Kitobni o'qish: «Британская контрразведка. Против немцев в Первую мировую войну»

© Астон Дж., 2025

© Михайлов А., пер. с англ.

© ООО «Издательство Родина», 2025

Предисловие¹

Перед нами не рядовой разведчик, а один из высших руководителей британской Secret Service, сочетающий многогранный опыт всех видов разведки: военно-морской, военно-сухопутной, колониальной разведки с ее специфически британскими приемами, «экономической» разведки (читай – вредительства и диверсионных актов в отношении промышленности иностранных государств) и военной «пропаганды», задача которой состоит в том, «чтобы тайными или другими путями внести дух разложения в политические и военные круги неприятеля и ускорить его крушение или поднять дух своего народа в тяжелые минуты».

Астон выступает, таким образом, как собирательная фигура и воплощение опыта и многоразличной деятельности знакомых нам персонажей британской разведки, начиная с пресловутого героя британской колониальной разведки полковника Лоуренса, чью «деятельность» среди арабских племен, подвластных королю Файсалу, он определяет как «поэму», и кончая подвизавшимися у нас шпионами типа Локкарта и вредителями типа Армстронга и других.

При этом Астон с полным основанием может быть назван живой историей британской контрразведки, в создании и развитии которой он принимал непосредственное участие в течение сорока лет: начав с рядового чиновника по «сводкам» в военно-морской разведке в младенческий ее период, с 1881 г., он затем переходит на «практическую» работу в разведывательных органах средиземноморской эскадры; проделывает в качестве руководителя разведки две колониальные кампании – в англо-бурской войне 1899–1902 гг. под начальством Робертса и по покорению Судана под начальством другого столпа британского империализма – Китченера; с 1908 по 1913 г. Астон – начальник штаба и разведки британской армии в Южной Африке, где он занят главным образом «собиранием сведений» о положении в Германской юго-западной Африке, особенно в период Агадирского инцидента 1911 г., после чего с 1913 года назначается на руководящий пост в Secret Service.

Значение книги Астона выходит далеко за пределы истории и «теории» одной только разведывательной работы. Деятельность Intelligence Service и Secret Service на протяжении всей истории британского империализма всегда находилась в тесном «контакте» с британскими министерствами иностранных дел, колоний и военно-морских дел, и автор, находясь, по его образному выражению, «в центре паутины, которая должна была с течением времени опутать все части света, был не только прекрасно осведомлен об основных пружинах внешней политики британского империализма, но и принимал активнейшее участие в планировании и реализации важнейших военных мероприятий британского генерального штаба в период, предшествовавший мировой войне, и в течение всей мировой войны. Вот почему книга Астона нас интересует в первую очередь как один из важных первоисточников по истории внешней политики британского империализма и, в частности, по истории мировой войны, как немаловажное дополнение к военным мемуарам Ллойда Джорджа, Эдуарда Грея и др.

* * *

Первый этап (1855–1887 гг.) – период раннего британского империализма, – период, характеризуемый англо-французским колониальным соперничеством и англо-русским соперничеством на Ближнем Востоке и в Передней Азии. Этому периоду, когда Британия признавалась всеми «владычицей морей», соответствует младенческое состояние британской военно-морской контрразведки. «Мы так низко расценивали флоты других стран, что представителям иностранных держав разрешали почти свободный доступ во все наши доки и в другие морские предприятия и учреждения. Считалось, что чем лучше они будут знать наш флот, тем меньше будет опасность осложнений с иностранными державами». Уверенность британского империализма того периода нашла свое выражение в ура-патриотическом угаре, охватившем Англию времен Биконсфильда, когда британский флот воспрепятствовал взятию Константинополя победоносными русскими армиями и когда Англия на Берлинском конгрессе 1878 года, мобилизовав за дипломатическим столом против России основные европейские державы и бросив Франции колониальную подачку в Северной Африке, свела к нулю блестящие успехи русского оружия в Русско-турецкой войне. Конфликт с Россией в 1878 году (период «почетного мира») вызвал к жизни «джингоистов», которые в своей ура-патриотической песенке хвастливо заявляли, что «если дело до драки дойдет – у нас и корабли, у нас и люди, и деньги для победы». Отсюда пренебрежительное отношение к сухопутной армии; Астон с иронией описывает состояние зародыша будущей Secret Service – ранее образованного «под влиянием скандального провала в Крымской кампании 1855 г.» «Отдела топографии и статистики», «деятельность которого, по-видимому, сводилась главным образом к изучению топографии иностранных государств. Численность и организация иностранных армий считались делом второстепенным, и их изучение отодвигалось на задний план».

Состояние военно-морской разведывательной работы находилось на низком уровне. Уверенность в военно-морской гегемонии была столь сильна, что до 1887 г. не существовало самостоятельного отдела военно-морской разведки, который должен был специально заниматься собиранием и разработкой сведений об иностранных военных флотах и береговой обороне.

Из опыта Франко-прусской войны 1870–1871 гг. автор выводит основной урок, который заключался в том, что «в современных условиях войну можно выиграть лишь при тщательной подготовке военных действий». А для этого необходимо иметь сведения о состоянии военно-морских сил противника. «Как в то время (речь идет о посещении автором Меца в 1891 г. в порядке «военно-производственной практики». – Прим. ред.), так и сейчас, – говорит Астон, – я держусь мнения, что основная причина страха, испытываемого нациями континента перед своими соседями, – не столько потенциальная мощь армий, сколько состояние немедленной готовности, в которой эти армии поддерживаются. Когда страх достигает высшей точки, начинается война».

Хотя вопрос быстрой мобилизации учитывался в работе военного министерства, но, по утверждению морского лорда адмиралтейства в 1886 г. Бересфорда, «в случае внезапной войны в военно-морских кругах наступит полнейшая неразбериха и… Британия может потерпеть поражение на море». Если эта безмятежность британского империализма покоилась на уверенности во флоте, то в отношении подготовки к сухопутной войне дело обстояло плачевно.

Уже с 90-х годов на сцену выступает конкурент Англии – бурно развивающаяся империалистическая Германия, претендующая на «место под солнцем» и требующая колониального передела. Когда, несмотря на временные соглашения с Германией о признании ее колониальной экспансии в Юго-Западной Африке, в уплату за «нейтралитет» Германии в Англо-бурской войне, Англия в 900-х годах получает «конфиденциальные сведения о том, что Германия собирается форсировать выполнение своей программы военно-морского строительства», Англия, по откровенному признанию Астона, начинает готовиться к войне. Это дает резкий толчок к лихорадочному развертыванию деятельности британской контрразведки в 1900-х годах.

Резко усиливается работа не только военно-морской, но и военно-сухопутной разведки. «В военных кругах, – пишет автор, – предполагали, что отправкой в помощь французам (курсив наш. – Прим. ред.) британской армии из шести дивизий будет создан необходимый для победы перевес сил». Уже в то время начинается лихорадочное формирование территориальных армий в порядке подготовки к войне. Это указывает, что Англия уже в тот период расценивала Германию как основного противника в будущей мировой войне.

Анализируя причины мировой войны, В.И. Ленин в статье «О сепаратном мире» указывает на эти англо-германские противоречия:

«Война порождена империалистскими отношениями между великими державами, т. е. борьбой за раздел добычи, за то, кому скушать такие-то колонии и мелкие государства…»² Эти империалистические столкновения «подготовлялись всей политикой этих держав за несколько десятилетий, предшествовавших войне. Англия воюет за то, чтобы ограбить колонии Германии и разорить своего главного конкурента, который бил ее беспощадно своей превосходной техникой, организацией, торговой энергией, бил и побил так, что без войны Англия не могла отстоять своего мирового господства».

Признание Астона о подготовке Англии к войне с Германией еще более подчеркивает лицемерную и неискреннюю политику тогдашнего британского министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея, который фактически развязал аппетиты Германии, поощрив ее к объявлению войны своей мнимой нерешительностью. На это, между прочим, указывает в своих военных мемуарах Ллойд Джордж, утверждающий, что если бы Грей заблаговременно предупредил Германию о выступлении Англии против нее в случае ее нападения на Францию или Бельгию, то Германия не решилась бы воевать. Признание Астона является лишним доказательством неискренности и лицемерия британской дипломатии, желавшей войны с Германией и подготовлявшейся к ней, одновременно мобилизуя «союзников» для того, чтобы отстоять свое мировое господство. Больше того, у Астона мы находим признание, что в планы британского генерального штаба задолго до войны входило занятие Бельгии и даже Голландии как военного плацдарма против Германии.

«Как только лорд Холден, лучший военный министр Англии в новейшее время, создал экспедиционный корпус, мы разработали, как нам полагалось, различные проекты использования его при всех мыслимых условиях в любой части света, включая Бельгию. Начиная с 1906 г. наш проект предусматривал использование этого корпуса в первую очередь в Бельгии… (Курсив наш. – Прим. ред.). Одно время британские военные власти считали наиболее целесообразным послать армию морем в Антверпен, не учитывая того факта, что оба берега Шельды принадлежат Голландии» (Курсив наш. – Прим. ред.).

Тем самым опровергается, как лицемерное и совершенно лживое, утверждение Грея, повторяемое англо-французскими «социалистами», якобы Англия вступила в войну с целью защиты Бельгии и «малых» народов против германского империализма.

Ленин в следующих словах разоблачает этот рассчитанный на обман масс гнусный маневр британской дипломатии: «Англо-французская буржуазия обманывает народ, говоря, что ведет войну за свободу народов и Бельгии: на деле она ведет войну ради сохранения награбленных ею непомерно колоний. Германские империалисты сразу освободили бы Бельгию и пр., если бы англичане и французы “по-божески” поделили с ними свои колонии – своеобразие положения заключается в том, что в этой войне судьбы колоний решаются войной на континенте».

Если социал-империалисты и социал-предатели из II Интернационала, в период Первой мировой войны повторявшие вслед за Греем легенду об империалистической Англии как защитнице Бельгии, могли бы кое-чему поучиться у прожженного матерого разведчика Астона, которому, конечно, лучше, чем им, были известны тайны и планы британского генерального штаба, то в наши дни французский «социалист» Блюм, из кожи лезущий вон, чтобы убедить французских и английских рабочих в том, что «лондонские купцы и банкиры из Сити… начали войну во имя свободы Европы, во имя цивилизации», получает урок от откровенно империалистического реакционного журнала «Нейшенел ревью». «Мы деремся, – пишет журнал, грубо одергивая Блюма, – не за интересы демократии. Мы деремся за спасение Англии…» (цитирую из статьи «Правды» от 23 октября 1939 г.). Еще и еще раз надо вспомнить пророческие слова Ленина о II Интернационале как о разлагающемся трупе.

В какой мере Англия была готова к Первой империалистической войне? Несмотря на явное желание Астона на протяжении всей работы доказать, что британская контрразведка оказала «неоценимые» услуги британскому оружию; несмотря на стремление показать достоинства английской разведки сравнительно с германской, для чего дается весьма спорная и сомнительная сравнительная характеристика методов их работы с подчеркиванием гибкости приемов английской разведки и инициативности английских шпионов сравнительно с «муштрою» и однотипностью массовых мероприятий германских шпионов, которые якобы могут действовать лишь «по готовому плану, придерживаясь его буквы», и беспомощны без руководителей; несмотря на приводимый ряд эпизодов из деятельности британской разведки на европейском и азиатском фронте, относящихся чаще к категории военных хитростей, чем к большим достижениям военной разведки, – несмотря на все это, через всю книгу Астона красной нитью проходит сознание неподготовленности Англии к этой войне, начиная с неготовности береговой обороны самой Англии (ср., напр., эпизод об отправке извозчиков и таксомоторов из зоны ожидаемого десанта в глубь страны, чтобы ими не мог воспользоваться вторгшийся неприятель) и кончая скверно поставленным снабжением (ср., напр., интересные подробности налета на Остенде, где Астон описывает отсутствие самых необходимых предметов снаряжения: патроны без обойм, отсутствие пулеметов, приспособлений для сигнализации и т. д.). Военная разведка также не была на высоте: как результат «плохо сохраненной тайны» – скандальный провал галлиполийской экспедиции, стоившей огромных жертв, как боевыми судами, так и людьми в десантной армии; неудачный исход ютландского морского боя, где германскому адмиралу Шееру не только удалось, благодаря плохой работе английской морской разведки, ускользнуть от значительно превосходящих его эскадру сил британского флота, но и нанести серьезные удары британскому флоту, потопив и выведя из строя ряд крупных боевых единиц; тяжелые удары, понесенные британскими армиями – главным образом пятой британской армией Гоуфа на амьенском фронте; неограниченная подводная война Германии, которая почти поставила на колени Англию; сквозящий во всей книге ужас при описании тяжелых поражений англо-французских войск и прямое признание того, что без помощи США Англия и Франция потерпели бы решительное поражение – все это наряду с тем, что Астон вынужден воздать должное блестящей подготовке германской армии и высокому уровню германской разведки и ее начальнику Николаи, свидетельствует о том, что Англия в отношении подготовки к войне не была на должной высоте.

Причина заключалась в том, что британский империализм, по своей традиции привыкший «загребать жар чужими руками», никогда не помышлял о серьезной подготовке к войне своими собственными силами. Британский империализм на протяжении всей своей истории (и еще ранее, в период наполеоновских войн) покупал «союзников» в качестве ландскнехтов, доводя их до обессиления и загребая потом жар их руками. Эту традицию британского империализма подчеркивает известный британский военный специалист, генерал Фуллер, опубликовавший в американском военном журнале «Арми орднэнс» статью «Состояние английской обороны» («Правда» от 08.10.1939). Оказывается, что и в настоящее время, по мнению Фуллера, сказываются те же традиции британской подготовки новой мировой войны «чужими руками», причем Фуллер приходит к скептическому выводу о готовности Англии к настоящей войне.

«В настоящее время в Европе, – пишет Фуллер, – столкнулись две политические системы, и обе они своими корнями уходят в наполеоновские войны. Одну из них я буду называть английской системой, а другую – прусской. Первая успешно выдержала испытание в длительном конфликте той эпохи. Она была основана на накоплении кредита, который в мирное время финансировал торговлю, а во время войны давал возможность покупать союзников – фактически наемников, которые сражались за дело Англии. Прусская система возникла из идеи всеобщей воинской повинности. После падения Наполеона она была развита в Пруссии в идею вооруженной нации. Главным апостолом этой системы был генерал Карл фон Клаузевиц».

Но и покупая «союзников», британский империализм не выполнял своих материальных обязательств перед ними. Астон «оправдывает» то обстоятельство, что Британия не помогла России снаряжением и людьми, тем, что, дескать, не было путей, по которым можно было организовать их доставку для России. Какой неприкрытый цинизм! Оказывается, те пути, по которым доставлялось русское пушечное мясо во Францию, были закрыты для доставки в Россию английского снаряжения. Это неслучайно, ибо английский империализм делал ставку на истощение всех стран, которых он втравливал в войну во имя своих интересов.

Как не вспомнить нынешнюю политику британского империализма с его Лондонским комитетом по невмешательству, предавшим республиканскую Испанию, с его Мюнхенским соглашением, предавшим Чехословакию, с его провокационным поведением в отношении к Польше, которая должна была сыграть для британского империализма роль Бельгии, как средство для того, чтобы зажечь новый мировой пожар. Аналогия поразительная до деталей – вплоть до циничного заявления Чемберлена, – точь-в-точь, как это делает в своей книге Астон, – что Англия не могла послать самолетов в помощь Польше «за дальностью расстояния».

И для польских трудящихся, и для трудящихся всего мира ясно, что заявление Чемберлена о том, что война ведется во имя восстановления Польши, а затем для «уничтожения гитлеризма», лживо от начала до конца и что подлинные причины объявления Англией войны Германии заключаются в стремлении британского империализма к сохранению своей колониальной монополии, сохранению своей необъятной колониальной империи с 450 миллионами колониальных рабов.

Ныне, однако, не 1914–1918 годы. Вместо царской России, поставлявшей за деньги британскому империализму на убой русских рабочих и крестьян, выросла могучая социалистическая держава, которая благодаря гениальному водительству товарища Сталина сумела расшифровать очередные империалистические интриги Англии и выбить карты из рук британского империализма; вопреки расчетам последнего на то, чтобы втравить СССР в войну с Германией, СССР, учтя уроки истории, которая показала, что «вражда и войны между нашей страной и Германией были не на пользу, а во вред нашим странам» и что «самыми пострадавшими из войны 1914–1918 годов вышли Россия и Германия»³, заключил договор о ненападении, а затем о дружбе и границе между СССР и Германией. В Восточной Европе возник могучий оплот мира – в то же время оплот мира и дружбы между народами во всем мире, ибо «мир между народами Советского Союза и Германии соответствует интересам всех народов, интересам всеобщего мира»⁴.

«Главное значение советско-германского договора о ненападении заключается в том, что два самых больших государства Европы договорились о том, чтобы положить конец вражде между ними, устранить угрозу войны и жить в мире между собой… Недовольными таким положением дел могут быть только поджигатели всеобщей войны в Европе, те, кто под маской миролюбия хотят зажечь всеевропейский военный пожар»⁵.

Советский Союз был и остается оплотом мира и дружбы всех народов. Британский империализм и вовлеченная в его орбиту империалистическая Франция должны крепко призадуматься над предложением СССР и Германии прекратить войну. То обстоятельство, что в результате этого договора мощь СССР как международной силы неизмеримо выросла, что к нему тянутся малые народы; что пакты о взаимной помощи с Эстонией, Латвией и Литвой укрепили оборонную мощь СССР как на суше, так и на море и в то же время дали надежную защиту упомянутым малым государствам, которые без этого могли стать легкой жертвой больших империалистических государств, – все это дает в распоряжение великой Страны социализма достаточные силы, чтобы неуклонно продолжать борьбу за укрепление своей безопасности, за мир и дружбу народов во всем мире. В Англии и Франции ширится движение за мир, и последнее слово принадлежит массам, которые начинают понимать преступный империалистический характер войны и требовать ее немедленного прекращения.

* * *

Таковы политические уроки, которые вытекают из изучения книги Астона, – уроки, вытекающие из сравнения роли британского империализма в Первой мировой войне и в современной империалистической войне в Европе. Но вместе с тем, читая книгу Астона, мы должны еще и еще раз вспомнить указание товарища Сталина о необходимости быть бдительными в условиях капиталистического окружения, особенно в современной сложной международной обстановке. Читая описание всевозвозможных «подвигов» британской разведки, мы должны помнить, что, несмотря на ряд ее неудач в истекшей мировой войне, она все же является одной из вероломнейших и наиболее вооруженных огромным, насчитывающим столетия, опытом разведок. Надо помнить, что, по откровенному признанию Астона, основной ее девиз – «вводить в заблуждение противника» и что поэтому мы должны удесятерить свою бдительность, памятуя слова товарища Сталина из его письма к т. Иванову:

«Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая “случайность” и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох».

Г. Гермаидзе

Предисловие автора

Пока существует возможность войны, все страны должны располагать сведениями о вооруженных силах иностранных государств, о степени их подготовленности и вероятной расстановке в случае войны. Прежде чем обратиться к главной теме этой книги – к той роли, которую играла разведка во время мировой войны 1914–1918 гг., – я вкратце излагаю развитие британской разведывательной службы и привожу некоторые личные воспоминания. Эти воспоминания, которым посвящены главным образом новые главы книги, приведены отчасти для того, чтобы обрисовать сорокалетний опыт разведывательной работы автора, а также для того, чтобы облегчить читателю возможность подойти с точки зрения автора к оценке кульминационного пункта мировой войны.

При изложении событий мировой войны автор ставил себе задачей рассказать, поскольку это возможно без ущерба для интересов нации, о той информации, которой располагал командный состав во время важнейших операций на суше и на море, а также о способах, какими эта информация получалась. При этом автор основывался главным образом на свидетельствах современников описываемых событий, стремясь по возможности обходиться без собранных впоследствии сведений, на основании которых легко ориентироваться задним числом.

Некоторые книги по истории войны и писания многих кабинетных публицистов изобилуют критикой по адресу командования армии и флота, основанной на данных, которыми не располагали своевременно люди, несущие ответственность за принятие того или иного решения. Хемли в своей книге «Военные операции» рекомендует человеку, серьезно изучающему предмет, представить себя в положении военного командира, составляющего план кампании или отвечающего за расстановку сил в сражении; затем закрыть книгу и решить, как он сам поступил бы в подобных условиях, а после этого прочесть, что сделал командир в действительности. Совет этот превосходен, но он совершенно не помогает критикам, которые не могут знать, что было известно командиру о силах неприятеля и его намерениях.

Чтобы дать полное описание деятельности разведки и контрразведки за богатые событиями годы мировой войны, пришлось бы написать историю самой войны. В этой книге я счел целесообразным сосредоточиться на нескольких выдающихся событиях и на тех сторонах деятельности разведывательной службы, которые определенно повлияли на исход этих событий. Я начинаю с описания деятельности довоенной британской контрразведки и значения добытых ею результатов для успешного отступления британского экспедиционного корпуса от Монса в августе 1914 г.; книга заканчивается описанием крупнейших событий 1918 г., в которых принимали участие военные силы Британской империи.

Сведения, на которых основаны главы о мировой войне, почерпнуты отчасти из моего личного опыта, приобретенного на разных официальных постах, отчасти из достоверных сообщений моих личных друзей, служивших во флоте, армии и в авиации и принимавших непосредственное участие в описываемых событиях. Я выражаю им свою глубокую признательность. Главы VI, VIII и XII, где речь идет о деятельности и судьбе некоторых иностранных шпионов, основаны частично на личных наблюдениях, но в большей степени на опубликованных материалах; в частности дело германских секретных агентов Лоди и Мюллера изложено по книге Фелстэда «Германские шпионы, припертые к стене», которая, как обозначено на ее титульном листе, получила визу военного министерства. Некоторые подробности, касающиеся личностей и имен искусных расшифровщиков (см. гл. XIV), опущены в государственных интересах по совету крупного авторитета в вопросах разведывательной службы. Некоторые секретные сигналы ютландской битвы, первоначально включенные в главы IX и X, опущены из тех же соображений.

В заключение я выражаю свою благодарность некоторым представителям высшего командования, любезно взявшим на себя труд проверить сообщения о лично им известных делах, а также моему другу капитану Лиддль-Харту за его помощь при чтении корректур и, наконец, «Иксу» (так я обозначаю псевдоним лица, ограждавшего интересы государства).

Сентябрь 1930 г. Д. А.

Глава I
Создание военной разведывательной службы
(1865–1914)

Крымская война. – Франко-прусская война 1870 г. – «Мобилизация! – Англо-бурская война 1899–1902 гг. – Мое пребывание в Кемберли в 1904–1908 гг. – Южная Африка в 1908 г. – Агадирский конфликт 1911 г. – Мировая война

Черты пресловутого «Джон-Булля» – упрямство и тупость, – которые до мировой войны приписывались британской армии, оказали большую услугу лицам, занимавшимся военной разведкой. Последующие страницы этой книги дадут некоторое представление о постановке этого дела к августу 1914 г.

Разведывательная служба военного министерства развивалась очень медленно. Впервые я познакомился с ней в 1886 г., когда различные отделы министерства, сосредоточенные теперь в большом здании в Уайтхолле⁶, были разбросаны в различных помещениях, частично в ценном министерстве на Пел-Мел, против нынешнего здания клуба армии и флота, отчасти в конногвардейских казармах в Уайтхолле. Отдел разведывательной службы, более позднее образование в системе военного министерства, приютился на улице Куин-Эннис-Гейт.

Знаменательна история возникновения этого отдела в свете легенды о «глупом Джон-Булле». Между битвой при Ватерлоо и крымской войной британское общественное мнение очень мало интересовалось боеспособностью армии. Это привело к обычному результату: при первом же испытании вся военная система развалилась. Под влиянием скандального провала в крымской кампании в 1855 г. был создан «Отдел топографии и статистики», деятельность которого, по-видимому, сводилась главным образом к изучению топографии иностранных государств. Численность и организация иностранных армий считались делом второстепенным, и их изучение отодвигалось на задний план. Когда воспоминания о скандальных событиях крымской кампании отошли в прошлое, этот отдел погрузился в длительную спячку до тех пор, пока общественный интерес не был возбужден поразительными успехами германской армии в войне с Австрией в 1866 г. и с Францией в 1870 г.

Слово «мобилизация» приобрело в то время какой-то магический смысл. Мобилизации приписывалась быстрота, с какой немцы одержали победу над французами, которых до того считали вполне подготовленными к войне «до последней пуговки на штиблетах». На деле оказалось: немцы заранее продумали свою задачу во всех деталях. Мобилизация требовала предварительной подготовки, а подготовка была невозможна без соответствующей осведомленности. В верховном руководстве британской армии были лица, которые интересовались только вопросами военного строя и муштры. Они считали, что дисциплина – все и что она зависит главным образом от строевых упражнений, парадов, чистоты и блеска оружия, хотя бы и совершенно негодного для боевой обстановки. Чем более неудобной была форма одежды и чем бесполезнее снаряжение солдата, тем строже были требования дисциплины, которая должна была превозмочь все. Опасным считалось давать солдату право думать. Он не должен был задаваться вопросом «отчего и почему?». На опыт американской гражданской войны 1861–1864 гг. не обращалось внимания.

После 1870 г. вся Европа смотрела на немецких солдат снизу вверх, считая их лучшими солдатами в мире. Стали копировать их обмундирование. Особенное восхищение вызывали их каски. В Британии отказались от старых головных уборов, принятых в артиллерии, инженерных войсках и пехоте, и ввели напоминающий немецкую каску безобразный медный шлем с шишкой. Этот шлем существует до наших дней.

В попытках реформы армии были и здоровые начала, но они не были доведены до конца. Под влиянием опыта 1870 г. отдел топографии и статистики, посвящавший свой досуг вычерчиванию художественно орнаментированных топографических карт, очнулся от долгого сна: были, наконец, привлечены новые офицеры для собирания и классификации сведений об иностранных армиях. Среди пионеров военной разведки мы находим лорда Кромера, в то время лейтенанта Беринга, впоследствии снискавшего славу в Египте.

Сознание, что британская армия предназначена хотя бы частично для ведения войны, стало укрепляться, а вместе с ним выявилась необходимость иметь сведения об иностранных армиях. В результате 1 апреля 1873 г. был создан самостоятельный отдел разведки, подчиненный генерал-адъютанту армии. В числе видных военных работников, назначенных в новый отдел, мы находим покойного сэра Хожера (в то время капитана), выдающегося военного деятеля, бывшего секретарем королевской комиссии по обороне Британской империи и в качестве специалиста по судоходству состоявшего одновременно секретарем в пароходстве Ллойда. Он был тестем Уинстона Черчилля.

В те далекие времена офицерам топографического и разведывательного отделов приходилось систематически менять помещение для работы. Одно время ареной их деятельности был дом на улице Адельфи-террас близ театра и отеля Савой. Затем их пристанищем служили каретный сарай и конюшня близ правительственного здания в Уайтхолле. После того они более удобно расположились в доме (впоследствии снесенном) в конце Уайтхолла, на Нью-стрит, Спринг-Гардене; и, наконец, в 1874 г. они нашли более прочное место в Адейр-хаузе, неподалеку от старого здания военного министерства, где они пробыли 10 лет.

С этого времени можно отметить начало соперничества в штабе армии между отделом генерал-адъютанта и отделом генерал-квартирмейстера. В разное время относительное значение каждого из них зависело от личности возглавлявших их начальников. Начиная с 1875 г. отдел разведки приобретал все большее значение. Укреплялось сознание, что военное ведомство создано для ведения войны и что к ней, как показали немцы в 1870 г., необходимо готовиться волей-неволей в мирное время. Разведывательную службу начинают признавать, после чего она изымается из ведения генерал-адъютанта и передается генерал-квартирмейстеру.

Военные власти все еще находились под влиянием королевской комиссии Пальмерстона, утвердившей в начале шестидесятых годов мнение, что значение береговых укреплений отодвигает на задний план роль военных кораблей. Это мнение основывалось на том, что с введением парового двигателя потерял значение давнишний принцип Рэлея, гласивший, что чужеземным десантным армиям нужно дать бой на море до того, как они «набьют свои желудки нашими кентскими каплунами». В эти ранние годы служба разведки занималась главным образом изучением вопроса, как справиться с иностранной десантной армией после ее высадки, причем британский военный флот сбрасывался со счетов.

В вопросах военной политики прислушивались к голосу королевских инженерных войск: в связи с деятельностью разведывательного отдела мы встречаем имя покойного сэра Джона Ардага, высокообразованного специалиста по саперным работам, человека с широким кругозором. Я познакомился с ним во время суданской войны в 1884 г., в связи с десантом в Тринкитате, который предшествовал битвам при Эльб-Теб и Тамаси, и высоко ценил его дружбу и руководство в последующие годы.

К 1884 г. «разведка» при военном министерстве была переведена из Адейр-хауза (на Пел-Мел) в удобный дом старой постройки на Куин-Эннис-Гейт, расположенный над Сент-джемским парком; отсюда открывался вид на Букингемский дворец.

Здесь в 1886 г. я с пользой провел много часов в беседах с офицерами военной разведки, успевшими накопить большой опыт. От них я узнавал, как заставить действовать главные правительственные учреждения, обычно беспрерывно обсуждавшие разные вопросы, но на деле ничего не предпринимавшие. Когда главой отдела разведки на Куин-Эннис-Гейт стал покойный сэр Генри Брекенбери, артиллерист, с хорошей головой и большими административными способностями, ему удалось доказать, что собирание сведений об иностранных армиях является лишь средством для достижения какой-то цели. Надлежало сделать следующий шаг и уяснить себе, как наилучшим образом использовать собранную разведкой информацию. Наконец, был усвоен урок, который преподала миру прусская армия в 1870 г. своей быстрой мобилизацией, – тогда в сферу деятельности Брекенбери были включены вопросы мобилизации.

В 1887 г. возглавляемый Брекенбери отдел разведки был подчинен покойному лорду Уоллсли, который в качестве победоносного военачальника пользовался большим авторитетом в военных и политических кругах. Затем отдел генерал-адъютанта поглотил организацию, созданную Брекенбери. В 1888 г. секция, занимавшаяся вопросами мобилизации и прочими делами, не относящимися к иностранной разведке, была переведена в военное министерство на Пел-Мел, а Брекенбери, реформировавший отдел разведки, через три года был послан в Индию с важными военными заданиями. Его преемниками был ряд выдающихся людей, в том числе (в 1896 г.) сэр Джон Ардаг.

Рассказ о проведенных за те годы реформах в армии был бы неполон без упоминания лорда Сиденхэма, в то время капитана королевских инженерных войск Д.С. Кларка, служившего в отделе генерал-инспектора фортификации и саперных работ. Это был лучший друг британского флота среди офицеров сухопутных сил. В вопросах обороны он держался революционных взглядов, а занимаемый им пост секретаря комитета обороны колоний позволял ему проводить в жизнь свои идеи. Насущной необходимостью стало сотрудничество между армией и флотом. В одном из планов, разработанных в отделе военной разведки, указывалось, как предполагается в случае возникновения большой войны, перераспределить войска, несущие гарнизонную службу в британских колониях. Но при этом не было запрошено мнение флота о безопасности и приспособленности для этих целей морского транспорта. По этой схеме предполагалось, например, перевести в Аден с острова св. Елены одного из находившихся там тринадцати солдат. Предусматриваемая этим планом полная перегруппировка военных сил привела бы к расстройству всех морских планов в самый критический момент. Упоминая этот пример, типичный для былых дней, я хотел показать, каких успехов мы добились за годы, предшествовавшие мировой войне.

Портрет Генри Бракенбериа (1837–1914) работы Ф.Б. Чиолина, 1904 год

Мое дальнейшее знакомство с работой военной разведки и контрразведки происходило в действующей армии. Это было во время Англо-бурской войны 1899–1902 гг., когда впервые начали появляться заместители генерал-адъютанта по разведывательной службе в штабах дивизий британского экспедиционного корпуса. Во время кампании 1898 г. по покорению Судана Китченер организовал отдел полевой разведки, но я ручаюсь, что его задачи не были ясно определены. Традиция сказывалась.

Находясь при главной квартире лорда Робертса в Блумфонтене, я работал некоторое время с такими коллегами, как, например, фельдмаршал сэр Уильям Робертсон (в то время капитан), а затем я был откомандирован к одной из дивизий на смену сэру Джорджу Милну (в то время бывшему капитаном артиллерии; в настоящее время он – фельдмаршал, начальник имперского генерального штаба), который вызывался в главную квартиру лорда Робертса для выполнения других обязанностей. Тут я обнаружил, что молодого офицера разведки рассматривают как мастера на все руки и на него возлагают самые странные и самые разнообразные обязанности.

В небольшой армии Китченера, покорившей Судан, штабные офицеры постоянно меняли свои обязанности, а Китченер лично выполнял большую часть работы своего штаба. Этот метод использования людей укоренился в практике, и офицеры разведки выполняли так много чужих обязанностей, что для собственной работы у них оставалось мало времени. Так, в Южной Африке я оказался вскоре чем-то вроде мэра одного занятого нами города. Мне пришлось организовать там полицейскую службу, заботиться о выпечке хлеба для войск, успокаивать бурских старух, жаловавшихся на нехватку спичек. Такие функции, как реквизиция овец (дело интендантства), ответственность за охрану сотен пленных, за их оружие, коней, лошадиную сбрую, также входили в мои обязанности. И все это в дополнение к важной работе по определению местонахождения неприятеля, изготовлению карт, подготовке проводников и переводчиков – словом, ко всем обычным делам, входящим в круг обязанностей современного офицера разведки. Притом у меня не было ни канцелярии, ни сотрудников.

Южноафриканская война на некоторое время пробудила среди английской публики интерес к реформе армии. Тогда разведывательный отдел военного министерства был расширен, и его влияние беспрерывно росло. В 1901 г. он был переведен в Винчестер-хауз, близ старого помещения военного министерства на улице Пел-Мел, а когда министерство перешло в нынешнее внушительное здание в Уайтхолле, военная разведка и секретная служба впервые оказались под одной крышей с высшими военными учреждениями.

Инициатива создания генерального штаба, важным отделом которого является разведка, принадлежит покойному Арнольду Форстеру, предпринявшему этот шаг незадолго до того, как он покинул пост военного министра в кабинете консерваторов, вышедшем в отставку в 1905 г. Заслуга преобразования британского генерального штаба на его нынешних основаниях принадлежала покойному лорду Холдену. Это был лучший из всех наших военных министров; он явился создателем того небольшого экспедиционного корпуса, который вызвал восхищение врага при отступлении от Монса в 1914 г.

Начиная с 1906 г. серьезность германской угрозы становилась все более очевидной для всех мыслящих военных и для очень немногих видных государственных деятелей, но эту угрозу понимала лишь весьма ничтожная часть нации в целом. Общественное внимание было занято главным образом внутренними делами, в том числе и волнениями в Ирландии.

Не так обстояло дело в высшей военной школе в Кемберли. Как один из руководителей этой школы в 1904–1908 гг. я поддерживал постоянный контакт со своим старым другом и соучеником по военной школе, ставшим главой отдела военных операций. Разведывательный отдел был подчинен его контролю. Я совершенно уверен в полноте той информации об иностранных армиях, которую доставлял его отдел тем, кто нуждался в ней, для разработки планов операций нового, созданного им (Холденом) экспедиционного корпуса при всех мыслимых обстоятельствах против армии любой страны. Разведывательный отдел военного министерства состоял в то время из подотдела географического и стратегического; последний занимался разработкой реальных планов – наряду с нашими примерными теоретическими проектами. Вскоре был создан еще Особый отдел, которому была доверена наиболее секретная работа. Ниже мы столкнемся с его деятельностью по раскрытию иностранных тайных агентов.

Здесь мы снова на некоторое время можем оставить разведывательную службу военного министерства. В начале 1908 г. я стал начальником штаба британской армии в Южной Африке, главнокомандующим которой был лорд Метюэн, с самостоятельным, находившимся в моем ведении отделом разведки. То был критический период, когда создавался союз прежних южноафриканских колоний, и мое внимание было занято главным образом волнениями среди туземного населения, а также положением в германских колониях Юго-Западной Африки. Я не стану распространяться на тему о туземных волнениях: чем меньше говорить об этом, тем лучше. Торговцы наживали большие прибыли, доставляя крупные партии современного оружия в Базутоленд. Некоторые органы прессы и официальные лица сомнительной репутации постоянно без каких-либо причин кричали о столкновениях с туземцами, надеясь, по-видимому, нажиться на войне. Моя разведывательная служба дала мне возможность доложить верховному комиссару лорду Сельборну, что для подобных слухов нет никаких оснований. Желая положить конец этим слухам, он распорядился открыть ранее закрытые проходы на Дракенсбергском хребте, между Базутолендом и Наталем. В сопровождении лэди Сельборн он затем проехал в фургонах, без всякого военного эскорта, из Оранжевой республики с запада на восток через Базутоленд в Наталь. Но даже после этого наглядного урока слухи о войне не прекратились.

Главным обстоятельством, содействовавшим пополнению наших сведений о германской Юго-Западной Африке, был разрыв кабеля в Свакопмюнде в 1911 г., примерно в период агадирского инцидента 1911 г. Немцы в то время начали приводить в действие свои планы обороны, полагая, что война уже объявлена. Я узнал, таким образом, все детали их планов, и это оказалось для меня чрезвычайно полезным в августе 1914 г., когда военное ведомство поручило мне сделать доклад по этому вопросу.

В то время как я находился в Южной Африке, покойный лорд Хейг был начальником генерального штаба в Индии; кроме того, по всей империи было рассеяно много новых офицеров генерального штаба. Мы договорились между собой, независимо от военного министерства, каждый месяц снабжать друг друга сообщениями о событиях, происходивших в разных частях света. Таким путем обмен информацией происходил гораздо быстрее, чем при пересылке ее через Лондон. Эта система действовала прекрасно.

После возвращения в Англию в 1913 г. я был переведен из военного министерства в адмиралтейство; но я с интересом продолжал следить за деятельностью моих прежних коллег в армии. В военном министерстве была небольшая секция разведывательной службы, занимавшаяся раскрытием шпионов. В мирное время в ней состояло 14 человек; в конце 1918 г. число ее сотрудников выросло примерно до 800. С самого начала Комитетом имперской обороны была установлена телеграфная цензура; для почтовой цензуры также содержался огромный специальный штат, насчитывавший во время войны до 4 тыс. человек. Эта работа включала исследование миллионов почтово-телеграфных отправлений, для чего была необходима помощь экспертов, владеющих всеми языками мира; нужны были и химики, которые должны были раскрывать тайны разнообразных невидимых чернил, применявшихся германскими агентами; искусные расшифровщики здесь работали над разгадыванием самых запутанных шифров. Кроме этого, приходилось заниматься пропагандой, контрпропагандой и разными другими делами.

Когда в январе 1916 г. лорд Китченер провел реорганизацию генерального штаба, Особый отдел стал большим государственным учреждением с директором во главе, и его деятельность распространилась не только на армию, но и на все остальные виды вооруженных сил. По каким-то соображениям этот большой департамент, насчитывавший уже в феврале 1915 г. 6 тыс. сотрудников и обслуживавший ряд других ведомств, продолжал оставаться в подчинении у военного разведывательного отдела, хотя деятельность последнего была связана только с чисто военными операциями. Такая структура была ошибочной.

Больше всего нам придется говорить о деятельности той секции Особого отдела разведки, которая занималась контрразведкой. Эта работа включала контроль над иностранными подданными (в Англии проживало около 30 тыс. немцев) и нежелательными элементами. Этот контроль проводился совместно с министерством внутренних дел. Контрразведка совместно со Скотленд-Ярдом раскрывала и предавала суду тайных вражеских агентов. Кроме того, она занималась тщательной слежкой за всеми портами и пограничными пунктами, через которые происходило передвижение гражданского населения в зону военных действий или обратно. Вдобавок ко всему этому приходилось тщательно выяснять подноготную каждого иностранца, желавшего поступить на военный завод, в организацию Красного Креста или в какое-либо другое учреждение, где открывалась особая возможность для подрывной работы или шпионажа. Необходимо было также контролировать аналогичную работу по всей империи и следить за мятежными движениями в Индии и на Дальнем Востоке.

Иногда я задавался вопросом: вспоминали ли во время войны многочисленные сотрудники военной разведки и Особого отдела о той небольшой группке военных, которые после крымской войны работали в каретном сарае и конюшне Уайтхолла и которых перебрасывали из одного помещения в другое, до тех пор пока в начале столетия не разместили в новом здании военного министерства? Вероятно, эти люди были слишком заняты задачами текущего момента и не могли предаваться воспоминаниям. Но я содрогаюсь при мысли о том, что случилось бы с нашей страной, если бы ко времени великого потрясения 1914 г. не существовало прочно организованной разведки, фундамент которой заложили первые пионеры этого дела в те старые годы, когда лишь немногие из высших военачальников уделяли этому делу сколько-нибудь внимания.

В одной из следующих глав мы приведем примеры тех услуг, которые контрразведка оказала делу достижения победы. В то время я имел счастье быть в дружеских отношениях с одним из таинственных сотрудников этого учреждения. Он носит много знаков отличия, но мало кто знает, с каким полным основанием они заслужены. Это неизвестное лицо мы будем называть «Иксом».

Глава II
Личные воспоминания о работе в Военно-морской разведке
(1886–1890)

Отсутствие военно-морской разведки до 1887 г. – Начало моей карьеры. – Старое адмиралтейство. – «План кампании» лорда Чарльза Бересфорда. – Моя работа в адмиралтействе. – Капитан В.X. Холл. – Посещение Франции. – Методы перевозки секретных бумаг. – Парижская выставка 1889 г. – «Мелинит». – Разные промахи. – Акт о военно-морской обороне. – Хранение информации. – Рост военно-морской разведки. – Средиземноморская база в 1892–1895 гг.

До 1887 г., насколько мне известно, в британском адмиралтействе не существовало самостоятельного отдела, специально занимавшегося собиранием и разработкой сведений об иностранных военных флотах и береговой обороне. Некоторые сведения, ценные для судостроителей, сообщались военно-морскими конструкторами. Гидрографический отдел занимался преимущественно составлением навигационных карт для моряков всего мира, но топография суши в большинстве случаев наносилась на эти карты слишком неточно, и потому они не имели никакого значения для целей нападения или береговой обороны. С известной точностью были отмечены лишь пункты, имеющие значение для навигации; все, что касалось суши, наносилось на карты грубо, на глаз, без картографической съемки. Добавочную информацию, которая могла бы принести пользу при десантных операциях, можно было найти в выпускаемых тем же отделом адмиралтейства лоциях и мореходных инструкциях. Был также справочник о доках всего мира «Док-бук» и «Карта угольных станций и телеграфной связи», на которую были нанесены главнейшие угольные базы и телеграфные кабели.

Когда покойный сэр Джордж Трайон, адмирал с передовыми взглядами, состоял секретарем адмиралтейства, он использовал свое влияние для учреждения «Комитета иностранной разведки». Этот комитет, возглавлявшийся морским офицером, должен был разрабатывать всю доступную ему информацию, которая могла бы оказаться полезной для адмиралтейства. Вообще, тогда полагали, что после составления сводки собранных сведений потребуется лишь небольшое количество работников для пополнения этой сводки. В первоначальном проекте нового здания адмиралтейства, занимающего теперь все пространство от Пел-Мел и Конногвардейской площади до Уайтхолла, для отдела военно-морской разведки были отведены всего две небольшие комнаты. Теперь этот отдел занимает значительную часть огромного здания.

Сэр Джордж Трайон (1832–1893) – вице-адмирал

Мои личные воспоминания о работе в старом здании могут представить известный интерес для читателя.

Весной 1886 г. я шел по Хангрфордскому мосту через Темзу, направляясь от Ватерлооского вокзала к Уайтхоллу. Со мной шел попутчик, с которым я познакомился в поезде. По дороге обнаружилось, что мы оба держим путь в адмиралтейство. Я тогда был младшим офицером морской артиллерии, только что окончившим трехлетний срок морской практики. Мой попутчик занимал крупный пост на гражданской службе и работал также в секретариате адмиралтейства, которым тогда заведывал сэр Эван МакГрегор. Узнав, куда я направляюсь, он сказал: «В таком случае вы, должно быть, офицер новой разведки». Тут он и посвятил меня в некоторые тайны моей новой работы, которую я должен был выполнить в качестве сотрудника Комитета иностранной разведки, учрежденного при подотделе военных, секретных и политических вопросов, входившем в состав секретариата адмиралтейства. Все мое участие в качестве молодого морского офицера в поддержании британской морской мощи до тех пор состояло в том, что в течение своей трехлетней службы на флагманском корабле средиземноморской эскадры я через день нес дежурство, отдавал честь адмиралам и в промежутках проверял часовых. У нас говорилось, что самыми большими бездельниками на британских военных кораблях являются капеллан, который не делает ничего, и старший морской офицер, который делает еще меньше, так как за него все делают два младших офицера. На мою долю приходилась третья часть этого трехлетнего ничегонеделания – плохая подготовка для офицера разведки, прежнее образование которого также было недостаточным. В артиллерийской школе в Истнее, на борту старого крейсера «Экселлент» и в минной школе в Верноне я научился обращаться с любым орудием как на море, так и на суше, с применяемыми во флоте торпедами и минами, но неизмеримо было мое невежество в области международных дел, географии и новых языков. Надо полагать, что решающим обстоятельством, приведшим к моему назначению в разведку, было донесение капитана первого корабля, на котором я служил, покойного сэра Генри Ронсон, что я проявляю такт в обращении с людьми, что в течение трех лет я отличался трезвым поведением (если бы этой оговорки не было, то во флоте в те времена само собой подразумевалось бы обратное) и что он вполне доволен мной.

Во главе Комитета иностранной разведки стоял покойный капитан В.X. Холл – отец сэра Реджинальда Холла, бывшего в то время гардемарином и ставшего впоследствии, во время мировой войны, знаменитым в качестве руководителя военно-морской разведки адмиралтейства.

Правила, которыми в те далекие времена руководствовались высокопоставленные лица, отвечавшие за оборону Британской империи, напоминали непочтительной молодежи фразу из одной старой пьесы: «Все уладится этой ночью». Никакой подготовки к войне не было. Когда обострялись отношения с какой-либо иностранной державой – обычно с Россией, – наступала всеобщая паника. Палата общин поспешно отпускала военные кредиты, и это успокаивало общественное мнение. Конфликт с Россией в 1878 г. (период «почетного мира») вызвал к жизни «джингоистов», которые в своей ура-патриотической песенке хвастливо заявляли, что если дело до драки дойдет – у нас и корабли, у нас и люди, и деньги для победы! Такой взгляд был распространен больше среди широкой публики, чем среди специалистов в Уайтхолле и, я думаю, также среди экспертов русской разведывательной службы. Британский флот предотвратил занятие Константинополя русскими войсками; но броненосцы не могут взбираться на горы, а Индия вечно была озабочена пресловутым продвижением России к ее северо-западной границе. Угроза, вызванная в 1885 г. русско-афганским конфликтом в Пенджахе, снова вызвала острую панику в Индии и в Лондоне; общественное мнение было взбудоражено, и дождем сыпались запросы в Комитет иностранной разведки при адмиралтействе.

Мало известен тот факт, что во время пенджахской угрозы мы не были готовы к войне. Мобилизация флота тогда не могла быть проведена. Это обнаружил покойный лорд Бересфорд (в то время лорд Чарльз), когда он в 1886 г. был назначен младшим морским лордом адмиралтейства. Он пришел к заключению, что в случае внезапной войны в военно-морских делах наступит полнейшая неразбериха и что Британия может потерпеть поражение на море. Коллеги лорда Бересфорда не обращали ни малейшего внимания на его предупреждения, но он добился разрешения морского министра сэра Джорджа Тамилы сделать доклад о положении премьер-министру лорду Солсбери. Последний, обсудив положение с тремя старшими адмиралами, не входившими в состав адмиралтейства, предписал морскому министру учредить как можно скорее разведывательный отдел для нужд военно-морского флота.

Старое адмиралтейство было привлекательным местом, где можно было работать в обществе приятных сослуживцев. Это были культурные люди, в большинстве с университетским образованием, писавшие на хорошем английском языке и прекрасно справлявшиеся с делами самого учреждения и с перепиской с другими отделами. Секретариат адмиралтейства представлял собой замкнутый круг, и морские офицеры туда не допускались на постоянную работу. В Комитете иностранной разведки было несколько моряков, но их только-только терпели, и то лишь потому, что они были необходимы в делах, требующих специальных познаний. Работа по управлению флотом в мирное время успешно выполнялась штабом, и если случалось, что министерство иностранных дел вдруг потребует в самом спешном порядке – как они выражались – «отправить канонерку» для подкрепления своих требований в той или иной части света, то военный корабль сразу появлялся в нужном месте. Работа шла гладко, за исключением небольших инцидентов, которые иногда нарушали монотонность рутины мирного времени.

Моему начальнику капитану Холлу временами приходилось преодолевать мертвый груз равнодушного отношения к тому уроку, который немцы дали армии в 1870 г. Урок этот заключался в том, что в современных условиях войну можно выиграть только при условии тщательной подготовки к ней задолго до начала военных действий. А для того чтобы провести такую подготовку, необходимо было прежде всего иметь как можно больше сведений о флотах иностранных государств, об их береговых укреплениях, путях сообщения и других подобных вопросах.

Обо всем этом знали в адмиралтействе очень мало, так как никто этими делами не занимался. Лорд Чарльз Бересфорд, будучи младшим морским лордом, настаивал на необходимости выработать «план кампании», и его нельзя было заставить успокоиться. Какой-то остроумный карикатурист, сотрудник адмиралтейства, подражая широко известной рекламе, изобразил лорда Чарльза в виде пухлого голого младенца, старающегося вылезть из ванны, чтобы достать лежащий на полу кусок мыла с этикеткой «План кампании». А под рисунком было написано: «Он не успокоится, пока не достанет его». Он и его единомышленники добились в конце концов разработки такого плана, но это произошло лишь накануне великого испытания, начавшегося в августе 1914 г. Высшее начальство старого флота относилось с большим предубеждением к идеям младших офицеров. Я помню случай, когда один из лордов адмиралтейства на одном важном предложении сделал пометку: «По какому праву выдвигает этот лейтенант подобное предложение?» Это относилось к покойному адмиралу британского флота сэру Доветону Спарди, бывшему в то время лейтенантом на флагманском корабле североамериканской эскадры и предлагавшему учесть при формировании резервов для флота симпатии прибрежного населения Канады.

В такой обстановке я начал, около сорока лет назад, свою новую карьеру, весьма привлекательную для юноши, так как разведывательная работа была связана с проблемой шпионажа, которой я интересовался с раннего детства.

Капитан Холл сообщил мне, в чем должна состоять моя работа, и я до сих пор помню его инструкции. Я должен был изучить все, что касалось британских защищенных гаваней как в самой Англии, так и вне ее, их укреплений и оборонных средств, имеющих значение для флота; я должен был собрать сведения о средствах связи (подводных кабелях) британских и иностранных, об иностранных орудиях (морских и береговых), об орудийных установках, боевых припасах, броне, прожекторах, торпедах, подводных минах, а также «об экспериментах, проводимых в этих областях». К этим вопросам вскоре была добавлена еще тема: «британская и иностранная торговля; оборона и нападение». С самонадеянностью юности я с радостью взялся за работу. Но это были зачатки дела, семена, которые к концу мировой войны дали огромные всходы.

Капитан Холл добавил, что ему хотелось бы, чтобы я начал с Гонконга, так как наши адмиралы не знают состояния береговых укреплений, а это может привести к неприятным последствиям.

Отыскав с помощью географического атласа местонахождение Гонконга, я уселся за стол, заваленный большим количеством бумаги, деловыми папками и канцелярскими принадлежностями, и приступил к работе офицера разведки. Так началась моя многолетняя работа в этой интереснейшей области деятельности на суше и море. За другим столом в той же комнате сидел гражданский чиновник отдела секретариата адмиралтейства Грэхэм Грин, ставший впоследствии во главе этого отдела. Он был для меня образцом усидчивости и рвения к работе; он всегда приходил первым, уходил последним; он завтракал, не отрываясь от служебного стола, заваленного бумагами. От него я узнал также секрет успешного проведения дел через правительственные учреждения Уайтхолла. Он рекомендовал не обращаться непосредственно к начальнику того или иного ведомства; нужно предварительно подготовить почву при помощи его сотрудников – лучшими мозгами в учреждении обладает иногда самый мелкий чиновник, идите к нему и поговорите с ним. Прежде чем писать официальное письмо в другой отдел, лучше всего зайти туда и, если возможно, самому там же составить желаемый ответ.

Остальные два стола были заняты морскими офицерами. Все страны мира были разделены на две группы. Эти офицеры должны были собирать разнообразные сведения о военно-морском флоте, доках и береговых укреплениях других стран. Мы имели для собирания сведений на всю Европу только одного разъездного военно-морского атташе. Британский флот занимал преобладающее положение в мире. Британия всеми признавалась «владычицей морей», и мы так низко расценивали флоты других стран, что представителям иностранных держав разрешали почти свободный доступ во все наши доки и в другие морские предприятия и учреждения. Считалось, что чем лучше они будут знать наш флот, тем меньше будет опасность осложнений с иностранными державами. Я вспоминаю, что в одном случае разведывательный отдел военно-морского флота США оказал нам большую услугу: ему мы обязаны первым знакомством с карточным каталогом для классификации сведений, присланным нам из США. Мы были слишком консервативны, чтобы сразу вводить карточную систему; всю собираемую мною информацию я записывал в огромные гроссбухи. Теперь отдел разведки, вероятно, набит такими карточками.

В феврале 1887 г. стараниями лорда Чарльза Бересфорда и других был учрежден Отдел военно-морской разведки; в состав его вошел наш Комитет иностранной разведки, который был несколько расширен и стал называться подотделом разведки. Был создан также небольшой подотдел мобилизации. Начальниками этих подотделов были, соответственно, капитаны Эрдли Вильмот и Кастене (ныне адмирал сэр Реджинальд). Работа была напряженной и временами очень скучной. Мы работали в учреждении 6 дней в неделю, около 9 часов в день, и часто брали еще работу с собой на дом. Большая часть времени уходила на классификацию сведений и составление сводок; информация стекалась к нам в большом количестве. Эта работа заменила те опасные приключения в чужих странах, о которых я прежде мечтал.

Капитан Холл, наш начальник, служил нам достойным примером. Вполне я оценил его только тогда, когда стал бывать у него дома, где познакомился и с его семьей. Он работал дома перед завтраком с 5 до 8 ч утра. Он приходил в адмиралтейство к 10 ч, работал там до 7 ч вечера, а после обеда еще работал дома часа полтора. Он умер вскоре после ухода из адмиралтейства, но ушел он тогда, когда уже были заложены крепкие и надежные основы для созданного впоследствии огромного военно-морского штаба, начавшего разработку планов и включавшего отделы: разведывательный, исторический и мобилизационный. Холлу следовало бы поставить памятник в адмиралтействе.

По временам происходили интересные инциденты, и один из них дает мне повод рассказать некоторые подробности о том, каким образом добывалась собираемая нами информация. Выше уже упоминалось о Гонконге. Однажды я получил ценное сообщение от молодого армейского офицера, служившего там в гарнизоне. Мы почти ничего не знали об орудиях на укреплениях Владивостока. И вот однажды этот предприимчивый молодой офицер направился туда, пробрался во время метели, когда часовые укрывались от непогоды, за линию укреплений и получил полную информацию. Имея в виду близость Сибири, о которой рассказывались всякие ужасы, от этого офицера требовалось большое мужество, чтобы предпринять подобное дело по собственной инициативе.

Воодушевленный его примером, я решил использовать несколько дней отпуска для того, чтобы во время ближайшей метели навестить наших друзей по ту сторону Ла-Манша, разумеется, вовсе не из чувства враждебности по отношению к французам. Разведывательные учреждения собирают информацию обо всех государствах, в том числе и о дружественных; никогда нельзя знать, что произойдет в будущем. В то время немцы убеждали нас усилить наш флот в ответ на французскую программу военно-морского строительства. Могущественный британский флот вообще считался лучшей гарантией мира в Европе.

Лорд Чарльз Бересфорд (1846–1919) – английский адмирал, общественный деятель и политик

Я побывал в Дюнкерке, Кале и Булони. Был жестокий холод, все искали от него убежища, и я уберегся от подозрительных взглядов. Какой-то паникер, обладающий пылким воображением, увидев производившиеся в порту в Дюнкерке строительные работы и прокладываемую вдоль набережной железную дорогу, пришел к заключению, что все это предпринято с целью сосредоточения войск для неожиданного нападения на Англию. А кроме того, мы ничего не знали о фортах, защищающих Кале и Булонь, несмотря на непрерывный поток британских туристов и путешественников, проезжавших эти места или живших там в течение ряда лет.

Я плохо знал тогда правила подобного шпионажа, так как это был мой первый опыт. Вообще, когда мне приходилось посещать иностранные государства в мирное время, я никогда не скрывал, что ношу звание офицера британской службы. Однажды ко мне подошел явный провокатор и предложил купить у него планы одного укрепленного пункта. Я ответил, что они меня не интересуют. Строительство форта еще не было совсем закончено, и мне нужно было только узнать, содержится ли там гарнизон. Я уже знал об этом до предложения провокатора: солдаты этой страны носят сапоги, на подошве которых гвозди расположены особым узором; дорога, ведущая к форту, была грязная, и на ней виднелись следы многочисленных солдатских сапог, а отсюда легко было сделать вывод о существовании гарнизона.

Всякий офицер, знающий свое дело, может издали увидеть то, что ему надо знать относительно береговой обороны иностранного государства. Чтобы подавать снаряд для тяжелого орудия, применяются подъемные краны; эти краны бывают различных размеров и видов, в зависимости от типа артиллерийского орудия. В печатных военных справочниках можно найти снимки этих кранов, и когда эти подъемные краны виднеются на горизонте, то все остальное становится ясным. Если нужно было видеть внутреннюю часть форта, то обычно по соседству попадался высокий маяк, который можно было посетить за небольшую плату. Во время упомянутой поездки во Францию я подошел к одному маяку и спросил у маленькой девочки, можно ли ascendre (подняться наверх): это было единственное слово, которое я знал тогда по-французски. Она убежала от меня, и мне оставалось только надеяться, что отец ее не солдат и не жандарм. Я не сел в тюрьму из-за этого инцидента, но я был рад, когда благополучно прибыл в Дувр. У моих соседей за табльдотом в постоялых дворах, где я останавливался, создалось, кажется, впечатление, что я навещал в метель эти приморские курорты с целью найти пансион подешевле, куда летом можно было бы привезти мою жену (в природе не существовавшую). Разумеется, я знал по-французски слишком мало, для того чтобы сознательно внушить такое впечатление. Я помню, что расспрашивал, как пройти к морю, а людям казалось, что я ищу свою мать⁷.

Обычно я носил свои материалы в незапертом саквояже. Мне кажется, что лучший метод хранения секретных бумаг, не возбуждая подозрения посторонних лиц, – делать вид, что они не имеют серьезного значения. Но, признаюсь, однажды, провозя планы минных заграждений портов одной крупной иностранной державы, я дрожал в глубине души, как бы мой метод не оказался ошибочным; все же эти планы были доставлены благополучно. Я помню только два случая, когда я прибегал к театральным трюкам, применяемым героями шпионских романов при перевозке секретных планов или бумаг. Однажды, проезжая по железной дороге, я неожиданно прибыл на границу ночью – раньше, чем я рассчитывал. Я ехал будто бы на охоту, и у меня было с собой много патронов; на границе с меня потребовали большую пошлину, а у меня не хватило денег. В четырех патронах у меня вместо дроби были заряжены секретные материалы, сверху забитые пыжами; я полагал, что в случае ареста я сумею уничтожить свои секретные бумаги, расстреляв патроны. Очень трудно было на границе спрятать эти четыре патрона в карман, не возбуждая подозрений. Было бы лучше, если бы я не отступил от своих обычных приемов и не пытался прибегнуть к игре в трюки.

В другой раз в туристском агентстве Кука мне сказали, что мной заинтересовалась полиция. Я решил, что для обеих сторон будет лучше, если я уеду следующим пароходом. Я отправился в отель уложить свои вещи. Когда я сел за стол в своей комнате и, разложив перед собой один секретный план на очень тонкой бумаге, начал наносить на него некоторые исправления, вдруг кто-то громко постучал в дверь. Я не знаю, разгадали ли психологи тайну того подсознательного аппарата, который заставляет человека в минуты опасности действовать инстинктивно подсознательно. Игрок в крикет иногда обнаруживает мяч в своих руках, не имея представления о том, как он к нему попал, – как будто благодаря действию какого-то особого аппарата. Он и заставил меня мгновенно засунуть мой секретный план в пустую трубку, прибавить сверху немного табаку и закурить, прежде чем сказать на иностранном языке слово «войдите». Вся операция заняла у меня столько же времени, сколько уходит у игрока в крикет на то, чтобы поймать мяч. Мне хотелось бы закончить свой рассказ описанием того, как полицейские агенты, пришедшие арестовать меня, начинают обыск, а предмет их поисков исчезает на их глазах в виде трубочного дыма. Но на сей раз это была всего лишь прислуга отеля, пришедшая справиться о моем багаже.

Лишь однажды мне не повезло, и я привлек к себе внимание жандарма. Это было на Парижской выставке 1889 г., на которой я хотел осмотреть выставленные военные материалы. Жандарм запретил мне зарисовать прицельный механизм для стрельбы из судовых орудий при совершенно горизонтальном положении палубы. Этот механизм разрешал, таким образом, проблему точного прицела при обстреле береговых укреплений с корабля – проблему, сильно меня интересовавшую (галлиполийская кампания могла бы кончиться совершенно иначе, если бы мы располагали подобной аппаратурой). Этот инцидент настолько вывел меня из равновесия, что я уже не решался ткнуть зонтиком выставленные там большие орудия или постукивать по ним костяшками пальцев. Я отправил донесение о самом крупном из этих орудий. Это был экспонат какого-то нового завода, и я в своем докладе особенно подчеркивал быстроту, с которой завод изготовил такое огромное орудие. Когда донесение было отправлено, я узнал, что проклятое орудие было сделано из папье-маше. Лорд Сиденхэм (в то время капитан Кларк) и сэр Десмонд О’Каллаган (в то время капитан) донесли военному министру об этом орудии, но я упросил их не выдавать меня и не упоминать в своем донесении о папье-маше.

Примерно в то же время поднялся большой шум по поводу французского взрывчатого вещества под названием мелинит, которое, как полагали, подобно большинству новых изобретений, «произведет революцию» в способах ведения войны. Нам разрешалось заказывать на определенную сумму новые иностранные книги, относительно которых мы думали, что в них найдутся полезные для адмиралтейства сведения. Увидев объявление о книге «Мелинит», я заказал себе один экземпляр через помощника секретаря адмиралтейства (Р.Д. Одри), который без особой симпатии относился к деятельности нового отдела морской разведки. Вскоре я получил фривольный французский роман с изображением на обложке героини, которую звали Мелинита. Я получил книгу от помощника секретаря с запиской, в которой он, передавая мне привет, спрашивал: «Разве собирание подобной информации также входит в обязанности офицеров разведки?» Совет Талейрана начинающему дипломату гласил: «Главное – не усердствуйте чрезмерно». Если он прав, то мне еще многому надо было учиться.

В те годы ходило множество рассказов о различных промахах других военных работников. Военный атташе в Париже (ныне знаменитый генерал в отставке) докладывал, что новая французская винтовочная пуля покрыта кожей («cuir»); так он понял французское слово «cuivre», означающее медь. Другие рассказы в том же роде вносили развлечение в нашу работу. Один из наших военно-морских атташе был приглашен присутствовать при испытании иностранного бронебойного снаряда, состав которого являлся секретом. Ввиду торжественной обстановки атташе явился в полной парадной форме. Присутствовало много высших иностранных офицеров. Наш атташе подобрал обломок одного из только что выпущенных снарядов, собираясь отправить его для анализа в Англию. Немного спустя окружающие с изумлением заметили, что из-под полы парадной фрачной формы нашего атташе поднимается струя дыма. Оказалось, металл был еще горячий; атташе пришлось при всей публике вытащить его на свет, хотя некоторое время он героически пытался подражать тому спартанскому мальчику, который спрятал живого лисенка под одежду и не выдал себя, несмотря на боль от укусов зверя.

Эти годы напряженной работы в центре паутины, которая должна была с течением времени опутать все части света, дали нам хорошую тренировку для будущего, и, надеюсь, я не был слишком многословен, рассказывая о них. Важнейшим результатом учреждения военно-морской разведки был полученный ею вывод, что если мы не усилим наш флот новыми кораблями и моряками, то некоторые иностранные государства легко смогут отнять у Великобритании ее историческое превосходство на море, которое не оспаривалось со времени битвы при Трафальгаре. Акт военно-морской обороны 1889 г. был проведен вопреки желанию адмиралтейства, под давлением общественного мнения и в результате агитации, в которой виднейшую роль сыграли: Лондонская торговая палата, лорд Чарльз Бересфорд, «Pall Mall Gazette» и ее редактор покойный В. Стид и поэт-лауреат Теннисон.

Разведывательная работа велась с минимальной затратой средств. Не стремление к наживе, а патриотизм был побудительным мотивом для тех, кто добывал информацию об иностранных флотах, береговой обороне и вооружениях. Работа требовала технических познаний, и, прежде чем отправляться на поиски новых сведений, необходимо было полностью освоить все, что уже известно. В противном случае получалось бы бесполезное дублирование. Лицам, собиравшим сведения, приходилось доверять всю ранее полученную информацию. Насколько мне известно, ни один иностранец не был привлечен к этому делу, и мы никого не соблазнили изменить его родине. С другой стороны, иностранные агенты, среди которых были и безвредные, и опасные, пытались выведывать секреты у наших государственных служащих. Однажды рассыльный адмиралтейства имел серьезную неприятность. Один из лордов адмиралтейства, уходя завтракать, оставил ящик своего стола неплотно закрытым. Там было устроено приспособление, посредством которого при открывании ящика раздавался звонок в соседней комнате, где сидел личный секретарь адмирала. Как только адмирал вышел из комнаты, раздался тревожный звонок, и личный секретарь, войдя в комнату, застал у ящика рассыльного.

Мы установили, что секретные документы, которые нужно было иметь в печатном виде, оставались секретными только в том случае, если печатание производилось в типографии министерства иностранных дел; там они печатались на особой бледно-зеленоватой бумаге и оттуда разносились в запертых на ключ ящиках. Бесполезно было нумеровать все экземпляры и держать под ключом те из них, которые оставались после раздачи остальных официальным лицам, – прежде всего необходимо было каждый раз уничтожать набор и сжигать все корректурные оттиски. Торговля корректурными экземплярами и даже изорванными клочками секретных материалов велась в международном масштабе и доставляла большие барыши. Об этом я снова вспомнил в 1919 г., во время мирной конференции в Версале. Свой экземпляр секретных протоколов большинства комиссий я получал через два или три дня после каждого заседания, но к тому времени я уже знал большую часть содержания этих документов по статьям парижских газет.

Когда я оставил адмиралтейство и поступил в высшую военную школу в Кемберли, моя работа в отделе разведки была распределена между двумя секциями, и во главе каждой был поставлен отдельный офицер. В дальнейшем они пустили новые ростки, а во время мировой войны из всех этих секций образовались многочисленные отделы и подотделы разведки. В 1913 и 1914 гг., работая снова в адмиралтействе, я подробнее ознакомился с деятельностью морского штаба. Тогда я разыскал в архиве много бумаг, напомнивших мне об этих прошлых днях, в том числе и вышеупомянутый план одной иностранной базы миноносцев, на котором остались следы табачного никотина. Без преувеличения можно сказать, что на той работе, с которой в мирное время в восьмидесятых годах прошлого века справлялась маленькая группка сотрудников капитана Холла, во время мировой войны было занято не меньше тысячи человек.

Другая моя работа, связанная с военно-морской разведкой, была еще более интересной, поскольку я был в ней совершенно самостоятелен и имел дело непосредственно с главнокомандующим морскими силами на Средиземном море. Это была первая военно-морская база, располагавшая собственным разведывательным отделом, учрежденным между 1892 и 1895 гг. К сожалению, эта система не была распространена перед 1914 г. на все наши эскадры. Так, в начале войны на флагманском корабле австралийской эскадры еще не было ни одного офицера разведки. К каким результатам это приводило, может показать следующий пример. Главнокомандующий австралийской эскадры вскоре после начала войны получил предписание направиться к Новой Гвинее с целью уничтожить мощную германскую радиостанцию в пункте под названием Рабол. Ему пришлось вернуться, так и не разыскав эту станцию (она была найдена позже). Вообще, в августе 1914 г. мы испытывали большие трудности, когда нам нужно было установить местонахождение новых германских радиостанций на Тихом океане. Сведения об этом нам были нужны безотлагательно, и на всех базах, где своевременно была учреждена разведка, подобные сведения, разумеется, были собраны. Но как бы то ни было, создание в 1892 г. на Средиземном море военно-морской разведки было значительным достижением, а к 1914 г. она уже существовала в большей части других эскадр. В 1892 г., когда я был направлен в качестве младшего офицера на флагманский корабль сэра Джорджа Трайона, для целей разведки не отпускалось никаких средств. Для предоставления мне каюты пришлось перевести одного из младших офицеров на новую должность. Незадолго перед тем я получил небольшое наследство, которое я расходовал на работу разведки. В конце третьего года моей работы эта должность стала постоянной, хотя оплачивалась как сверхштатная. Меня сменил на этом посту один из офицеров разведки, оставшихся после меня в адмиралтействе. Эта система постепенно распространилась на другие военно-морские базы и оправдала себя во время мировой войны.

Глава III
Случайные воспоминания

Открытие, сделанное в Меце. – Случай на Босфоре. – Как я подвел спутника. – Призрак войны. – Завтрак с мистером Холденом. – Военные и государственные деятели. – Голуби на войне. – «Гебен» и «Бреслау»

Прежде чем перейти к описанию роли, которую разведывательная служба играла в отдельных событиях мировой войны, будет, пожалуй, небесполезно привести некоторые воспоминания о том раннем периоде, когда я был связан с разведывательными органами адмиралтейства и военного ведомства, история которых изложена в предыдущих главах.

Посещение Меца в 1891 г., в бытность мою слушателем высшей военной школы, ярко выделяется в моей памяти как факт, оказавший решающее влияние на мои политические взгляды. Работая в отделе морской разведки адмиралтейства, я убедился в крайней необходимости подготовки наших вооруженных сил к войне и потому считал необходимым для себя самого получить серьезное военное образование. Я посетил Мец вместе с группой студентов под руководством профессора, покойного сэра Фредерика Мориса. Нашей целью было изучение на месте хода некоторых сражений в Франко-прусской войне 1870 г. А мы действительно узнали кое-что о тактическом использовании местности, но главное впечатление, которое мы вынесли, заключалось в том, что немцы обрушились на французов, когда те еще не были готовы к войне, и таким образом выиграли войну.

Нам постоянно твердили, что тот процесс, который привел к такому результату, называется «мобилизацией», но нам очень мало объясняли, что же означает мобилизация на деле. Мы имели некоторое представление об одной характерной ее черте: германская армия, которая должна была быть брошена на поле сражения в начале войны, в мирное время была размещена таким образом, что резервисты для пополнения ее рядов жили вблизи тех частей, в которые они должны были вливаться. Французские же резервисты были не так размещены, вследствие чего было потеряно несколько дней на сложные железнодорожные переброски и на распределение людского состава. Но мы плохо понимали, что такое прусская аккуратность и внимание к мелочам – качества, которые дали возможность сэкономить не только дни, но и минуты.

Посещение Меца входило составной частью в наши практические занятия по изучению военной истории и тактики; мы вовсе не намеревались заниматься шпионажем. Сведения, из которых мы извлекли важнейший урок, попали к нам совершенно случайно.

Нас с помпой принимал германский кавалерийский полк в Меце. В программу приема входил торжественный обед, длившийся с 5 ч 30 мин до 11 ч 30 мин вечера; спиртные напитки подавались в невероятном количестве. На следующее утро, когда мы пошли в казармы осматривать квартирмейстерский цейхгауз, наши головы трещали от боли. Мне бросилось в глаза, что одежда каждого резервиста лежит на отдельной полочке и покрыта одеялом. Такое внимание к мелочам сберегало много часов мобилизации: проходя через цейхгауз, солдат мог сразу взять одеяло, завернуть в него остальные вещи и пойти дальше. Этот цейхгауз, особенно в сравнении с цейхгаузами нашей армии, поразил меня больше, чем что-либо другое, свидетельствуя о тщательности подготовки Германии к войне. Как в то время, так и сейчас я держусь мнения, что основная причина страха, испытываемого нациями континента перед своими соседями, – не столько потенциальная мощь армий, сколько состояние немедленной готовности, в котором эти армии поддерживаются. Когда страх достигает высшей точки, начинается война. Урок, полученный Францией в 1870 г., никогда не может быть забыт.

Эти случайные наблюдения в Меце в 1891 г. дали нам гораздо более ценные сведения о быстроте мобилизации германской армии, чем любые донесения о немецких крепостях. Вообще, от крепостей мы стремились держаться вдали. Если германская армия раньше вторгнется в соседнюю страну, то войскам последней, вероятно, никогда не удастся достигнуть германских крепостей. Наши хозяева говорили об этом вполне откровенно. Тем не менее в более поздние годы мы в высшей военной школе относились сравнительно хладнокровно к активности германских офицеров у нас в Норфольке, где они, как сообщалось, проходили нечто вроде штабной практики. Мы полагались на свой флот.

Мне приходит на память, как вскоре после начала мировой войны у нас отдавались приказы подготовить к отправке в глубь страны все такси и всех извозчиков из морских курортов нашего восточного побережья, чтобы ими не мог воспользоваться вторгшийся неприятель. Когда-нибудь интересно будет рассказать историю страхов перед вторжением немцев в Англию во время мировой войны. Сэр Уильям Робертсон в своей книге «Военные и государственные деятели» рассказал все, что можно опубликовать в настоящий момент.

Упоминание о том, что, пожалуй, может быть названо шпионажем в крепостях иностранного государства, приводит мне на память инцидент, имевший косвенное отношение к событиям мировой войны. В 1892 г., вскоре после посещения Меца, где я получил представление о том, как тщательно Германия готовится к войне, я находился в Константинополе в штабе сэра Джорджа Трайона. Германская военная миссия в Константинополе пользовалась значительным влиянием. Британское влияние, которое в предыдущие годы проводилось через военно-морскую миссию, было на ущербе. Мы установили, что Турция благодаря давлению каких-то таинственных финансовых кругов уделяла большее внимание укреплению Дарданелл, чем защите Босфора; соответственно этому распределялись средства обороны, которые поставлялись фирмами центральных держав. Было ясно, что более важным считалось держать на почтительном расстоянии не русский, а английский флот. Тем не менее султан Абдул Гамид сам, казалось, относился к нам весьма дружественно, о чем можно судить по следующему инциденту.

Как офицер разведки я, естественно, интересовался укреплениями Босфора, и мне хотелось сравнить их с укреплениями Дарданелл, которые я наблюдал во время путешествия в Константинополь. Возведение новых фортов в Дарданеллах было уже закончено, и ходили слухи о сооружении новых фортов для защиты Босфора. Как-то раз во время послеобеденной прогулки я, отделившись от товарищей, направился в ту сторону, желая осмотреть возвышенную местность на европейском берегу близ Румели Кавака. Там я некоторое время сидел на небольшом холмике, с которого открывался вид на новую батарею. Признаки производившихся работ уже можно было ясно различить, и поэтому я сделал фотоснимок при помощи карманного аппарата. Щелкнув затвором, я осмотрелся кругом и увидел, что, пока я глядел в видоискатель, меня заметил турецкий часовой. Он крикнул что-то, и группа солдат начала взбираться на холм.

Неподалеку от меня был мой пароходный спутник. Я спрятал фотоаппарат в карман и, окликнув своего спутника, попросил его посидеть там несколько минут и присмотреть за моими вещами, а сам пошел в ту сторону, куда направились капитан Ноэль и капитан Вильсон (покойные сэр Джерард Ноэль и сэр А.К. Вильсон, оба впоследствии адмиралы). Чувствуя усталость, мой спутник рад был оказать мне такую услугу. Я догнал своих капитанов с максимальной быстротой, после чего мы все вместе медленно вернулись на холм. Там мы застали моего приятеля в сильном волнении. Он был окружен группой возбужденных турок, вооруженных до зубов. Сильно жестикулируя, они что-то кричали на незнакомом языке. Мы присоединились к этой группе. Был вызван турецкий офицер, который немного говорил по-французски, и он объяснил нам, что солдаты видели, как мой товарищ делал снимок укрепленного пункта. Мы порекомендовали нашему другу подчиниться, в виде уступки, оскорбительному акту обыска, чтобы доказать свою невиновность. Его обыскали и ничего не нашли, не заметив фотокамеры, оттопыривавшей мой карман. Мы заявили туркам, что теперь они должны быть полностью удовлетворены, а нам пора вернуться на корабль. На этом мы их покинули, а они принялись обследовать все расщелины и камни в окрестности.

Об этом инциденте, без сомнения, было сообщено в Константинополь, так как вечером меня вызвал к себе адмирал и рассказал, что султан спрашивал его, не интересуемся ли мы укреплениями Босфора, и если да, то нам будет разрешено посетить все форты, которые мы пожелали бы осмотреть. В результате нам были предоставлены все возможности проверить слухи о том, что линии укреплений, обращенной к Средиземному морю, уделяется больше внимания, чем укреплениям, выходящим к Черному морю.

Эта старая история, несомненно, наведет читателя на мысль, что трагическая дарданелльская кампания 1915 г., о которой мы будем говорить в соответствующей главе, могла бы иметь другой исход, если бы русские, в интересах которых эта кампания якобы велась, приняли активное участие в операциях, предприняв одновременно наступление со стороны Черного моря. Но политические стремления не всегда совпадают с возможностью проведения эффективных военных операций. По отношению к данному эпизоду это подтверждено сделанными впоследствии разоблачениями.

В виде вступления к главам, посвященным событиям мировой войны, пожалуй, полезно включить здесь еще несколько замечаний о моей работе за последние годы перед войной, когда я не был непосредственно связан с военными и морскими кругами в Уайтхолле, а также о том, какое впечатление производила у нас германская угроза.

Когда я в 1908 г. оставил высшую военную школу, у меня не было никаких сомнений в том, что среди военных деятелей господствовало мнение, высказанное сэром Генри Вильсоном, а именно что в случае войны с Германией нам придется немедленно отправить во Францию британский экспедиционный корпус. Морские же круги, насколько мне известно, не шли так далеко. Мои дальнейшие замечания относительно позиции отдельных лиц в этом вопросе будут приведены в следующих главах. Здесь еще стоит упомянуть о конференции по обороне, созванной в Лондоне в 1909 г., вскоре после того, как из конфиденциальных источников было установлено, что Германия собирается форсировать выполнение своей программы военно-морского строительства. Я присутствовал на конференции вместе с делегатами от южноафриканских колоний, приехавшими в Англию в связи с консолидацией союза; на конференции они еще не могли выступать от имени всей Южной Африки, так как оформление Южноафриканского союза не было закончено. Все ясно сознавали все растущую угрозу со стороны германского флота и политику, которая привела к его усилению. Что касается военных кругов, то новый генеральный штаб армии делал все возможное, чтобы установить единообразие в обучении, организации и снаряжении всех военных сил империи. Вдохновителем в этом деле был сэр Спенсер Эварт, состоявший тогда руководителем отдела военных операций; покойный сэр Чарльз Колуэлл был деятельным его помощником. В то время никто не мог себе представить, какая масса войск потребуется в случае войны с Германией. В предвоенные годы все полагали, что в деле защиты Британской империи решающим фактором войны будет британский флот, если боевая мощь его будет поддерживаться должным образом. В военных кругах предполагали, что отправкой в помощь французам британской армии из шести дивизий будет создан необходимый для победы перевес сил. Я убедился в существовании такой точки зрения из разговоров с членами генерального штаба в военном министерстве, когда служил в адмиралтействе в 1913 и 1914 гг.

Такие взгляды господствовали в военных кругах. Но в своем личном дневнике за январь 1909 г. я нашел указание, что покойный лорд Холден в свою бытность военным министром обладал более широкой перспективой и лучше понимал, какое большое военное напряжение может потребоваться от Британской империи, если «мы окажемся припертыми к стене», что случилось в 1914–1918 гг. Я в то время приехал в Англию из Южной Африки на короткое время, чтобы присутствовать в Кемберли на первом заседании проектировавшегося имперского генерального штаба. Привожу запись из моего дневника, помеченную средой 27 января 1909 г.:

«Пожалуй, большой день. Завтрак с министром Холденом, присутствовали сэр Эдуард Грей и генерал Дуглас Хейг. Мистер Холден с удовлетворением заметил, что наша работа в Южной Африке вполне соответствует основной линии общеимперской политики как в данный момент, так и в отношении ее перспектив. Он надеется, что учреждение имперского генерального штаба явится большим достижением. Он разъяснил проект создания седьмой дивизии (из британских войск в Южной Африке и других местах) и подчеркнул его преимущества по сравнению с планом Кордуэлла: налицо будет военная часть, готовая к выступлению, а не импровизированное соединение случайных батальонов. По его расчетам, у нас будут, кроме семи дивизий и тех, которые находятся в Индии, еще четырнадцать территориальных дивизий в Англии и несколько дивизий в заокеанских доминионах».

Далее у меня записано, что Холден первый понял еще тогда, что в борьбе за правое дело вся империя сплотится и выставит войско, в составе которого в случае серьезной опасности будут армейские корпуса и целые армии. Я вспомнил эту запись в своем старом дневнике, когда Холден в самые мрачные дни мировой войны подвергся жестокой критике со стороны некоторой части прессы. В результате этой газетной кампании одно время ходил даже слух, что он, человек, сделавший больше, чем кто-либо другой из государственных деятелей нашего времени для подготовки нации и всей империи к великому испытанию, заключен в лондонский Тоуэр как изменник.

В наши дни как будто нет большой нужды в собирании секретных сведений о военных силах иностранных государств, состоящих членами Лиги наций, так как они все должны давать полную информацию о своих вооруженных силах, которая публикуется в справочниках о вооружениях, издаваемых ежегодно в Женеве. В прежнее время для офицеров, уезжавших в отпуск, и других патриотически настроенных людей, путешествовавших по чужим странам, открывалось широкое поле деятельности по собиранию соответствующих сведений. Тут возникал вопрос о пересылке сведений. Лучше всего, если это возможно, держать их в голове, даже в мирное время, когда нередко можно было отделаться легким наказанием, хотя могло последовать и заключение в крепость. Во время войны опыт показал, что опасность стать перед взводом солдат, взявших на прицел винтовки, или опасность виселицы обычно вызывается теми способами, которые применяются для отсылки информации по назначению. Почти все неприятельские шпионы, раскрытые в Англии во время мировой войны, были осуждены на основании письменных улик.

Для передачи информации во время мировой войны почти всеми странами усиленно применялись почтовые голуби. Неоднократно человек рисковал своей жизнью, если его видели в обществе этих своеобразных посланцев, которыми люди пользовались в течение веков.

Когда я начал работать в военно-морской разведке, меня сильно стал привлекать вопрос о голубиной почте. В начале своей службы в адмиралтействе я изучал методы Нельсона по добыванию сведений, наиболее важных для морского командования, – сведений о передвижениях неприятельских судов. Нельсон всегда пользовался фрегатами для наблюдения за всеми гаванями, где стояли, по его данным, неприятельские суда: фрегат либо передавал информацию непосредственно, либо (как это было перед Трафальгарской битвой) сигнализировал сведения другим судам, расположенным поблизости, для передачи сообщения дальше. Когда была изобретена и потом беспрерывно совершенствовалась торпеда Уайтхеда, я считал, что пользоваться для наблюдений ценными крейсерами вблизи укрепленных иностранных гаваней, кишащих миноносцами, – предприятие слишком дорогое. Небольшие быстроходные яхты или даже рыболовные суда могут с тем же успехом наблюдать за иностранными гаванями: в случае нападения они могут уйти и послать сообщения голубиной почтой. Я был слишком молод в то время, чтобы самому лично выдвинуть такое предложение, а потому убедил некоторых друзей в министерстве иностранных дел и в военном министерстве выдвинуть эту идею и привлечь внимание адмиралтейства к экспериментам, проводимым с почтовыми голубями за границей. Но мое предложение было в то время отвергнуто чиновником, наложившим на бумаге следующую резолюцию: «Оставить без внимания. Эти птицы могут доставить неверную информацию». Я решил тогда за свой счет завести голубиную станцию в Портсмуте, а впоследствии на крейсере «Экселлент» снова поднял этот вопрос. Я до сих пор не могу понять, что смутило упомянутого чиновника: неужели он думал, что враг может поймать живьем голубя, летящего над морем, и заменить дезинформацией отправленное сообщение?

Впоследствии, получив назначение на Мальту, я взял с собой голубей и основал там клуб любителей голубей. Я ставил своей целью организовать ежедневную голубиную почту между Сицилией и Мальтой, чтобы сохранить быструю связь, если кабели во время войны будут перерезаны.

Вскоре появился радиотелеграф, и мой проект был заброшен. В ночь со 2 на 3 августа германский броненосный крейсер «Гебен» вместе с «Бреслау» пришел в Мессину. На них погрузили уголь, и они ушли 6 августа в 5 ч утра. Весть об этом дошла до британского адмирала с опозданием. Таким образом, «Гебен» ускользнул от превосходных британских сил и 10 августа невредимым успешно достиг Константинополя. Это было главным фактором, склонившим Турцию присоединиться к центральным державам, что полностью изменило всю картину войны и затянуло ее, вероятно, года на два. Я до сих пор убежден, что агент разведки в Мессине или близ Мессины мог бы послать сообщения о передвижениях «Гебена» скорее, если бы британский военно-морской флот имел в своем распоряжении голубей.

Глава IV
Хорошо сохраненная военная тайна
(1914)

«Презренные старики». – Британский экспедиционный отряд. – Мобилизация и транспорт. – План Шлиффена, план «№ 17» и план британского генерального штаба. – Моя работа до войны. – Два обеда 2 августа 1914 г. – Решение правительства от 6 августа. – «Военная комната» адмиралтейства. – Неведение Клука. – Мистификация или насилие? – Германские шпионы в Британии. – Хранение тайн. – «Плановый» шпионаж. – Успешная работа контрразведки. – Сомнения публики. – Выводы о соблюдении тайны

Мы намерены говорить о двух хорошо сохраненных секретах, относящихся к первым дням войны, – об отправке во Францию небольшого британского экспедиционного корпуса генерала Френча и о том сюрпризе, какой германцы преподнесли французам, выставив на поле сражения армию, гораздо более сильную, чем предполагал французский генеральный штаб. К счастью для дела союзников, первый из этих фактов создал противовес другому.

Только полная неосведомленность о численности тех германских армий, с которыми в самом начале должны были столкнуться французские войска, могла побудить французов задумать знаменитый «план № 17». Этот план сразу подверг их серьезным бедствиям: они попали в «кровавую баню» у Моранжа и в других местах; пятая армия Ланрезака вклинилась острым выступом между Маасом и Сомбром, где подверглась атакам германских сил с востока и севера, будучи открытой также для натиска с запада. Это привело бы ее к новому грандиозному «Седану», если бы первый секрет не был строго сохранен. Неприятель численностью свыше трех четвертей миллиона бойцов обрушился бы на эту армию с трех сторон.

Интересно проследить, каким образом сохранение британской тайны спасло положение и как эта тайна была сохранена.

Британское военное командование стояло перед трудной проблемой. В стране, где во всех закоулках кишели вражеские шпионы, приходилось тайно стягивать из множества мест десятки тысяч людей и лошадей, массу орудий и транспортных средств, чтобы сформировать свою «маленькую армию», которая, однако, если бы растянуть ее вдоль дороги, заняла бы сотню миль. Всю эту громаду необходимо было поместить в поезда и развезти по британским и ирландским портам в Саузсемптен (Southampton), Эвонмаузс, Ньюхевен, Ливерпуль, Глазго, Дублин, Корк или Бельфаст. Своевременно надо было сосредоточить на различных железнодорожных станциях огромное количество подвижного состава.

В течение пяти наиболее горячих дней понадобилось 1800 специальных поездов; восемьдесят составов прибыло в доки Саузсемптена, где шпионам особенно легко было вести наблюдение. Для остальных портов цифры были аналогичны.

Затем наступила очередь морского флота обеспечить тайну. В те дни адмиралтейство перебрасывало войска по морю, теперь эту задачу выполняет министерство торговли. Нужно было быстро сосредоточить транспорт – процедура очень подозрительная. Нужны были суда для людей, специально оборудованные суда для лошадей, суда для повозок, суда для грузовиков, которых в то время было немного; суда для боеприпасов и суда для продовольствия – словом, суда всех размеров и различных скоростей. Все они должны были быть нагружены, без риска доставлены в порты назначения и разгружены – и все требовалось сделать надежно и тайно, а тайна на войне означает безопасность. Нужно было избежать взоров вражеских агентов, которые могли быть расположены на длинных побережьях Саузсемптонской бухты, пролива Солент и острова Уайта.

Затем снова наступает очередь армии, которая должна была принять всю массу людей, лошадей, повозок и орудий, двинуть их к месту назначения и поспеть вовремя, чтобы заполнить зияющий пробел между левым флангом всей французской армии и морем. Сохранение тайны было важнейшей задачей, но она казалась неосуществимой в данных условиях. Личные воспоминания человека, хорошо помнящего те дни, могут представить интерес для читателя.

Впервые в истории британскому военному ведомству была дана возможность заблаговременно разработать свои планы, хотя оно до последнего момента не знало, будут ли эти планы санкционированы кабинетом. Правительством было дано Франции только обещание совместно обсудить положение, но обязательства предпринять какие-либо действия не было. За это я могу поручиться. Переговоры генеральных штабов не связывали и не могли связывать правительство.

Генеральный штаб армии был создан недавно. Он был утвержден в то время, когда я между 1904 и 1908 гг. преподавал «имперскую стратегию» в высшей военной школе в Кемберли под руководством покойных лорда Роулинсона и сэра Генри Вильсона. Все преподаватели этой школы стали офицерами генерального штаба. Как только лорд Холден, лучший военный министр Англии в новейшее время, создал экспедиционный корпус, мы разработали, как нам полагалось, различные проекты использования его при всех мыслимых условиях в любой части света, включая Бельгию. Начиная с 1906 г. наш проект предусматривал использование этого корпуса в первую очередь в Бельгии, и отчасти вот по какой причине.

Генри Вильсон, посвященный в сокровеннейшие тайны военного министерства, являлся нашим руководителем. Он был в курсе «военных переговоров» с французским генеральным штабом, начавшихся примерно около того времени. Вопрос о том, как использовать британский экспедиционный корпус, если бельгийский нейтралитет будет нарушен Германией, тогда приобрел особое значение. Во время своих отпусков Генри Вильсон не раз объезжал на велосипеде бельгийские границы и поощрял слушателей школы делать то же самое. Так были обнаружены новые железнодорожные ветки, а также другие признаки того, что Германия намерена в соответствующий момент сосредоточить войска в районе Экс-ла-Шапель—Мальмеди. Таким образом, мы уже тогда уясняли себе общий характер знаменитого плана Шлиффена, который незадолго до того был принят генеральным штабом в Берлине. Все подробности этого плана еще до сих пор не раскрыты. Они, наверно, хранятся в архивах того зловещего здания в Берлине, которое занимал генеральный штаб. Этих подробностей не отыщешь в непроходимой чаще слов, произнесенных или написанных государственными деятелями и дипломатами. Военные архивы вообще ревниво оберегаются от беспристрастных исследователей.

Итак, имелось три плана: германский шлиффеновский план – направление решительного удара было предугадано нами в военной школе, причем сила удара оставалась неизвестной; французский «план № 17», явно основанный на незнании вражеских сил и намерений (британские военные органы, по-видимому, до августа 1914 г. знали мало или совсем ничего не знали о «плане № 17»); план британского генерального штаба об использовании британской армии; его немцы, на свою беду, не сумели раскрыть.

Одно время британские военные власти считали наиболее целесообразным послать армию морем в Антверпен, не учитывая того факта, что оба берега Шельды принадлежат Голландии. Невозможно себе представить, чтобы такой план был одобрен каким-либо разумным английским кабинетом. Мы в высшей военной школе лучшим проектом считали высадку наших войск во французских портах, с тем чтобы немедленно установить связь с левым флангом французской армии, где бы он ни находился. Теперь все знают, что именно этот план и был принят в 1914 г. Поразительно, что этот секрет, как будет видно из дальнейшего, не был раскрыт немцами.

Здесь я приведу еще некоторые личные воспоминания, чтобы довести до конца рассказ о моей работе в предвоенный период.

Прослужив до 1912 г. начальником генерального штаба при лорде Метюэне, я оставался в Южной Африке до ранней весны 1913 г., помогая новому правительству Союза, в котором генерал Смэтс был министром обороны, организовать и обучить южноафриканские военные силы. В эти годы мы все более приближались к краю пропасти. Я несколько раз приезжал в Англию, поддерживая таким образом постоянный контакт с моими коллегами из генерального штаба армии, с комитетом имперской обороны и адмиралтейством. От самого Генри Вильсона я узнал о его личной дружбе с его французским коллегой генералом Фошем, имевшей в дальнейшем столь важные последствия.

По возвращении в Англию я вошел в состав нового «военного штаба» адмиралтейства и начал работать над некоторыми проблемами подготовки к войне в любом варианте, уделяя особое внимание тем пунктам, потеря которых поставила бы флот в крайне тяжелое положение.

У меня нет желания облегчить труд иностранным тайным агентам приведением списка таких пунктов; на составление его я потратил почти год, причем прибегал к помощи всех компетентных лиц в адмиралтействе. Всем известно, что, несмотря на разные пакты об упразднении войны, разведывательные органы даже наиболее миролюбивых наций и в наше время всячески стараются проникнуть в тайны других стран. Достаточно упомянуть, что, подходя к вопросу с точки зрения интересов флота, я открыл множество таких пунктов, где люди, которых в Уайтхолле называют «злонамеренными лицами», могли в те дни причинить затруднения флоту. На этой работе я хорошо ознакомился с этим типом людей, а также с лучшими способами пресечения их зловредной деятельности.

Итак, я предъявил читателю свои верительные грамоты, а сейчас перехожу к истории великой британской тайны и к рассказу о том, как она была сохранена.

Насколько мне известно, никто до сих пор не рассказал полной правды о двух званых обедах на Куин-Эннис-Гейт в роковое воскресенье 2 августа 1914 г., на которых присутствовали члены кабинета. От лорда Холдена я услышал незадолго до его смерти, что во время обеда в его доме в 7 ч вечера было получено известие о германском ультиматуме Бельгии; другой обед состоялся в доме весьма известного лица, расположенном почти рядом с домом Холдена. Участники этих обедов по-разному отнеслись к полученному сообщению. Но когда в понедельник утром на заседании кабинета полнее выяснилось значение упомянутого известия, то разногласия прекратились, и только два министра, лорд Морлей и Джон Бернс, вышли из состава правительства. В тот же день (3 августа) в 3 ч пополудни сэр Эдуард Грей произнес свою знаменитую речь, сплотившую воедино нацию и империю. Это было в день августовских «банковских каникул». Военное министерство оказалось в затруднительном положении. Германский ультиматум прозвучал в полном смысле слова как гром с ясного неба, и сбор территориальных войск для обучения еще не был отменен. Приостановка этих занятий по обучению привела бы к усилению активности германских шпионов, и в пятницу еще была надежда на сохранение мира.

Сэр Генри Уилсон, 1-й баронет (1864–1922) – один из самых высокопоставленных штабных офицеров британской армии времен Первой мировой войны

Нет нужды теперь копаться дальше в невыясненных подробностях: нам нужно было лишь наметить верные даты и показать, что каждый час в то время был дорог. Немцы вторглись в Бельгию во вторник (4 августа) рано утром. Приказ о мобилизации британской армии был разослан в 4 ч дня. Флот был мобилизован уже раньше. К полуночи Англия находилась в состоянии войны с Германией.

В среду в коридоре адмиралтейства я встретил Генри Вильсона, состоявшего тогда начальником отдела военных операций. Он был очень озабочен. Соглашение о возможной поддержке нами французов, достигнутое во время военных переговоров, в которых он принимал активное участие, предусматривало одновременно с мобилизацией французской армии мобилизацию британской армии и отправку наших шести дивизий во Францию. Исходя из этого предположения, были составлены подробные расчеты. Однако лишь в четверг 6 августа кабинет, наконец, принял решение о немедленной отправке четырех дивизий в места, указанные французами.

Заглянем теперь в «военную комнату» адмиралтейства, где всю стену занимает карта мира. Днем и ночью дежурный стоял у дверей, преграждая вход в эту комнату всем лицам, как злонамеренным, так и благонамеренным, если они не имели особого разрешения. Там в начале войны мы следили за передвижением «Гебена» и «Бреслау», которые проскользнули через нейтральные воды Мессинского пролива и таким образом ушли от преследования британского флота за несколько часов до объявления войны; после этого они никогда более не попадались в поле зрения таких мощных британских кораблей, которые были в состоянии вступить в бой с «Гебеном». В этой комнате перебывало много высокопоставленных посетителей, в том числе и таинственная «персона».

В другой комнате мы обычно следили за всеми передвижениями армий, стоявших друг против друга на протяжении длинной линии фронта, южный фланг которого упирался в швейцарскую границу.

Кабинет назначил сроком начала передвижений британской армии воскресенье 9 августа. Суда для них были готовы раньше. Джон Френч пересек Ла-Манш 14 августа. К 20-му его армия была сосредоточена между Мобежем и Ле Като. К 22-му армия была уже около Монса, впереди левого фланга французской армии, которая готовилась двинуться вперед, прямо в пасть германской армии, не имея представления о численности огромных германских сил к северу от Мааса.