или ей нужно будет получить от вас заверения относительно возможности того, что она могла заболеть, или опасности определенного симптома или возможного случая заражения, вы должны будете быть рядом, принять ее и выслушать, спросив: «А ты что об этом думаешь?» или «А как по-твоему мнению?».

С: Но если они мне не отвечают, что я буду им говорить? Они должны мне помочь, потому что сама я этого не знаю! Я же не знаю, что ответить!

Т: Сара, обычно после того, как тебе ответили, ты окончательно успокаиваешься или спустя короткое время у тебя снова возникают сомнения?

С: Ну… время от времени…

Т: Конечно, сначала кажется, что это работает, но потом снова возникают сомнения, верно?

С: Да.

Т: И обычно, когда вы разговариваете о твоих навязчивых идеях, то разговор о них придает проблеме бόльшую или меньшую значимость?

С: Бόльшую значимость.

Т: А если мы придаем ей бόльшее значение, то мы говорим, что это изобретение твоего ума или что это нечто возможное или, более того, настоящее, определенное?

С: Настоящее.

Т: А ты, Сара, опираясь на родителей в решении проблемы, чувствуешь себя в бόльшей или в меньшей мере способной справиться с ней?

С: Менее способной.

Т: Ты чувствуешь себя более сильной или менее сильной, сталкиваясь со своим страхом?

С: Менее сильной.

Т: Хорошо. Мама и папа, теперь вы понимаете, как важно, чтобы вы отвечали на каждую ее просьбу нашим «стандартным ответом», если мы хотим, чтобы вы стали моими сообщниками, чтобы ваша дочь почувствовала себя более сильной и способной противостоять своим страхам, и чтобы расстройство, ее навязчивость, перестали расти, постепенно потеряли свой смысл и полностью исчезли.

Родители кивают.

«Стандартный ответ» позволяет нам достичь тройного эффекта: с одной стороны, он позволяет нам научить родителей стать соучастниками терапии, перестав успокаивать свою дочь. Попытки успокоить являются палкой о двух концах: они косвенно подтверждают девочке не только то, что она не способна успокоиться самостоятельно, но и то, что ей есть чего бояться и что страх быть больной – если и не реальность, то вероятность, которую следует принимать во внимание. С другой стороны, избегание разговоров о расстройстве позволяет нам ограничить уделяемое ему внимание ограниченным промежутком времени. Наконец, спрашивая Сару, что она думает по этому поводу, мы возвращаем девушке ответственность за управление своим страхом и своей проблемой, косвенно сообщая ей, что у нее есть все навыки для ее решения, что она знает ответ и что ей не нужно полагаться на кого-либо, чтобы справиться со своим страхом.

Девушка уходит удовлетворенной, и на следующей встрече с удивлением заявляет, что за две недели она не обнаружила никаких серьезных признаков болезни, было лишь подозрение на начало простуды, возможно, из-за того, что она занималась спортом на открытом воздухе раздетой и немного простудилась, но ощущения стеснения в груди отсутствовали.

С: Может быть, это совпадение, но безысходность, похоже, уменьшилась, может быть, еще и потому, что мне удалось перестать говорить об этом или искать информацию в Интернете… На самом деле я уже поняла, что это мне не помогало… потому что… да, это правда, я ничего не могла с собой поделать, но, когда я это делала, моя тревога еще больше усиливалась.

Т: Хорошо, хорошо. Теперь ты ощутила пользу от того, чтобы избегать говорить о болезнях или искать информацию о них, поскольку чем больше ты ее находишь, тем больше она тебя запутывает.

Сара кивает.

Т: Хорошо, хорошо.

С: Не очень хорошо… В том смысле, что мне не удавалось не обращаться за успокоением к маме!

Т: А я и не просил тебя не просить ее успокаивать тебя, так как прекрасно понимаю, что мы не можем просить тебя об этом… Это было бы слишком, согласна?

С: Да… Верно… Но иногда моя мама меня успокаивала.

М: Ну… Иногда она становилась невыносима, когда опять бралась за свое! Я пытаюсь следовать правилу, но она настаивает, настаивает и злится. Она впадает в истерику и продолжает упрашивать, пока не получит то, что хочет знать… Я устала… Я больше так не могу (плачет).

Т: А этого мы не можем себе позволить, верно, мама?

М: Чего?

Т: Не смочь больше…

М: Верно… (улыбается)

Т: Мы должны убедиться, что тебе удается лучше, чем было до сих пор, выполнять задание, а это непросто, но мы должны сделать все возможное, чтобы твоей дочери становилось все лучше и лучше, пока не станет хорошо в полной мере. Затем мы сможем расслабиться и насладиться заслуженным отдыхом.

Мама является важным ресурсом для успеха нашей работы, и сотрудничество с ней нам необходимо: если мама не будет следовать нашим предписаниям, то и Сара тоже не будет; если мама не будет выполнять буквально то, что мы ей предписали, то и Сара не сможет поправиться. Поэтому мы выстраиваем определенные отношения с женщиной и начинаем обращаться к ней на «ты», чтобы стать с ней ближе эмоционально, давая ей почувствовать себя более вовлеченной в нашу работу и ответственной за исцеление своей дочери. Мы используем более сильный страх – способствовать ухудшению состояния Сары – по сравнению со страхом трудностей, связанных с выполнением просьб ее дочери. По этой причине мы еще раз подчеркиваем необходимость, чтобы мама, в тех случаях, когда Сара не сможет избежать просьб об утешении, не давала ей их, а также уклонялась от ответов на ее вопросы, используя нашу стандартную формулу: «А как по твоему?» или «А ты что думаешь?». Таким образом, мама косвенно передаст дочери сообщение: «Я здесь, но ты сама должна справиться со своими страхами, потому что ты способна это сделать, ты сильная, у тебя все получится». Сара, в свою очередь, отвечая себе, столкнется с тем, что ее пугает, и, поскольку в природе смелости не существует, а смелыми нас делает страх, с которым мы сталкиваемся и который преодолеваем, то это усилит ее чувство личной безопасности. И ее страх будет уменьшаться.

С помощью проведения Сарой самообследования мы прерываем попытку бороться со страхом, в итоге усиливающую страх, и получаем ситуацию, что когда Сара, добровольно ищет признаки болезни, то не находит их, действуя уже не под контролем страха, а руководствуясь собственной волей и контролем.

Мы переходим от неэффективного контроля к тому, чтобы искать и не находить. Более того, мы добиваемся того, что вне ситуаций самообследования страхи ослабевают, поскольку мы выделяем для их канализации определенное пространство, которое в течение нескольких недель сократим сначала до двух раз в день, а затем до одного раза в день, пока не начнем использовать самообследование только тогда, когда Сара почувствует в этом необходимость.

После полного устранения просьб об успокоении и общего страха перед болезнями, страх заражения COVID-19 еще оставался, что заставляло Сару постоянно контролировать уровень своей сатурации и, несмотря на то что она перестала просить об успокоении, это приводило ее к принятию чрезмерных и жестких мер предосторожности, чтобы избежать риска заболеть. После излечения ипохондрии вновь проявилась патофобия, связанная с COVID-19, с которой мы работали с помощью техники «наихудшей фантазии», чтобы заблокировать попытку контроля, которая приводит к потере контроля над страхом, и таким образом помочь Саре справиться с ее паническими атаками.

После этого мы попросили девушку перечислить все меры предосторожности, к которым она прибегала, чтобы защитить себя от возможности заболеть, используя прием «ранжированный список мер предосторожности», осознавая, что в данном конкретном случае определенный страх, связанный с реальной возможностью заражения, если не пользоваться мерами индивидуальной защиты, такими как маска, социальная дистанция, дезинфекция, является полезным.

Т: С этого момента и до нашей следующей встречи я прошу тебя составить подробный список всех мер предосторожности, которые ты предпринимаешь, опасаясь заболеть болезнью, которой ты так боишься. После того, как ты составишь список, я прошу тебя расставить все твои меры предосторожности по порядку: от самых важных и тех, без которых ты точно не сможешь обойтись, до самых «мелких», если такие есть, отказаться от которых было бы проще всего. Я прошу тебя только об этом. В следующий раз ты принесешь мне список всех своих защитных мер, и мы вместе проверим, какие из них необходимы, а какие, напротив, только подпитывают твой страх заболеть или даже подвергают тебя риску, либо потому что ты можешь заразиться, как это было раньше, когда ты просила отводить тебя в отделение неотложной помощи, где вероятность заражения наиболее высока, либо потому, что ты подвергаешь свой организм такому сильному стрессу, что твой иммунитет снижается, в организме начинаются воспалительные процессы, и еще мгновение – и ты заболеешь.

Сара кивает и через две недели приносит нам список, который мы вместе тщательно анализируем, отделяя полезные меры предосторожности от тех, которые предпринимались из страха. Мы предлагаем ей начать жить, понемногу рискуя.

Постепенно Сара начинает снова встречаться со своими подругами, как с самыми близкими, так и с менее близкими. В школе она перестает держаться в стороне и обнаруживает, что у нее есть хорошие одноклассницы. Учеба также начинает доставлять ей больше удовольствия.

Постепенно Сара возвращается к жизни, используя страх в здоровых целях и больше не чувствуя себя обреченной на печальное будущее.

Говоря словам Марселя Пруста, нам удалось побороть «этот патоген в тысячу раз более опасный, чем все микробы: мысль о том, что мы больны».

Обсессивно-компульсивное расстройство

Обсессивно-компульсивное расстройство⁴⁶ считается «темной лошадкой» среди психопатологий из-за его резистентности изменениям (Nardone, 2023b). В фобическом варианте оно проявляется как неудержимая потребность контролировать реальность посредством ритуальных действий или мыслей, которые, многократно повторяясь, убеждают человека в том, что он держит под контролем то, что может произойти, или последствия того, что уже произошло. Вариант, основанный на удовольствии, заключается в поиске сильных и трансгрессивных ощущений с целью испытать удовольствие или облегчить боль (Nardone, Portelli, 2013; Pietrabissa et al., 2015; Proietti et al., 2022). В любом случае, для неспециалиста обсессивно-компульсивное расстройство кажется одним из самых абсурдных и странных расстройств.

Что касается варианта, основанного на страхе, то больше всего дезориентирует тех, кто не знает, как функционирует эта проблема, то, что страх обостряет потребность в контроле до такой степени иррациональности, что порой трудно отличить навязчивую мысль от бреда. Например, считается нормальным проверять, закрыли ли вы дверь машины, как только вышли из нее, или мыть руки, если испачкали их, или просить кого-то подтвердить, что вы правильно поняли какую-то идею, но становится нездоровым снова и снова проверять одну и ту же дверь, сомневаясь, что проверили недостаточно хорошо, или мыть руки так, что кожа начинает сохнуть, или повторять один и тот же вопрос столько раз, что источник предполагаемого успокоения оказывается заложником на долгие часы.

«Логика обсессивно-компульсивного расстройства основана на том, что то, что правильно и нормально, становится, посредством избыточного повторения, настоящей тиранией абсурда, основанной на потребности успокоиться относительно собственной реальности. […] От логичного через чрезмерность мы приходим к нелогичному» (Nardone, Portelli, 2013). Иллюзия контроля, доведенная до крайности, превращается в проблему.

В клинической практике все чаще встречаются родители подростков, которые рассказывают нам, что их дети, в том числе с очень раннего возраста, начали практиковать странные вещи, которые мы переопределяем как сложные успокаивающие ритуалы, такие как мытье, порой более часа, после возвращения из школы, или использование словесных формул, повторяемых несколько раз и всегда в одинаковой манере, при прощании с родителями, или же недопущение посторонних в дом для поддержания чистоты. Мы можем продолжать и дальше этот список способов, представляющих собой спасательный круг для человека в борьбе с его страхами, которые в конечном итоге становятся таким тяжким бременем, что тянут на дно и подростка, и всю его семью.

Также у наших подростков все чаще проявляются тики, часто путаемые с синдромом Туретта⁴⁷, выполняющие функцию снятия напряжения/тревоги; иногда они становится необходимостью и их расслабляющий эффект настолько приятен, что без них уже невозможно обойтись или которые, если продолжаются в течение некоторого времени, могут трансформируются в ритуалы.

Также посредством цифровизации средств коммуникации (от мобильных телефонов до компьютеров и различных PlayStation) возникают компульсии, которые, как мы увидим, способствуют созданию виртуальных реальностей, параллельных настоящей реальности, что значительно затрудняет процесс формирования прочной идентичности в контексте собственной жизни (Portelli, Papantuono, 2017; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020).

Если когда-то воображаемый друг или знаменитое одеяло Лайнуса⁴⁸ считались тем хорошим объектом⁴⁹, благодаря которому ребенок обретал чувство личной безопасности, то сейчас очень распространено создание аватаров, которых подростки могут выставлять за себя и которые действуют от их имени; также часты ситуации, когда дети не могут обойтись без мобильного телефона, чтобы успокоиться перед сном, или когда они проводят все время в своей комнате, чтобы накапливать баллы, проходя виртуальные миссии в онлайн-играх, или постят в сети Instagram настолько отфотошопленные фотографии, что они уже не соответствуют их реальному образу (Nardone, Balbi, Boggiani, 2020).

Возможность развития обсессивно-компульсивного расстройства связана не только со страхом; на самом деле существуют также основанные на удовольствии компульсии, которые в равной степени являются инвалидизирующими, такие как нанесение себе увечий (англ. self harming) или самоповреждающее поведение, приятные пытки, такие как вырывание волос и растительности на лице до полысения и порой навсегда, расчесывание себя до ссадин, выдавливание прыщей до появления шрамов, нанесение себе порезов; навязчивый шопинг, который невозможно остановить, заставляющий человека тратить деньги до такой степени, что он влезает в долги, покупая то, чем никогда не будет пользоваться; клептомания, вызывающая острые ощущения от мысли о том, чтобы украсть и при этом не быть пойманным. Эти формы компульсивности встречаются все чаще и иногда сопровождают несформированную личность, как это происходит при пограничных расстройствах, или представляют собой неизбежное следствие серьезных расстройств пищевого поведения, как мы увидим, даже в очень молодом возрасте.

Если обратиться к обсессивно-компульсивному расстройству, основанному на страхе, будь то сомнение, вызывающее потребность в успокаивающих ответах, избыток идеологической или моралистической жесткости или суеверное убеждение, раздражение до абсурда и нерациональность рациональных мыслительных процессов, действия здоровой профилактики, доведенные до крайности, или последствия травматической ситуации (Nardone, Portelli, 2013) – именно реализация компульсии превращает то, что должно было быть здоровым успокаивающим поведением, в нечто патологическое. Действие или мысль можно определить как компульсию, если они: неизбежны (воспринимаются как то, без чего нельзя обойтись), неудержимы (их нельзя заблокировать), ритуализированы (имеют функцию успокоения и гарантии желаемого эффекта).

Выполнение ритуалов может иметь функцию предупреждения, умилостивления и исправления. Первая направлена на предотвращение чего-то, чего человек боится, вторая – на содействие/умилостивление, чтобы произошло что-то желаемое, третья – на исправление нанесенного ущерба. Иногда предупредительный и исправляющий типы объединяются, давая начало новой форме ритуалов, называемых «превентивно-умилостивляющие», образуя профилактическо-умилостивляющие ритуалы, с помощью которых после устранения ущерба или предполагаемого ущерба предпринимается попытка предотвратить его повторное возникновение, как в случае, когда кто-то убирает грязь, а затем берет на себя обязательство следить за тем, чтобы его дом больше не испачкался. Эволюция расстройства в новом тысячелетии касается не столько типа ритуалов, сколько их тяжести и все более раннего их проявления: оно встречается уже и у двенадцатилетних детей, полностью порабощенных абсурдными требованиями одержимости.

Помимо ритуалов, человек обычно применяет на практике специфические попытки решения проблемы, такие как избегание и просьба об утешении/помощи, вовлекая в это родителей, братьев и сестер, которые, пытаясь помочь, часто усложняют ситуацию, становясь сообщниками патологии, вплоть до того, что сами становятся рабами этого ритуала. Мы говорим о таких семьях, где каждый должен, например, принимать душ по возвращении с улицы и ходить по дому только в тщательно простерилизованной одежде, чтобы не принести какую-нибудь заразу в свой дом. В других случаях просьбы успокоить их в случае чего-то пугающего становятся настолько частыми, что у детей развивается зависимость от тех, кто пытается их успокоить, и на самом деле их неуверенность лишь усиливается.

Как только обсессивно-компульсивное расстройство сформировалось, фобия, вызвавшая его, отходит на второй план по сравнению с попытками решения (ритуалами, избеганием, просьбами о помощи/успокоении), которые и становятся настоящей проблемой (Watzlawick, 1974).

Поэтому с точки зрения вмешательства мы будем действовать, чтобы разорвать порочный круг попыток решения, подпитывающих проблему, и, таким образом, как только прекращается расстройство, в большинстве случаев исчезает и фобия, его породившая.

Это производится посредством вмешательства, которое включает: «контрритуалы»⁵⁰, «предписанное повторение»⁵¹, «прогрессивные нарушения»⁵², «откладывание»⁵³, «ритуализацию»⁵⁴, «маленький беспорядок, который поддерживает порядок»⁵⁵, структурированные в соответствии с функционированием каждого варианта, с использованием гиппократовской логики similia similibus curantur⁵⁶.

Что касается обсессивно-компульсивного расстройства, основанного на удовольствии, то и в этом случае целью является трансформация посредством определенного контрритуала, выбранного в соответствии с типом компульсии, и самой компульсии в произвольный жест, создающий отвращение к испытываемому удовольствию, которое превращается в пытку. В том случае, если в начале расстройства ритуал имел функцию облегчения боли, как это часто бывает, а затем, посредством повторения в течение определенного периода времени, который обычно составляет от трех до шести месяцев, становится удовольствием, нужно оценить, может ли быть полезным введение приемов, которые позволят подростку научиться справляться со своими собственными страданиями, особенно в отношениях с собой и с другими. Конечно, крайне важно, особенно в случае «пыток», тщательно расследовать на начальном этапе определения проблемы, является ли это компульсией, а не насилием, совершаемым по отношению к себе с намерением причинить себе вред.