Kitobni o'qish: «Заблуждения убеждений. Услышать зов души в мире, одержимом счастьем»

James Hollis

LIVING WITH BORROWED DUST: REFLECTIONS ON LIFE, LOVE, AND OTHER GRIEVANCES

Copyright © 2025 James Hollis. Foreword © 2025 Dennis Patrick Slattery. This Translation published by exclusive license from Sounds True Inc.

© Кухарева Г. А, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Оглавление

Посвящается Джилл – любви всей моей жизни – и нашим детям: Тарин и Тиму, Джоне и Си.

С благодарностью Лиз Харрисон, Лирик Додсон, Анджеле Уикс и Анастасии Пеллушу из издательства Sounds True за их вклад в создание этой книги.

Я лишь взял эту пыль взаймы.

– Стэнли Кьюниц

Ум, который не сбит с толку, не работает. Лишь поток, встретивший преграду, начинает петь.

– Венделл Берри

Всякий свет, всякий огонь угасает, и тогда наступает кромешная тьма – если только не вспыхнет внутренний свет, высший свет самости.

– К. Г. Юнг

Запрещено использование для обучения ИИ.

Не умаляя исключительных авторских прав автора и издателя, любое использование данного издания для «обучения» систем генеративного искусственного интеллекта (ИИ), включая создание текстов, строго запрещено. Автор сохраняет за собой все права на лицензирование использования этого произведения для разработки и обучения языковых моделей машинного обучения.

Предисловие

Я читаю книги Джеймса Холлиса и слушаю его подкасты уже много лет. И каждый раз он умудряется не только удивить, но и обрадовать, а главное – научить меня чему-то важному. Его способность проникать в суть человеческой природы всегда поражает меня глубиной, но при этом его размышления звучат легко, с доброй иронией и мягким юмором. Прежде всего он – врач души.

В своей работе Холлис соединяет три дисциплины: глубинную психологию, мифологию и поэзию. Как человек, занимающийся литературоведением и глубинной психологией, я ощущаю в нем родственную душу. Он с чуткостью и уважением обращается к нашим хрупким, полным сомнений и страданий жизням, а его постоянный интерес к поиску смысла становится важнейшей чертой его взгляда на человеческое существование. Как многим известно, он сам начинал с изучения литературы, а затем услышал – и принял – призыв стать юнгианским аналитиком. Но он никогда не предавал свою первую любовь – и по сей день его тексты пронизаны поэтической мудростью.

Одна из важнейших тем, которую Холлис исследует на этих страницах, – идея о человеке как об энергоносителе, проводнике и передатчике энергии, в духе Пьера Тейяра де Шардена и Джозефа Кэмпбелла. Подобно Кэмпбеллу, он напоминает нам, что для настоящего путешествия необходима смелость – войти в самые дремучие заросли, туда, где нет ни троп, ни указателей. И только там начинается собственный, подлинный путь. Зачастую этот путь открывается через вопросы, которые Холлис предлагает задавать себе каждому из нас – вопросы, служащие делу Психе: «Чему ты служишь?» и «Кто тебя призывает?». Уклониться от этих вопросов – значит обречь себя на жизнь в плену привычных схем мышления и поведения, которые создают иллюзию безопасности, но лишают нас шанса на глубину и подлинный рост.

Еще одна сквозная тема его размышлений – природа историй, которые мы рассказываем себе о самих себе. Эти истории могут быть как путеводной нитью на пути к смыслу, так и броней, защищающей нас от этого поиска. Холлис предлагает нам задуматься о двух историях: о той, которую мы думаем, что знаем, и о той, которая знает нас. Такая двойная перспектива позволяет нам не только лучше понять смысл своей жизни, но и почувствовать, что эта жизнь сама по себе говорит с нами, если только мы готовы слушать. А его фирменные афоризмы – короткие, меткие фразы, сразу бьющие в цель, – служат своеобразными камертонными нотами, настраивающими нас на глубинный резонанс. Например: «Нет ничего более мимолетного, чем удовлетворенная потребность». Это не просто удачная фраза, это приглашение остановиться, задуматься – и, возможно, пересмотреть свою привычную историю, не один раз, а столько, сколько потребуется.

Я снова и снова возвращаюсь к важнейшей мысли, к которой Холлис подводит своих читателей, – той самой, что Юнг формулировал в своем учении: психе по своей природе мифопоэтична. А потому практика активного воображения становится одним из ключей к диалогу между сознанием и бессознательным, между эго и самостью. В этом смысле эта книга – не просто чтение, а своего рода практическое руководство. Она не терпит пассивного восприятия – она приглашает к личной работе, к переживанию ее смыслов внутри собственной жизни.

При этом на всем протяжении книги ощущается еще один пласт – мемуарный. Но это не просто воспоминания, это скорее попытка пересмотреть свою историю с новой точки – из реальности старости, из опыта совместной жизни с Джилл в доме престарелых, из непосредственного соприкосновения со старением как процессом. Это не просто ретроспектива, а скорее образное припоминание себя – возможность увидеть свою жизнь как долгий, трудный, но глубокий процесс. И с этой точки зрения Холлис напоминает нам одну из своих любимых истин: «Все это совсем не о том, о чем кажется».

И наконец, подлинность. Это одно из ключевых слов в лексиконе Холлиса, то самое качество, без которого невозможны ни внутренний рост, ни возвращение к себе. Подлинность – это то, что позволяет восстановить и собрать воедино потерянные части себя, затерявшиеся в матрице современности, одержимой горизонтальной суетой за счет вертикальной глубины, где питается и обновляется Психе. Эта подлинность вырастает из отношения к жизни, которое Холлис предлагает всем своим читателям: «Я – не то, что со мной случилось. Я – то, кем я решил стать». Такой взгляд позволяет выйти за пределы чисто исторического самопонимания, не отрекаясь от прошлого, но открывая благодарный взгляд в будущее.

Как же точно Холлис выбрал для названия строки из завершающих строк стихотворения «Проходя мимо» Стэнли Кьюница, написанного, когда тому было семьдесят девять. В этих словах – освобождающая и в высшей степени универсальная истина о временности жизни, и именно поэтому каждое ее мгновение так ценно. Джеймс Холлис жил и учил, глядя на мир через эту призму – как врач души и проводник, – чтобы и другие могли сделать эту истину своим внутренним ориентиром, тем огнем, который освещает наш путь сквозь тьму и свет.

Деннис Патрик Слэттери, доктор философии, заслуженный профессор кафедры мифологических исследований в Pacifica Graduate Institute. Среди его последних книг – «Путь мифа: тонкая мудрость историй» и «Вымыслы наших убеждений: эссе о культурном воображении».

Сайт автора: dennispatrickslattery.com.

Введение
Жизнь, взятая взаймы у праха

Непостоянство – единственное обещание, которое дает нам жизнь, И оно исполняется с безжалостной точностью.

– Дженнифер Веллвуд

За последние пять лет мне провели плановые операции по замене коленного и тазобедренного суставов, внеплановое лечение рака, включавшее операцию, лучевую терапию и химиотерапию, хирургическое вмешательство по поводу тромбоза глубоких вен, а также две сложные операции на позвоночнике – мои позвонки треснули, возможно, в результате лечения рака. Теперь моя тазовая кость соединена с позвоночником металлическими болтами. Последние годы были наполнены болью и чередой медицинских процедур. И все же, покидая больницу, я продолжал работать психоаналитиком. Из-за неопределенности медицинского прогноза мы с женой недавно переехали в дом престарелых. Но, несмотря на все это, мои мысли чаще были заняты не хрупкостью тела, а работой с аналитической психологией. Меня самого удивило, что мое сознание было погружено в нее больше, чем в мое собственное здоровье. Единственный вывод, к которому я прихожу: труды Карла Юнга и аналитическая психология продолжают питать, направлять и оживлять – по крайней мере, мою душу. Если бы это было не так, я, вероятно, собирал бы марки, вязал бы салфетки или уже давно был бы мертв.

Хотя это направление всегда оставалось на периферии современных психологических школ, меня никогда не тревожило, что аналитически ориентированных терапевтов так мало. Если мы следуем своему пути и помогаем пациентам – эта глубокая работа становится противовесом общепринятому подходу, в котором главным считается просто устранение симптомов. Но я убежден: за большинством психических расстройств стоит именно вопрос смысла. Когда человек теряет связь со своей душой, это порождает страдание, которое неизбежно разливается по миру: в отношениях, в судьбах детей, в ткани самой жизни.

Как указывал Юнг, невроз – это страдание, которое еще не обрело смысл. Он, конечно, не отрицает страдания, но напоминает: осознание смысла наших непростых путей помогает пережить тяжелые времена.

Юнгианская модель требует от человека многого, но и награда велика. Как я говорил своим пациентам, наша работа – не в том, чтобы «вылечить» вас, ведь вы не болезнь. Это – призыв к более глубокому диалогу, который сделает вашу жизнь интереснее и, возможно, приведет вас в духовные пространства, куда вы не планировали заглянуть, но каждое из них придаст вашему жизненному пути более насыщенный, глубокий тон.

Оглядываясь на начало своей карьеры, когда я был профессором гуманитарных наук, я начал преподавать Юнга, потому что считал его понимание природы символов проницательным. Когда психе «одарила» меня депрессией середины жизни и я впервые оказался на приеме у аналитика, что-то внутри меня вдруг поняло: все, что я знал о концепциях Юнга, было до обидного поверхностным. Пока эти идеи не воплотились в плоть, пока они не стали способом размышлять о жизни такой, какой она есть на самом деле, они оставались всего лишь тем, что Альфред Норт Уайтхед назвал «бескровным танцем категорий».

В рамках своей подготовки я три года работал на полставки в государственной психиатрической больнице. Меня закрепили за закрытым отделением, и мне велели всегда носить галстук, чтобы вечером охрана могла отличить меня от пациентов и выпустить из корпуса. Масштаб человеческих страданий, с которыми я там столкнулся, просочился во все слои моей собственной жизни. С детства, имея за плечами свои болезни, я жил в странной смеси восхищения и страха перед больницами. Старший врач, к которому меня прикрепили, однажды привел меня на вскрытие. Несколько дней после этого я не мог выбросить из головы это вздувшееся тело – и постепенно до меня дошло, что моя собственная психе каким-то образом разыграла это возвращение: снова привела меня туда, откуда я ускользнул в юности.

Когда я поделился этим с аналитиком в Цюрихе, он коротко заметил: «Когда справишься со своими страхами, страхи других людей перестанут пугать».

Вскоре после этого я помогал врачу зашивать лицо мужчине, которому в голову запустили стул. И я не мог не восхититься мудростью и автономностью психе, которая столь тонко, почти незаметно вернула меня в тот мир, откуда я некогда сбежал, выбрав заманчивое убежище ума. Как бы странно это ни звучало, моя психе искала исцеления, возвращая меня к месту травмы. Теперь я был достаточно взрослым, чтобы встретиться с этим напрямую и найти смысл там, где детское сознание могло найти только ужас. Мы знаем, что страх – это нормально. Но жизнь под властью страха – совсем другое. Сегодня я вижу ту стажировку как мое самое личное посвящение в целительные намерения психе.

Как и многие, кто проходил анализ, я учился прислушиваться к миру снов, к активному воображению и начинал задавать себе вопросы: «Какому внутреннему стремлению это служит?» Вопрос кажется простым, но именно с него начинается путь к глубинному исследованию. Проблема с бессознательным в том, что оно остается бессознательным.

Недавно, находясь в больнице, я услышал от медсестры вопрос о том, чем я занимаюсь. «Чем это отличается от обычной психологии?» – спросила она. «Ну, хотя бы тем, что мы пытаемся наладить диалог с бессознательным».

Она задумалась, а потом сказала: «Поняла. Вы работаете с людьми в коме». Чем больше я размышлял над ее словами, тем больше понимал, насколько они точны: ведь большую часть времени мы и сами находимся в измененном состоянии сознания. То есть нами движут страхи, мы отвечаем на вызовы жизни привычными, рефлекторными реакциями и, в большинстве случаев, не осознаем огромных психодрам, разыгрывающихся в глубинах нашей психики.

Среди всего этого шума мы интуитивно ощущаем, что у нас есть психе – нечто глубинное, знающее нас лучше, чем мы сами, нечто, что остается с нами на протяжении всего этого тернистого пути.

Последние полвека я посвятил тому, чтобы доносить идеи, установки и практики аналитической психологии до как можно большего числа людей – через преподавание, книги и работу в кабинете. Это сложно назвать просто работой – скорее это то, что принято называть «призванием». Если я нахожу в этом благо для себя, почему бы не поделиться им с другими? И я снова и снова вижу: многие люди испытывают глубокую жажду жизни психе и готовы пройти сквозь огонь перемен, чтобы открыть себя чему-то новому. Пусть популярная культура и предлагает бесконечный выбор развлечений, отвлекающих от жизни психе, есть немало тех, кто понимает: во всем этом блеске, эффектности и шуме недостает чего-то по-настоящему важного. За всей этой суетой, под гладкой поверхностью повседневности, в глубине, в психе каждого из нас что-то зовет, что-то звучит в напряженном ожидании. Пусть мы порой глушим этот призыв или просто не можем на него откликнуться, психе продолжает просить нас обратить на нее внимание. Эти призывы заявляют о себе через наши недомогания, сны и мучительные часы бессонницы.

В последующих главах я рассматриваю и подвергаю критике нашу одержимость поиском ответов во внешнем мире – например, стремление найти «рецепт счастья». Но даже тогда что-то внутри нас знает лучше и отказывается подчиняться. Я же хочу выделить на этих страницах инструменты, которые помогут нам вести более глубокий диалог с собственной душой. Исследуя, как коллективная культура влияет на нас – поддерживает ли наш путь или, что вероятнее, заглушает призыв души еще большим шумом, – мы можем начать расти, каждый в своем, но временами пересекающемся путешествии.

Среди всего этого шума мы, глубоко внутри, интуитивно знаем: у нас есть душа – нечто глубокое, знающее нас лучше, чем мы сами, сопровождающее нас в этом непростом пути и дарующее порой передышку, утешение и мудрое руководство в нашей жизни. Потеряв связь с этим внутренним источником, мы становимся заложниками множества адаптивных стратегий, которых требовало от нас детство и которые мы усвоили, – среди них подчинение, эмоциональное онемение и внешний шум, заглушающий внутренний голос.

Пусть эта книга станет для вас спутником, призывом, проводником и напоминанием о том, что мы носим в себе то, что так отчаянно ищем в этом безумном мире. Пусть она напомнит вам о том, что в детстве вы знали интуитивно, но забыли или отложили в сторону, когда мир со своими требованиями, призывами и вмешательством взял верх. Пусть эта книга станет другом, который готов идти рядом, пока ваша жизнь идет своим чередом. Пусть она вновь соединит вас с мудростью, которую почитали наши далекие предки. И пусть она дарует вам обновленную цель, осмысленность и самоуважение на этом таинственном пути, который мы называем жизнью.

Джеймс Холлис 2024 г.

Глава 1
Счастье. Найди то, что любишь, и позволь этому поглотить тебя

Наша задача в жизни – не в том, чтобы преуспеть, а в том, чтобы раз за разом терпеть неудачу с легким сердцем.

– Роберт Льюис Стивенсон

В стихотворении Джека Гилберта «Защитительная речь» рассказчик смотрит на мир, наполненный горем, насилием, голодом и одиночеством, – мир, в котором даже в самые мрачные часы есть передышка, всплески смеха, мгновения свободы человеческого духа¹. Рассказчик говорит, что среди множества бед нам нужно осмелиться испытать радость, даже счастье, которое может вспыхнуть посреди «беспощадной топки мира». Гилберт завершает стихотворение призывом помнить те случайные светлые мгновения среди страданий, которые столь же реальны, столь же значимы, столь же определяющи на нашем пути, как и страдание. Даже в «беспощадной топке мира» есть место радости.

Эти строки написаны тем, кто понимает: если мы не ухватим этот момент передышки, утешения и обновления, он уже не повторится. Эта «жалкая щепотка глины, – как заметил шекспировский Ричард II, – что служит оболочкою костям»², действительно взята взаймы, и чем дольше мы живем, тем очевиднее становится, что наш кредитор хочет, чтобы мы вернули долг. На время этой краткосрочной ссуды, которую мы называем жизнью, нам велят быть счастливыми. Я, например, искренне старался достичь счастья и порой даже был охвачен им, но счастье не кажется мне настоящим смыслом или целью жизни. Поэтому мне приятно находиться в этом воображаемом пространстве вместе с вами и размышлять о неуловимом и мимолетном состоянии, которое мы называем «счастьем».

Как же эти две вещи могут быть истинны одновременно? Мы живем в «беспощадной топке мира», и в то же время нам велят быть счастливыми. Как сказала мне медсестра перед одной из недавних болезненных процедур: «Сейчас вспомните какой-нибудь счастливый момент». Я учтиво ответил: «Это и есть счастливый момент», – стараясь учитывать ее добрые намерения, я остался верен своему потрепанному, но реалистичному взгляду на мир. Мой ответ значил, что, испытывая боль, я при этом не забываю и о тех светлых часах, которые иногда дарит нам жизнь. И точно так же в моменты света я не забываю, что в это время кто-то где-то страдает.

Один из персонажей Сэмюэля Беккета, ожидая человека, который так и не приходит, замечает, что количество слез в мире остается неизменным: чтобы кто-то мог смеяться в одном месте, кто-то должен плакать в другом. Эта мысль может вас огорчить, но это чисто юнгианский вызов – удерживать напряжение противоположностей и признавать правду обеих сторон. Любая точка зрения, любая практика, которая защищает одну ценность за счет другой, в конечном итоге приводит к печальным последствиям.

Так что же это за вещь – счастье? Является ли счастье чем-то онтологическим? То есть существует ли оно само по себе в какой-то узнаваемой форме? Если у него есть какая-то онтическая форма, то можно ли назвать ее именем существительным? А если это существительное, то как оно выглядит? Прячется ли оно где-нибудь, например, в Южной Дакоте, и если мы достаточно сообразительны, сможем ли мы это выяснить и просто переехать туда? Мы, конечно, тратим немало времени, воображая, что счастье ждет нас в новом автомобиле, новом доме, новом партнере. Можно ли когда-нибудь найти беспроигрышный путь к счастью? И стоит ли вообще пытаться? Однажды писатель Гюстав Флобер пришел к следующему выводу: «Быть глупцом, эгоистом и иметь хорошее здоровье – вот три необходимых условия для счастья; но если у тебя нет первого, все пропало»³.

Последнее, чего бы мне хотелось, – чтобы меня запомнили как человека, выступающего против счастья, так что мне лучше объясниться. Я искренне желаю счастья вам, себе, своим детям и всем детям, что ходят по этой планете. Но я научился не затаивать дыхание в ожидании, что я, они – мы однажды доберемся до некоего устойчивого состояния под названием «счастье» и будем в нем пребывать, пока занавес не опустится в последней сцене той фальшивой мелодрамы, которую мы разыгрываем на сцене истории уже не первое бурное столетие.

Некоторые люди несчастны уже оттого, что не могут быть довольны жизнью постоянно. Часто те, кто пользуется социальными сетями, видят, какими радостными кажутся другие, и в сравнении с ними начинают чувствовать себя несчастными, наблюдая, как их друзья наслаждаются жизнью – с чудесными детьми и яркими моментами единения. Немногие выкладывают в интернет другую сторону своей истории, и поэтому нам кажется, что они преуспели в этой игре под названием «счастье», а мы – нет.

Позвольте мне показать вам фотографию одного малыша, который кажется вполне счастливым⁴. Этот ребенок улыбается, выглядит абсолютно довольным и умиротворенным. Разве он не блаженствует? Разве не находится он на вершине счастья? Он спокоен и даже не подозревает, что на него надвигается – словно поезд, вышедший из Ньюарка в 06.45 и несущийся со скоростью 86,4 мили в час, – череда неприятностей. Поскольку он еще не посещал уроки математики, которые помогли бы вычислить, когда именно этот поезд прибудет к его двери, мы позволим ему оставаться беспечным как стрекоза. Но, насколько нам известно, стрекозы не отличаются особо высоким уровнем сознания. Именно сознание и наша способность воображать разные версии реальности делают наши тревожные часы такими мучительными. В стихотворении Флер Эдкок «Вещи» рассказчица просыпается среди ночи и оказывается окруженной всеми «вещами», которые вызывают у нее беспокойство. Но сколько бы она ни пыталась отогнать гнетущие мысли, порождающие вину, тревогу и страх, все, что ее беспокоит, собирается у ее постели, сгущается и становится все тяжелее и тяжелее⁵. Узнаете в этом описании тени, которые так любят приходить в призрачные часы предрассветной тишины?

Но как часто мы задаем себе вопрос: а должны ли мы быть счастливы? Если мне предназначено быть счастливым, но я не счастлив – значит ли это, что со мной что-то не так? Для большинства живых существ счастье не кажется чем-то значимым. Им достаточно найти место для сна, защиту от хищников и пищу, чтобы утолить инстинктивные потребности. Но человек остается пленником своей растерянности, тревоги и замешательства перед всей этой жизненной неразберихой.

Когда я учился в Швейцарии, мне удалось снять комнату у адвоката и использовать ее как кабинет, пока тот был на работе. Однажды он вернулся раньше и застал плачущего пациента. Позже он спросил меня, зачем мне вообще проводить время с теми, кто плачет. Я не стал рассказывать ему, как во время интернатуры в психиатрической больнице меня пригласили на вскрытие. Это не доставило мне удовольствия, но мне было интересно узнать больше о том, как устроено тело и как проводится аутопсия. Кажется, я все же сказал ему, что я был рад и польщен оказанной мне честью – присутствовать при чужих страданиях, но, думаю, он этого не понял, и поэтому наш разговор намеренно скатился в пустую болтовню.

Моя мысль в том, что, возможно, жизнь лишена смысла, но мы – существа, жаждущие смысла, движимые стремлением понять ее. А когда это оказывается невозможным, мы хотя бы пытаемся выстроить с жизнью осмысленные отношения. Мы знаем из архетипической психологии, из глубинного опыта первобытных религиозных переживаний, из квантовой физики и из взгляда художника на мир, что в своей основе все есть энергия. Материя – это всего лишь временная форма, в которую эта энергия складывается. (Как говорил Пьер Тейяр де Шарден, материя – это дух, замедлившийся настолько, что его можно увидеть.) Очевидно, религиозный символ или молитва, произведение искусства или любая выразительная практика способны воздействовать на психе, перенаправляя застрявшую, омертвевшую или отщепленную энергию. Смысл делает жизнь выносимой – это и есть тот дар, который дает нам возможность быть здесь, в этой «беспощадной топке мира». Как однажды заметил жизнерадостный филолог из Базеля, Фридрих Ницше, тот, у кого есть «зачем», выдержит любое «как».

Но, по-видимому, концепция счастья обладает высокой рыночной ценностью. Никогда не увидишь мрачную семью, уезжающую на новой «Тойоте». Во время рекламных пауз телевикторины можно узнать обо всех новых страшных болезнях, поджидающих стариков, и о чудесно названных препаратах, дозировка которых точно рассчитана для излечения, но заодно предполагает целый список побочных эффектов, прочитываемых диктором со скоростью скорострельного пулемета. А еще у нас есть позитивная психология, призванная пропагандировать правильное мышление и правильное поведение. Появление этого модного подхода к жизни особенно характерно для американского менталитета. Американская установка «Я могу» в сочетании с целеустремленными, энергичными усилиями якобы приносит счастье и чувство благополучия. Однако брат наш Иов, живший две с половиной тысячи лет назад, был первым позитивным психологом, который полагал, что правильные мысли и правильные поступки ведут к изобилию и процветанию. (Не буду напоминать, что с ним случилось.)

Один из самых популярных курсов в одном из престижных университетов США – «Наука о счастье», который ведет доктор Лори Сантос; курс «раскрывает заблуждения о счастье, раздражающих особенностях нашего ума, которые заставляют нас думать так, как мы думаем, а также исследования, способные помочь нам изменить это» Студенту предлагается внедрять новые модели поведения и ожидать новых результатов. Неудивительно, что этот курс так популярен среди несчастных студентов, которые убеждены, что могут не только решить конкретную проблему, но и исправить все проблемы общества.

Возможно, утопическое представление о построении жизни, наполненной счастьем, было бы не только возможным, но и желательным для всех нас – если бы вселенная только захотела сотрудничать. Если бы правильные установки и практики могли предотвратить метастатическое распространение опухоли, если бы тот болт на американских горках был замечен до того, как вагончик соскользнул с рельсов, если бы ребенка, выбежавшего на дорогу, кто-то позвал домой, где он был бы в безопасности… Но страдание приходит ко всем. Возможно, говоря о «раздражающих особенностях ума», профессор Сантос интуитивно улавливает присутствие тех мучительных комплексов, которые мы все приобретаем на своем пути. И да, их можно и нужно подвергать сомнению, чтобы не оказаться в ловушке страдания. Каждый комплекс – это защита восприятия, фрактальное мировоззрение, сформированное под давлением обстоятельств в момент их возникновения. Различные силы формируют в нас разные центры смыслов, но у всех нас есть назначенные встречи с разочарованием, предательством, горем и утратой.

Многое из того, что мы называем «счастьем», зависит от контекста. Думали ли зрители гладиаторских боев о жизни тех, кто приносился в жертву перед их глазами, или же они просто открывали коробку с попкорном и наслаждались зрелищем? (А мы, когда смотрим турниры НФЛ, действительно помним о том, что молодые тела футболистов ломаются ради нашего развлечения? Я – да.) Для человека, умирающего от жажды, глоток воды – это мгновенное счастье.

Рассмотрим такую историю. Человек ползет по пустыне. Наконец он наталкивается на лоток с галстуками. «Зачем мне галстук?» – насмешливо бросает он продавцу. Наконец, на последнем издыхании, он взбирается на бархан и видит перед собой богатый, пышный зеленый оазис с фонтанами воды, бьющими отовсюду. Собрав последние силы, он бросается к входу, но охранник его останавливает: «Прошу прощения, сэр, но без галстука вас сюда не пустят».

Считаем ли мы отсутствие страдания «счастьем»? Являются ли различные способы заглушить внутренний разлад – наркотики, алкоголь, материализм – попыткой справиться с этой проблемой через отвлечение? Должен ли вопрос о «счастье» быть отложен до загробной жизни, которая в лучшем случае окажется просто другой, но не изменит убогость этой? Какие формы отрицания, исполнения желаний или моральной опустошенности необходимы, чтобы пережить счастливый час в таком мире, как наш? И правда ли, что во время этого «часа» мы становимся счастливыми, или просто теряем чувствительность к невыносимой напряженности нашего мира? Чтобы человек мог жить в продолжительном состоянии счастья, кажется, необходима способность к отрицанию, вытеснению и привычка отворачиваться в другую сторону. Такая жизнь скорее будет бегством, нежели подлинным существованием, где поверхностное вытесняет глубину, в которой обитает подлинность. Это постоянное желание испытать подъем без спуска, достичь вершины без инициации погружения в глубину.

Больше всего страдания приносит нам вопрос, который Юнг предлагал каждому задать себе: «На что ты опираешься, когда опереться не на что?»

Как упоминалось во введении, за последние два года я провел в больницах и реабилитационных клиниках примерно столько же времени, сколько за их пределами. У меня было немало возможностей поразмышлять над поздним определением, данным Юнгом термину «Бог». Когда его попросили уточнить и разъяснить случайное замечание в знаменитом интервью Би-Би-Си 1959 года, где он сказал, что не «верит» в Бога, а «знает» его, Юнг пояснил (и тут я перефразирую): «Я называю Богом то, что яростно врывается в мою жизнь и изменяет мои сознательные намерения – во благо или во зло». Проходя лечение от двух видов рака по очень агрессивному протоколу, а затем столкнувшись с переломами костей позвоночника, приведшими к рискованным операциям, я проводил – и провожу – немало времени в боли и размышлениях. Я находил это еретическое определение Юнга одновременно провокационным и полезным, потому что оно требует от эго пересмотреть свои представления о мире, свою повестку и ожидания. Вместо того чтобы, как вначале, спрашивать себя: «Как быстро я смогу вернуть прежнюю жизнь – полную путешествий и встреч с интересными людьми по всему миру?» – меня вынудили задать другой вопрос: «Что я могу сделать с теми ограниченными возможностями, которые у меня остались, чтобы служить ценностям, которые я по-прежнему считаю высшими, сохранять равноправные отношения в браке и жить с неопределенным прогнозом, зная, что в любой момент меня может поразить парализующий или смертельный удар?» Уравновесь это с буддийским пониманием: страдание возникает из нашего сопротивления реальности, которое усугубляется нашей привязанностью к желаниям и фантазиям о том, каким должен быть мир, вместо того чтобы принимать его таким, каков он есть. Чем отчаяннее мы цепляемся за эти фантазии, тем неуловимее становится счастье.

Я благословлен тем, что у меня есть заботливая и преданная спутница – моя жена Джилл, и ее поддержка сыграла огромную роль в моей стойкости и выздоровлении. Но путь был нелегким, и я выразил его в этой поэме, написанной после последней операции.

 

Дама с лампой

Когда-то я так боялся врачей, что решил сам стать врачом —
думая, что так открою тайны,
которые помогут мне противостоять этому страху.
Не ведая того, я старался всеми силами
отгородиться от этого отвратительного королевства боли,
от ненасытного тела, которое высасывает душу.
В середине жизни я ушел из академии
и заново учился, чтобы стать психоаналитиком.
Когда я работал в психиатрической больнице,
мой наставник, седой ветеран прошлых войн, сказал:
«Пойдем со мной, Холлис, у меня есть пациент, с которым ты сработаешься».
Мы вошли в комнату, полную наблюдателей.
На столе перед нами лежала «Герника» —
или так мне сначала показалось.
Я медленно сложил разрозненные органы,
пока из них не проявился силуэт женщины.
Шутка старого сержанта теперь стала очевидной.
То, от чего я бежал, теперь смотрело сквозь меня.
Как сказал Юнг, все, что мы отвергаем внутри,
возвращается к нам снаружи – и мы называем это судьбой.
И вот теперь, спустя десятилетия,
я снова вернулся из больницы.
Покрытый шрамами от операций,
обожженный лучами,
гремящий протезами, сделанными на каких-то заводах,
я мечтаю лишь об одном – о передышке.
Я не хотел оставлять Джилл одну,
поэтому я снова вернулся домой – до следующего раза.
И все это время ее лицо звало меня
сквозь туманные, окутанные саваном воды —
обратно в этот ошеломительно невежественный мир,
где дубинки и скальпели исправно совершают
свою ежедневную службу.
 

Больше всего страданий приносит вопрос, который Юнг предлагал каждому из нас обдумать: «Что станет твоей опорой, когда не на что опереться?» Какой удивительный, эвристический вопрос! Он останется с нами на всю оставшуюся жизнь, потому что рано или поздно нас неизбежно отбросит обратно к самим себе. Хотя я бесконечно благодарен современной медицине и любящей поддержке друзей и семьи, есть много темных часов, когда мы остаемся абсолютно одни и вынуждены столкнуться с предельно радикальным вопросом, который жизнь ставит перед нами: «Как ты будешь жить, когда потеряешь возможность контролировать свою жизнь?»

Главный побочный эффект нашего социального воспитания и тысяч неизбежных детских адаптаций к миру, которым ребенок не может управлять, – это постепенная эрозия нашей инстинктивной ориентации, той внутренней силы, которая подсказывает нам, что для нас правильно, и дает нам силы выдерживать страдания и поражения.

Пару лет назад, во время Zoom-конференции с ведущим из Лондона, меня спросили, с кем из исторических личностей я больше всего хотел бы поговорить. Так как я вырос в Спрингфилде, штат Иллинойс, то подумал прежде всего об Аврааме Линкольне. Вторая мысль была о бейсболисте Лу Гериге, которого я боготворил в детстве, не зная тогда ничего о болезни Лу Герига – боковом амиотрофическом склерозе. Но потом я подумал: большинство из нас без колебаний воспользовались бы шансом вернуться в прошлое и поговорить с самими собой в десять лет. Теперь мы знаем, что этому ребенку было нужно больше всего: пример для подражания, наставничество, руководство и признание его ценности – и, самое главное, разрешение чувствовать то, что он действительно чувствует, и поддержка в том, чтобы осмелиться выразить то, что поднимается в нем изнутри. Ему нужно услышать, что сама природа уже наделила его всем необходимым, чтобы пройти через испытания жизни, и что если он будет доверять себе, он пройдет через эти конфликты и окажется по ту сторону. Ему нужно знать, что страхи нормальны и естественны, но, несмотря на это, он может жить полной жизнью, насколько это возможно, даже перед лицом страха. Он должен понять, что этот Другой внутри – и есть его подлинное Я и что его жизненная задача – чтить эту драгоценную душу и осмелиться следовать ее зову, несмотря на беспощадную топку этого мира.

Время от времени ты можешь делиться этим ребенком с другими, но главным образом тебе предстоит самому начать с ним разговор, который продлится всю жизнь, и создать для него пути, через которые он сможет исследовать и выражать стремление своей души к радости, творчеству, бурной и многогранной полноте бытия. И более того – взрослый должен помнить, что среди леса ошеломляющих выборов и наполненных напряжением потерь интуитивное знание этого ребенка – тот самый искомый компас, который укажет истинный Север даже в самые темные и холодные часы.

Когда мы рискуем отправиться в дорогу, внутри нас что-то поднимается, чтобы поддержать и направить, – некое глубинное знание пути, даже когда мы более всего потеряны. Если не сделать этот первый шаг в неизвестность, что-то внутри нас никогда не родится в этом мире. Если человек привязан только к тому, что уже знакомо, это возможное новое останется в темноте навсегда, а его потомки однажды вынуждены будут разобрать этот темный шкаф за него.

К каждому из нас этот зов приходит с каждым рассветом и ждет нашего решения. Как кратко выразил это наш брат Гамлет: «Быть или не быть – вот в чем вопрос». Никто не может избежать этого вопроса или уклониться от ответа на него, не потеряв что-то внутри себя. Маленький осколок мозаики жизни, который нам было доверено привнести сюда, останется скрытым, и целое навсегда обеднеет из-за робости нашего духа.

Но где же, спросите вы, наше драгоценное «счастье» во всем этом? Разве мы не замечаем, что наша нервозная озабоченность счастьем уже вписалась в более широкую дискуссию? Вопрос о счастье справедлив и не исчезнет, но он претерпевает переосмысление.

Доверие к внутреннему голосу неизбежно приводит человека к конфликту с миром, начиная с семьи, в которой он вырос. Никто не избавлен от этого конфликта, потому что конфликт лежит в самой основе жизни. Что-то в бессознательном всегда стремится к осознанному выражению и определенно не желает, чтобы его игнорировали всю жизнь.

Этот голос – голос психе. Конечно, у шумных и гнетущих комплексов тоже есть свои голоса, но существует более глубокий голос, который возвышается над ними. Один из комплексов кричит: «Безопасность любой ценой!» – но не понимает, что цена этой безопасности – не услышанный и оставленный без ответа более великий призыв. Мы просто не явились, когда нас позвала жизнь. Другой голос кричит: «Попытайся вписаться!» – не осознавая, что эта соблазнительная потребность подрывает выражение души, превращая «хорошее» во врага «лучшего». Третий голос жалуется: «Но мне будет так одиноко», – не зная тогда, а может быть, и никогда не узнав, что, если у человека есть живой диалог с душой, он никогда не бывает один. Всегда присутствует нечто самодостаточное, полное смысла, что дает ответ на вопрос: «Что остается нашей опорой, когда не на что опереться?»

Я не думаю, что мы здесь для того, чтобы следовать за своим блаженством, за нашими инфантильными желаниями, за нашими нарциссическими иллюзиями внутренней цельности, – или чтобы кто-то заботился о нас. Нам достается лишь малая часть этого, если достается вообще, и реальная жизнь требует от нас чего-то большего. Возможно, будет точнее сказать «следуй за своей страстью», но не забывай, что слово «страсть» происходит от латинского passio, что означает «страдать». Даже моменты величайших достижений неизбежно приходят со страданием как непременным спутником. Что или кто наполняет твой путь смыслом настолько, что ты готов служить ему, выполняя любые требования? Вероятно, мы можем сделать вывод, что цель жизни – не в том, чтобы быть успешным или счастливым, а в том, чтобы распознать то, что достойно нашего служения, и служить ему. Так мы движемся сквозь жизнь, исследуя светлые луга радости и беззаботности, уравновешенные вынужденными странствиями по саваннам страдания. Этот голос, голос души, ежедневно говорит с нами – тихо. Если мы будем игнорировать его достаточно долго, он загремит в наших ушах раскатами грома. А если и тогда мы его не услышим, он ворвется в наш дом, и мы назовем его судьбой, не осознавая, что это лишь сумма наших бессознательных выборов, сложившихся в поток последствий.

В конце концов, жизнь ожидает, что мы отдадим ей себя без остатка. Когда-то «желание» означало звезду, что вела мореплавателя через штормовые моря. Желание – это то, что втягивает нас в неприятности, а неприятности – это место, где душа проявляется сильнее всего. Если мы хотим прожить жизнь полноценно, целью должно стать не счастье, а полное погружение в то, что мы полюбили. Счастье как цель слишком мало для полноты существования, хотя оно иногда возникает на периферии самых трудных испытаний.

Голос говорит нам каждый день: «Встань. Соберись. Сделай шаг в мир еще раз. Тебя снова собьет с ног жизнь, но именно сюда ведет твой путь. Душа и мир ждут тебя – ждут смелым, готовым снова принять вызов дня». Греческий писатель Никос Казандзакис однажды написал о своей молитве к Богу, сказав: «Моя молитва – это рапорт солдата своему генералу: вот что я сделал сегодня, вот как я сражался, чтобы удержать фронт на своем участке, вот с какими препятствиями я столкнулся, вот как я планирую сражаться завтра»⁶.

Душа служит тому, что невидимо, а иногда даже становится созидательницей институтов, формирующих коллективную волю, – чтобы мы могли узнать это невидимое и услышать его требования. (Как замечал Юнг, «размышление о смысле Кельнского собора – это не рассуждение о минералогии».) Если ты рискнешь достаточно, душа благословит тебя тем, что убьет тебя, – но не забудь поблагодарить ее. Она привела тебя в этот мир, она вдохнула жизнь, она отправила тебя в это путешествие.

Если порой ты лежишь сломленный и раздавленный – неважно. Она зовет тебя и будет звать всегда. Доверься тому голосу в темном лесу – он продолжит звать и каждый день оставлять в лесу хлебные крошки, чтобы ты мог идти за ним. В конце концов, она убьет тебя. Но именно она дала тебе лучшее в твоей жизни. Так что встань, найди то, что любишь, – и позволь этому поглотить тебя целиком. И тогда, время от времени, ты, к своему удивлению, будешь понимать, что счастлив… пусть и ненадолго.

Глава 2
Мета. За пределами, после, через, до

Когда Facebook⁷ оказался под огнем общественной и законодательной критики, он превратился в Meta. Ничто так не напоминает прыжок со старого, терпящего бедствие корабля на новый, только что спущенный на воду. Meta – греческое слово, означающее «после, за пределами, среди, позади», и оно встречается в таких словах, как метафизика, метаболизм, метафора и так далее. В буквальном смысле «метафора» означает «перенос», то есть значение переносится от A к B. Фраза «Я просто загнанная лошадь», произнесенная после напряженного дня, вполне понятна, даже если человек никогда не видел лошадь после тяжелого забега. А вот метафора «Мы – веки побежденных пещер», использованная Алленом Тейтом в стихотворении «Смысл смерти. Речь после ужина», передает, пусть и несколько туманно, что доступное нам знание об одном мире – это мост в другой, непознаваемый мир, позволяющий подсветить то, что иначе осталось бы недоступным.

Точно так же Facebook⁸ больше не обязан выдерживать пристальный контроль регуляторов и, если можно так выразиться, удобно трансформируется в нечто совершенно иное.

При работе с клиентами в психоаналитической практике неизбежно сталкиваешься с теми или иными формами сопротивления. На более явном уровне люди иногда просто избегают тем, которые для них являются «острыми» или приводят к нежелательным последствиям.

Еще чаще клиент выражает разочарование собой из-за того, что вновь и вновь повторяет деструктивные модели поведения, которые в первую очередь и привели его в терапию. И хотя верно, что мы можем и должны нести ответственность за изменения или за их отсутствие, а также за последствия того и другого, важно помнить, что под верхним облачением поведения лежит более архаичная история, которую можно назвать метаисторией или метакомплексом. Осознаем мы ее или нет, ее влияние очевидно, настойчиво и разрушительно.

Но прежде чем двигаться дальше, стоит сказать пару слов о комплексах. Из всех вкладов Юнга в понимание работы психе, возможно, самым практически полезным остается его концепция комплекса. Если кратко, комплекс – это заряженный опыт, который, будучи активированным, способен захватывать эго-состояние и воспроизводить свой исторический «сценарий». Хотя сам термин впервые ввел берлинский психиатр Теодор Циен в 1898 году, именно Юнг раскрыл его значение. Работая с ассоциативным тестом в клинике Бургхельцли в Цюрихе⁹, Юнг заметил, что обычные люди, следуя протоколу, испытывали помрачение сознания лишь от простого повторения слов. А в своей докторской диссертации он задался вопросом, каким образом медиум отстраняется от контроля эго и позволяет «голосам» говорить за него. В обоих случаях становилось ясно, что существуют кластеры психической энергии, не зависимые от осознаваемого эго или хотя бы от его контроля, которые, будучи задействованы, способны захватить эго-состояние и навязать ему свою повестку.

Когда люди не понимают, почему они вели себя определенным образом во время конфликта, или говорят: «Я не знаю, что на меня нашло», «Я на миг потерял самообладание», – они тем самым признают присутствие этих диссоциативных кластеров энергии. Они есть у всех нас, потому что у каждого – своя история и у каждого сформировались определенным образом заряженные зоны психической жизни, которые остаются с нами, куда бы мы ни пошли и как бы долго мы там ни находились.

Пробудившееся сознание начинает замечать эти присутствия – порой весьма болезненным образом – и с этого момента учится учитывать эту многоголосую хоровую какофонию, звучащую внутри. На протяжении нескольких десятилетий Юнг описывал комплексы по-разному: как «расщепленные психе», «маленькие люди», «мятежные вассалы в империи», «скелеты в шкафу», «тиранические узурпаторы сознания», «теневые правительства эго», «гоблины» и «отдельные личности». Или, как выразился один проницательный аналитик, начиная каждую сессию: «Ну что ж, давайте расскажу, чем на этой неделе занимались наши детки».

Точно так же, как мы говорим, что влюбленные безумны, рассеяны, одержимы, так и мы можем заметить, что острые грани реальности рано или поздно сотрут патину иллюзий, и тогда перед нами предстанет реальность Другого. Конечно, в этом некоторая доля преувеличения, но, находясь внутри комплекса, мы на мгновение становимся, метафорически говоря, «психотичными». Кто из нас хотя бы раз не был охвачен яростью или не краснел от стыда? Когда комплекс разворачивает свой сценарий и исчерпывает свою энергию, он снова уходит в бессознательное, оставляя нам последствия, с которыми предстоит разбираться.

А теперь вернемся к основной теме «мета». Каждый комплекс обладает своим энергетическим зарядом, обрывочным сценарием, соматическим проявлением и искаженным восприятием реальности. Большинство комплексов безобидны, хотя их постоянное повторение формирует то, что философ Людвиг Витгенштейн описывал как Lebensformen – «жизненные формы», осознаем мы их или нет. Ясно одно: значительная часть нашей повседневной жизни – развертывание этих комплексов, что лишь усиливает их власть и способность «управлять» многими аспектами нашей жизни. Насколько мы осознанны в каждый конкретный момент времени – вопрос спорный. И насколько часто мы по привычке подчиняемся этим заряженным сообщениям прошлого – остается главным предметом личного исследования, будь то в терапии или за ее пределами.

Во многом работа над самопознанием начинается и заканчивается тем, что мы учимся распознавать эти комплексы в повседневной жизни. Но мы редко задумываемся о том, что может существовать нечто еще более фундаментальное – силы, которые управляют самими комплексами. Если каждый комплекс можно назвать «историей» о себе, мире и их взаимодействии, то мы также можем признать, что существуют метаистории, лежащие глубже, определяющие сам характер нашего взаимодействия с жизнью.

Что же такое метакомплекс? Комплекс формируется как результат попытки человека осмыслить любой пережитый опыт. Таким образом, это не объективный взгляд на ситуацию, а глубоко субъективное «прочтение», которое предлагает интерпретацию и стремится задать определенную роль или реакцию. Это «прочтение» у каждого свое, что частично объясняет, почему два человека – например, братья или сестры, выросшие в одной семье, под одной крышей, с одинаковой тарелкой каши по утрам, – могут идти столь разными жизненными путями. Каждый из них следует собственному, уникальному «прочтению» извилистого маршрута жизни. (Обратите внимание, насколько по-разному два брата или две сестры могут описывать свою родительскую семью и опыт взросления в ней.)

Если переживание приносит радость, питает и дает чувство защищенности, человек стремится к нему. Однако даже если оно таким не было, можно потратить всю жизнь, пытаясь его воссоздать, не осознавая, что остаешься во власти глубинного сценария, продолжающего направлять твою жизнь. Например, если родители были теплыми, любящими и заботливыми, человек наивно ожидает таких же качеств от окружающих. Для многих происходит обратное: первичные объекты, то есть родительские фигуры, оказываются, по сути, богами – могущественными, всесильными, а возможно, карающими или отсутствующими. Однако чаще всего динамика, стратегии и уроки таких переживаний укореняются, становятся нормой и продолжают жить как неосознаваемый жизненный сценарий.

Еще одна базовая идея, запечатленная в психе каждого человека – пусть в бесконечных вариациях, – вращается вокруг темы доверия. Те, кому посчастливилось испытать заботливую и надежную опору, могут неосознанно нести в себе определенную долю наивности – ожидание, что и другие люди в других обстоятельствах окажутся столь же заслуживающими доверия. А для тех, кого предавали, чьи потребности и интересы были проигнорированы или использованы против них, главным вектором внутренней настройки становится общее недоверие – а порой и параноидальная настороженность, определяющая стиль их отношений с миром. (Любой родитель знает, что одно из самых трудных решений воспитания – это попытка угадать, в какой мере стоит защищать ребенка, а в какой – позволить ему столкнуться с неизбежными опасностями, которые несет реальность. Чрезмерная защита порождает наивность и инфантильность, а недостаточная – приводит к травматическим вторжениям, оставляющим глубочайшие шрамы.)

Несколько примеров могут проиллюстрировать это. Каждый человек – от младенчества до старости – пытается «прочитать» мир и уловить его «послание», задаваясь старыми добрыми, но по-прежнему жизненно важными вопросами. Ты всегда будешь рядом или нет? Могу ли я рассчитывать на то, что ты выполнишь свои обещания? Что мне делать, если ты не поступаешь так, как я ожидал или хотел? О чем говорит то, что ты чего-то не делаешь, – о тебе или, возможно, обо мне? Твои действия по отношению ко мне (или их отсутствие) формируют во мне представление о том, кто я. Заслуживаю ли я, такой как есть, твоего интереса или нет? Даже если ты измотан, устал или поглощен своими проблемами, твое отсутствие будет воспринято как знак того, что я недостоин твоего внимания. Как же я буду вести себя в последующих отношениях с людьми? Буду ли я избегать близости, чтобы не повторять эту боль? Буду ли я метаться от одних отношений к другим, отчаянно пытаясь найти того, кто способен заполнить мою внутреннюю пустоту, но неизменно сталкиваясь с тем же самым исходом? Остановлюсь ли я когда-нибудь и осознаю, что мои сложные отношения – это проявление метасюжета, который снова и снова навязывает себя моим сегодняшним отношениям с миром?

Знаменитая картина 1781 года «Ночной кошмар» швейцарского художника Генриха Фюссли¹⁰ с драматизмом изображает столкновение с силами бессознательного, которые порой приходят к нам во снах. Она наглядно передает состояние, в котором человек оказывается захваченным содержимым глубин бессознательного. Хотя история пациентки Наоми не столь драматична, она тоже оказалась захваченной этими силами. В детстве она росла в большой и бедной семье, где на нее возложили обязанности взрослого: она должна была заботиться о младших братьях и сестрах. Ее собственные желания, право на радость и благополучие были вытеснены. Когда во взрослой жизни Наоми обрела богатство и социальные блага, кризис, вызванный разрывом с мужем, вновь активировал ее старый жертвенный сценарий. Он пробудил в ней страх снова остаться ни с чем, чувство потери, борьбу за ресурсы. Под его влиянием она стала мстительной, алчной и лживой – теперь уже не жертвой, а той, кто отбирает свое любой ценой. Мысли о справедливости и взаимности исчезли: она прятала деньги, лгала под присягой, стремилась во что бы то ни стало вернуть то, что, по ее убеждению, принадлежало ей по праву. Этот новый образ дал ей ощущение власти и избавил от необходимости вновь переживать боль утраты, нужды и унижения. Теперь не мир диктовал ей условия, а она сама брала то, что считала своим. Но вместе с этим Наоми перечеркнула собственные моральные принципы, став человеком, с которым прежде никогда бы себя не ассоциировала. Ее бывший партнер даже начал видеть сны о том, как Наоми доминирует над ним, так его психе пыталась усвоить того «нового» человека, которым она, как ему казалось, стала. Но дело было не в том, что она превратилась в кого-то другого. Скорее благодаря метаистории она вновь стала той, кем была когда-то, – той, кто однажды поклялся больше никогда не становиться жертвой. Потрясение, способное выбить почву из-под ног – как это часто бывает при разводе, – пробудило старый сюжет, который, восстав из глубины, образно говоря, уселся у нее на груди и узурпировал текущую реальность.

Так бывает, когда метасюжет поднимается на поверхность и начинает управлять сознательной жизнью, пока не исчерпает заложенную в нем энергию.

Точно так же, как Скарлетт О'Хара в «Унесенных ветром» клянется, что больше никогда не будет бедной, и превращается в жадную, неукротимую хищницу, так и Наоми стала полной противоположностью той обездоленной девочки, которой была в детстве. Но теперь – ценой страданий своих уже взрослых детей и бывшего мужа, ценой утраты собственного тепла и щедрости – она подчинилась мстительному и карающему ангелу, который поднялся, чтобы защитить ее. Метасюжет долгие годы незримо присутствовал в ее жизни, и когда настал решающий момент, он захватил власть – сделав жертвами всех.

Когда-то беспомощная, теперь она оказалась во власти силы – но это была иллюзорная, ложная сила, питаемая старым нарративом.

Ранее я писал о двух мужчинах пятидесяти с лишним лет, каждый из которых прошел через три брака, разрушенных страхом перед тем, что его бросят. Оба они, будучи десятилетними детьми, видели, как мать ушла с незнакомым мужчиной и больше не вернулась. Из этих психологических руин вырос метасюжет: «Если я не могу рассчитывать на нее, почему я должен полагаться на тебя?» Хотя такая интерпретация событий не лишена ошибок, она является логическим следствием той травматичной утраты и, как следовало ожидать, приводит к тому, что Фрейд называл «вынужденным повторением». Сила метасюжета была такова, что он загнал мужчин в ловушку чрезмерного подозрения к супругам: они прослушивали телефоны, а в одном случае даже требовали пройти детектор лжи, после того как частный детектив не нашел доказательств измены. По сути, детский страх быть брошенным оказался столь велик, что стал единственной линзой, через которую они воспринимали своих партнерш. Со временем жены этих мужчин, не выдержав постоянного контроля и подозрений, ушли и тем самым невольно подтвердили послание их метасюжета: «Видишь, и этой нельзя было доверять, она оказалась такой же, как я и опасался».

В обоих случаях реальная личность человека, со всеми ее возможностями выбора и естественной способностью к взрослению, была вытеснена архаичным посланием: «Они предали тебя тогда и будут делать это снова и снова». Как печально, когда не только сам человек, но и его партнеры и дети становятся жертвами силы метасюжета, который проникает из прошлого в настоящее и вновь воспроизводит его трагедию.

«Для чего нужен этот жизненный путь? Какой внутренней цели он служит?» Если я не задаю себе этот вопрос, значит, я снова на автопилоте и служу метасюжету.

Другой клинический случай: Синтия была тем человеком, к которому все обращались за помощью – в семье, на работе и в социальных группах. Все знали, что на нее можно положиться: она никогда не отказывала, не уклонялась, не жаловалась. Казалось, она принимала все эти обязательства с радостью. Но задумывался кто-нибудь, действительно ли это так? Спрашивала ли себя сама Синтия, что она чувствует, когда думает о своей жизни? Ее первый ответ на такие вопросы звучал как твердое заверение в том, что ее все устраивает или, по крайней мере, что она согласна с ожиданиями окружающих. Но правда была в том, что жизнь Синтии была тюрьмой, из которой она не могла вырваться. Другими словами, Синтия не могла даже сама себе честно признаться в том, что чувствует.

Будучи первым ребенком в трудном браке, она рано усвоила, что ей придется брать на себя ответственность за ситуацию, пока инфантильные родители выясняют отношения. Если они не собирались исполнять свои роли взрослых, кто-то должен был заполнить этот вакуум. Она брала на себя их незавершенные задачи, отвлекала их шутками или компенсировала общий семейный мрак своими академическими и спортивными достижениями. Все любили Синтию. Все многого от нее ожидали. Но никто, включая саму Синтию, не догадывался, что она всего лишь одинокий ребенок, который брал на себя все, что мог, потому что окружающие не справлялись. Работа со снами Синтии помогла ей вскрыть этот груз личной истории. Раз за разом сны возвращали ее в эмоционально заряженные ситуации детства, оставляя вымотанной, напуганной и напряженной. Постоянно взваливая на себя ответственность за чужие дела, она не имела ни времени для себя, ни права на отдых. Когда Синтия начала исследовать свой метасюжет и осознала, насколько сильно он управляет ее жизнью, первой ее мыслью было – бежать. Она фантазировала о том, чтобы уехать на другой конец света и оставить все обязательства позади. Разумеется, эта фантазия была столь же оторвана от реальности. Что оказалось для Синтии по-настоящему трудным, так это найти середину – не убегать, но и не оставаться в этом положении. Главное, чему ей предстояло научиться – и чему она медленно, но научилась, – это говорить «нет». Смотреть в глаза тем, кто перегружает ее чужими обязанностями, и спрашивать себя в каждой ситуации: «Что я на самом деле чувствую? Чего я действительно хочу?» Конечно, в жизни не всегда возможно делать только то, что хочется. Но если мы никогда не задаем себе этот вопрос, то живем не своей жизнью, а чужой.