Kitobni o'qish: «Краткая история Латинской Америки»

Name: Краткая история Латинской Америки
Author: Джон Чарльз Частин
ISBN: 978-5-389-26250-8

Shrift:

Вам, Майя и Сэм Аккерманы, моим внукам, только начинающим знакомство со своими латиноамериканскими корнями

Уместить историю более чем 20 разных стран за 400-летний период всего на 300 страницах – сложная задача. Но Джон Частин замечательно с ней справился. Это краткое и хорошо написанное исследование знакомит читателей с историческими событиями и сложностями этого огромного континента.

Library Journal

Это прекрасное введение в историю Латинской Америки… Частин умеет обобщать, не опуская при этом слишком многого.

Американский историк Родольфо Акуна (Калифорнийский государственный университет)

Краткий, но проницательный анализ региона.

Booklist

Частин сосредоточивается на основных политических, социальных и экономических темах и тенденциях, которые сформировали Латинскую Америку. От славных и кровавых битв за независимость до надежды на будущее истинной демократии. Это всеобъемлющее исследование.

Publisher's Weekly

КоЛибри®

Хронология

1
Добро пожаловать в Латинскую Америку

Латинская Америка была рождена в крови и огне, в завоеваниях и рабстве. Именно завоевания и их неизбежное следствие – рабство – создали центральный конфликт латиноамериканской истории. С него и должен начинаться любой рассказ об этом регионе. С другой стороны, завоевания и рабство – позавчерашние новости, в каком-то смысле «пыльная история» и ничего больше. В 2016 году Латинская Америка уже не та, что раньше.

Тем не менее именно завоевания и колонизация образуют отправную точку повествования, ради которого написана эта книга. Истории нужны не только наглядные примеры, но и единая сюжетная линия: от быстро сменяющихся картин у кого угодно голова закружится. И, кроме того, мы должны подготовить почву. Например, стоит сначала задаться вопросом, действительно ли у двух десятков стран может быть единая история. На первый взгляд в этом можно усомниться, стоит только подумать обо всем, что необходимо охватить, обо всех контрастах и парадоксах современной Латинской Америки.

Латинская Америка – часть глобального Юга, который до сих пор пытается хотя бы приблизиться к уровню жизни Европы или США. Она пронизана культурами коренных народов, и в наши дни большинство коренных американцев живут, безусловно, именно к югу от Рио-Гранде. Однако Латинская Америка – это еще и Запад, девять из десяти жителей которого говорят на европейском языке и исповедуют европейскую религию. Большинство католиков в мире – латиноамериканцы, и, конечно же, отчасти с этим связано избрание в 2013 году первого неевропейского папы римского – аргентинца.

Здесь до сих пор выращивают кукурузу и бобы на крошечных участках, расчищенных среди банановых зарослей, и живут в домах с земляными полами и просевшими крышами из красной черепицы. Иностранцы-путешественники редко видят эти поселки за огромными мегаполисами: между ними пролегают многие километры совершенно ужасных дорог. Современные латиноамериканцы в наши дни по большей части живут в шумных и беспокойных городах, постмодернистских мегаполисах вроде Буэнос-Айреса, Сан-Паулу и Мехико. Эти гиганты давно преодолели отметку в 10 миллионов жителей; Рио-де-Жанейро, Лима и Богота отстают едва ли на шаг.

Теперь взглянем на контрасты. Бразилия – левиафан, захвативший почти половину континента, ее население превышает 200 миллионов человек, за ней следует Мексика с населением около 120 миллионов, и благодаря растущим внутренним рынкам в экономике этих стран даже появились собственные транснациональные корпорации. Во второй ряд встают Колумбия, Аргентина, Перу и Венесуэла с населением 30–50 миллионов человек. Чили с населением 17 миллионов выделяется среди прочих непропорционально большим экономическим весом за счет высокого уровня жизни. Остальные латиноамериканцы – примерно четверть общего числа – проживают в дюжине суверенных государств, из которых ни одно (или почти ни одно) не дотягивает до 10 миллионов человек. Так что самые крупные латиноамериканские страны можно назвать глобальными игроками (пусть и не такими, как Китай или Индия), тогда как остальные представляют собой буквально мини-государства с одним значимым городом и двумя-тремя основными магистралями.

Климат и ландшафт Латинской Америки различаются сильнее, чем вы можете себе представить. Большая ее часть находится в тропиках, лишенных четкого разделения сезонов. Как правило, читатели из стран глобального Севера при мысли о Латинской Америке представляют себе пляжи, утыканные пальмами. Прибрежные низменности действительно в основном соответствуют такому описанию, но этот «взгляд туриста» обманчив. Огромную роль в истории Латинской Америки сыграли засушливые и холодные высокогорья. Мехико построен на 7000 футов над уровнем моря, Богота – выше 8000. История этих мест сложилась так, что латиноамериканские горы сейчас – самые населенные в мире. Меж тем Чили, Аргентина и Уругвай – так называемый Южный конус Южной Америки – лежат частично или полностью за пределами тропиков, и климат там недалек от климата в некоторых областях США. Наконец, скалистая южная оконечность континента – и вовсе земля ледников и антарктического влияния.

В социальном плане Латинская Америка – царство крайнего неравенства. И между странами, и в пределах каждой из них разрыв в богатстве и благополучии огромен. Многие латиноамериканцы живут и работают почти в таких же условиях, что и американский средний класс. Но тех, кто по-прежнему живет в лачугах и терпит лишения, крайне редкие в развитом мире, намного больше. Страны Южного конуса долгое время удерживали весьма достойное место в мировых рейтингах социального развития, часть латиноамериканских стран и сейчас занимает позиции в середине мирового рейтинга по совокупности показателей образования, продолжительности жизни и покупательной способности населения. Однако маленькие страны Центральной Америки, исключая разве что Коста-Рику, находятся в гораздо худшем положении, как и страны с преобладанием исторически угнетенных коренных народов – например Гватемала и Боливия.

Расовое разнообразие Латинской Америки, пожалуй, уникально: население каждой страны несет в себе европейские гены, африканские и гены местных народностей и возможных сочетаний – бесчисленное множество. Для Гватемалы и Боливии, наряду с Перу и Эквадором, обычное явление – большие группы коренных жителей, по-прежнему говорящих на родных языках, таких как ке́чуа и аймара, и сохраняющих особые обычаи в еде и одежде. Такие группы живут более-менее отдельно от испаноговорящих. Африканские гены преобладают в Бразилии и на побережье Карибского моря: три с половиной века подавляющее большинство людей, обращенных в рабство, везли из Африки именно сюда. Соединенные Штаты приняли и усвоили около 523 000 порабощенных иммигрантов, тогда как на одну только Кубу ввезли больше, а в Бразилию – по меньшей мере 3,5 миллиона человек. А кое-где в Латинской Америке почти все выглядят как европейцы, прежде всего – в тех странах, куда в начале ХХ века перебралось множество итальянцев, например в Аргентине и Уругвае. Большинство латиноамериканцев считают себя в той или иной степени «людьми смешанной расы» – метисами, и это одно из ключевых понятий в истории Латинской Америки.

Но вернемся к первоначальному вопросу: действительно ли эти 20 стран в их поразительной разнородности имеют единую историю? Нет – ведь одна история не может охватить их многообразие. Да – потому что у них много общего. Эти страны пережили сходные завоевания и колонизацию, получили независимость более или менее одними путями и в основном в одно и то же время, боролись с одними и теми же проблемами одними и теми же способами. Оглядываясь на два столетия независимости, мы по всему региону можем видеть похожие тенденции – отчетливые приливы и отливы.

Не та, что раньше

И в последнее время мы видим именно прилив. Огромные изменения произошли в Латинской Америке за 40 лет, миновавших с тех пор, как я впервые побывал там в разгар холодной войны. Да, молодежь, это было до интернета! Во многих странах Латинской Америки телефоны и почта работали плохо или не работали вообще. О ежедневной связи с США не было и речи. Полное погружение.

Порой накатывало даже ощущение безвременья, когда в окне междугороднего автобуса мелькали случайные ослики или повозки, запряженные волами. Редко где в сельских домах были электричество или водопровод. Я как будто оказался на территории – или во временах феодализма, где царили крупные землевладельцы, жившие, впрочем, в городах, довольно-таки далеко от своих феодов. Здешние бедняки были удивительно изолированны, хотя питались вполне неплохо, особенно по сравнению с городской беднотой. Я помню, как провел несколько ночей в Андах, в доме на склоне горы, куда было не добраться ни на каком транспорте – он стоял в 10–15 минутах подъема от дороги. Семья, которая жила там, узнавала время по солнцу и автобусам, которые два-три раза в день проезжали по дороге, пересекавшей зияющую пропасть далеко внизу. Вокруг росло невообразимое разнообразие фруктов, но до любого магазина было по меньшей мере полдня пути.

Люди из сельской местности хлынули в города за десятилетия до моего приезда, хотя строилось тогда только импровизированное жилье, да и его сооружали сами мигранты. В разгар холодной войны городские пейзажи Латинской Америки по-прежнему напоминали 1940-е или 1950-е годы. Городская инфраструктура ограничивалась парой более-менее крупных сооружений, а торговых центров чаще всего вообще не было. В продаже почти не было американских товаров, потому что высокие пошлины сделали их слишком дорогими практически для всех: таким образом предполагалось защитить и поддержать местную промышленность. Уже можно было видеть, как растет импорт из Азии, хотя пока не из Китая – ему еще только предстояло стать здесь серьезной фигурой. Китай периода холодной войны был Китаем Мао, где люди носили только синее, ездили только на велосипедах, а фабрики были делом будущего. Высокие пошлины означали, что импортные блендеры, телевизоры и магнитофоны приходилось ввозить контрабандой или продавать в точках «свободной торговли», подконтрольных тем из локальных правительств, которые признали неизбежное. До наступления эры дешевых азиатских мануфактур миллионы нищих жителей Латинской Америки шили одежду вручную, и часто казалось, что она вот-вот разорвется по швам, как первые штаны, которые мне сшил в Колумбии портной, работавший сидя в дверях своего магазина размером с приличный шкаф.

Улицы городов не были, как сейчас, застроены франшизами американских фаст-фудов и запружены автомобилями, которые для большинства оставались слишком дорогими. Не было нужды в законах, запрещающих определенным автомобилям (например, с нечетными номерами) ездить по дорогам в определенные дни или часы, как это сделано сейчас из-за явной нехватки места на улицах. Зато хватало автобусов с рыгающими дизельными моторами. Инновационная система автобусного сообщения с выделенными высокоскоростными полосами (впервые реализованная в Бразилии, в городе Куритиба, а теперь работающая и в других крупных городах) существовала только на бумаге. В самых богатых районах были супермаркеты, но мало кто покупал там хоть что-нибудь: для бытовых товаров и сельхозпродукции существовали рынки, а для повседневных нужд – мелкие магазинчики и пекарни. В целом средний класс Латинской Америки был тогда не столь многочислен и гораздо менее американизирован, чем сегодня. Сильные торговые блоки, такие как НАФТА и МЕРКОСУР, появятся лишь через несколько десятилетий.

До 1990-х ни у кого не было мобильного телефона, а у большинства не было телефонов вообще. Затем использование мобильников в латиноамериканских городах резко выросло – как раз потому, что всегда и везде не хватало стационарных аппаратов. По крайней мере, в Колумбии, где я впервые арендовал жилье, телефон в доме либо был со дня постройки, либо его не было, и точка. Во втором случае о подключении можно было забыть сразу: государственные телефонные компании прокладывали новые линии крайне редко. Дома сдавались в аренду, покупались и продавались с существующими линиями. Дом с телефоном, очевидно, стоил дороже. Точно так же до эпохи пластиковых цифровых часов любые наручные часы были предметом роскоши и знаком престижа. Порой люди носили часы, которые не показывали время, просто для поддержания имиджа. Казалось, не больше пары человек во всем городе пользуется кредитными картами, пристегивает ремни безопасности, имеет страховку и беспокоится о своем питании (за исключением женщин, волнующихся за фигуру). Никто не слышал о мультикультурализме или угрозах тропическому лесу. Социология была для революционеров, психология – для безумцев. Денежные переводы от родственников, работающих в США, еще не были основным источником дохода. Мексиканская иммиграция в Соединенные Штаты росла, но еще не стала повальной, а иммиграция из Центральной Америки едва началась. Крупные города, конечно, уже стали известными горячими точками, но в целом уличной преступности было еще далеко до уровня последних десятилетий.

Да, это были старые добрые времена – во всяком случае, для меня. По тому, как люди относились ко мне, я понимал, что стал лучше выглядеть. Я научился при встрече обнимать приятелей и пожимать руки их подружкам. Отношения между мужчинами и женщинами казались мне очень старомодными и стилизованными. Моими первыми попытками флирта на испанском языке добросовестно руководили младшие сестры, которым было поручено за мной присматривать. К счастью, от них можно было откупиться деньгами на эскимо или – еще лучше – на кино. Девушки тогда, по крайней мере в Мексике, по-прежнему охотно участвовали в ритуальных вечерних прогулках, когда люди описывали круги по городской площади в одном и в другом направлении, время от времени меняясь, так что в конце концов все видели всех. Днем в парке было полно скамеек, занятых целующимися подростками, потому что у молодых людей не было машин. (Погодите-ка, а вот это, может, так и осталось?) Вечерним встречам, напротив, полагалось происходить у девушки, под бдительным оком ее семьи, но не в самом доме, а в дверях, или даже – хотя это даже тогда считалось довольно старомодным – у окна: он снаружи, она внутри, между ними кованые прутья решетки. Компаньонский брак (тот, что строится на совместимости пары) отнюдь не прозябал в безвестности, но, похоже, не пользовался популярностью. Мужская неверность была скорее правилом, чем исключением. Я не уверен, что в этих вопросах изменилось хоть что-нибудь. Разве что в наши дни женщины из среднего класса с гораздо большей вероятностью будут ходить на работу, а мужья из среднего класса с большей вероятностью согласятся (по крайней мере, в теории) с необходимостью делить домашние обязанности.

Модель мышления 40 лет назад была невероятно консервативной. Люди редко ходили к мессе, но их католицизм был несомненным и автоматическим. Молодые люди из приличных семей ни в коем случае не сожительствовали до брака. Евангельские христиане, хоть их и становилось понемногу больше, еще не оспаривали повсеместное присутствие католической церкви и публичные проявления религиозной преданности. В совершенно обычных домах совершенно обычных представителей среднего класса жили горничные, получая сущие гроши и обитая в крошечных каморках без окон, причем обращались с ними – жестоко или нет – как с людьми другого сорта. Городские семьи среднего класса с провинциальными корнями могли привезти надежных слуг с собой. Городские девушки, даже очень бедные, как правило, не задерживались в горничных просто потому, что выбора у них было больше, и сообразительные домохозяйки со средствами предпочитали нанимать деревенских девушек, не знающих, чем еще можно заработать, тем более что деревенские слуги считались более честными и трудолюбивыми. В конце концов, однако, даже деревенские девушки находили занятия менее унизительные, чем прислуга. Muchacha¹ (любого возраста) снова ушла, вечная проблема для ama de casa!²

Университеты посещало незначительное меньшинство, и в основном эти люди учились на юристов, врачей, инженеров или архитекторов. Будучи студентами, они никогда не устраивались подработать, например официантами, даже если им нужны были деньги. Классовое сознание: одни рождены, чтобы служить, а другие, видимо, чтобы служили им. Эти вторые начиная с 1980-х годов все чаще переезжали в многоэтажные многоквартирные дома или закрытые жилые комплексы с вооруженной охраной у ворот – уродливая реальность, способная шокировать любого, кто с ней раньше не сталкивался. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Эта черта Латинской Америки беспокоила меня больше прочих и с течением времени осталась неизменной. Даже сейчас растущий средний класс пытается воспитать идеальных детей в обстановке глухой обороны. Показатели социального благополучия улучшаются, однако распределение благ и богатства в Латинской Америке остается едва ли не самым неравномерным в мире. Однако в наши дни никто не ждет революции, а именно этогоожидали от Латинской Америки, с которой я столкнулся в 1970-х.

Революционные организации разрисовывали своими лозунгами любую доступную поверхность: серп и молот коммунистической партии и культовый лик Че Гевары, алфавитный суп из аббревиатур, представляющих профсоюзы, партизанские армии и студенческие организации. На стенах вырастали зубчатые короны из битого стекла, торчащего прямо из бетона, – семьи, которым было что терять, огораживались против городской бедноты. Я попал в Латинскую Америку во время демографического взрыва, так это называли: высокая фертильность здешних женщин наложилась на улучшение общественного здравоохранения, что означало и бо́льшую продолжительность жизни. Демографы гадали на кофейной гуще и предсказывали катастрофу, голод и лишения в масштабах континента. Буквально всем и каждому мерещилась угроза социального катаклизма. Никто не подозревал, что желание женщин завести побольше детей так резко упадет по мере переезда в города и расширения кругозора. Но к 1980-м годам это произошло, и сегодня население Латинской Америки стареет быстрее, чем растет. Так что будущее может оказаться совершенно не таким, каким его хотят видеть.

Во время холодной войны – гонки вооружений между СССР и США – Латинская Америка стала своего рода полем битвы, геополитической шахматной доской. Марксистские партизаны и националистические режимы противостояли армиям собственных стран – союзникам вооруженных сил США. Эту историю я расскажу подробно ближе к концу книги, а пока достаточно сказать, что с тех пор экономика и политическая стабильность в регионе неуклонно растут. Однако рост свободного рынка, похоже, делает богатых богаче, бедных беднее, а средний класс еще более средним. В Латинской Америке, где принадлежность большинства к среднему классу скорее мечта, чем реальность, такой рост означает, что проигравшие многократно превзойдут победителей числом. Победители и проигравшие. Богатые и бедные. Завоеватели и побежденные. Хозяева и рабы. Это старый-престарый конфликт, лежащий в основе всей латиноамериканской истории. Его корни тянутся в 1492 год.

Европейцы больше не ездят ни на спинах туземных носильщиков, как когда-то в Колумбии, ни в носилках на плечах африканских рабов, как в Бразилии. Но повсюду в Латинской Америке у богатых кожа по-прежнему светлая, а у бедных – темная. Потомки испанцев, португальцев, а позже и прочих европейцев, переселившихся в Латинскую Америку, до сих пор стоят у власти, а потомки рабов и порабощенных индейцев до сих пор служат им. Спустя полтысячелетия это уже явное непреходящее наследие того факта, что африканцы, европейцы и коренные американцы не объединились на нейтральных условиях, как пешеходы, одновременно пришедшие на автобусную остановку. Напротив, меж ними стоит вся история их розни. Чтобы понять Латинскую Америку, нужно понять ее историю. Вот о чем вся эта книга.

Вкратце: в 1550-х годах испанские и португальские колонизаторы навязали свой язык, свою религию и свои социальные институты коренным американцам и порабощенным африканцам – людям, которые работали на них в рудниках и на полях, а также служили им за столом и в постели. Так прошло три столетия. Все начало меняться (по крайней мере, отчасти), когда латиноамериканские страны обрели независимость и в 1820-х годах первыми в мире создали целый ряд конституционных республик. Власть народа, избранная народом для народа. Знакомо звучит? Во всяком случае, таков был план. И на протяжении бо́льшей части следующих двух столетий это не работало – конечно, в том числе из-за тяжести противоречивой истории Латинской Америки. В центре внимания оказались две политические идеологии.

Первая из них – классическийлиберализм. Вам, впрочем, может понадобиться новое прочтение этого термина. Обратите внимание, что в Латинской Америке либерализм не подразумевает заботы о благополучии обездоленных людей, как в США XXI века. Вместо этого либерализм означает правительство, ограниченное в полномочиях, и экономическое невмешательство. Это более широкое, более историческое, более международное толкование понятия «либерализм», отсылающее в итоге к основным принципам Конституции США – комплексу ценностей и практик, сложившемуся в 1600-х и 1700-х годах во Франции и Англии. Некоторые называют это «классическим» либерализмом. Либеральная идеология отдавала предпочтение прогрессу, а не традиции, разуму, а не вере, универсальным ценностям, а не местным, и свободному рынку, а не государственному контролю. По крайней мере, либералы в целом ставили идею равенства граждан выше укоренившихся привилегий и превозносили представительную демократию над всеми другими формами правления. И 1776, и 1789 годы (ознаменовавшие американскую и французскую революции) для мирового либерализма – знаковые даты. Латиноамериканские либералы издавна дружат с США и международным капитализмом, хорошим примером могут служить сегодняшние неолибералы, о которых говорится в последней главе.

Неолибералы, сторонники глобализации, хотят, чтобы Латинская Америка не отрывалась от мирового коллектива. Эта партия почти всегда ориентировалась на европейские или американские модели, и сегодняшние неолибералы это поддерживают вдвойне. В целом европейский и американский опыт либерализма привел к процветанию. Такова сейчас универсальная модель современности на глобальном Западе: либеральное государство и его экономическое дополнение – рыночный капитализм. С другой стороны, реальный опыт Латинской Америки в отношениях с либерализмом и капитализмом, как мы увидим дальше, весьма неоднозначен. Неограниченное экономическое невмешательство редко приводило к стабильному объективному процветанию, напротив, усиливалась тенденция к расширению прав и возможностей тех, кто уже находился на вершине этих резко стратифицированных обществ. Иногда это приводило к кошмарным сценариям.

Второй развивающейся идеологией, главным соперником либерализма в Латинской Америке, былнационализм. Еще одна крупная историческая идея, требующая уточнения, особенно если вы склонны рассматривать национализм просто как угрозу свободной торговле. За последние два столетия поверхность земного шара вместо королевств и империй покрыли владения суверенных наций, и это преобразование поистине дух захватывает. Национализм таким образом действительно стал главной темой современной истории, иногда разрушительной, иногда созидательной. В двух словах, это идея о том, что каждый человек – часть нации, и о том, что нации должны управляться самостоятельно. Последняя часть делает национализм базовой идеологией мировой деколонизации. Первая часть – о принадлежности каждого – связывает правящие элиты с людьми, которыми они правят, а управляемых – друг с другом. Чем прочнее эти связи, тем сильнее нация. В политическом смысле национализм нельзя назвать ни правым, ни левым. В Латинской Америке развитие наций было долгосрочным проектом, который на протяжении всего XIX века осуществлялся в творческих кругах, в министерствах и в конечном счете в государственных школах. В XX веке национализм сплотил массы и бросил вызов либеральным ценностям, таким как свободная торговля.

Националисты хотят, чтобы Латинская Америка шла за другим барабанщиком. Сопротивление внешнему контролю и влиянию всегда было для них одной из главных движущих сил. В противопоставление универсальным моделям современности националисты апеллируют к национальной уникальности и самобытности. Они мыслят в категории «национальной семьи», которая должна заботиться о своих, особенно о более слабых. Некоторые латиноамериканские националисты – консерваторы, приверженцы местных традиций, прежде всего религиозных. Однако большинство среди них сейчас составляют социалисты и социал-демократы, в политическом спектре стоящиелевее либералов. Сегодняшний национализм во многих странах бросает левый вызов либерализму. И в большинстве стран Латинской Америки президентов-националистов поддерживают те, кто меньше всего выиграл от глобализации.

Либерализм и национализм сменяли друг друга у власти больше века, и их соперничество еще далеко не окончено. Однако история Латинской Америки – отнюдь не только экономика и политика, но также богатейшая культура и множество интересных людей, не говоря уже о бурных потоках крови и огня. Но прежде, чем мы начнем наш рассказ, обратимся к последней теме для размышления.

Старое видение Латинской Америки

Сегодня Латинская Америка требует нового видения, но старое по-прежнему широко распространено. Этот обзор предназначен для тех, кто впервые имеет дело с ее историей и потому нуждается в знакомстве с вопросом. В конце концов, примеры старых представлений свободно циркулируют в поп-культуре и продолжают влиять на наши взгляды. Обратимся к следующей краткой сводке.

Традиционно США смотрят на историю Латинской Америки как на историю неудач. Примерно до 1930-х годов толкователи и популяризаторы Латинской Америки, сосредотачиваясь на расе и культуре, относились к латиноамериканскому многообразию как к пятому колесу телеги. Согласно этой устаревшей доктрине, «вспыльчивым латиноамериканцам», в которых текло слишком много «небелой крови», просто не хватало самодисциплины и мозгов, чтобы построить стабильные и процветающие демократические общества. Они католики, поэтому у них нет «протестантской трудовой этики», чтобы превратить работу из необходимости в добродетель, а их тропический климат еще усложняет задачу за счет изнурительной жары и избытка чувственных удовольствий, таких как папайя и маракуйя, которые – буквально – на деревьях растут. В такой версии история Латинской Америки была «предопределена» с точки зрения экологии, культуры и расовых особенностей.

Вторая мировая война и ее афтершоки, расшатав многие из устоявшихся идей, вывели это определение из моды. Американские историки Латинской Америки заменили прежних злодеев, все эти надоедливые коренные и африканские гены, новыми плохишами – отсталыми менталитетами и традиционными социальными структурами, которые необходимо модернизировать, чтобы Латинская Америка могла двигаться по пути развития, проложенному другими странами. Теория модернизации, конечно, была шагом вперед по сравнению с расовым и экологическим детерминизмом, но на деле поддерживала существующие стереотипы. Врожденную лень и тропическую жару сменили на посту жадные землевладельцы и отсталые правители. Эти объяснения продолжали возлагать абсолютную ответственность за проблемы на саму Латинскую Америку.

Однако в 1960-е годы историки Латинской Америки пришли к убеждению, что прежние интерпретации региональных проблем были удобным способом обвинить жертву. Европейский колониализм, интервенции и борьба угнетенных против своих угнетателей – вот, по их мнению, истинные объяснения нынешних политических потрясений. Триумфальная Кубинская революция задала тон интерпретациям 1960-х годов. Историки предположили, что исторически подчиненное положение Латинской Америки в мировой экономике объясняет ее неспособность к модернизации. Страны Латинской Америки постоянно занимали периферийное положение по отношению к промышленным и финансовым центрам Европы и США. Пока марксизм сохранял свое влияние на умы и сердца, желательным и самым разумным решением считалась революция и выход из глобальной капиталистической системы. Теория зависимости, как ее называли, господствовала в 1970-х и 1980-х годах, но после холодной войны выдохлась.

Сегодня старые убеждения в основном ушли в прошлое. Теория зависимости по-прежнему предлагает ценные идеи, но как целое кажется устаревшей. Революция тоже вышла из моды, поскольку капиталистическая экономика Латинской Америки и либеральные демократии, кажется, работают лучше, чем любой предыдущий режим. Интерес США к Латинской Америке теперь сосредоточен на вопросах, которые занимают нас и дома. В начале XXI века как гуманитарные, так и социальные науки придали новое значение тому, как расовая, классовая, гендерная и национальная идентичность конструируются в человеческом сознании. По мере того как граждане США исследуют новые способы осмысления своего собственного общества, они находят ценные сравнительные перспективы в Латинской Америке. Поэтому американские исследования истории Латинской Америки сегодня часто делают акцент на культуре. На следующих страницах вас ждут новые концепции, столь же ценные для вашего понимания, сколь и новые факты.

А теперь вернемся на 500 лет назад, чтобы наконец начать рассказ.

2
Первый контакт

Когда прибыли европейцы и африканцы, коренные народы населяли почти каждый дюйм Америки. Пустыни и леса были обитаемы чуть менее, чем плодородные долины, но ни в одной части континента не было недостатка в людях, которые жили за счет земли и считали себя ее частью. Первый контакт коренных американцев и европейцев многое определил в мировой истории. Ни Старый Свет европейцев, ни Новый Свет, как они называли Америку, уже не могли стать прежними. В то же время для Латинской Америки завоевание и колонизация испанцами и португальцами сформировали социальные иерархические модели, закрепившиеся как данность, подобно глубоким непреходящим следам первородного греха. (Согласно христианской доктрине, Адам и Ева в Эдемском саду совершили первый грех и все их потомки его унаследовали.)

Иберийские захватчики Америки не были грешнее прочих. Отправляясь в Америку, они стремились к успеху, как его понимало привычное им общество: к богатству, власти, праву претендовать на религиозную праведность. Нет смысла судить об их моральных качествах – они просто жили в мире так, как они его понимали, как и мы сейчас. Первородный грех заключался в логике их мира, оправдывавшей религиозными догматами право завоевывать и колонизировать. Так или иначе, эта европейская логика испортила Первый контакт повсеместно, от Мексики до Аргентины, хотя сценарий и варьировался в зависимости от природной среды и образа жизни коренных народов в дни прибытия европейских захватчиков.

Образы жизни коренных народов

Коренные народы Америки приспосабливались к своей земле по-разному.

Некоторые из них быликочевниками, привычными к недостатку пищи – прежде всего охотниками и собирателями, как племена обширных равнин северной Мексики. Постоянное движение делало их группы небольшими, а социальную организацию очень простой. Один из первых испанских исследователей, носивший незабываемое имя Кабеса де Вака³, описал кочевых людей, живших в Техасе и на севере Мексики в основном семейными группами, но несколько раз в год собиравшихся вместе, чтобы насладиться особенно богатым урожаем, например, при созревании плодов в кактусовых рощах. Собственно, равнины, населенные племенами охотников и собирателей, занимали бо́льшую часть внутренней Южной Америки. Во времена Первого контакта это были не леса, но и не луга: они щетинились зарослями разнообразных кустарников, часто колючих и сбрасывавших листья в засушливый сезон. Так было, например, в северо-восточной части Бразилии, называемой сертан⁴. Пампасы, давшие имя аргентинским лугам, тоже были кочевниками.

Другие были лесными жителями. Охота для них тоже была важна, но обильные осадки, характерные для бо́льшей части лесного пояса, позволяли им отчасти полагаться на земледелие, недоступное кочевникам. Вследствие этого лесные народы часто велиполуоседлый образ жизни. Их методы ведения сельского хозяйства были адаптированы к тонким и слабым тропическим почвам. Тонким? Да! Буйная растительность тропических лесов производит обманчивое впечатление. Люди, не знакомые с такой местностью, представляют себе эти леса «джунглями». Вот слово, предполагающее непреодолимое, безудержное плодородие! В учебнике по географии 1949 года⁵ говорится именно о «беспощадной плодовитости и дикости джунглей». На деле же захватывающая дух жизненная сила тропического леса кроется не в почве, а в обитателях: насекомых, деревьях и живущих на деревьях эпифитах, чьи корни никогда не знали земли. Почвы же дождевых лесов Амазонки и других подобных мест крайне неплодородны. Расчищенная для сельского хозяйства, земля тропических лесов лишь несколько лет способна давать хотя бы разочаровывающий урожай. Поэтому коренные народы, жившие в лесах, практиковали переложное земледелие, которое еще называют подсечно-огневым из-за способа расчистки земли. Они строили деревни, но часто переносили их, позволяя лесу вновь поглотить старые пахотные участки и создавая новые где-то в других местах. Переложное земледелие можно уверенно назвать успешной адаптацией к одной из самых сложных природных сред в мире. Полуоседлые лесные общества, такие как тупи, когда-то населявшие практически все побережье Бразилии, организовывались по племенам и гендерным ролям, но не по социальному классу. И они не строили империй.

Наконец, некоторые коренные народы былиполностью оседлыми. Постоянные поселения, стоявшие, как правило, на высокогорных плато, сделали их общества более сложными. Именно среди них были строители великих империй – легендарные ацтеки, инки и майя, – однако имперскими устремлениями обладали далеко не все оседлые народы. Общими для всех были только устойчивые формы сельского хозяйства. Например, столица Империи ацтеков с населением большим, чем в нынешних Мадриде или Лиссабоне, питалась весьма изобретательно. В озерных водах, окружавших Теночтитлан, жители соорудили чинампы⁶ – плавучие и неподвижные островки-поля, почве которых время от времени возвращали плодородие аллювиальные отложения. В Империи инков земледелие было гораздо сложнее и включало террасы на горных склонах, искусственное орошение и использование в качестве удобрения богатого нитратами птичьего помета – гуано⁷. Постоянная сельскохозяйственная база позволяла наращивать численность и плотность населения, строить города, развивать специализацию труда и так далее. Не все, конечно, было полезным. В то время как кочевники и полуоседлые народы тяготели к эгалитарным обществам, лидеры которых занимали свое место благодаря выдающимся личным качествам, полностью оседлые общества формировали классовую систему. У ацтеков, инков и майя была наследственная знать, специализирующаяся на военном деле.

Обратите внимание: «ацтеки» и «инки» – это, строго говоря, названияимперий, а не их обитателей. Правителями империи ацтеков были мешики (именно от них пошло название «Мексика»), воинственный народ, довольно поздно занявший плодородную долину в тени великих вулканов, где и построил удивительный Теночтитлан. Мешики унаследовали цивилизацию, которая развивалась на центральном нагорье Мексики более 1000 лет. Например, гигантская Пирамида Солнца, самая большая пирамида на Земле, была построена задолго до их прибытия. В начале XV века мешики были лишь одной из многих групп, говорящих на науатле – общем языке городов-государств региона. Однако за следующую сотню лет они завоевали бо́льшую часть Центральной Мексики. Столица империи была обширным и многолюдным ансамблем башен, дворцов и пирамид, по словам ошеломленного испанского авантюриста Бернала Диаса, возвышавшихся над озерными водами, как мираж. Все это великолепие связывало с берегом множество идеально прямых и ровных каменных дамб. «Мы были поражены! Все это было невероятно похоже на волшебство из рыцарских романов» – так описывал Диас первый взгляд испанцев на Теночтитлан.

Далеко на юге, в высокогорной долине Анд, стремительно росла столь же юная, но гораздо более крупная Империя инков. Свою столицу они называли Куско – «пуп земли». Мы говорим сегодня об «инках», но слово «инка» относилось только к императору и его империи. Этнически жители Куско говорили на языке кечуа и так же, как ацтеки, были наследниками предыдущей культурной эволюции в Андах. Архитектурные чудеса Куско – сейсмостойкие каменные стены – многое говорят о навыках этих неведомых строителей. Молодые наследники древних цивилизаций – империи ацтеков и инков – были на деле более хрупкими, чем казались. Майя же куда меньше стремились к империализму. Построенные намного раньше Теночтитлана и Куско, города-государства майя с внушительными церемониальными центрами – Тикаль, Копан, Тулум, Ушмаль – господствовали в Центральной Америке. В искусстве, архитектуре и астрономии майя не знали равных в Америке. Но майя не создали империю, способную соперничать с империями инков или ацтеков. А поскольку расцвет Империи майя, если такой термин действительно применим, произошел за много столетий до прибытия европейцев, в нашей истории она играет совсем незначительную роль.

Таким образом, на момент Первого контакта бо́льшую часть Латинской Америки населяли кочевники и полуоседлые народы, такие как пампасы в Аргентине и тупи в Бразилии. До наших дней дожили только их потомки, да и тех осталось немного. Нынешнее коренное население Латинской Америки происходит от оседлых земледельцев, многие из которых жили под властью ацтеков, майя или инков, пока не прибыли европейцы. Почему они выжили, когда другие погибли? Ответ будет непростым, но он многое проясняет в отношении Латинской Америки.

Для начала нам понадобятся некоторые сведения об Испании и Португалии, объединенных под общим географическим названием Иберия.

Истоки менталитета крестоносцев

В конце XV века, когда европейцы выбрались из тесных недр своих парусников, чтобы впервые встретиться с коренными американцами, будущее во многом определила их реакция друг на друга. Это был настоящий контакт культур, столкновение ценностей и взглядов. Мировоззрение испанцев и португальцев, наследие риторики крестовых походов, было сформировано историей Пиренейского (Иберийского) полуострова.

Иберия – суровая гористая земля. Кое-где она едва ли не зеленее Ирландии (правда-правда!), но большая ее часть пустынна. На снимках, сделанных из космоса, южная часть Испании того же цвета, что и близлежащая северная Африка. Исторически Иберия была мостом между Европой и Африкой, и узкий Гибралтарский пролив, разделяющий два континента, постоянно пересекали в обоих направлениях мигранты и захватчики. В 711 году мусульмане из Северной Африки, оставшиеся в истории как мавры, переправились на север и отвоевали бо́льшую часть полуострова у христианских королей (чьи предшественники поколениями ранее отвоевали его у римлян, которые, в свою очередь, отвоевали его у карфагенян, и так далее). Следующие восемьсот лет в Иберии перемешивались и воевали полиэтнические общества. И то и другое оставило свой след.

Наряду с практическими умениями исламского мира мавры принесли с собой знания греков и римлян, бережно сохраненные на Ближнем Востоке на протяжении Темных веков, как называли это время в Европе. Христианам, жившим под мавританским правлением или торговавшим с соседями-маврами, пришлось научиться уважать культурные достижения ислама. Мавры были лучшими врачами, лучшими инженерами и лучшими земледельцами, чем иберийские христиане, и языки последних постепенно наполнялись арабскими словами для новых культур (базилик, артишок и миндаль), новых процессов и веществ (дистилляция и алкоголь), новой обстановки (ковры) и новых наук (алгебра и химия): в итоге в современных испанском и португальском языках почти четверть – мавританские заимствования. Мавры говорили по-арабски, но их кожа была темнее, чем у арабов; быть может, самый известный из мавров – «черный» персонаж Шекспира, Отелло. Таким образом, христиане Иберии долгое время жили бок о бок и взаимодействовали с людьми утонченными, могущественными и совершенно непохожими на европейцев. Кроме того, непосредственно перед Первым контактом в Иберии обитало больше евреев, чем где бы то ни было еще в Европе, а Лиссабон и Севилья уже стали новым домом для тысяч порабощенных африканцев. Не выказывая терпимости к культурным и расовым различиям, иберийцы тем не менее были хорошо с ними знакомы. Отношение испанцев и португальцев к другим, чуждым людям варьировалось от презрения до сдержанного восхищения и сексуального любопытства – смуглые мавританские девушки фигурируют в иберийских сказках как эротические персонажи. Правление Альфонсо Мудрого (1252–1284), известного законодателя, стало апогеем напряженного мультикультурного иберийского мира. В конце концов, однако, восьмисотлетний опыт полуострова растворился в фанатичном стремлении к религиозной чистоте.

Реконкиста сильно повлияла на менталитет и общественные установления испанцев и португальцев. Иберийские христиане верили, что нашли гробницу Сантьяго – святого апостола Иакова – в отдаленном северо-западном уголке полуострова, где не ступала нога язычника. Убийца мавров Сантьяго, изображенный как размахивающий мечом рыцарь, стал покровителем реконкисты, а его могила в Сантьяго-де-Компостела – величайшей святыней Европы. Реконкиста, конечно, принесла с собой вопросы аннексии новых территорий и порабощения «неверных». По мере того как христиане на протяжении 30 поколений оттесняли мавров на юг, в Африку, завоеватели основывали новые города – оплот своих территориальных притязаний, а некоторые военачальники брали на себя ответственность за христианизацию побежденных мавров и собирали с них дань. Позже иберийцы принесут в Америку тот же образ действий и те же проблемы. Еще одним результатом реконкисты стало увековечение рыцарской славы и усиление влияния христианской знати. По этой причине ценности знати (боевая доблесть, праздность, показная роскошь) неохотно уступили только ценностям делового среднего класса (накопительство, трудолюбие, бережливость). Кроме того, постоянные войны привели к централизации политической власти, необходимой для обеспечения единого эффективного командования. Два из множества маленьких христианских королевств полуострова постепенно выбились в лидеры реконкисты. Самой значимой из них была расположенная в центре Кастилия, поглотившая в конечном итоге бо́льшую часть Иберии и в союзе с королевствами Арагон, Леон и Наварра заложившая политическую основу для современной Испании. На атлантическом побережье король Португалии вел параллельное наступление на юг и сумел сохранить независимость от Испании. Португалия первой завершила реконкисту, достигнув южного побережья Иберии в середине XIII века. На испанской стороне мавританское королевство Гранада продержалось еще два века, прежде чем окончательно уступить кастильской военной мощи в 1492 году.

В 1490-х королева Изабелла Кастильская в надежде обогатить свое королевство рискнула содействовать исследованиям Христофора Колумба, который намеревался, отыскав западный путь, обойти венецианско-арабскую монополию на торговлю с Азией. Однако не стоит недооценивать степень религиозности испанцев и португальцев. Изабелла была прежде всего католической королевой. Столетия реконкисты взрастили в жителях Иберии менталитет истинных крестоносцев, и монархи использовали этот пыл, чтобы укрепить и оправдать свою абсолютную власть. Чисткам были подвергнуты мавры, принявшие христианское правление, евреи, чьи семьи жили в Иберии почти 1000 лет, и заодно все, кого подозревали в религиозной неверности. Маврам и евреям пришлось креститься или эмигрировать, но даже те, кто обратился в христианство, по-прежнему подвергались дискриминации как «новые христиане». В тот же год, когда сдалась Гранада, Изабелла изгнала из Испании десятки тысяч человек за то, что они отказались отречься от иудейской веры. Знаменитая испанская инквизиция была создана для насаждения религиозной чистоты.

В XVI веке католики и протестанты Западной Европы вступили в ожесточенное противоборство, и монархи объединенной Испании возглавили католическую сторону, вкладывая огромные ресурсы в военные действия. Именно тогда, в 1588 году, испанская армада попыталась вторгнуться в протестантскую Англию. Разведка морских путей также приобрела почти религиозное значение. В Португалии реконкиста завершилась раньше, что позволило португальцам опередить Испанию и первой распространить завоевательские походы на Африку. В XV веке, когда их корабли шли вдоль африканского побережья, увозя золото и рабов, они находили оправдание в рассказах о потерянном христианском королевстве, которое предположительно лежит где-то по ту сторону Сахары и ждет воссоединения с остальным христианским миром. Решение Изабеллы финансировать экспедиции Колумба было попыткой догнать Португалию. Таким образом, две иберийские монархии, политически укрепленные реконкистой, первыми в Европе спонсировали экспедиции за океан. В Западное полушарие они прибыли буквально ноздря в ноздрю.

Можно напомнить, что экспедиция Колумба, отправленная Испанией, прибыла в Америку первой, однако разрыв с португальцами составил менее десяти лет. Наш рассказ мы начнем с португальцев, которые первыми развили необходимые навигационные навыки и военно-морские технологии. Португальская колонизация Бразилии – пример столкновения европейцев с полуоседлыми коренными жителями. Для нас это возможность оценить уникальность совершенно иной и гораздо более известной встречи испанцев с полностью оседлыми коренными народами Мексики и Перу.

Бразильский антипример

Первый португальский флот прибыл в Бразилию в 1500 году. Как и Колумб несколькими годами ранее, португальский капитан Педру Алвариш Кабрал направлялся в Индию, но, в отличие от Колумба, действительно туда попал. Кабрал не собирался совершать кругосветное плавание. Вместо этого он двигался вдоль западного побережья Африки и вокруг ее южной оконечности в Индийский океан. В попытке поймать лучшие ветры он зашел далеко в Южную Атлантику – так далеко, что, прежде чем повернуть обратно на восток, наткнулся на Бразилию. Как и Колумб, Кабрал не знал, что он нашел, но точно знал, что это не Индия. Назвав Бразилию островом Истинного Креста, Кабрал поспешил к первоначальному пункту назначения.

В то время Бразилия не казалась португальцам важной. Всего несколькими годами ранее они сумели проложить путь к легендарным богатствам Южной Азии, чего не удалось сделать Колумбу. До конца XVI века португальцы сосредоточились на этом преимуществе в дальневосточной торговле, развивая и укрепляя его. Португальские аванпосты строились от Африки и Аравии до Индии, Индонезии, Китая и Японии. Португальские корабли возвращались в Европу опасно перегруженными шелками и фарфором, ценными специями – перцем, мускатным орехом, гвоздикой и корицей – и персидскими лошадьми, не говоря уже о золоте и серебре. Монополия на доступ к этим богатствам на какое-то время сделала Португалию главным игроком в мировой истории. Бразилия не предлагала ничего сравнимого с Индией в глазах Кабрала или его летописца, Перу Ваша де Каминьи. Описание того, что Каминья видел на бразильских берегах, представляло собой любопытный образ нового Эдемского сада, причем особое внимание уделялось тому факту, что жители этих мест не носили одежды: «Были они голые, даже без лоскута какого для прикрытия. Да и вовсе нет им дела срам скрывать или показывать, равно как бы лицо – с тою же невинностью держатся»⁸. Португальские моряки явно находили местных женщин привлекательными, но единственным, что, возможно, имело коммерческий потенциал в Европе, была красная краска, сделанная из «бразильского дерева».

Название этого экспортного продукта быстро заменило первоначальное название острова Истинного Креста, точно так же как экономика отодвинула на задний план религию при колонизации Бразилии и Испанской Америки. Тем не менее религиозные идеи нельзя сбрасывать со счетов. «Отцы, молите Бога, чтобы я мог быть целомудренным и достаточно ревностным, распространяя нашу веру по всему миру», – с несомненной искренностью заклинал молодой португальский принц Себастьян своих наставников-иезуитов. Европейцы XVI века верили учению своей религии как чему-то само собой разумеющемуся. Нередко находились португальцы и испанцы – обычно принадлежащие к монашеским орденам (например, иезуитам), – которые совершали рискованные кругосветные путешествия прежде всего ради спасения душ аборигенов. В целом, однако, подавляющее большинство путешественников вели вполне приземленные мотивы, и соблазн мирского успеха постоянно давал о себе знать. Идея распространения христианства служила прежде всего убедительным основанием для притязаний на огромные куски «неизведанного» мира. Фактически религиозные идеи приобрели новое влияние за счет формальной рационализации. Всякий раз, когда приходилось объяснять и оправдывать свои действия, захватчики Америки ссылались на них по причинам не более зловещим, чем обычное человеческое желание представить себя в лучшем свете.

Лесным обитателям, таким как тупи, нечего было предложить европейцам сверх своих бессмертных душ, так что поначалу их более или менее оставили в покое. Вдоль побережья развивалась взаимовыгодная торговля, мужчины тупи были готовы рубить бразильское дерево и сплавлять бревна к торговым станциям в обмен на полезные предметы, такие как стальные топоры. Время от времени португальцы, потерпевшие кораблекрушение или изгнанные из своей среды, «делались аборигенами», уходя жить к коренным жителям. Так они добивались иного рода мирского успеха, становясь влиятельными фигурами в принявших их племенах и, как и предвещала хроника Перу Ваша де Каминьи, порождали десятки детей, положив начало расовому смешению. Король Португалии был слишком занят своей азиатской империей, чтобы думать о Бразилии, до 1530-х годов, когда появление французских кораблей у бразильского побережья заставило его беспокоиться за свои притязания на эту территорию. Ради того чтобы их обезопасить, он наконец отправил в Бразилию поселенцев. Теперь португальцы внезапно захотели то, чем обладали тупи, – землю. Все изменилось.

Для португальцев заселение земли означало вырубку лесов под сельское хозяйство. Сахарный тростник был единственной культурой с большим экспортным потенциалом: его можно было измельчить и уварить в концентрированные непортящиеся брикеты, брикеты упаковать в деревянные ящики, которые легко помещались в трюмы небольших парусников этого времени, и продать по высокой цене в Европе. Эти качества на столетия сделали сахарный тростник главной товарной культурой сначала в Бразилии, а затем в Карибском бассейне и во всех низинах тропической Америки – везде, где землевладельцы измеряли успех тем, что они могли купить в Европе. Практически повсюду в иберийских колониях дела обстояли более или менее так. И все же сахар требовал больших капиталовложений и рабочей силы, так что прибыль плантатора зависела от дешевизны этой силы. Но дешевую рабочую силу не жаждал предоставлять никто из португальских поселенцев. Иберийцы в Америке, как правило, отрицали физический труд почти полностью, поскольку это противоречило их модели мирского успеха. Что касается мужчин тупи, то они традиционно охотились и ловили рыбу, земледелие считали женской работой и совершенно не понимали, почему мужчины и женщины этой земли должны копать сорняки и рубить тростник за скудную плату под палящим солнцем, когда лес дает им все, что нужно? И в любом случае полуоседлый образ жизни включал периодические перемещения, несовместимые с потребностью плантации в постоянной рабочей силе.

Чтобы получить землю и труд тупи и других лесных жителей, португальцы прибегли к оружию. Необходимо было найти, захватить и поработить отдельно каждую племенную группу – несколько сотен человек. Такие стычки были чрезвычайно кровавыми, истощая и без того ограниченные человеческие ресурсы португальцев. Не было решающих сражений, после которых побежденные народы могли бы поступить в распоряжение победителей. Усложняли задачу и другие факторы. Коренные жители пользовались бесшумными луками и духовыми трубками. Лошади захватчиков, в других условиях становившиеся чем-то вроде секретного оружия, потому что их просто не было в Америке до Первого контакта, с трудом передвигались среди свисающих лиан, упавших стволов и выпирающих перепутанных корней. Тем, кто его знает, лес предоставляет бесчисленные возможности спрятаться, убежать и устроить засаду. Даже после поражения коренные бразильцы растворялись в бескрайних лесах, которые от плантаций отделяли считаные шаги, если за ними не следили каждую минуту. Другими словами, отобрать землю и труд у полуоседлых лесных жителей означало полностью разрушить их общество и поработить их. И большинство, вероятно, погибло бы в процессе.

Именно это произошло на всем побережье Бразилии, когда португальцы начали создавать сахарные плантации. Король Португалии, считавший коренное население будущими лояльными подданными, не одобрял массовое истребление, однако его власть в Бразилии была на удивление ограниченной. Пытаясь задешево обустроить 2000 миль береговой линии, король раздал огромные участки земли состоятельным подданным, названным капитанами, которые взамен принимали обязательство колонизировать эти территории и править в них от его имени. Примечательно, что наиболее успешными были капитании, чьи владельцы минимизировали конфликты с местными племенами. Пернамбуку на северо-восточной оконечности Бразилии стал образцовым владением отчасти потому, что семья капитана заключила союз с местным вождем через брак. Однако большинство новоявленных феодалов потерпели неудачу. К середине 1540-х восстания коренных народов угрожали вспыхнуть по всему побережью. Тупинамба, племя из народности тупи, разрушило одно из самых многообещающих поселений в прекрасной Тодуз-ус-Сантус⁹. Итак, в 1548 году португальский король активизировал колонизацию Бразилии, назначив королевского губернатора и построив на месте разрушенного поселения столицу Салвадор (также называемую Баия).

В течение следующих 50 лет, прошедших в попытках плантаторов поработить тупинамба и откровенно катастрофических усилиях по их защите, тупинамба исчезли с сахарных плантаций. Самым смертоносным фактором стали европейские болезни, против которых у коренных жителей не было иммунитета. Инфекции свирепствовали среди рабов тупинамба вплотную к плантациям, любое скопление коренного населения способствовало этой катастрофе. Тем временем тот же корабль, который доставил в Бразилию первого королевского губернатора, доставил и первых миссионеров-иезуитов в черных рясах. Известные умом и рвением, иезуиты быстро основали специальные деревни, где они собирали местную паству, чтобы обучать их христианству и защищать от порабощения. Однако, несмотря на все благие намерения, эпидемии европейских болезней косили коренных жителей иезуитских деревень точно так же, как рабов на плантациях. И тогда на замену тупинамба португальцы стали покупать рабов в Африке и загонять их в трюмы кораблей, направлявшихся в Бразилию. К 1600 году африканцы полностью заменили коренное население в качестве бесправной рабочей силы на бразильских сахарных плантациях. Выжившие тупинамба либо бежали вглубь страны, либо перемешались с остальным населением и постепенно исчезли как отдельная группа. По мере распространения сахарных плантаций так произошло по всей Бразилии.

Африка и работорговля

В XVII веке в некоторых частях Латинской Америки африканцы полностью заменили рабочих из коренного населения. Каким образом стольких людей смогли поработить и вывезти из Африки? Почему они выжили, впоследствии заселив Бразилию и Карибский бассейн, тогда как коренные народы – те же тупи – вымерли? Теперь, когда африканцы вошли в нашу историю и больше ее не покинут, нужно рассмотреть роль, которую они сыграли.

Первый контакт объединил жителей трех континентов, но, как мы знаем, африканцы и иберийцы не были друг другу абсолютно чужими. На самом деле первыми рабами в Америке были африканцы, уже некоторое время бывшие рабами в самой Иберии. Кроме того, у европейцев и африканцев было больше общего друг с другом, чем с коренными американцами. Наряду с Европой и Азией Африка составляла часть того, что европейцы называли Старым Светом. Десятки тысяч лет изоляция и создавший ее океан защищали коренных жителей Нового Света от болезней Света Старого, что неизбежно привело к их предельной уязвимости. Но африканцы были не так восприимчивы. Пути торговли и миграций Старого Света уже познакомили их с этими микробами. Точно так же коренные американцы никогда не видели лошадей, коров, овец, свиней, кур и других животных, привезенных иберийцами, в то время как в Африке этих животных уже разводили, больше того, среди африканцев были искусные наездники. Коренные жители делали замысловатые украшения из золота и серебра, но ничего – из железа. Африканцы, напротив, были опытными мастерами по металлу и даже производили высококачественную сталь. Кроме того, большинство африканцев, оседлые земледельцы, были намного ближе к образцу иберийской сельской жизни, чем полуоседлые тупи. Наконец, у коренных жителей были все основания ожидать от рабства самого худшего, потому что они, как правило, приносили рабов в жертву, а иногда и съедали. Африканцы принесли в опыт рабства иной набор ожиданий.

В африканских обществах рабство существовало повсеместно, будучи фактически социальным институтом и основой экономической жизни. В Африке, как и в Иберии и в Америке, рабами чаще всего становились военнопленные, но с одним важным отличием: пленники не всегда оставались вечно униженными слугами, их дети далеко не всегда рождались рабами, потомки рабов могли полностью интегрироваться в общество. В некоторых африканских обществах рабы даже добивались высокого статуса и привилегий в качестве управленцев. Напротив, покупка и продажа рабов на рынках была европейской традицией. Африканская работорговля как таковая начала приобретать масштабы, которые мы привыкли себе представлять, только после прибытия португальцев в XV веке.

Вдоль африканского побережья португальцы основали фактории, снабжаемые шелком, льняным полотном, медными котлами, а позже – ромом, табаком, ружьями и порохом, и главное – слитками железа. Африканские торговцы, в свою очередь, приводили туда длинные вереницы рабов, скованных цепями за шею, захваченных по большей части в ходе войн между африканскими государствами. С появлением реального спроса прибыль от торговли военнопленными послужила новым стимулом для этих войн. Рабовладельческие суда могли причаливать не только в фактории, но и в любом месте у побережья, чтобы купить пленников у местных торговцев. Португальцы, конечно, находили себе идеологическое оправдание: покупая этих пленников и обращая их в христианство, торговцы на самом деле делали им одолжение. Совет совести в Лиссабоне считал работорговлю «чистой», пока португальские работорговцы якобы «спасали» пленных каннибалов, или порабощали тех, кто практиковал человеческие жертвоприношения, или участвовали в той или иной форме сертифицированной «справедливой войны». На практике, однако, такие юридические различия мало что значили для работорговцев: они покупали всех, кого выставляли на продажу, отдавая предпочтение здоровым молодым мужчинам, а затем набивали ими трюмы невольничьих кораблей. В пути умирало в среднем 15–20 % рабов. Вероятно, только при переходе через Атлантику погибло более 1 000 000 человек. Раннее освоение африканского побережья привело к столетнему господству португальцев в работорговле: они поставляли человеческий груз и бразильским, и испано-американским покупателям.

У нас почти нет информации из первых рук о том, что испытывал «человеческий груз», хотя за четыре века через это прошло около 12 000 000 человек. Единственное исключение – автобиография Олауды Эквиано, написанная в 1700-х годах, когда торговля велась уже более двух столетий. Эквиано описывает свое замешательство и отчаяние, когда он оказался на борту корабля и столкнулся с клаустрофобным ужасом темных, грязных и тесных трюмов. Только позже, найдя нескольких человек, говорящих на его языке, Эквиано узнал, что его везут работать на землю белого человека. Порабощенные африканцы прибывали в Латинскую Америку из трех отдаленных друг от друга областей Африки, были из разных народов, говорили на разных языках.

Первой работорговля затронула Западную Африку от Сенегала до Нигерии. Здесь, в регионе Судан¹⁰, прибрежная полоса тропических лесов уступает место саванне и вслед за тем – пустыне Сахара. Эту часть Африки, рассекаемую длинной дугой Нигера, можно назвать особенной: именно здесь зародились многие будущие культурные достижения. Примерно 5000 лет назад люди, говорящие на языке банту, мигрировали от устья реки Нигер на юг и восток, распространив свою культуру на бо́льшую часть континента. Тысячу лет назад ниже по течению Нигера возникли королевства, получившие известность в Европе благодаря бесспорному богатству – золоту. Через Сахару на север его просачивалось достаточно, чтобы возбудить интерес средневековых европейцев, и португальцы предприняли исследования африканского побережья отчасти для того, чтобы найти исток этой драгоценной реки. И те же караваны через Сахару принесли в Западную Африку ислам. До эпохи работорговли самые могущественные королевства возникали в глубине страны в верховьях Нигера, где стоял сказочный город-крепость Томбукту с шумными рынками и университетом. В 1324 году, когда Манса Муса, король Мали, совершал паломничество в Мекку (что набожные мусульмане пытаются сделать хотя бы раз в жизни), его караван вез достаточно золота, чтобы дестабилизировать экономику регионов, через которые он проезжал. На Золотой берег (современная Гана) португальцев привела роковая тяга к драгоценным металлам, но ценность человеческих грузов со временем намного превзошла золотые. В конце концов британцы, французы и голландцы создали на побережье Западной Африки свои фактории и заложили собственные торговые порты, окончательно сломив португальскую монополию.

Две другие области, Ангола и Мозамбик, остались более или менее монополизированы португальцами: прибрежные равнины позволяли проникать далеко вглубь страны и активно там осваиваться, в отличие от намного более ограниченной торговой стратегии в Западной Африке. Португальский язык и сегодня остается официальным в Анголе и Мозамбике. Эти регионы стали основными поставщиками рабов после того, как конкуренция со стороны других европейских стран выдавила португальцев из Западной Африки. Но не будем торопить события.

Пока что, понаблюдав за тем, как португальские исследования африканского побережья и столкновение с полуоседлыми тупи заложили этнические и демографические основы черно-белой Бразилии, мы вернемся к оседлым обществам Мексики и Перу, где правители ацтеков и инков хвастались удивительными сокровищами.

Падение империй ацтеков и инков

В то время как Бразилия в XVI веке оставалась тихой заводью, Мексика и Перу притягивали испанцев, словно мощные магниты, став великими полюсами испанской колонизации. Еще три столетия им было суждено оставаться самыми богатыми и густонаселенными регионами Америки, но сначала их правителям предстояло пасть. Императоры ацтеков и инков располагали десятками тысяч воинов и огромными материальными ресурсами. Их стремительное поражение от рук нескольких сотен испанских авантюристов – уникальное событие мировой истории. Возможным это сделали несколько обстоятельств.

В 1519 году, когда испанцы впервые ступили на земли Мексики, они уже довольно много знали об Америке. В конце концов, прошло целое поколение с тех пор, как они начали заселять Карибские острова, где Колумб высадился на берег – Эспаньолу (сегодня поделенную между Гаити и Доминиканской Республикой) и Кубу. Взаимодействие испанцев с полуоседлыми араваками, не особенно отличавшимися от тупи, началось с торговли, но быстро переросло в рабовладение. Так же, как на бразильском побережье, болезни и жестокое обращение уничтожили коренное население Карибского моря за поколение. И точно так же на смену ему пришли африканские рабы.

Испанские захватчики были не солдатами, а недисциплинированными авантюристами в поисках богатства и славы. Прибывшие первыми заявили права на коренных жителей и затем на их землю, оставив следующей волне очень немногое. Этим надо было завоевывать что-то еще. Укрепившись на карибских форпостах, пришельцы исследовали побережье Центральной и Южной Америки, пересекли Панаму и нашли Тихий океан, установили контакт со многими коренными племенами и прослышали о невероятных таинственных городах в горах за Карибским морем. Так и получилось, что к моменту обнаружения империи ацтеков испанский лидер Эрнан Кортес уже 15 лет имел дело с коренными американцами.

При завоевании Мексики никакое другое преимущество испанцев не перевесило бы простого факта: Кортес более или менее знал, что происходит, тогда как лидеры Мексики, включая Монтесуму, императора ацтеков, понятия не имели, кем или чем могут быть испанцы. На протяжении веков циркулировала история о том, что Монтесума подозревал в испанцах богов, а Кортеса считал Кетцалькоатлем – белокожим божеством, чей приход предсказан в пророчестве. Однако вряд ли эта история правдива, хоть ее и повторяют все кому не лень: она возникла через несколько десятилетий после прибытия испанцев. Нам стоит держаться фактов. С другой стороны, список невиданных ранее вещей, которые привезли испанцы, был длинным и устрашающим: парусники с высокими мачтами, свирепые боевые псы, лошади чудовищных размеров, пушки, изрыгающие огонь и гром, стальные клинки и кирасы. Мешики никогда не видели европейцев или африканцев (чей облик был для конкистадоров привычным) и понятия не имели, что люди вообще могут выглядеть так странно. Вполне закономерно, что они посчитали диковинных захватчиков существами из-за пределов знакомого им мира. В поисках имени для обращения к испанцам мешики использовали словотеотль¹¹, которое в те времена, как правило, переводилось с науатля как «бог»¹². Это же слово обозначало духа или демона, поэтому не подразумевало поклонения, но однозначно говорило о сверхъестественной силе. Человеческая природа, слабость и враждебные намерения испанцев не были очевидны до тех пор, пока Кортес и его экспедиция не прибыли в Теночтитлан и не взяли Монтесуму в заложники. К середине 1521 года оспа и местные союзники помогли Кортесу уничтожить Теночтитлан, и вслед за ним рухнула вся империя ацтеков.

Для свержения империи инков потребовалось больше усилий. Тем не менее и в этом случае стоит объяснить ошеломляюще быстрый и полный триумф испанцев. На стороне испанцев снова сыграл опыт. Лидер перуанской экспедиции, Франсиско Писарро, был опытным конкистадором, как и Кортес, его дальний родственник. Маневр, который он (как и Кортес) применил, практиковался с первых столкновений испанцев с коренными жителями Карибского моря: в 1532 году он вероломно взял в заложники правителя инков Атауальпу. Не стоит забывать и о превосходстве испанцев во всем, что касалось военного дела. Лошади, сталь и (что немного менее важно) порох дали захватчикам сокрушительное преимущество в столкновениях с воинами, вооруженными лишь храбростью и оружием с каменными наконечниками. Это привело к ошеломляющему числу погибших, в том числе потому, что местные воины старались не убивать, а брать пленных, по возможности – целыми и невредимыми. В какой-то момент в городе-даннике ацтеков Чолула испанцы под командованием Кортеса за несколько часов убили вдесятеро больше местных, чем было их самих. Позже, будучи приглашены на ацтекский праздник Тошкатль, они и там устроили резню. Рассказ ацтеков ярко иллюстрирует ужасные удары испанских клинков:

«Они перекрыли входы в священный двор, выхватили мечи и мгновенно смешались с танцорами и музыкантами. Одному барабанщику, продолжавшему играть, единственный взмах меча отсек обе руки. Следующий удар отрубил ему голову, которая упала далеко от тела. Их мечи резали нас на части».

Военное преимущество испанцев основывалось на наследии Старого Света, которое включало порох из Китая и лошадей из Азии. Даже микробы Старого Света были союзниками Испании.

Представьте себе ужас инков, когда Писарро захватил их императора. У него было всего 168 человек, тогда как Атауальпа явился с армией, исчисляемой десятками тысяч. Все основания не принимать испанцев всерьез! Единственной надеждой конкистадора была сокрушительная психологическая победа, поэтому он применил уже испытанную тактику внезапной резни в замкнутом пространстве. По приглашению Писарро множество сторонников Атауальпы вышли на площадь, где испанцы спрятали пушки, и те без предупреждения открыли огонь по толпе, устроив ужасную бойню. Затем испанцы верхом ринулись в массу тел, длинными стальными клинками описывая кровавые дуги, расшвыривая головы и руки, как не могло сделать никакое местное оружие. Внезапность и доспехи в равной степени обеспечили то, что ни один из них не погиб в тот день, и при этом испанцам удалось взять Атауальпу в плен, убив и покалечив тысячи его людей. Инки принесли горы золота для выкупа, но Писарро все равно его казнил. Лишение коренных народов лидеров было частью стратегии «разделяй и властвуй».

Ни инков, ни ацтеков невозможно было бы победить без помощи союзников из местных. В Мексике ацтекская дань ложилась тяжелым бременем на плечи других городов-государств, говорящих на языке науатль. Города-данники обеспечивали в том числе тысячи жертв для ритуалов ацтекской религии, прославлявшей имперскую экспансию и заливавшей пирамиды Теночтитлана кровью. Благодаря этому Кортес быстро нашел готовых союзников, в первую очередь – близлежащий город Тласкалу, давнего врага Теночтитлана. Стремясь положить конец правлению ацтеков, города-данники отправили на помощь Кортесу тысячи воинов.

Писарро тоже использовал союзников из местных, чтобы свергнуть империю инков. В отличие от ацтеков, инки установили централизованную власть, которая разделяла соперничающие города-государства и смешивала их население. В то время как ацтеки просто взимали дань, инки управляли, строя дороги, склады и гарнизоны. Подобно ацтекам, испанцам и португальцам, инки практиковали государственную религию, которая обеспечивала империи идеологическое оправдание. Однако, к несчастью для инков, и правящий император, и его наследник внезапно умерли в результате эпидемии, распространившейся по торговым путям перед Писарро, что вызвало у инков кризис престолонаследия незадолго до прихода испанцев. Началась гражданская война. Атауальпа возглавлял одну сторону, его брат Уаскар – другую. Коварный Писарро смог настроить их друг против друга, добившись окончательной победы для себя. Каждая сторона в гражданской войне видела наибольшую угрозу в другой. Откуда им было знать, что крошечная экспедиция Писарро была всего лишь крюком, который забросили огромные силы колонизаторов, ждущие по ту сторону Атлантики?

Вскоре сокровища ацтеков и инков привлекли тысячи испанцев. Падение империй было лишь первым шагом к установлению над материком испанского господства. Теперь эти земли нужно было колонизировать, чтобы распространить на них эффективный контроль над многочисленными племенами и обширными территориями, над цивилизациями, лежавшими в основе империй ацтеков и инков и сохранившимися после их разрушения. Это был постепенный процесс, требующий работы нескольких поколений и резко контрастирующий с моделью колонизации бразильского побережья.

Рождение испанской Америки

Еще до того, как в Мексике и Перу осела пыль имперского краха, испанцы начали делить добычу. Отчасти это были сокровища местной знати, но большая часть добычи представляла собойэнкомьенду¹³ – завоеватели были вознаграждены людьми. В этой системе коренные жители были «доверены» (таково значение испанского слова encomiendar) тому или иному завоевателю, который нес ответственность за их христианизацию и получал в их лице рабочую силу. В ходе реконкисты было создано бесчисленное множество энкомьенд с покоренными маврами, так что в Америке иберийцы просто снова применили отработанную тактику. Завоеватели, получившие энкомьенды, стали во многом похожи на европейских дворян, живущих за счет труда полусвободных крестьян и дани, которую те платили (как правило, это была часть урожая). Местным земледельцам такое положение дел тоже было знакомо. Те же города-государства, деревни и кланы, которые когда-то платили дань ацтекам или инкам, теперь платили ее же новым испанским хозяевам. Катастрофические повторяющиеся эпидемии XVI века, сравнимые по масштабам последствий с Черной смертью, во много раз сократили местное население. Но в отличие от того, чем это обернулось в Карибском море и на побережье Бразилии, деревни коренных народов в Мексике и Перу не исчезли.

В то время как общество тупи выкосили болезни, а их земли заняли бразильские сахарные плантации, оседлые общества центральной Мексики и Анд выжили, потрясенные, но достаточно цельные, чтобы перехватить власть не составило особенного труда. Испанцы, как правило, создавали энкомьенды на основе уже существующих общин со своими дворянами, которых испанцы называликасиками¹⁴. Однако постепенно завоевание и колонизация подорвали побежденную воинскую знать, и местные жители переняли испанские методы управления. Деревенские чиновники Мексики на испанских должностях вели дела и записи на родном языке. Конечно, в науатль в силу влияния завоевателей вошли сотни испанских слов, но структура языка сохранилась, как и отчетливо коренное мировоззрение.

Мексика официально стала «Новой Испанией», но это все еще были два общества, в какой-то мере привитые друг на друга, в основном посредством контакта мужчин-испанцев и женщин из коренного населения. Испанских женщин в Мексике, как и португальских в Бразилии, было немного: в первые годы после Первого контакта на девять мужчин приходилась одна женщина. Таким образом, в течение нескольких лет женщины из местных племен и мужчины-испанцы произвели на свет легионы детей-метисов, как и предсказывал в письме из Бразилии Перу Ваш де Каминья. Малинче родила от Кортеса вскоре после падения Теночтитлана.

В какой-то степени она была интригующей фигурой – Малинче (на родном языке – Малинцин), одна из 20 рабынь, подаренных Кортесу в 1519 году во время его путешествия вдоль мексиканского побережья в поисках Империи ацтеков. Она уже говорила на языке майя и науатле и всего за несколько месяцев выучила испанский. Эта на удивление сообразительная и хладнокровная 16-летняя девушка стала неразлучна с Кортесом и сыграла важную роль в пленении Монтесумы. Неудивительно, что одни пытались сделать из ее жизни любовный роман, другие видели в ней предательницу Мексики. Правды не слишком много в обеих историях. Что касается любви, то Кортес вызвал к себе жену-испанку, которая ждала его на Кубе, а Малинче отверг, выделив некоторое имущество. Что же до предательства Мексики, то этой страны еще не существовало, если ею не считать ацтекскую империю, а у Малинче были веские причины ненавидеть ацтеков. Науатль был ее родным языком, но собственная семья продала ее в рабство майя, и именно так она выучила их язык. Малинче была не столько предательницей, сколько жертвой предательства. В итоге Кортес выдал ее замуж за одного из своих людей, от которого она родила второго ребенка. Всего несколько лет спустя она умерла, не дожив до 25.

Принцесса ацтеков Текуичпотцин, дочь Монтесумы, приняла в крещении имя Исабель. Теперь она была завидной невестой: женщиной из местной знати, законной наследницей личного состояния Монтесумы, хозяйкой желанной энкомьенды. Обладая всем этим, Исабель неизбежно привлекала больше мужей, чем ей было нужно. До первого брака с испанцем она дважды была замужем за лидерами сопротивления ацтеков в последние дни Теночтитлана. Она пережила четырех супругов¹⁵, родила семерых детей, приспособилась к новой жизни и стала образцом католической преданности и благотворительницей религиозных организаций. Она дожила до почтенных 40 лет!

По мере того как число знати ацтеков и инков сокращалось, а количество испанских женщин увеличивалось, все меньше и меньше испанских мужчин женились на женщинах из коренных народов, хотя и продолжали зачинать бесчисленных детей-метисов (большинство которых почти ничего не наследовали как незаконнорожденные). Эти дети были «промежуточными людьми» – не европейцами, не африканцами и не коренными американцами, людьми второго сорта, «плохими» родственниками, если их вообще признавали. Мартин, сын Малинче от Кортеса, фактически стал слугой своего сводного брата (которого также звали Мартин), сына Кортеса от второй жены-испанки.

Испанские женщины обычно прибывали уже после окончания боевых действий, но так бывало не всегда. Женщина по имени Исабель де Гевара в 1530–1540 годах помогла завоевать Аргентину и Парагвай. Спустя годы, пытаясь получить энкомьенду за участие в завоевании, она написала письмо испанской Короне, в котором рассказала, как женщины экспедиции приняли на себя командование и ответственность, когда голод убил две трети отряда. Когда мужчины теряли сознание от голода, писала Гевара, женщины «стояли на страже, поддерживали огонь, заряжали арбалеты… поднимали боеспособных солдат, объявляли общую тревогу, действовали как офицеры и командовали солдатами».

Самой известной женщиной-конкистадором была Инес Суарес. В 1537 году, когда она в одиночку прибыла в Америку, разыскивая мужа, ей было 30 лет. Она искала сначала в Венесуэле, а затем в Перу, где узнала, что он мертв. Суарес не вернулась на родину, а стала любовницей завоевателя Чили и прославилась своими действиями во время нападения местных. Она предложила запугать нападающих, бросив им головы семи захваченных вождей, а самым известным ее поступком стало то, что первому пленнику она отрубила голову сама. Несмотря на ее героизм (или то, что им считалось), завоеватель Чили, у которого была жена в Испании, отослал Инес Суарес, когда стал губернатором новой территории.

В те времена благоприятный брак в жизни женщины перевешивал даже необыкновенные таланты. Брачный контракт был опорой испанской социальной структуры и имел решающее значение при распределении собственности. Брак был религиозным таинством, в конце концов, а религиозное соответствие в Испанской империи было делом нешуточным.

Испанское завевание предполагалось завоеванием земным и духовным: не только захват земель и богатств, но и поражение старых богов. Церковники прибыли насаждать католическое учение, и, помимо проповедей, настойчиво искали «идолов» – священные предметы старых религий, которые местные жители упорно хранили и прятали. Священник и владетель энкомьенды почти всегда стояли бок о бок как единственные представители испанской власти. Так же как во времена христианизации Европы веками раньше, обращение королей (или касиков) приводило в церковь целые общины. Спеша крестить всех, миссионеры в ходе массовых церемоний небрежно окропляли толпу святой водой, что мало способствовало обучению их христианству. Тем не менее крещеные коренные американцы могли помнить о насаждении предыдущих имперских государственных религий, знакомом им еще до Первого контакта. На новых территориях испанцы завели обыкновение возводить церкви на местах, уже посвященных местным божествам. И жители Теночтитлана не особенно удивились, когда завоеватели сравняли с землей Великий храм ацтеков и построили свой собор практически на том же месте.

Полностью оседлые жители Центральной Мексики и Перу пережили Первый контакт намного лучше, чем полуоседлые народы, такие как тупи. Тем не менее его влияние на оседло-земледельческие сообщества можно назвать только катастрофическим. Испанцы часто требовали больше, чем прежние повелители. Например, инки забирали из андских деревень рабочих по обычаю мита¹⁶, но после завоевания мита изменилась, и теперь рабочие трудились в шахтах глубоких серебряных рудников, иногда взаперти по нескольку дней. Эпидемии европейских болезней продолжали выкашивать коренное население.

К концу XVI века сложились основные контуры латиноамериканских этносов. Американские, европейские и африканские гены и культуры, смешиваясь, создавали богатый потенциал для человеческого разнообразия, но насильственный и эксплуататорский характер Первого контакта испортил эту смесь на века. В Бразилии и Карибском регионе европейцы и африканцы заняли место практически уничтоженного коренного населения. В Мексике и Перу, напротив, сообщества, говорящие на языках науатль и кечуа, выжили, но заметно трансформировались. Так или иначе, первородный грех латиноамериканской истории – лежащая в ее основе мучительная социальная несправедливость – нанес непоправимый ущерб. Разве могут на дымящихся руинах завоеваний возникнуть более справедливые, более инклюзивные сообщества? А следующий шаг – систематическая колонизация и создание целых социальных систем, приспособленных для обслуживания интересов хозяев в далекой Европе, – только усугубит положение.

Течения
Отец Бартоломе де Касас

Как совершенно ясно показывает история, европейское стремление к эксплуатации рабочей силы и получению дани многое объясняет в колонизации Латинской Америки. Разве могло быть иначе? В самой своей основе завоевание всегда связано с эксплуатацией. С другой стороны, завоеватели и колонизаторы редко признаются в этом даже самим себе, находя и изобретая намного более идеалистические мотивы. Большинство испанцев и португальцев, приехавших в Америку в XVI веке, считали, что распространение истинной веры хорошо вне зависимости от методов. Как и все люди, они были склонны видеть свои действия в наилучшем свете. С другой стороны, для некоторых движущей силой действительно был религиозный идеализм; чаще всего это были церковники – неудивительно, правда? Католическая церковь – и инквизиция в том числе – породила самые важные гуманитарные противотоки в этот век грубой эксплуатации.

Колониальная бразильская церковь. Статуя работы Алейжадинью

Среди францисканцев, прибывших в Мексику еще в 1524 году, достаточно многие проявляли к коренному населению по-настоящему глубокое уважение. Несколько монахов ордена тщательно собирали и сохраняли информацию об истории, религии и повседневной жизни ацтеков. Наиболее известен из них Бернардино де Саагун, который писал, что организация семьи и методы ухода за детьми у ацтеков лучше, чем в Испании. Стремясь собрать максимально полную сокровищницу знаний, литературы и обычаев ацтеков на их родном языке, науатле, Саагун постоянно прибегал к помощи своих учеников из местных племен. Великолепно иллюстрированная в аутентичном стиле, его книга, известная сегодня как «Флорентийский кодекс», остается крайне важной для любой интерпретации цивилизации ацтеков.

Другой францисканец, Торибио де Мотолиния, с глубоким осуждением описывал дань, пытки и принудительный труд как чуму, поразившую коренное население. По сей день Мотолинию тепло вспоминают в Мексике как защитника побежденных.

Первые иезуиты в Бразилии также защищали местное население от колонистов. Для начала иезуиты выучили ряд вариантов тупи (который на самом деле был семейством родственных языков, столь же отличных друг от друга, как французский, испанский и итальянский). Затем они разработали упрощенную грамматику тупи и стандартный словарь для использования в миссионерских деревнях.лингва-жерал¹⁷, или «общий язык», легко выучили носители различных диалектов тупи. Эта мера одновременно способствовала религиозному обучению и отделила тупи от поселенцев, стремившихся их поработить.

Но, безусловно, величайшим религиозным защитником коренных народов был Бартоломе де лас Касас, настоящий ориентир для следующих поколений священников-радикалов в Латинской Америке. В 1502 году, когда лас Касас приехал в Америку, он был просто молодым и хорошо образованным искателем удачи благородных кровей, максимально далекий от радикальных воззрений. Он сумел получить энкомьенду и первые 12 лет жил обычной жизнью раннего карибского завоевателя, наблюдая, как коренные жители десятками умирают от эксплуатации и болезней. Ему было около 40, когда в 1514 году его мировоззрение резко изменилось, по-видимому под влиянием пламенных проповедей некоего члена доминиканского ордена, выступавшего против испанцев, эксплуатирующих энкомьенды. К 1515‐му лас Касас, уже сам доминиканец, вернулся в Испанию и предложил различные способы защиты коренных американцев от системы энкомьенды. По словам лас Касаса, причиной гибели стольких душ от рук христиан была простая жадность: жажда золота и стремление быстро разбогатеть. Одно из предложений заключалось в том, чтобы полагаться на труд порабощенных африканцев, но затем у него появилась идея получше: вербовка в Испании фермерских семей, готовых работать на себя. Лас Касас мечтал разделить испанское и коренное население Америки, а использование местной рабочей силы ограничить и поставить под строгий контроль. Но его экспериментальный проект по колонизации Венесуэлы так и не был реализован.

За следующие два десятилетия лас Касас много путешествовал по Карибскому бассейну и Центральной Америке, защищая коренное население, и написал целый поток публикаций, осуждающих злоупотребления в энкомьендах. В 1537 году Папа издал прокламацию, отчасти вдохновленную лас Касасом, о том, что люди из коренных народов Америки – именно люди, а не недочеловеки, как утверждают некоторые маловерные. В 1542, во многом благодаря Лас Касасу, испанская Корона издала знаменитые Новые законы о хорошем обращении и защите индейцев, немедленно ограничив и в итоге полностью отменив энкомьенды. Их высокопоставленные обладатели ненавидели и поносили лас Касаса за эти законы, которые подрезали им крылья, но старый крестоносец не собирался останавливаться.

В 1550–1551 годах лас Касас представлял интересы коренных народов в крупных дебатах в испанском городе Вальядолид, итог которых должен был раз и навсегда определить моральный статус завоеваний в Америке. Лас Касас страстно отверг идею о том, что по своей природе коренные народы ниже европейцев и потому заслуживают порабощения. Хотя официально дебаты в Вальядолиде были безрезультатны, лас Касас произвел на имперское правительство огромное впечатление. В 1552 году он опубликовал самое известное из своих бесчисленных произведений: «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий», полное жутких описаний жестокости испанцев, преувеличивающих бойню, и без того достаточно безумную. Немногие сочинения находили такую широкую европейскую аудиторию, однако среди самых заядлых читателей этого трактата были европейские протестанты – традиционные враги католицизма в религиозных войнах. В течение следующих двух столетий «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» получило три издания на латыни, три на итальянском, четыре на английском, шесть на французском, восемь на немецком и восемнадцать на нидерландском, не говоря уже об испанском.

Бартоломе де лас Касас дожил до восьмидесяти девяти лет – сказочно долгая жизнь для 1500-х. И хотя ошибка, которую он совершил в самом начале, призвав ввозить больше африканских рабов, остается пятном в его послужном списке, он раскаялся быстро и навсегда. Дух и борьба лас Касаса продолжают вдохновлять идеалистически настроенных церковников и церковниц Латинской Америки и сейчас, более четырехсот лет спустя.

3
Колониальный плавильный котел

Правление Испании и Португалии в Латинской Америке длилось три долгих века. Несмотря на утопические стремления религиозно вдохновленных людей и постоянное сопротивление эксплуатации, горькое наследие завоеваний и рабства в 1800 году, накануне обретения независимости, сказывалось практически во всем. Латиноамериканцы и боролись с расовой иерархией, навязанной за эти триста лет, и приспосабливались к ней. По мере того как сообщества Латинской Америки нарастали поверх жестких иерархических рамок подобно корням дерева, постепенно оплетающим скалу до основания, адаптация делала колониальное мироустройство терпимым, но в то же время закрепляла его в привычках и нормах. Люди из коренных, африканских и европейских народов общались и перемешивались, воевали и спали друг с другом. Они неправильно понимали, узнавали, презирали и обожали друг друга. За сотни лет большинство латиноамериканцев искренне приняли католицизм и власть испанского или португальского короля. Таким образом, колонизация представляла собой не просто правление чужаков, а социальный, культурный и даже психологический процесс. Возникшие в результате модели господства, запутанные и всепроникающие, – самый печальный продукт колониального плавильного котла.

По мере формирования колониальных латиноамериканских обществ сделались явными приоритеты иберийских захватчиков. Мы совершим стремительное путешествие по колониям, которое прояснит основные экономические модели и географическое расположение. Начнем с того, что огромные расходы на транспортировку через Атлантический океан могли покрыть только драгоценные металлы и несколько особенно дорогих товаров, таких как сахар (предмет роскоши в те времена). Таким образом, рудники и сахарные плантации занимают важное место в ранней истории Латинской Америки.

Колониальная экономика

Зарождающуюся колониальную экономику сформировали серебро и сахар. Изначально европейцы были одержимы золотом, однако золото из сокровищниц ацтеков и инков и даже то, которое легко было намыть в песчаных руслах ручьев, быстро истощалось. Золотая лихорадка в Карибском бассейне при первом поколении колонизации привела к уничтожению араваков. Испанской Америке оставалось опереться на серебро. Основные серебряные рудники Сакатекаса (Мексика) и Потоси (Перу) были открыты в 1540-х годах. Сакатекас, где никогда не было оседлых жителей, привлекал коренных американцев из центральной Мексики. Мигранты стали шахтерами и в Потоси, на продуваемом всеми ветрами плато на высоте 12 000 футов. Испанские методы плавки с использованием мехов здесь не работали, и вместо них приходилось использовать местные, подстраиваясь под направление андского ветра. Штольни этих рудников тянулись глубоко под землей на многие мили. Огромные квазииндустриальные предприятия привлекали самых разных людей, в то время как на юге как Мексики, так и Гватемалы обитали в основном коренные племена: сапотеки, миштеки и главным образом майя – люди, среди которых выросла Малинче. Так что добыча полезных ископаемых немедленно начала менять мексиканское и перуанское общества.

Горнодобывающие районы экономически связали колонии с Европой, и большая часть деятельности испанцев в Америке сконцентрировалась вокруг них. В XVII веке Потоси даже стал на какое-то время самым густонаселенным городом Америки. Но поскольку он стоял практически на крыше мира, слишком высоко для земледелия, то почти все, кроме серебра, разумеется, приходилось туда везти. Покорные мулы, выращенные на равнинах Аргентины, уверенно поднимались по узким тропам Анд, обеспечивая связь и перевозки. Женщины из местных ткали и шили, чтобы одеть шахтеров, а фермеры с не столь заоблачных высот отправляли им еду (говоря языком экономики, «первичное» экспортное производство стимулировало «вторичную» деятельность по снабжению). В конце концов серебро спускалось с небес на тех же мулах и текло к побережью. Плато центральных Анд удалено от океана, так что перуанской столицей стала Лима, возведенная близ хорошей морской гавани.

Точно так же богатства колониальной Мексики концентрировались вдоль путей, соединяющих северные рудники с Мехико и портом Веракрус. Так или иначе, вся южная Мексика, Центральная Америка и Карибский бассейн стали частью сети снабжения северных серебряных рудников.

Экономические приоритеты испанской Короны определили политическую организацию колонии. «Королевская пятая», двадцатипроцентный налог на добычу полезных ископаемых, был основным источником колониальных доходов Испании. Такие важные вопросы, несомненно, требовали контроля, и к концу 1540-х Новая Испания (включавшая Мексику, Центральную Америку и Карибский бассейн) и Перу (к которому тогда причисляли бо́льшую часть Южной Америки) получилавице-королей, присланных из метрополии, архиепископов и Верховный суд. В конце концов в Мехико и Лиме были созданы гильдии оптовых торговцев, захватившие коммерческую, а следовательно, и политическую власть в столицах. Постепенно вице-королевства, Верховные суды и другие административные подразделения множились в соответствии с прибыльностью для Короны. В 1717-м современная Колумбия стала – отчасти из-за золота – центром третьего вице-королевства, названного Новой Гранадой. Позже, в 1776 году, чтобы помешать серебру Потоси ускользать без уплаты налогов через территорию современной Аргентины, была создана еще одна юрисдикция, Рио-де-ла-Плата, со столицей в атлантическом порту Буэнос-Айрес. Однако Перу и Мексика все равно оставались основными испанскими колониями.

В Бразилии место серебра занял сахар, а рудники на роли основного экспортного производства заменили плантации. Богатые красные почвы вдоль северо-восточного побережья Бразилии идеально подходили для выращивания сахарного тростника. Таким образом, северо-восток стал основной территорией бразильской колонии с фактическими столицами в Пернамбуку и Тодуз-ус-Сантус. Для португальской Короны основными источниками колониальных доходов были налоги на экспортируемый сахар и на товары, импортируемые с прибылью от сахара. Сахар, сахар, на протяжении всего XVII века в Бразилии царил сахар, и он структурировал колонию так же, как добыча серебра структурировала Испанскую Америку.

Для экспортной перевозки сахарный тростник нужно было измельчить, а его сок выварить в плотные блоки. Плантаторы, достаточно богатые, чтобы построить сахарный завод (engenho – «устройство» на португальском), стали известны как «хозяева мельниц», сеньорес де энжено¹⁸. Сеньоры энженьо стояли у истоков сахарной экономики и занимали видное место в социальной истории Бразилии. В районах бразильского сахарного побережья горстка сеньоров, каждый из которых владел сотнями рабов, господствовала над соседями: те, как правило, выращивали сахарный тростник, но не могли его перерабатывать. Подобно серебряному руднику, большой энженьо был сложным и дорогостоящим хозяйственным предприятием, почти городом, с часовней, конюшнями, складскими помещениями и мастерскими, не говоря уже о барачных поселках для рабов. Как и в первых колониях Чесапикского залива в Северной Америке, плантации, которые сами по себе были почти городами, невольно подрывали рост городских центров. По сравнению с колониальной Испанской Америкой, в Бразильской колонии (и даже в ее ядре, см. Глоссарий) было очень немного городов и поселков.

За пределами северо-восточного ядра бо́льшая часть колониальной Бразилии была едва населена. Северо-запад Амазонки, занимая почти половину континента, оставался бесконечным тропическим лесом с горсткой крошечных португальских городков и несколькими миссиями иезуитов по берегам рек: жили здесь в основном полуоседлые коренные племена. Пустоши за сахарным побережьем,сертан, оставались беднейшей скотоводческой местностью. Любой из путей в другие внутренние районы представлял собой тысячемильную одиссею на каноэ, включая трудные переправы между реками, возможные только в сезон дождей. Португальцы называли эти экспедиции «муссонами» – словом, которое они выучили в Индии. К югу от Сан-Паулу, в вечнозеленых лесах за пределами тропиков, иезуитских миссий становилось больше. И уже за этими лесами на юг до Рио-де-ла-Плата простирались открытые луга. Здесь скот и лошади, сбежавшие из миссий, дичали, размножались и бродили на свободе бесчисленными стадами.

В целом колониальная Бразилия не могла конкурировать с колониальной Испанской Америкой. Сахар никогда не ценился так, как серебро. Основным направлением португальской морской империи с богатыми африканскими и азиатскими аванпостами Бразилия стала далеко не сразу, уступая соседке во всех отношениях: она была меньше, беднее, менее населенной (в десять раз!) и хуже управляемой. Дробная плантационная экономика Бразилии ограничивала и тормозила урбанизацию и распыляла административную власть. В конце концов и здесь появились два вице-королевства, но к полноте власти испано-американских вице-королей бразильские приближались только во время войны. Португалия просто меньше делала для своих колоний. Например, в Испанской Америке всего через столетие после колонизации уже была дюжина университетов, а в Бразилии так и не появилось ни одного. Впору задаться вопросом, как Бразилия вообще оставалась португальской колонией целых триста лет.

Сила гегемонии

Как Испания, так и Португалия не могли себе позволить неограниченно тратиться на колонизацию. Ни у одной из них не было в колониях крупных войск. Иберийские колонизаторы и их потомки, рожденные в Америке, даже в ядрах колонизации составляли незначительное меньшинство. Так как же они сохраняли контроль над такой обширной территорией в течение трех столетий?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к истории сестры Хуаны Инес де ла Крус, мексиканской монахини, умершей в 1695 году. В возрасте семи лет Хуана сделала неожиданное заявление: она захотела поступить в университет Мексики (который открыл свои двери в 1553 году, за столетие до Гарварда). Она была готова даже притвориться мужчиной ради этого, но безрезультатно. Университетское образование было якобы слишком сложным для Хуаны. И неважно, что она читала с трех лет, выучила латынь ради забавы, в 17 ошеломила знаниями жюри из 40 университетских профессоров, а ее стихи знала вся Мексика. Как и у других женщин ее класса, у нее было только два варианта: выйти замуж и всю свою энергию направить на служение мужу и детям или стать монахиней. Хуана выбрала монастырскую жизнь, которая давала капельку больше независимости. Она стала сестрой Хуаной и именно под этим именем вошла в историю.

Она сотнями собирала и читала книги, изучала математику, сочиняла и исполняла музыку и даже изобрела систему нотной записи. Ее стихи публиковались в Европе. Некоторые из них критиковали лицемерное осуждение мужчинами женской сексуальной морали: «Почему вы хотите, чтобы они поступали правильно, / Если поощряете их поступать неправильно?» – вопрошает она в одном из стихотворений. Говоря о всеобщем презрении к проституткам, она задавалась вопросом, кто же на самом деле больший грешник – «та, что грешит и ждет расплаты, / иль тот, кто платит и грешит?» На кухне она занималась экспериментальной наукой. «Аристотель написал бы больше, – говорила она, – если бы хоть что-нибудь готовил». Когда был опубликован ее блестящий ответ одному из самых знаменитых библеистов того времени, отцы церкви забеспокоились. Сестра Хуана получила приказ вести себя как подобает женщине. Ее научные интересы, говорили они, да и все другие ее интересы, кроме набожности, неестественны. Такова была мудрость ее века. Бесконечно сопротивляться в одиночку она не могла и в конце концов смирилась. Сестра Хуана продала свою библиотеку, инструменты – продала все и посвятила жизнь искуплению греха любопытства. Сломленная, она признала, что была «худшей из женщин», и вскоре умерла, ухаживая за другими монахинями во время чумы.

Отцы церкви никогда не применяли физическую силу против сестры Хуаны Инес де ла Крус. Им и не нужно было. Они представляли собой религиозный авторитет, а она была верующей женщиной. Неповиновение им и тем более бунт были для нее буквально немыслимы. Точно так же покоренные жители Латинской Америки, как и порабощенные африканцы, постепенно приняли основы колониальной жизни и принципы иберийской власти. В противном случае Испания и Португалия никогда не смогли бы править огромными просторами Америки без мощных оккупационных армий.

Историки объясняют колониальный контроль над Латинской Америкойгегемонией – господством, подразумевающим согласие подчиненной стороны. Это своего рода противоположность контролю с помощью грубой силы, скорее фундаментальное превосходство, чем железные рукавицы. Такая форма власти может казаться «мягкой», но она гораздо более устойчива и наносит сокрушительный ущерб людям на социальном дне. Когда они принимают принцип собственной неполноценности и, грубо говоря, «знают свое место», они участвуют в собственном подчинении.

Религия – один из самых ярких примеров культурной гегемонии. Когда порабощенные африканцы и коренные народы приняли «истинную религию» европейцев, они тем самым приняли и статус «новичков в истине». В конце концов, католицизм зародился и развился вдали от Америки. История «истинной церкви» была европейской историей, ее земной столицей был Рим, большинство священников и монахинь, не говоря уже о епископах и высшей церковной иерархии, были выходцами из Европы. Вице-монархи Испании и Португалии правили по божественному праву, которое могли поставить под сомнение только еретики, и пользовались королевским покровительством, позволявшим назначать и увольнять священников и епископов почти так же просто, как служащих Короны. Королевское правительство решало, где будут построены церкви, и собиралодесятину (церковный налог в размере 10 % всего дохода). Грех против католического учения почти всегда считался уголовным преступлением.

Все образовательные учреждения были религиозными, поэтому если считать, что знание – сила (а так оно и есть), то церковь монополизировала эту силу. Инквизиция вела список запрещенных книг, которые людям не разрешалось читать. Церковь контролировала даже время! Звон колоколов задавал ритм дня, сигнализируя о часах работы, отдыха и молитвы. Воскресенья отмечали семидневную неделю, незнакомую прежде коренным народам. Католические обряды и праздники делили год на части, предусматривая общие публичные приливы и отливы эмоций, от празднования Крещения Господня и карнавала до мрачной атмосферы Великого поста, Страстной недели и Пасхи. Все личные вехи, от крещения до брака и смерти, утверждались церковными таинствами и регистрировались в церковных записях. Даже на географических картах не обходилось без религии: у каждого города был официальный святой покровитель, чье имя, как правило, входило в полное название города: Сан-Себастьян-де-Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско-де-Кито и так далее.

Другой господствующей силой, вездесущей и неизбежной, былпатриархат – общий принцип, согласно которому небом и землей, городами и семьями правили отцы. Иберийское общество было более патриархальным, чем большинство американских и африканских, поэтому гегемонию отцов, по крайней мере отчасти, стоит считать наследием колониализма. Патриархат структурировал все социальные институты, в том числе исключительно мужскую церковную иерархию вплоть до Святейшего Отца в Риме. Иберийское право основывалось на патриархальных принципах. Мужья получали юридическую власть над женами и детьми. Состоятельные женщины вели замкнутый образ жизни, повсюду появлялись только с сопровождением и были изолированы от всех контактов с мужчинами вне семьи – дело чести в традиционной испанской и португальской сексуальной этике.

Честь была мерилом того, насколько хорошо мужчины и женщины играли предписанные им социальные роли. Избегание внебрачного секса становилось чем-то вроде высшей жизненной цели женщин, в то время как мужской сексуальной чистоте придавалось гораздо меньшее значение. На практике возможность содержать более одной женщины повышала статус мужчины, и многие обзаводились любовницами. С другой стороны, мужчины должны были защищать – в прямом смысле до смерти – девственность своих дочерей и сексуальную исключительность жен. Концепция чести часто приводила к дуэлям и наказанию чересчур свободомыслящих женщин. Корни этого паттерна, принесенного иберийцами из Средиземноморья, тянутся в дохристианские времена и кроются – о чем стоит упомянуть, чтобы понять логику и причину этого безумия, – в праве собственности. Внебрачные дети женщин рождались в семье и наследовали часть драгоценного имущества, которое распределялось между наследниками после смерти каждого из родителей. А отпрыски мужчин, можно сказать, прорастали на чьей-то чужой собственности. Таким образом, мужское распутство означало не потерю, а своего рода территориальную выгоду для семьи.

Женщин, разумеется, не устраивало, что с ними обращались как с имуществом и средством. Довольно часто, по-видимому, они для сопротивления использовали магию, причем как принесенную с собой из Иберии и Африки, так и традиционную магию коренных народов Америки, чтобы привлекать мужчин, манипулировать ими, избегать их или наказывать. Испанская инквизиция, конечно, тоже была настороже. В 1592 году инквизиция наказала бедную женщину из Лимы за то, что она про себя молилась, «чтобы мужчины возжелали ее». Такая разновидность европейской магии была призвана перенаправить силы католической литургии, например, если произнести молитву задом наперед. В записях инквизиции XVII века также обнаружены местные андские «ведьмы». Вина одной из них, Каталины Гуакайлано, состояла в том, что она пролила кровь морских свинок на священные камни, жуя коку и молясь: «О Господь Отец, который был сожжен, кто дает нам оросительные каналы и воду, дай мне еду». Ее представления о Боге, судя по всему, при католической внешней атрибутике оставались представлениями коренного населения, что давало ее народу духовную независимость от испанской религии. Перуанский священник сообщал, объясняя, почему приказал выпороть трех женщин, что «эти ведьмы не ходили ни на мессу, ни на уроки катехизиса». Вместо этого они публично не подчинялись ему и вдохновили всю деревню делать то же самое.

Двумя веками позже за тысячи миль от Перу, в Гран-Пара, что в устье реки Амазонки, португальская инквизиция собрала свидетельства о разного рода «нелегальных» методах лечения, включая дым, заклинания, зелья, талисманы, трясущиеся стены, связки трав и бестелесные голоса. Подобные вещи считались колдовством, продуктом амазонской и африканской религий. Европейская медицина того времени была сосредоточена на обескровливании пациента, но в Гран-Пара почти не былопиявок европейского типа, которых можно было бы использовать для лечения. Индейских и африканских ведьм вызывали респектабельные белые люди, отчаянно нуждавшиеся в лечении, и платили им за работу. В одном случае обвиняемыми были несколько белых вдов, которые, по-видимому, изучали местные традиции, а также, по словам обвинителя, «общались с мужчинами» из местных.

Женщины, несомненно, получали намного меньше удовлетворения от колониальной «системы чести», нежели мужчины: в ее рамках подозрение вызывала любая женщина, не живущая под контролем мужчин, особенно вдова. Другого выхода не было, и женщины учились жить с этими нормами, впитывая их, однако в полной мере этот довольно-таки высокий уровень касался только женщин, владеющих имуществом: люди неимущие по определению были практически лишены чести. В конце концов, бедные женщины часто работали вне дома – поварихами, прачками, торговками – и ходили по улицам одни, чего не стала бы делать ни одна благородная дама. Не все роли были почетными, как бы хорошо они ни были сыграны. У рабов, которые сами были чужой собственностью, на честь не было никакой надежды. «Заработать» ее были шансы только у самых выдающихся, таких как Энрике Диас – прирожденный боец, который в XVII веке вел бразильские войска против голландских захватчиков. Однако женщины коренных народов, в чьей социальной жизни сохранялись доколониальные гендерные модели, меньше ощущали тиски этой прискорбной системы.

В целом культурная гегемония сделала господство естественным и неизбежным для людей, над которыми простирала его. В этом заключалась ее страшная сила. Коренные и африканские народы в конце концов признали иберийских королей своими естественными правителями по божественному праву. Однако ситуация начинает казаться естественным «укладом мира» только после больших уступок. Слабые соглашаются на подчинение только после заключения наилучшей возможной сделки с сильными. Таким образом, женщины принимали патриархальное подчинение, но взамен требовали, чтобы мужчины выполняли обязанности хороших кормильцев и сильных защитников. Точно так же, став католиками, африканцы и коренные американцы уступили религиозную власть в обмен на защищенный статус христиан. Был, впрочем, и другой, более позитивный итог: ежедневные взаимодействие и взаимопомощь посредствомтранскультурации создавали новые самобытные латиноамериканские культуры.

Процесс транскультурации

Влиятельный кубинский антрополог Фернандо Ортис впервые применил этот термин к музыкальным и танцевальным традициям Кубы. Транскультурация, в каком-то смысле улица с двусторонним движением, контрастирует с аккультурацией – в этой аналогии улицей с односторонним движением, где одна культура заменяет другую. По мнению Ортиса, в Латинской Америке доминирующие культуры африканцев и коренных народовне были стерты и заменены европейскими. В результате обмена возникло что-то новое, что-то не европейское, не американское и не африканское, а отчетливо кубинское, заведомо смешанное. Как и гегемония, транскультурация стала ключевой концепцией латиноамериканских исследований. Сегодня историки считают, что именно она лежит в основе национальных культур Латинской Америки.

Представьте себе межкультурный компромисс как тысячу крошечных столкновений и молчаливых переговоров, происходящих в повседневной жизни, всегда в силовом поле иерархии и господства. Скажем, для шествия или праздника в честь прибытия нового вице-короля нужна музыка. Разрешат ли рабам играть на своих инструментах и танцевать? Это, безусловно, добавило бы праздничного настроения, хотя, возможно, за счет некоторого ущерба европейскому достоинству. Не без сложностей и борьбы, но уже с 1580-х пение чернокожих женщин в церковных хорах постепенно наполняло кубинскую музыку африканской чувственностью.

Итак, мы видим: транскультурация и гегемония – две стороны одной медали, положительная и отрицательная. Всем известна музыкальная и танцевальная культура Кубы – гармоничное сочетание испанской гитары и африканского барабана. Это транскультурация. Потомки рабов в кубинском обществе занимали подчиненное место, выделяясь только на музыкальном и спортивном поприще. Это культурная гегемония. Потомки рабовладельцев восприняли влияние африканской культуры как часть комплексной сделки, которая в целом была им выгодна. Люди, исходно бывшие у власти, в колониальном плавильном котле Латинской Америки так и оставались у власти, и чаще всего были в состоянии навязать общие очертания и основное содержание новых культурных форм.

Люди из низов внесли более тонкие элементы стиля, ритма, фактуры и настроения. Хотя колонизаторы насаждали европейские рамки коллективной жизни для всех, включая рабов и представителей коренных племен, внутренние измерения сопротивлялись стандартизации. Рабы, которые собирались и танцевали в дни католических праздников, сохраняли свою религию, облачая ее в одежды европейских святых. Повсюду происходило смешение местных, африканских и европейских религиозных взглядов. Оно могло быть неявным, как священные растения и животные (а в Андах – символические радуги) на монастырских фресках, но могло быть и вполне очевидным. Считается, например, что первое явление Девы Марии Гваделупской случилось в месте, считавшемся священным еще при ацтеках. Когда мальчик из местных рассказал о чудесном видении, испанские церковные власти настороженно отнеслись к «индейской девственнице» с темным лицом, которую мексиканцы, говорящие на языке науатль, продолжали называть именем Тонанцин – местной богини земли. Однако постепенно церковники приняли ее и сделали покровительницей Мексики. В результате науа увидели, как испанцы преклоняют колени перед Тонанцин (считайте ее кем угодно), а испанская религия получила совершенно новый уровень поддержки среди коренных племен. Так местные и африканские верования проникали в латиноамериканский католицизм. Обилие кровавых потеков на мексиканских распятиях должно было пробудить живительную силу крови – важный элемент религии ацтеков.

В Карибском бассейне и Бразилии католичество стало менее строгим и даже приобрело праздничные африканские черты. В XVIII веке в Салвадоре в бразильский День всех святых африканский религиозный дух (в том числе танцы под совершенно неевропейские ритмы) пронизывал многие католические церемонии.

Здесь необходимо сказать несколько слов о колониальных городах, создавших для транскультурации особую обстановку. Испанцы и португальцы составляли крошечное меньшинство в колониальной Латинской Америке. Они быстро основали и заселили такие же крошечные города всего по несколько тысяч человек в каждом, островки европейской жизни и архитектуры, разбросанные по просторам Америки. Тем не менее города были плацдармами и командными центрами всего колониального проекта.

Институты колониального управления существовали только в городах. Все чиновники, епископы, судьи, нотариусы, торговцы и ростовщики – люди, чьи приказы, отчеты и взаимоотношения связывали колонии с Европой, – жили в городах. В городах же устраивались большие публичные зрелища, подчеркивавшие имперскую власть: торжественные шествия на Страстной неделе (перед Пасхой), церемониальные встречи новых вице-королей, шумные празднования в честь королевских браков. Огромные церкви и монастыри, вице-короли, которые могли буквально «оказывать почести», и утонченные европейские дамы и джентльмены, являвшие собой образцы «превосходного» поведения, производили огромное впечатление. В Испанской Америке города сразу закладывали в соответствии с имперскими директивами, предписывавшими привычную нам, а тогда новаторскую шахматную доску из квадратных кварталов и улиц, пересекающихся под прямым углом. Вокруг центральной площади каждого города стояли дворец губернатора, собор и особняки епископа и самых богатых семей, а также магистрат – местопребывание городского совета, самого важного органа управления за пределами горстки крупных «столиц». Населенным пунктам присваивался статус деревни, поселка или города, каждый находился под юрисдикцией близлежащих центров более высокого ранга, и на вершине этой пирамиды стояли столицы – Лима, Мехико, Богота и Буэнос-Айрес. Португальцы уделяли меньше внимания созданию образцовых городов, отчасти потому, что сахар, их основной экспортный продукт, этого не требовал. Тем не менее именно города были единственными местами в Испанской Америке и Бразилии, где белые люди могли общаться в основном друг с другом, где крошечное меньшинство могло поддерживать европейскую культуру.

Попытка воссоздать Испанию и Португалию в колониальных городах в итоге, конечно, провалилась. Горожанами стали многие коренные жители, метисы, а также негры, как свободные, так и порабощенные. С самого начала колонизация оторвала немало коренных жителей от родных общин и вынудила мигрировать. Кто-то ушел работать на шахты или в испанские поместья. Другие строили простые дома на окраинах колониальных городов – первые трущобы Латинской Америки. Оторванные от своих культурных корней, индейцы, как и другие вынужденные мигранты – африканцы, должны были отращивать новые. Городские рабы пользовались большей свободой, чем рабы с плантаций. В частности, они могли общаться с людьми из той же части Африки и присоединяться к свободным чернокожим в католических мирских братствах, которые обеспечивали им группу социальной поддержки и чувство добровольной принадлежности. Как рабы, так и свободные чернокожие нередко становились ремесленниками, например пекарями или плотниками. Когда метисы, свободные чернокожие и белые бедняки все вместе терлись на сапожной скамье или в кузнице, они создавали латиноамериканскую народную культуру.

За пределами городов людей европейского происхождения было немного, а колониальные институты практически переставали существовать. Культуры коренных народов и африканцев доминировали в сельской жизни уже из-за демографического веса, а белых людей было попросту слишком мало, чтобы общаться и вступать в брак исключительно друг с другом. Таким образом, сельские жители испанского и португальского происхождения, даже те, у кого был дом в городе, усваивали местные обычаи и африканские пристрастия раньше, чем их городские собратья.

Если транскультурация полным ходом шла на бразильских плантациях, где доходы от экспорта легко покрывали импортную одежду, вино и даже провизию, то в еще большей степени она происходила на асьендах – менее прибыльных, но более типичных для Испанской Америки поместьях. Вместо того чтобы вкладывать огромные суммы в покупку рабочей силы, асьенды полагались на индейцев, с которыми договаривались за небольшую плату или часть урожая. Вместо экспортных культур для Европы они производили товары для местного потребления. И как правило, их владельцы, которым было нечего продавать в Европу, не могли позволить себе европейские товары. Во время редких визитов в город их речь, одежда и манеры казались их городским кузенам по-деревенски грубыми, изрядно сдобренными влиянием африканцев и местных.

С людьми коренных народов и выходцами из Африки в сельской местности происходило то же, что с белой элитой в городах: они сохранили больше собственной культуры, чем их городские кузены. Большинство миссионеров допускали влияние обычаев и традиций коренных народов и африканцев на церковные праздники. Шансы жить обособленно в своих деревнях, следовать своим традициям и разговаривать на своем языке – кечуа, киче, аймара или науатль – были многократно выше. Рабы на плантациях общались в основном друг с другом, и их часто запирали на ночь. Городские рабы свободно освоили португальский гораздо быстрее, чем деревенские. Неудивительно, что сельская местность колониальной Латинской Америки казалась европейским путешественникам настолько экзотической. Города они отвергали как второсортные попытки имитировать Европу, тогда как сельская местность представляла собой отдельный мир, не испанский или португальский, не местный или африканский, а сплав различных элементов, узор которых менялся от региона к региону, словно в калейдоскопе.

Для порабощенного большинства Латинской Америки транскультурация стала одновременно благословением и проклятием. Хозяева и слуги понемногу делались похожими друг на друга. Казалось бы, вот положительный результат! Но переделывая испанскую или португальскую культуру по своему подобию, порабощенные легче соглашались с самой идеей колонизации и тем самым делали прочнее свое подконтрольное положение. Инка Гарсиласо де ла Вега и Фелипе Гуаман Пома де Айяла, два представителя коренных племен Перу, писали книги в поддержку коренных жителей, но делали это решительно поддерживая христианство и испанское правление. Иезуит Антониу Виейра, которого называли бразильским лас Касасом, – пример того же парадокса. Виейра был одним из известнейших интеллектуалов XVII века; именно он написал ту проповедь, с которой слишком блестяще полемизировала сестра Хуана. Виейра курсировал между Бразилией и Португалией, произнося пламенные проповеди. Он изучал как язык тупи, так и язык Анголы, пытался защитить коренное население от португальских поселенцев, проповедовал человечность и человеческую ценность африканских рабов. Виейра провозглашал, что «тело Бразилии в Америке, а душа – в Анголе», но в то же время он призывал рабов со смиренным сердцем терпеть рабство и ожидать награды в раю. Собственно, у самого Виейры были африканские корни, и потому рабы, которые слушали его проповеди, находили его еще более убедительным.

Окраины колонизации

Пока португальцы и испанцы концентрировали усилия на добыче серебра и производстве сахара, огромная часть Испанской Америки и Бразилии оставалась на окраине колонизации и разительно отличалась от ядра. Окраине было нечего экспортировать. Она не могла принести богатство иберийским колонизаторам и потому меньше их привлекала. Отсутствие залежей драгоценных металлов и невозможность выращивать тростник означали меньше принудительного труда коренных жителей, меньше готовности инвестировать капитал в африканских рабов и, конечно, меньше самого капитала; как следствие – меньше резких контрастов между роскошью и нищетой. Более слабая денежная экономика означала, что люди тратились на самообеспечение, прежде всего на выращивание или добычу пищи. В малочисленных сообществах те, кто находится внизу социальной лестницы, становятся важнее, и потому люди смешанной расы на окраине пользовались бо́льшим уважением, и даже с рабами там обращались лучше: раздобыть новых обошлось бы слишком дорого.

Парагвай, крупная испанская провинция в самом сердце южноамериканского континента, в социальном плане был одним из самых периферийных сегментов империи. Как и в большинстве окраинных районов, в Парагвае колонизация опиралась на иезуитские миссии, обучавшие местных индейцев основам христианской веры. Удаленный от рудников, серебряных маршрутов, не имеющий выхода к морю, колониальный Парагвай был пропитан влиянием коренных народов гуарани. Именно их язык стал языком личного общения на всех уровнях парагвайского общества, в том числе среди пришлых. Расовое смешение, еще одна характерная особенность приграничья, сделало население Парагвая особенно разнообразным. Даже главным экспортным товаром был эндемик – листья вечнозеленого деревайерба мате¹⁹, из которых делали традиционный для Южной Америки чай.

Южнее, в устье Ла-Плата, были и другие, гораздо менее изолированные поселения, но даже порты Буэнос-Айрес и Монтевидео все еще оставались окраинами. По питающей залив великой речной сети сюда стекалось серебро из Потоси, которе и дало ему имя – «Река серебра»²⁰. Стада скота множились на окрестных пастбищах, и к концу колониального периода экспорт шкур окончательно устоялся как еще одна прибыльная статья здешней экономики. Тем не менее, даже став столицей нового вице-королевства в 1776 году, Буэнос-Айрес вряд ли мог конкурировать с великолепием, изысканностью и впечатляющей архитектурой Мехико и Лимы. Отряды индейцев по-прежнему нападали на удаленные ранчо и уводили людей, чтобы сделать их частью своего племени, живущего не так далеко к югу. С другой стороны, губернаторство Рио-де-ла-Плата могло похвастаться тем, чего не было в старых колониальных центрах: соотношение поголовья скота и численности людей было так велико, что практически все, включая рабов, ели столько говядины, сколько хотели, а местные нищие, к изумлению европейцев, могли попрошайничать верхом.

По другую сторону Анд лежала еще одна испанская окраина, парадоксально изолированная, несмотря на 2000 миль тихоокеанского побережья: Чили. Стремясь сосредоточить ресурсы на добыче полезных ископаемых, испанская Корона поставила Чили под строгое подчинение вице-королевству Перу. Вдобавок, чтобы обуздать контрабанду и защитить морское сообщение между Америкой и Европой, Корона ограничила его: ежегодно один флот собирался в Гаване и направлялся в Испанию, второй – обратно. Таким образом, единственный путь из Чили в Мадрид включал сначала рейс в Лиму, затем другой – в Панаму, мучительное путешествие на мулах по лесистым горам перешейка, вояж по кишащему пиратами Карибскому морю, остановку в Гаване, а затем опасный переход через Атлантику. Кроме того, Чили не могла предложить переселенцам подконтрольных местных индейцев, которые платили бы дань. Южная граница этой территории сопротивлялась колонизации еще до прибытия испанцев: армии инков столкнулись там с непобедимыми арауканами, которым позже рубила головы Инес Суарес. Эстафету у инков приняли испанцы, и хотя борьба продолжалась несколько столетий, к XVIII веку они контролировали большую часть Чили – длинную центральную долину между Андскими хребтами и Тихим океаном. Плодородная и удобная, эта долина лежала слишком далеко на юге, чтобы остаться в пределах тропиков и подходить для выращивания сахара. Вместо этого чилийские землевладельцы выращивали пшеницу и продавали ее на перуанские рудники.

Почти все испанские окраины оставались пустошами, малонаселенными землями «ковбоев и индейцев», по которым, словно горсть камешков, были разбросаны изолированные поселения миссионеров. «Ковбоев» из Рио-де-ла-Плата называли гаучо²¹, чилийских – гуасо²², мексиканских – вакеро²³ и так далее. Пастбища на юго-западе США когда-то были именно такой окраиной мексиканской рудничной зоны, и позже английские поселенцы научились быть ковбоями у предшествовавших им «бакару» (то есть вакеро). Иными словами, все испано-американские окраины были хоть немного похожи на Дикий Запад. Эти пустоши нищенствовали, пока способ сохранять говядину для перевозки был один – сушка: европейцы не жаловали вяленое мясо.

Карибские острова, где Колумб впервые ступил на американскую землю, оказались окраиной уже в первые десятилетия колонизации. Куба, крупнейшая из них, практически равная по площади всем остальным, вместе взятым, до конца XVIII века была скотоводческой глушью. Эспаньола и Ямайка пребывали в запустении так долго, что претензии на них начали предъявлять французы и англичане. Такой же едва колонизированной пустошью были южный берег Карибского моря – большая часть Венесуэлы – и карибское побережье Центральной Америки. Неудивительно, что англичане закрепились там довольно быстро, особенно на плацдарме, ставшем впоследствии Белизом – страной англоязычной и совершенно нелатиноамериканской, хотя и зажатой между Мексикой, Гватемалой и Гондурасом.

Новая Гранада (современная Колумбия) уже тогда была местом посложнее: в ее пределах хватало оседлых коренных жителей, но не было серебряных рудников Перу, где они могли бы работать на благо Империи. Огромную ее часть составляли все те же «окраины» – тропические леса и обширные пустоши. Похожую картину можно было наблюдать и в Эквадоре, административно принадлежавшем вице-королевству Новая Гранада: череда высокогорных долин, оседлые индейцы и никаких серебряных рудников. Практически не отличались от них Гватемала и Юкатан. Все они в экономическом отношении находились где-то между ядром и окраиной.

Некоторые окраинные районы в конце колониального периода пережили экономический бум. Губернаторство Рио-де-ла-Плата нашло европейские рынки сбыта шкур крупного рогатого скота, Куба и Венесуэла – прибыльные плантационные культуры. На Кубе ими стали кофе и особенно сахар, а для гористого побережья Венесуэлы более подходящей культурой, чем сахарный тростник, оказалось в итоге какао (в английском языке превратившееся вcocoa). Плантационное земледелие в Карибском бассейне приносило стабильно высокую прибыль, но повсюду влекло и довольно мрачное следствие – массовую принудительную миграцию порабощенных африканцев.

Бразильская окраина напоминала испано-американскую: иберийское присутствие выражалось в основном в религиозных миссиях, представителей королевской власти – да и вообще португальцев – было очень немного. Скотоводы, стремящиеся обеспечить прибрежные плантации и города мясом, расселялись вглубь страны от сахарного побережья до засушливых сертан, прежде всего – вверх по длинной долине реки Сан-Франсиску, но служащие Короны редко следовали за ними. Португальская колонизация охватила в основном побережье, оставив пустоши владельцам ранчо, выжившим индейцам, иезуитам и независимым рейдерам-бандейрантам, чьей базой был миссионерский город Сан-Паулу.

Важнейший промышленный центр сегодня, в XVII веке Сан-Паулу был захолустьем. Он не был морским портом, как большинство колониальных городов: миссионеры-иезуиты выстроили его на вершине крутого утеса, поднимающегося над Атлантикой. Колониальное общество Сан-Паулу было обращено вглубь страны, в леса южной Бразилии, и неизбежно поддавалось влиянию местных племен. Землевладельцы Сан-Паулу не могли конкурировать с плантаторами сахарного побережья, без экспортной прибыли они не могли купить африканских рабов, а значит, полностью зависели от труда коренных жителей. Позволить себе роскошь, которая привлекла бы португальских жен, они тоже не могли, и потому, как правило, сожительствовали с женщинами тупи. Таким образом население Сан-Паулу не следовало черно-белому образцу сахарного побережья, прирастая вместо этого метисами. Аналогичное положение складывалось в амазонских лесах, в засушливых сертан на северо-востоке Бразилии и в любом другом месте за пределами сладких рамок сахарной экономики.

Порабощение коренных жителей в окраинных регионах Бразилии продолжалось еще многие годы после того, как прекратилось на сахарном побережье. В поисках живой добычи бандейранты Сан-Паулу месяцами, а то и годами странствовали по бесконечным просторам бразильского субконтинента пешком и на каноэ. Нередко они захватывали миссии и их обитателей. По иронии судьбы эти охотники за рабами разговаривали не на португальском, а на общем тупи, лингва-жерал, который иезуиты создали для обучения тупи основам христианской веры. К XVII векулингва-жерал стал самым распространенным языком внутренних районов Бразилии, хотя потом постепенно исчез, сохранившись только в отдаленных районах Амазонии. Некоторые из главарей бандейрантов вообще не говорили по-португальски. Примером может послужить Домингуш Хорхе Велью, которому для общения с официальными лицами из Португалии был нужен переводчик. Бандейранты систематически игнорировали королевские указания о законном порабощении, но заявляли о лояльности португальскому королю и приносили пользу. Они не основывали поселений, но их изыскания позволили распространить португальские притязания далеко вглубь континента. Бандейранты Велью смогли даже то, чего не сумели никакие другие португальские силы, – уничтожить Пальмарес, поселение беглых рабов (такие в Бразилии называют «киломбу»), где их было несколько сотен. Пальмарес, один из крупнейших и, безусловно, самый известный киломбу, представлял собой собрание укрепленных деревень на холмах за сахарным побережьем и процветал на протяжении большей части XVII века. Последний бой против бандейрантов возглавил Зумби, король-воин Пальмареса. В 1695 году Зумби погиб в бою, и его голову, насадив на пику, выставили на площади, чтобы развеять слухи о его бессмертии. Слухи, однако, оказались неистребимы: три века спустя Зумби по-прежнему самый знаменитый и любимый афро-бразильский герой, несравненный символ сопротивления ужасам рабства.

Незадолго до 1700 года бандейранты обнаружили в «никому не нужной глуши скотоводов» золото. Впервые португальские поселенцы хлынули вглубь Бразилии, и вскоре драгоценный металл сместил сахар с позиции основного источника колониальных прибылей. Река Сан-Франсиску стала скоростной магистралью для переселенцев с сахарного побережья на золотые прииски, которые назвали Минас-Жерайс – Главные Рудники. Бандейранты высмеивали вновь прибывших и их одежду в европейском стиле, называя их выскочками иэмбоабас²⁴ – пижонами²⁵. Однако по мере того, как нарастала золотая лихорадка, бандейрантов все же вытеснили. Рабовладельцы с сахарного побережья привезли африканцев для выполнения серьезной работы – добычи полезных ископаемых. Чиновники Короны начали собирать королевскую пятую. Окраина Бразилии наконец обзавелась первыми крупными поселениями – рядом с крупнейшими рудниками выросли города. В XVIII веке Вила-Рика²⁶, столица штата Минас-Жерайс, с ее роскошными церквями и двухэтажными домами, теснящимися вдоль извилистых улиц, стала самым населенным и процветающим городом Бразилии, если не всей иберийской Америки. То же самое золото финансировало религиозное искусство Алейжадинью – скульптора и архитектора, сына чернокожей рабыни. Ласковое с виду прозвище мастера означало «маленький калека»: руки Алейжадинью были изуродованы проказой. Иногда ему не удавалось даже взять инструменты, и он привязывал долото к изуродованной руке, чтобы продолжать работу. Одну за другой он украшал церкви сильными, выразительными статуями библейских персонажей. Сегодня мулат Алейжадинью признан величайшим латиноамериканским скульптором.

Открытие богатых месторождений золота и алмазов в отдаленных уголках внутренней Бразилии – опять-таки благодаря странствиям бандейрантов – положило начало заселению еще более удаленных, чем прежде, окраин: Гояса и Мату-Гросу. Обитатели фронтира Сан-Паулу начали разводить мулов на южных равнинах и продавать их на север, на рудники. Бразилия наконец начала становиться экономически цельной. Но великий бразильский золотой бум вскоре окончился: как это обычно происходит с золотой лихорадкой, лучшие залежи быстро истощились. Часть переселенцев-золотодобытчиков осталась заниматься разведением скота, но многие другие покинули Минас-Жерайс. И все же бразильская колония необратимо изменилась, поскольку золото успело переместить ее демографический и экономический центр на юг. В 1763 году столицей Бразилии вместо Салвадора стал Рио-де-Жанейро, портовый город ближе к Минас-Жерайс, а в наши дни Минас-Жерайс и Рио-де-Жанейро, бывшие окраины, считаются частью центральной Бразилии.

Конечно, «ядро и окраина» – лишь приблизительное описание, концептуальная модель, а не однозначная физическая реальность. Фактически в конце XVIII века разнообразие и распространение коренных культур Латинской Америки было уже бесконечно более сложным, чем можно было бы описать в нескольких абзацах. Тем не менее базовые принципы, такие как различие ядра и окраины, помогают понять многие перестановки.

Поздние колониальные трансформации

Осталось определить последнюю модель колониального периода: изменение общества с течением времени. После XVI века, века Первого контакта, коренное население постепенно оправилось. В новые иберийские владения прибывало все больше и больше африканских рабов. В течение XVII века в Испанской Америке и Бразилии установились основные социальные рамки, потомки завоевателей и побежденных выстроили общий modus vivendi²⁷. Контакты с Европой были ограниченными, общества Нового Света – в основном автономными, а местный политический контроль – довольно стабильным. В XVIII веке, благодаря бразильской золотой лихорадке и подобным экономическим факторам, обжитые иберийскими переселенцами территории постепенно расширились, появились новые вице-королевства. И примерно в 1750 году произошла еще одна трансформация, с которой начались проблемы испанского и португальского господства.

Трансформация началась с того, что королевские администраторы в Испании и Португалии решили ужесточить контроль над владениями в Новом Свете и добиться бо́льших доходов. Эти новшества определило восшествие на испанский престол династии Бурбонов и появление в Португалии нового, на редкость могущественного королевского министра – маркиза де Помбаля. Преобразования, таким образом, получили имя реформ Бурбонов и Помбаля. Эти реформы были направлены на рационализацию и модернизацию управления заморскими владениями, на принуждение их к бытию колониями. Потомкам завоевателей нравилось думать, что их героические предки сформировали для своих монархов богатые королевства, равные по важности и достоинству королевствам Старого Света, но реформаторы Бурбонов и Помбаля считали эту идею устаревшей. В их видении современным европейским государствам подобало иметь колонии, а колониям – служить экономическим интересам метрополий. Реформаторы избегали оскорбительного термина «колониальный» в публичном дискурсе, но между собой говорили о «колониях» Нового Света, а не о «королевствах», да и сами эти реформы были достаточно оскорбительными.

Главной заботой реформаторов было увеличение доходов от колоний. Поэтому они повысили все возможные налоги и изменили структуру колониального управления, чтобы обеспечить надежность и скорость их сбора. Обычной практикой стало создание предприятий-монополистов, контролируемых государством и контролирующих торговлю основными товарами, такими как табак или алкоголь, и даже само их производство. Самый прибыльный сектор колониальной экономики, рудники и алмазные копи, вызывал особенно пристальный интерес как в Испанской Америке, так и в Бразилии, как в плане технических улучшений, так и для пресечения контрабанды золота и серебра в попытках скрыться от налогов. Стремясь заставить колониальную экономику служить Испании и Португалии еще лучше, реформаторы заодно ужесточили ограничения на производство в Америке, например, ткани и вина. Они хотели, чтобы колонисты покупали необходимое у испанских и португальских производителей, а не конкурировали с ними. Экономическая интеграция была метрополиям чрезвычайно выгодна, и реформаторы ослабили ограничения на трансатлантическое судоходство, пока колонии торговали исключительно с Испанией и Португалией.

Ужесточившие колониальный контроль в интересах Европы реформы Бурбонов и Помбаля ожидаемо обернулись ущербом для обитателей Бразилии и Испанской Америки. Повышение налогов коснулось прежде всего тех, кто и без того редко был в состоянии платить – например, все тех же индейцев. Ограничения торговли и производства лишили людей работы, появление новых монопольных предприятий привело к росту цен. Неудивительно, что после 1750 года начались восстания новой для Америки разновидности – спровоцированные экономическими проблемами. Заметнее всего в этой ситуации страдали коренные испано-американцы и бразильский правящий класс, утратившие немалую часть привычного влияния. Реформаторы Бурбонов и Помбаля достаточно логично рассудили, что колониальные чиновники будут дорожить европейскими интересами, если сами будут европейцами, в то время как местная элита с гораздо большей вероятностью будет защищать свои собственные – местные – интересы. Поскольку испанцы и португальцы европейского происхождения считались высшими агентами имперского контроля, именно они систематически получали повышение в гражданских и церковных властных структурах. Гордые наследники завоевателей начали терять судейские и административные должности, и это, разумеется, жестоко ударило как по их гордости, так и по более прозаическим возможностям продвижения. Пострадали местные элиты и в других сферах, особенно когда реформаторы изгнали орден иезуитов как из Бразилии (1759), так и из Испанской Америки (1767). Иезуиты предлагали способным молодым людям Нового Света престижную карьеру и редкую возможность получить образование, но имели привычку сопротивляться королевской власти, а этого реформаторы стерпеть не могли.

Теперь высокомерные молодые люди из элиты упирались в стеклянный потолок, а снизу их теснила молодежь из семей поскромнее. В поздний колониальный период заметно выросла доля населения, которое не было ни белым, ни американским, ни африканским, – населения, смешанного в культурном и расовом отношении. Эти люди, продукт столетий транскультурации, стояли как бы между всеми гранями социума: занимали средние ступени социальной лестницы (выше – белые, ниже – африканцы и коренные народы), говорили на разных языках, превосходно приспосабливались к самым разным стратам и условиям и понимали, как достичь успеха в этой системе.

Транскультурация практически всегда сопровождается генетической интеграцией. Конечно, это совершенно не обязательное условие, но в истории Латинской Америки смешение культур и расовое смешение идут рука об руку.

Смешение рас может означать здесь несколько вещей. Первая из них – общий опыт и социальные взаимодействия, как правило, далеко не на равных, но все же по-человечески значимые: подмастерья разных рас работали и ели вместе, белые сельские семьи проводили жизнь – детство, будни, глубоко личные моменты – в окружении черных рабов, индейцев и свободных людей смешанной расы. С другой стороны, смешение рас означает и секс. Смешанные браки между бедными белыми, черными и коренными жителями быстро стали обычным явлением, как и партнерские отношения вне брака, но по обоюдному согласию. Сексуальные контакты между людьми разных рас и разного социального положения часто происходили и не по согласию или по согласию исключительно номинальному, например, когда «джентльмены» нанимали проституток или набрасывались на рабынь.

История Шики да Силвы – скорее исключение из правил. Шика, дочь португальца и африканки, обрела свою спорную славу близ алмазных месторождений Бразилии. Богатство алмазных рудников текло в карман королевского подрядчика. Он мог купить все, что хотел. А хотел он, чтобы Шика да Силва стала его любовницей. Она обошлась ему недешево: богатые наряды, почетное место в церкви, дюжина камеристок, парк с искусственными водопадами и даже рукотворное озеро с миниатюрным парусником – Шика всегда хотела увидеть океан. Она носила напудренный парик, к ней ходили на поклон ради благосклонного внимания ее возлюбленного – торговца алмазами, один из ее сыновей – притом не сын алмазного подрядчика – учился в европейских университетах. В истории осталось ее пренебрежительное отношение к посетителям, прибывшим непосредственно из Португалии: «Дворецкий, позаботься оморячках». Используя пренебрежительное сленговое словечко для иммигрантов, только что сошедших с корабля, Шика да Силва, бразильянка смешанной расы, осмеливалась смотреть свысока на европейских мужчин, бросая вызов кастовой системе.

Кастами, как в Индии, назывались категории, на которые иберийские Короны разделили людей ради контроля над колониальными обществами. Эта кастовая система основывалась исключительно на родословной, так что более или менее соответствовала тому, что люди сегодня называют расовой классификацией. На практике же кастовая система учитывала и другие характеристики: образование, одежду и – особенно – богатство. «Деньги обеляют» – известная фраза в Латинской Америке. Кастовая принадлежность человека отмечалась в церковных книгах при крещении. Людям низшей касты по закону запрещалось становиться священниками, посещать университет, носить шелк, владеть оружием и многое другое. Человек полностью европейского происхождения занимал в системе одну категорию, полностью африканского – другую; мы хорошо знаем эту картину по расовой сегрегации в США. Но ребенок выходцев из Европы и Африки – наполовину европеец, наполовину африканец – принадлежал к третьей категории, что вполне логично. Существовала четвертая категория для детей отцов-европейцев и индейских матерей и пятая для тех, чьи родители имели местное и африканское происхождение. Для коренных американцев существовала, конечно, отдельная категория – итого уже шесть. И это только начало!

Члены этих шести каст, несмотря на официальные запреты, продолжали заводить детей друг с другом, создавая новых «промежуточных» людей, не вписывающихся в существующие касты, и усложняя систему. За последнее столетие колониального господства количество каст выросло в геометрической прогрессии – до 16 или более, включая названные в честь животных, например Лобо²⁸ и Койот. Эти названия относятся к Мексике 1700-х, где заказывали целые серии картин, иллюстрирующих кастовую систему. Такие картины назывались, например, «Испанец и Мулатка – Мориско»: отец, мать и ребенок изображались в домашней обстановке, каждый в соответствующей одежде, с характерным цветом кожи, с предметами-маркерами «типичных» поведения и занятий. Кастовую живопись отправляли в Испанию, где имперские чиновники рассматривали ее как классификацию видов в естествознании, хотя прежде всего эти странные картины предназначались для того, чтобы хоть как-то навести порядок в неуправляемой реальности расового смешения. Около дюжины новых названий так и не вошли в обиход, и их следует рассматривать в основном как свидетельство напряженности в кастовой системе к концу XVIII века.

В эти же годы успешные люди из низших каст (например, преуспевающие погонщики мулов или ремесленники) бросали системе иной вызов. Постоянно нуждаясь в деньгах, испанская Корона позволяла таким людям покупатьграсиас аль сакар²⁹ – официальное освобождение, которое делало их юридически белыми и давало право занимать высокие и авторитетные должности. Белые, не обладавшие почти ничем, кроме кастовых привилегий, горько жаловались на продажу легальной белизны, говоря, что она подрывает всю систему. О чем на самом деле говорили эти грасиас аль сакар – так это о склонности латиноамериканцев считать расу чем-то вроде спектра, или изменчивым договорным признаком, или даже лестницей, по которой можно подняться. Семьи, конечно, могли подниматься и без юридических исключений, находя своим дочерям и сыновьям выгодных брачных партнеров: более светлых. Обратите внимание, однако, что такое продвижение «вверх» – заключение брака по цвету кожи – также по сути означало принятие кастовой системы и ее основы – превосходства белых. Можно считать таким образом, что смешение рас служит индикатором транскультурации (и культурной гегемонии) в действии.

Независимо от того, ценили его, ненавидели или терпели, смешение рас было важной частью колониальной жизни. К 1800 году люди смешанной крови составляли уже около четверти населения Латинской Америки, и именно эта «промежуточная» группа росла быстрее прочих. Как коренное большинство, так и африканское многое переняли у испанцев и португальцев, но и сами заметно повлияли на них. Жизнь вместе привела к тому, что люди разного происхождения создали общую идентичность и образовали доверительные связи. К 1800 году даже белые испанские американцы и бразильцы, тоже составлявшие примерно четверть населения, заметили, что многие их привычки и предпочтения, начиная с простого – с музыки, – отличаются от привычек их европейских кузенов, но в той или иной мере похожи на вкусы людей, в колониальной иерархии стоящих на несколько ступеней ниже. Тем не менее в 1800 году немногие колонисты придавали большое значениеамериканской идентичности.

Войны за независимость это изменят.

Течения
Колониальные восстания

В целом колониальное правление в Латинской Америке было на удивление стабильным, но и этот период, особенно ближе к концу, отмечен множеством мелких и несколькими крупными восстаниями. Некоторые из них можно назвать последствиями иберийских реформ. Другие, более поздние, стоит трактовать как признаки роста напряженности и, следовательно, стремления к независимости.

Восстание Гонсало Писарро, 1544–1549 гг. Самое важное из ранних восстаний возглавили конкистадоры Перу, когда первый вице-король привез в Перу Новые законы, ограничивающие энкомьенды (1542). Возглавил восстание Гонсало Писарро, брат перуанского конкистадора Франсиско Писарро. Его последователи опасались, что из-за Новых законов потеряют свои энкомьенды, и отреагировали предельно жестко, в 1546 году схватив и убив вице-короля. Восстание было подавлено за следующие три года. Гонсало Писарро обезглавили за измену, а новый вице-король восстановил контроль Короны над Перу.

Тупак Амару, ок. 1784–1806. Автор неизвестен

Восстания коренных народов, 1500–1800 гг. После того как прошел первый шок завоевания, коренные народы восставали действительно часто, несмотря на жестокость, с которой их наказывали за каждую попытку бунта. Особенно интересно выглядит андское движение 1560-х годов – Таки Онкой: индейцы слышали зов старых богов и испытывали неконтролируемые приступы тряски и танца, подобно европейцам в пляске Святого Витта. Однако из сотен восстаний большинство были маломасштабными и изолированными и редко угрожали испанскому или португальскому правлению в целом. Исключением было восстание пуэбло в Нью-Мексико в 1680 году: этот народ более чем на десять лет изгнал со своей земли все испанское.

Регионом постоянных восстаний был и Юкатан на другом конце Мексики. В 1761 году юкатекский майя взял себе имя Канек (легендарный вождь коренных народов) и возглавил короткое, но значительное восстание. Меньше чем через год, однако, его схватили и казнили, разорвав на части.

Восстания против реформ Бурбонов, 1740–1780-е гг. Попытка Бурбонов ужесточить королевский контроль и извлечь из колоний бо́льшую прибыль вызвала закономерное сопротивление. В 1749 году восстали против монопольного контроля производители какао в Венесуэле. В 1765–1766‐х горожане Кито в Эквадоре подняли бунт против повышения налогов. Восстание комунерос в Новой Гранаде в 1781 году также началось из-за повышения налогов и новых ограничений на выращивание табака. Такие мятежи на короткое время объединяли людей разных каст, но ровно по той же причине эти союзы распадались за несколько недель. Кроме того, восстания были нацелены на конкретные меры, связанные с реформами, а не на испанское правление как таковое. Фактически повстанцы заявляли о своей верности Короне прямо в своих лозунгах: «Да здравствует король! Смерть плохому правительству!»

Киломбу и паленке, 1500–1888 гг. Мы уже встречались с великим бразильским киломбу (убежищем беглых рабов) под названием Пальмарес. Такие же убежища возникали в испанском Карибском море, где их называли паленке (это испанское слово описывает деревянный частокол – главное, а порой и единственное укрепление таких лагерей). Восстания рабов ради мести хозяевам случались гораздо реже, но могли вспыхнуть в любой момент.

Бразильские заговоры «по-французски», 1789 и 1798 гг. Первые попытки таких заговоров показали, что французские идеи работают и в Бразилии. В нескольких городах кружки смелых и отчаянных людей начали обсуждать новую политическую философию, привнесенную из Франции и США, – свержение монархий и образование республик. Одним из таких мест был город Ору-Прету, фактическая «рудничная столица» Бразилии. Заговор практически сразу раскрыли благодаря агентам, внедренным в философские кружки, участников быстро арестовали, и большинство из них – весьма состоятельные белые – были просто сосланы. Но один армейский офицер был публично казнен – мулат по прозвищу Тирадентис, «зубодер» (как можно понять, он подрабатывал, вырывая больные зубы). Сегодня Тирадентис – величайший патриот-мученик Бразилии.

Девять лет спустя в Баие был разоблачен похожий заговор во французском стиле, названный Восстанием портных (поскольку несколько заговорщиков занимались этим ремеслом). На этот раз большая часть заговорщиков были чернокожими или мулатами, что особенно пугало белую элиту.

Восстание Тупака Амару II, 1780–1783 гг. Его считают самым крупным из колониальных восстаний; оно потрясло Анды как никакое другое и вызвало волнения по всей Испанской Америке. Метис, назвавшийся инка Тупак Амару II, заявил о своем королевском происхождении. Не имело значения, в какой мере это могло быть правдой. Важным было само имя, которое он взял в память о Тупаке Амару I – лидере инкского сопротивления 1500-х годов. Первоначально восстание призывало к союзу между белыми, рожденными уже в Америке, метисами и коренными американцами против пенинсуларов – иберийских испанцев. Однако оно быстро вышло из-под контроля и как лесной пожар понеслось через высокие плато с многочисленным аборигенным населением на юг, в Верхнее Перу (современная Боливия). Там вспыхнуло другое, более стойкое восстание, которое возглавил человек, называвший себя Тупак Катари. Это восстание унесло, возможно, около 100 000 жизней, прежде чем окончательно угасло. Конечно, оно напугало перуанскую элиту и глубоко повлияло на ее поведение в грядущих войнах за независимость.

1.Девушка(исп.). – Прим. пер.

2.Хозяйка дома(исп.). – Прим. пер.

3.Дословно: Коровья голова. –Прим. пер.

4.Sertão(исп.).

5.William Lytle Schurz, Latin America: A Descriptive Survey (New York: E. P. Dutton, 1949), 28. –Прим. авт.

6.Chinampas(исп.).

7.Guano(исп.).

8.Пер. А. В. Садикова. Хроники открытия Америки, 500 лет. М., Наследие, 1998. –Прим. пер.

9.Бухта на восточном побережье Бразилии в штате Баия, на берегах которой в наше время частично располагается столица штата, город Салвадор.

10.Судан – северная часть центральной Африки к югу от Сахары до 5° северной широты. Не путать с государством Судан.

11.Teul(науатль).

12.Dios(исп.).

13.Encomienda(исп.).

14.Cacique – аравакское слово, которое переняли испанцы в Карибском бассейне, позже применявшееся и в других местах. – Прим. авт.

15.Ацтекских мужей у Текуичпотцин было трое, однако о первом из них практически ничего не известно, видимо, поэтому автор его опускает. Всего же она пережила пятерых. What a woman!

16.Mita(исп.).

17.Lingua Geral(исп.).

18.Senhores de engenho(португ.).

19.Yerba mate(исп.).

20.Río de la Plata(исп.).

21.Gauchos(исп.).

22.Guasos(исп.).

23.Vaqueros(исп.).

24.Emboabas(язык тупи).

25.Дословно с языка тупи это переводится как «волосатые ноги» или «те, кто нападает». –Прим. пер.

26.Вила Оро («богатый город»), позже Вила Рика Оро Прето («богатый город черного золота» – местное золото, как правило, было покрыто черным налетом оксида железа) – ныне Ору-Прету, одна из главных достопримечательностей штата Минас-Жерайс. Известен как «один из трех шахтерских городков» и «город золотой лихорадки».

27.Образ жизни (лат.). –Прим. пер.

28.От lobo, «койот»(исп.).

29.Gracias al sacar, «благодарность за сделанное»(исп.). – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.