Kitobni o'qish: «История Гражданской войны в США. 1861–1865»

«Я считаю, что… союз этих штатов вечен… мы не можем разделиться… Доверенные мне полномочия будут использованы для того, чтобы контролировать, занимать собственность и территории, принадлежащие правительству, и владеть ими».

Авраам Линкольн. Первая инаугурационная речь

(пер. А. Семенова)

© Rhodes James Ford, 1917

© Бавин С. П., перевод на русский язык, 2017

Предисловие

Это не сокращенная версия трех моих томов о Гражданской войне, а новое исследование темы, в котором я использовал свою прежнюю работу как один из многих источников. Во всех случаях, когда я заимствовал предложения, параграфы и страницы из нее, я делал это потому, что после изучения первоисточников оказывалось, что мне не удастся изложить свое мнение лучше, чем в предыдущей работе.

После публикации трех томов, соответственно в 1895, 1899 и 1904 годах, на свет появилось множество новых оригинальных материалов и новые важные характеристики определенных периодов Гражданской войны. Считаю своим долгом особо отметить «Официальные документы флотов Союза и Конфедерации» (Official Records of the Union and Confederate Navies); «Дневник Гидеона Уэллса» (The Diary of Gideon Welles); книгу «Жизнь Джона А. Роулинса» (The Life of John A. Rawlins), которую Дж. Уилсон великодушно позволил мне прочитать в рукописи до ее публикации; письма и дневники Джона Хэя; «Черты личности Авраама Линкольна» (Personal Traits of Abraham Lincoln) мисс Николай; «Жизнь и письма генерала Мида» (The Life and Letters of George Gordon Meade); «История Гражданской войны» (Story of the Civil War) У. Ливермора; «Кампания при Чанселорсвилле» (The Campaigne of Chancellorsville) Д. Биджелоу-мл.; «Жизнь Джона Хэя» (The Life of John Hay) У. Тэйера; «Воспоминания Карла Шурца» (The Reminiscences of Carl Schurz).

Я благодарен моему сыну Дэниэлу П. Родсу за литературное редактирование этого тома. Считаю своим долгом выразить благодарность Д. М. Маттесону за ценную помощь в исторических изысканиях, внимательное чтение рукописи и за замечания. Признателен за помощь моей секретарше мисс Уаймэн, а также библиотекарю Чарлзу К. Болтону, мисс Уайлдмэн и мисс Каттанач – сотрудникам Boston Athenaeum.

Бостон, 1917

I

Важнейшей предпосылкой уничтожения рабства стало избрание в 1860 году Авраама Линкольна президентом от Республиканской партии.¹ Он выступил против распространения рабства на территориях. Территориями назывались административные единицы в пределах национальных границ, которые не обладали необходимыми качествами для образования штата в силу малочисленности населения или иных препятствий и находились под управлением конгресса и президента. Республиканцы были против любого вмешательства в институт рабства в тех штатах, где оно существовало, но требовали свободы для огромных неорганизованных территорий к западу от реки Миссури. О том, как проходили выборы Линкольна, я уже подробно писал в своей «Истории Соединенных Штатов от Компромисса 1850 года до окончательного восстановления самоуправления на Юге в 1877 году»² и более кратко – в первой из моих Оксфордских лекций.³ Это была частичная победа, поскольку Линкольн не получил ни одного голоса выборщиков в десяти из одиннадцати штатов, которые впоследствии отделились и образовали Конфедерацию. Чарлстон (Южная Каролина), где были крайне сильны рабовладельческие настроения и стремление к сепаратизму, наравне с городами Севера радовался победе Линкольна, но в то же время приветствовал Южную Конфедерацию.⁴ В этом его жителей поддерживало население всей Южной Каролины, которое видело в избрании Линкольна атаку на оберегаемый институт рабства и было совершенно не заинтересовано в союзе с теми, кто намеревался избавить их от уже привычного зла. Они рассматривали своих рабов как имущество и полагали, что имеют такое же конституционное право брать это имущество на общие территории, как и северные поселенцы, которые гонят с собой лошадей и мулов. Линкольн, став президентом, намеревался лишить их этой привилегии; иными словами, он собирался отказать им в равноправии. В своих выступлениях он клеймил рабство; считая его злом, он должен был бороться с ним там, где оно существовало, и безусловно ограничивать его распространение. Могут ли свободные люди, спрашивали южане, терпеть столь откровенную несправедливость? Разве они все не привержены духу 1776 года и не должны выступать против любого явного акта агрессии? У всех на языке было слово «революция». Кризис был сопоставим с тем, что описывал Фукидид: «Изменилось даже привычное значение слов в оценке человеческих действий. Безрассудная отвага, например, считалась храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность – замаскированной трусостью, умеренность – личиной малодушия, всестороннее обсуждение – совершенной бездеятельностью. Безудержная вспыльчивость признавалась подлинным достоинством мужа».⁵ На волне огромного энтузиазма народ Южной Каролины почти единодушно требовал отделения своего штата от Федерального Союза. Ее власти отреагировали незамедлительно. Надлежащим образом был созван конвент и принято постановление о сецессии, провозглашена Декларация независимости штата Южная Каролина.⁶ Этот акт в глазах жителей этого и других хлопковых штатов был основан на праве, отнесенном к компетенции штата «по договору, делегированному конституцией». Принятие постановления о сецессии сопровождалось военными маршами, кострами, оружейной стрельбой, фейерверками, иллюминацией, криками радости и ликования. Население Чарлстона праздновало начало революции в таком же приподнятом настроении, как в 1776 году.⁷

Тем временем сенат Соединенных Штатов в лице деятельного и представительного Комитета тринадцати работал над компромиссом в духе прежних дней. По словам Джефферсона, в 1820 году над идеей Союза прозвучал похоронный звон; вопрос о рабовладении, говорил он, «подобно пожарному колоколу в ночи разбудил меня и наполнил ужасом». Но Союз был спасен Миссурийским компромиссом.⁸ В 1850 году, когда Север и Юг столкнулись в жестком противостоянии по тому же вопросу о рабовладении и южане в открытую угрожали распадом Союза, противоречие вновь разрешилось Компромиссом Клея.⁹ Теперь, в 1860-м, северяне и жители пограничных рабовладельческих штатов, ратующие за сохранение Союза, надеялись, что конгресс каким-то образом разрешит спор, как это ему уже дважды удавалось ранее. Сенатский Комитет тринадцати тут же принял единственное решение, которого следовало ожидать для сохранения шести хлопковых штатов в составе Союза.¹⁰ Им стал Компромисс Криттендена, названный по имени его автора, сенатора от Кентукки; тот его пункт, который должен был примирить разногласия, касался существования рабовладения в территориальном смысле. Криттенден предложил конституционную поправку, смысл которой заключался в том, что давняя линия Миссурийского компромисса по 36°30' северной широты должна стать границей между рабством и свободой на территориях; к северу от нее рабство должно быть запрещено, к югу – защищено законом. Статья удовлетворила как сенаторов-демократов от северных штатов, так и представителей пограничных рабовладельческих штатов, которые вместе занимали шесть мест в комитете. Два сенатора от хлопковых штатов тоже согласились бы с ней, осознав, что защита рабовладения распространится на все территории, которые будут приобретены в будущем южнее линии компромисса. Пять сенаторов-республиканцев выступили против территориальной статьи, а поскольку существовала договоренность, что для утверждения любого предложения требуется согласие большинства из этих пяти, комитет не смог принять это необходимое для компромисса предложение. Несомненно, что Уильям Г. Сьюард,¹¹ один из тринадцати, лидер республиканцев в конгрессе и будущий глава кабинета Линкольна, поддержал бы эту статью, если бы заручился поддержкой Линкольна, но тот, готовый идти на компромисс по всем прочим дискуссионным проблемам, не проявил гибкости в территориальном вопросе, а именно в отношении земель, которые могут быть присоединены в будущем. Он вовсе не считал, что территории, принадлежащие Соединенным Штатам в 1860 году, должны были, выражаясь словами Уэбстера, оставаться свободными в соответствии с «законами природы» и «волей Божьей»; он готов был дать рабовладельцам возможность создать политическое рабовладельческое государство в Нью-Мексико – территории, находившейся южнее линии Миссурийского компромисса.¹² Но он опасался, что, если эта географическая параллель будет признана официальным актом как граница между свободой и рабством, «вопреки нашим стремлениям, южане загорятся стремлением к разбойным захватам и созданию рабовладельческих штатов». «Не пройдет и года, – написал он позже, – как принятие Кубы станет условием того, чтобы они, хлопковые штаты, согласились оставаться в Союзе». Таким образом, Линкольн, используя свое косвенное влияние как избранного президента, призвал сенаторов-республиканцев провалить в комитете Компромисс Криттендена; они были вынуждены заявить, что не могут согласиться с предложенным планом урегулирования. После этого Криттенден призвал поставить план на всенародное голосование. Желание сохранить Союз было столь велико, что, если бы предложение прошло, подавляющее большинство проголосовало бы за компромисс; пусть даже это голосование было бы неофициальным, оно стало бы указанием, против которого сенат не смог бы устоять. Сенат не поставил на голосование предложение Криттендена, решительно настроенного добиться выражения общественного мнения. Сенаторы-республиканцы просто тихо саботировали его. Таким образом, последний шанс сохранить шесть хлопковых штатов в составе Союза оказался упущен.¹³

С 9 января по 1 февраля 1861 года конвенты штатов Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас приняли постановления о сецессии. В начале февраля были образованы Конфедеративные Штаты Америки (КША). Делегаты шести хлопковых штатов¹⁴ собрались в Монтгомери и должным образом сформировали правительство, краеугольным камнем которого стало убеждение, что «великая истина… в том, что рабство – естественное и нормальное состояние негров». Они избрали президентом Джефферсона Дэвиса¹⁵ и приняли конституцию по образцу Соединенных Штатов, но отошли от этого документа прямым признанием рабства и права на отделение.¹⁶

4 марта состоялась инаугурация президента Линкольна. Он столкнулся со сложной ситуацией. Избранный Союзом тридцати трех штатов, президент тут же лишился лояльности семи. Будучи убежденным, что «ни один штат не может никаким образом законно выйти из Союза без согласия остальных и что долг президента… управлять всем механизмом»,¹⁷ он должен был определить линию поведения в отношении штатов, которые объявили себя Южной Конфедерацией. Но выработка политики осложнялась желанием сохранить в составе Союза пограничные рабовладельческие штаты – Мэриленд, Виргинию, Кентукки и Миссури, а также Северную Каролину, Теннесси и Арканзас, которые имели тесные связи с четырьмя пограничными штатами. Все семь тяготели к Северу в силу теплого отношения к Союзу, к Югу – благодаря общности интересов в отношении рабовладельческой системы. Одна из задач Линкольна состояла в том, чтобы любовь к Союзу перевесила симпатию к отделившимся рабовладельческим штатам.

Трудно представить, как бы Линкольн мог тоньше проводить политику, тон которой он задал в инаугурационной речи. «Я считаю, – сказал он, – что союз этих штатов вечен… мы не можем разделиться… Доверенные мне полномочия будут использованы для того, чтобы контролировать, занимать собственность и территории, принадлежащие правительству, и владеть ими».¹⁸ Эта последняя декларация, пусть и неизбежная для президента в его положении, перевесила все его слова умиротворения и лишила смысла недавний патетический призыв к «недовольным согражданам» не доводить страну до гражданской войны.¹⁹

В процессе сецессии все форты, арсеналы, таможни и прочая собственность федерального правительства в границах хлопковых штатов перешли во владение этих штатов и, со временем, в собственность Южной Конфедерации. Таким образом, к четвертому марта под контролем Линкольна осталось четыре военных форта, из которых самым важным был форт Самтер, господствующий над Чарлстоном.²⁰ С самого начала процесса сецессии внимание Севера было приковано к Южной Каролине. Многие годы, находясь в составе Союза, она проявляла своенравный характер; ее главный город Чарлстон был свидетелем раскола демократического национального конвента²¹ и последовавшего разделения партии, что обеспечило определенный успех республиканцам в 1860 году, который, в свою очередь, привел к сецессии штата и образованию Южной Конфедерации. Форт Самтер привлек особое внимание Севера событиями декабря 1860 года. Майор Андерсон с небольшим гарнизоном армии Соединенных Штатов занял форт Молтри; однако, будучи уверенным, что не сможет удержать форт в случае нападения со стороны Чарлстона, в ночь после Рождества тайно перевел свои силы в более мощный форт Самтер. Наутро, когда передислокация была обнаружена, Чарлстон вскипел от ярости, в то время как Север, услышав эту новость, торжествовал и провозгласил Андерсона героем.²² Линкольн признал важность владения фортом Самтер, но в то же время предложил использовать все средства, за исключением компромисса, для сохранения в составе Союза пограничных рабовладельческих штатов, а также Северной Каролины, Теннесси и Арканзаса. Три последних были настроены против Виргинии, где в данный момент проходила сессия конвента, готового принять любые действия, которые потребует складывающаяся ситуация. Возникла фундаментальная сложность. Для Линкольна удержать форт Самтер было священным долгом; для виргинцев он был гарантией против применения насилия, а насилие в данном случае означало принуждение желающего отделиться штата остаться в составе Союза. Если бы Виргиния почувствовала проявление подобного насилия, она бы присоединилась к Южной Конфедерации. Конфедеративные Штаты уже рассматривали старый Союз как иностранную державу, и владение ею фортом с развевающимся американским флагом на своей территории воспринимали как ежедневное оскорбление. Конфедераты попытались завладеть фортом Самтер, вступив в непрямые переговоры с правительством в Вашингтоне. Определенные надежды им подавал Сьюард, государственный секретарь и наиболее доверенный советник Линкольна. Если бы Линкольну стало известно о намеках Сьюарда на то, что Самтер может быть эвакуирован, которые звучали почти как обещание, он бы возмутился и потребовал прекратить переговоры и не вводить в заблуждение эмиссаров южан. 1 апреля дополнительное беспокойство ему доставил документ под названием «Некоторые мысли на рассмотрение президента», который Сьюард неофициальным образом представил ему как набросок коррекции политического курса. Вкратце она сводилась к следующим шагам: эвакуация форта Самтер; укрепление других позиций на Юге; немедленное истребование объяснений от Испании и Франции и, в случае их неудовлетворительности, созыв специальной сессии конгресса для объявления войны этим странам; объяснения также должны быть запрошены у Великобритании и России. С тем же опрометчивым пренебрежением к своему шефу и слепой верой в собственные представления о ведении государственных дел, демонстрируемые им в переговорах с судьей Кэмпбеллом, через посредство которого велись переговоры с посланцами Юга, направленными в Вашингтон Дэвисом, Сьюард дал президенту недвусмысленный намек на то, что реализация этой политики должна быть делегирована определенному члену кабинета – и этим членом является он сам. Предлагаемая внешняя политика была необдуманной и абсолютно неуместной. Наши отношения с названными четырьмя державами были совершенно мирными; можно вспомнить слова самого Сьюарда, сказанные менее трех месяцев назад: «Нет ни одной нации на Земле, которая не вызывала бы у нас восхищения и дружеского интереса».²³ Сьюард взял себе в голову, что если наша страна развяжет войну с иностранным государством, то хлопковые штаты объединятся в согласии с Севером и как братья выступят против общего врага под старым флагом. Линкольн, разумеется, понял все безрассудство и нелепость предлагаемой политики, но не стал на это указывать в своем тактичном ответе на «Некоторые мысли…»; он сохранил в строгом секрете само существование документа;²⁴ он не потребовал отставки госсекретаря; у него даже не нашлось для последнего ни слова упрека или сарказма.

Президенту приходилось тратить время и силы на нескончаемую борьбу за должности. «Этажи, холлы, лестницы, кабинеты Белого дома, – писал Сьюард, – заполонили искатели мест»; Линкольн говорил: «Я словно сижу во дворце, распределяя апартаменты назойливым претендентам, в то время как все здание в огне и вот-вот обратится в пепел».²⁵ Президенту было необходимо сосредоточенно обдумать правильное отношение к отделяющимся штатам, и как же ему мешали бесконечные корыстные требования сторонников и иррациональные предложения руководителя его кабинета!

Главной проблемой теперь оказался Самтер. Как с ним следовало поступить? На следующий день после инаугурации президенту передали – Андерсон считает, что для обороны форта требуется дополнительно 20 000 человек.²⁶ Их необходимо перебросить морем и с боем пробиться к форту. Власти Южной Каролины настойчиво занимались размещением на островах бухты Чарлстона артиллерийских батарей и укреплением фортов, стоящих напротив Самтера. Более того, запасов провианта у Андерсона хватало не более чем до середины апреля. Главнокомандующий генерал Скотт выступал за эвакуацию Самтера в качестве логичного шага в рамках той политики в отношении Юга, защитником которой выступал он и другие влиятельные лица и которую он определял фразой «упрямые сестры расходятся миром».²⁷ На заседании кабинета 14 марта президент поинтересовался у советников, возможно ли обеспечить продовольствием форт Самтер и разумно ли будет попытаться это сделать. Четверо поддержали Сьюарда и сказали «нет»; только двое ответили утвердительно. Линкольну, несомненно, уже приходила в голову мысль о неизбежности эвакуации форта.²⁸ Имея в виду Виргинию, конвент которой, как он надеялся, мог воздержаться от действий, он мог пообещать одному из ее представителей, что уберет Андерсона, взамен чего конвент Виргинии, продолжающий угрожать отделением, разошелся бы на неопределенный срок. Свидетельства слишком противоречивы, чтобы что-то положительно утверждать, но если такое предложение и было сделано, оно никогда не было передано конвенту и не рассматривалось им.²⁹

Для принятия окончательного решения необходимо было учитывать и настроения северян. Оставление Самтера могло быть воспринято как готовность к мирному разводу, как победа принципа суверенности штатов и сецессии. В итоге при активной поддержке кабинета Линкольн принял мудрое решение. Посылка подкреплений была непрактична с военной точки зрения – прорываясь к форту, Север мог совершить «первый выстрел». Но в качестве политической меры президент решил «послать Андерсону хлеб»,³⁰ чтобы форт не пришлось эвакуировать из-за нехватки продовольствия. В соответствии со своим прежним обещанием³¹ он сообщил о своем намерении губернатору Южной Каролины. Борегар, командующий войсками Конфедерации в Чарлстоне, ознакомленный вместе с губернатором с официальным извещением, телеграфировал об этом военному министру Конфедерации в Монтгомери и через два дня, 10 апреля, получил приказ требовать эвакуации форта Самтер и – в случае отказа – вынудить гарнизон к этому.

Требование было предъявлено. Андерсон, написав отказ подчиниться ему, заметил представителям Конфедерации, которые доставили ноту Борегара: «Если вы не разнесете форт на куски вместе с нами, мы все равно через несколько дней перемрем с голоду».³² Борегар, проявляя осторожность, передал это признание в Монтгомери. В ответе была продемонстрирована аналогичная осторожность и стремление не проявлять поспешной враждебности: «Мы не желаем без необходимости бомбардировать форт Самтер. Если майор Андерсон укажет сроки, в которые… он эвакуирует Самтер… вы вольны избежать кровопролития». 11 апреля в без четверти час ночи адъютанты Борегара вновь потребовали эвакуации и вновь получили отказ, но Андерсон написал: «Я… эвакуирую форт Самтер ровно в полдень 15-го… если не получу до этого времени руководящие указания от моего правительства или дополнительное продовольствие».³³ Адъютанты расценили эти оговорки как «явно несерьезные»³⁴ и, действуя в соответствии с письменными приказами, отдали приказ форту Джонсон открыть огонь; первый снаряд был выпущен в половине пятого утра 12 апреля. Этот выстрел – сигнал к началу бомбардировки – вызвал глубокое возбуждение в Соединенных Штатах и фактически обозначил начало четырехлетней Гражданской войны.³⁵

Бомбардировка не была необходимой. Самтер мог быть взят и без нее. Борегар напрасно встревожился отправлением экспедиции, которая везла хлеб для Андерсона. Он опасался приближения к берегам Южной Каролины «флота Соединенных Штатов, который расположился у входа в гавань», поскольку полагал, что перед ним стоит задача укрепления форта Самтер. Один из его адъютантов сообщил, что «четыре больших парохода открыто стоят за молом». Жители Чарлстона говорили, что дальше от берега находится шесть военных кораблей.³⁶ В связи со всеобщей тревогой на берегу любопытно отметить реальную неудачу отправленной на помощь форту экспедиции. В ее состав должны были входить четыре боевых корабля, три паровых буксира и грузовой пароход «Балтик». Командующий экспедицией Г. В. Фокс, находившийся на борту «Балтика», прибыл к Чарлстону за полтора часа до начала бомбардировки, но обнаружил там лишь один военный корабль.³⁷ Второй³⁸ подошел в 7 утра; но без «Поухатана»,³⁹ самого мощного из кораблей, загруженного необходимым снаряжением, ничего сделать было нельзя, и никаких попыток доставить в форт провизию предпринято не было. Причиной неудачи экспедиции стали административная неэффективность и безграмотное вмешательство Сьюарда, а также сильный шторм. Фокс и его спутники наблюдали за бомбардировкой, досадуя на свое бессилие оказать помощь братьям по оружию.

Перед тем как покинуть Самтер, посланцы Борегара письменно уведомили Андерсона и его офицеров, что через час их батареи откроют огонь по форту. Андерсон, сопровождаемый офицерами, спустился в казематы, где спали солдаты, разбудил их, сообщил о предстоящей атаке и о своем решении не открывать ответный огонь до рассвета. Первый снаряд был выпущен из форта Джонсон; в половине пятого «он высоко взмыл в воздух и, пролетев по крутой дуге, разорвался почти прямо над фортом».⁴⁰ Следующий выстрел был произведен батареей на Каммингс-Пойнт. Как говорят, его лично сделал известный сецессионист из Виргинии, давно мечтавший о таком счастливом дне. Официальные сведения не подтверждают это распространенное мнение, но подполковник, командовавший батареей, писал, что «энтузиазм и личный пример» этого старого виргинца, который оказался на одной из батарей Каммингс-Пойнт «во время самого активного периода бомбардировок», «сильно подействовали» на его людей.⁴¹ После выстрела с Каммингс-Пойнт все батареи открыли беглый огонь; Самтер оказался «в огненном кольце».⁴² Тем временем защитники форта, взбудораженные невиданной сценой, наблюдали за тем, как вокруг рвутся снаряды, пока не осознали опасность нахождения на открытом пространстве и не скрылись за стенами, где стали ждать обычной переклички и сигнала к завтраку. Хлеба у них не было; на завтрак подали свинину и подпорченный рис. В 7 утра Андерсон отдал приказ, и из Самтера выпустили первый снаряд по Каммингс-Пойнт; далее был открыт интенсивный огонь. Через полтора часа огонь был открыт по форту Молтри, и с этого момента «интенсивная и непрерывная перестрелка… продолжалась в течение дня».⁴³ Для жителей Чарлстона, которые заполнили крыши домов и набережную, эта артиллерийская дуэль представляла величественное зрелище. Они утратили последние остатки любви к Союзу; они ненавидели американский флаг примерно так же, как венецианцы ненавидели австрийский; испытывая тревогу за своих мужей, сыновей и братьев, предвкушали приближение момента, когда противник больше не сможет удерживать форт, господствующий над гаванью и городом.

В середине дня огонь Самтера ослабел; стала ощущаться нехватка снарядов, «хотя шесть стволов в форте постоянно использовались» до тех пор, пока не были использованы вся «лишняя одежда батарейцев, вся грубая бумага и лишние госпитальные простыни».⁴⁴ С наступлением темноты Самтер прекратил огонь. Батареи конфедератов продолжали стрелять, но с большими интервалами. Были опасения, что с наступлением темноты и под прикрытием штормовой погоды «флот Соединенных Штатов почти наверняка попытается высадить десант на острова или перебросить войска в форт Самтер на лодках», а потому бдительность на островах Моррис и Салливан была усилена.⁴⁵ Рано утром в субботу 13 апреля бомбардировка возобновилась. Защитники форта доели последнюю свинину с подпорченным рисом и снова рьяно взялись за дело. «Форт Самтер рано возобновил жестокую канонаду и уделил особое внимание форту Молтри», – записал комендант Молтри.⁴⁶ Но вскоре от огня форта Молтри и других батарей в офицерских казармах начался пожар. Опасности подвергся пороховой склад. Андерсон приказал переместить пятьдесят бочек с порохом в казематы, двери снарядного погреба запереть и присыпать землей. Когда огонь охватил деревянные казармы, угрожая распространиться на казематы, он приказал сбросить в море все бочки с порохом, кроме пяти. В час дня был перебит флагшток и упал флаг, но его вскоре водрузили вновь. Это событие, наряду с дымом и огнем пожара, дало основание конфедератам полагать, что положение Андерсона бедственно. С Каммингс-Пойнт к нему был направлен парламентер с белым флагом. Еще троих из города направил Борегар. На последовавших переговорах сошлись на почетных условиях. «Я покинул форт в воскресенье, 14 апреля, ровно в полдень, – сообщал Андерсон, – с распущенными флагами и под барабанный бой, взяв с собой казенное и личное имущество, отсалютовав моему флагу из пятидесяти ружей».⁴⁷

В этом историческом сражении с обеих сторон не погиб ни один человек. По сравнению с военными сводками, появлявшимися два года спустя, неприкрашенность сообщений и свидетельств об этом моменте чрезвычайно важна, ведь в них говорится о мальчишках, осваивающих азы войны, – мальчишках, которые вскоре станут опытными ветеранами, поднаторевшими в методах уничтожения. Это была трудная школа, и началом ее стала артиллерийская дуэль в гавани Чарлстона.

Подчиненные Борегара взяли на себя слишком большую ответственность, отдав распоряжение открыть огонь; им следовало довести до сведения начальства ответ Андерсона. Нет никаких сомнений, что Конфедеративные Штаты могли мирным путем приобрести в понедельник то, что захватили силой в воскресенье. Если бы Борегар получил последний ответ Андерсона, он, бесспорно, взял бы паузу и запросил у Монтгомери дальнейшие указания. Присутствие флота Соединенных Штатов, разумеется, вызывало беспокойство, однако опасность с этой стороны, даже преувеличенную в сознании Борегара, можно было нейтрализовать оборонительными усилиями с тем же успехом, как и бомбардировкой форта Самтер.⁴⁸ Но Южная Каролина страстно хотела завладеть фортом, и адъютанты, которые отдали приказ о враждебных действиях, оказались в плену этой страсти.

В апреле 1861 года война уже была совершенно неизбежна. Палата представителей, расколотая изнутри, устоять не могла. Неотвратимый конфликт дошел до критической точки; словами уже было не помочь. При таких обстоятельствах для Линкольна стало большой удачей то, что агрессором выступил Юг. Тщательно продуманные оправдания Дэвиса⁴⁹ и документы, на которые они опирались, ни в коей мере не могли ответить на вопросы, которые задавали северяне солдатам Юга, когда они встречались под флагом перемирия или в других случаях, когда конфедератам и федералам представлялась возможность словесной перепалки: «А кто начал войну? Кто первый ударил? Кто стрелял по стенам форта Самтер?»⁵⁰

«Одним взмахом президент призвал к оружию всю нацию», – писал Генри Адамс в 1861 году, будучи в Вашингтоне.⁵¹ Он имел в виду заявление, призывающее 75 000 добровольцев, чьей первоочередной задачей должно было стать «возвращение фортов, городов и собственности, захваченных у Союза». Линкольн написал его в то самое воскресенье 14 апреля, когда Андерсон покинул форт Самтер. В согласии с актом от 28 февраля 1795 года президент своей властью призвал это количество ополченцев, распределенное среди 27 штатов, чтобы в семи хлопковых штатах изменить ход событий, справиться с которым стало невозможно путем «обычного юридического делопроизводства», и объявил о созыве специальной сессии конгресса 4 июля. В разъяснениях, направленных военным министерством некоторым губернаторам, указывался предполагаемый срок призыва – три месяца, но это никоим образом не отражает мнения президента о вероятной продолжительности войны; он просто действовал в согласии с актом 1795 года, который определял, что ополчение может быть использовано лишь в течение тридцати дней после следующего заседания конгресса.

После двух дней гневного возмущения оскорблением флага жители Севера прочитали призыв президента к вооруженным силам. «Тот первый выстрел по Самтеру, – написал Лоуэлл, – заставил все свободные штаты подняться как одного человека». «Вереск в огне, – сказал Джордж Тикнор. – Я никогда раньше не представлял, каким может быть народное воодушевление. На Севере никогда ничего подобного не происходило».⁵² Губернаторы, легислатуры штатов, проводившие сессии, рядовые граждане действовали в тесном сотрудничестве. Люди забыли, демократы они или республиканцы; партийные пристрастия уступили место патриотизму. Нависла угроза захвата Вашингтона войсками южан, вдохновленных своей победой над Самтером; для обороны требовались вооруженные и экипированные солдаты. Первым отреагировал 6-й Массачусетский полк, выступив из Бостона 17 апреля и через два дня прибыв в Балтимор. Единственный путь в Вашингтон по железной дороге проходил через Балтимор, где активное стремление к сецессии создавало угрозу того, что войскам северян, нацеленным на вторжение в южные штаты, не дадут возможности пройти по улицам города. Командир 6-го полка, проинформированный в Филадельфии о ситуации, решил прибыть в Балтимор утром 19 апреля. Приезжающие из Филадельфии обычно делали пересадку: в конных экипажах пассажиров доставляли на другой, отстоящий на милю, вокзал, чтобы оттуда следовать в вагонах компании «Балтимор – Огайо», которой принадлежал сорокамильный отрезок одноколейной железной дороги до столицы страны. Семь рот быстро проехали через город, прежде чем разъяренная толпа перекрыла железную дорогу и возвела баррикаду, чтобы не допустить переброски остальной части полка. Обнаружив это, командиры четырех оставшихся рот решили отправиться на вокзал пешим маршем; однако не успели они начать движение, как толпа с флагом сецессионистов преградила им путь и грозила перебить всех «белых ниггеров», если будет сделана попытка пройти по улицам. Капитан, командовавший подразделениями, отдал приказ выступать; впереди колонны шел полицейский. На солдат, начавших движение, обрушился град булыжников, вывернутых из мостовой, и обломков кирпичей. Через сотню метров они подошли к мосту, который оказался частично разобран. «Нам пришлось попрыгать, как при игре в “классики”», – рассказывал капитан. Был дан приказ двигаться ускоренным маршем. Толпа решила, что у солдат либо нет патронов, либо они не осмеливаются стрелять. Из разъяренной толпы раздались выстрелы по колонне, один солдат оказался убит. Капитан дал команду «огонь»; несколько человек из толпы упало. В этот момент прибыл мэр Балтимора и встал во главе колонны. «Толпа смелела, – записал он впоследствии, – и нападала все ожесточеннее. Несколько человек с обеих сторон были убиты или ранены». Присутствие мэра не способствовало умиротворению страстей, и он покинул голову колонны, но четыре роты продолжили путь, огнем пробиваясь к своим товарищам. Их поддержали начальник городской полиции и пятьдесят полицейских, прикрывавших тыл колонны. На закрытые окна поезда «Балтимор – Огайо», в котором разместился полк, обрушился новый град камней, и один из солдат в ярости выстрелил, убив известного горожанина, находившегося там просто в качестве наблюдателя. Наконец поезд двинулся в путь и во второй половине дня прибыл в Вашингтон. Полк понес потери: четверо убитых и тридцать шесть раненых. Потери среди нападавших оказались значительнее.

В Балтиморе сохранялось возбужденное настроение. «Улицы красны от мэрилендской крови», – отметил начальник полиции. Сецессионисты и сторонники южан неистовствовали, сочувственные настроения к северянам в городе были задушены. «Волнения опасны. Больше не направляйте сюда войска», – сказано было в совместном обращении мэра Балтимора и губернатора Мэриленда к президенту. Возмущение оказалось столь сильным, что стали формироваться вооруженные отряды города и штата; граждане вызывались добровольцами и, более или менее снабженные оружием, зачислялись в отряды обороны под руководством полиции. На Монумент-сквер состоялся массовый митинг, главным мотивом которого стал решительный протест против любых попыток применения силы в отношении Конфедеративных Штатов. Предчувствуя «жестокий бой и кровопролитие» в случае прохождения новых воинских подразделений северян через город, мэр и начальник городской полиции отдали распоряжение сжечь несколько железнодорожных мостов на линии Филадельфия – Уилмингтон – Балтимор и на Северной Центральной линии, идущей на Гаррисберг; на каждой из дорог было сожжено по три моста, что полностью прервало железнодорожное сообщение с Севером.⁵³

Семь дней после эвакуации Самтера оказались наполнены событиями чрезвычайно зловещего характера. 17 апреля конвент Виргинии, заседавший втайне, принял ордонанс о сецессии. Власти в Вашингтоне узнали об этом на следующий день. В качестве ответа на призыв Линкольна о мобилизации 75 000 добровольцев Джефферсон Дэвис объявил о раздаче каперских свидетельств и репрессалиях против торгового флота Соединенных Штатов. Президент, в свою очередь, 19 апреля объявил о блокаде южных портов от Южной Каролины до Техаса включительно и заявил, что каперы, действующие под «мнимой властью» Конфедеративных Штатов, будут считаться пиратами. 18 апреля командующий военным арсеналом Соединенных Штатов в Харперс-Ферри, посчитав свою позицию необороноспособной, покинул город, предварительно уничтожив арсенал и здания оружейных мастерских. 20 апреля северяне частично уничтожили государственную военную верфь в Госпорте и оставили ее в распоряжении виргинцев. В тот же день Роберт Э. Ли, которого генерал Скотт считал способнейшим из офицеров своего окружения и которому неофициально было предложено принять командование армией северян, отказался от предложения, показав, что намерен связать свою судьбу с Югом. Сложность ситуации усугублялась прекращением сообщения между столицей страны и Севером из-за обстановки в Балтиморе.⁵⁴ В ночь на воскресенье 21 апреля перестал функционировать телеграф. Единственным способом связи правительства с лояльными территориями и народом стали частные курьеры; им с большими трудностями приходилось пробираться через Мэриленд, где в тот момент преобладали недружественные настроения. Было нелегко получить достоверную информацию, в воздухе носились слухи самого разного рода. Правительство и горожане не исключали штурма столицы. Они опасались, что войска из Южной Каролины под командованием Борегара могут быть быстро переброшены на Север по железной дороге и, подкрепленные в Ричмонде виргинскими частями, с легкостью захватить Вашингтон. Начались приготовления к осаде. Искателей государственных должностей охватила паника, погнавшая их на север. Многие граждане, разделявшие сецессионистские настроения, из опасения, что все мужское население города будет призвано на его защиту, уезжали на юг. 22 апреля генерал Скотт записал: «[Вашингтон] в данный момент частично в осаде, и есть опасность, что он будет атакован со всех сторон в ближайшие два-три дня». Прибытие 8-го Массачусетского и 7-го Нью-йоркского полков в Аннаполис, которого они достигли по воде, подтолкнуло губернатора штата направить телеграмму президенту с предложением «дать распоряжение не направлять больше войска через Мэриленд»; он также настаивал «обратиться к английскому посланнику лорду Лайонсу с просьбой стать посредником между соперничающими партиями в нашей стране».⁵⁵

Джон Хэй, в то время один из личных секретарей президента, оставил в дневнике впечатляющий отчет об этих днях. Шестой Массачусетский полк был расквартирован в Капитолии; эта сцена не была оставлена незамеченной: «Резкий контраст между седовласыми джентльменами, заполнявшими палату Сената, когда я ее видел в последний раз, и нынешней толпой ясноглазых молодых янки, речь и манеры большинства из которых несут на себе печать сельской Новой Англии, расположившихся на столах, в креслах и коридорах. Некоторые бездельничают, многие медленно пишут письма. У одних руки, загрубелые от сельского труда, у других – быстрые и резвые пальцы конторских клерков. Гроу, представитель от Пенсильвании, который позже станет спикером палаты, терпеливо стоит у стола и каждому франкирует письма… Сегодня вечером (20 апреля) все полно тревожными слухами о планируемом наступлении на город… Сегодня утром (21 апреля) мы возвели стену с бойницами у резиденции президента, и Старец (Линкольн) долго высматривал войска, которые должны прибыть через форт Монро, Чесапикский залив и по реке Потомак. Перехваченная телеграмма в Балтимор констатирует, что наши Янки (8-й Массачусетский полк) и Ньюйоркцы (7-й Нью-йоркский полк) высадились в Аннаполисе (22 апреля). Уставшие, со сбитыми ногами, но очень желанные, они, вероятно, будут приветствовать нас завтра… Домохозяева уже начинают опасаться голода. Цена на муку внезапно подскочила до 18 долларов за бочку».⁵⁶

Президент остро ощущал важность удержания столицы и чрезвычайно переживал за ее безопасность. Прошел вторник, 23 апреля, а солдаты еще не появились. Он беспрестанно мерил шагами свой кабинет и с тревогой поглядывал в окно на Потомак, надеясь увидеть долгожданные суда; размышляя в одиночестве, он с тоской восклицал: «Почему же они не подходят?! Почему же они не подходят?!» В тот же день пришла почта из Нью-Йорка, отправленная три дня назад. В ней были газеты, которые писали, что патриотический подъем на Севере продолжается с нарастающей силой и безудержным энтузиазмом, что 7-й Нью-йоркский полк уже отбыл, выступили и воинские части из Род-Айленда. Следующий день (24 апреля), по словам Хэя, был «днем уныния и сомнений. Похоже, все охвачены смутными подозрениями и чувством безысходности. Кажется, что-то подобное испытывает и сам Линкольн. Разговаривая этим утром с добровольцами (из 6-го Массачусетского), он сказал: “Не верю, что Север вообще существует. Седьмой полк – миф! Род-Айленд больше неизвестен в нашей географии. Вы – единственная северная реальность”».⁵⁷

Тем временем 7-й Нью-йоркский и 8-й Массачусетский маршем прибыли на вокзал Аннаполиса, где нашли поезд, который быстро доставил их в Вашингтон. 7-й полк прибыл первым – 25 апреля. Высадившись из вагонов, солдаты двинулись по Пенсильвания-авеню к Белому дому. Для людей, которые обратили внимание на их воинственный дух, и для президента, который проводил смотр, это было хорошим знаком. Их прибытие означало, что путь с лояльного Севера к столице открыт, что другие полки тоже в скором времени появятся и что Вашингтон в безопасности.⁵⁸ Впрочем, войска северян не рисковали проходить через Балтимор вплоть до 9 мая; прибыв из Перривилла, они высадились на берег под прикрытием пушек таможенного парохода, затем под плотной охраной полиции миновали южную часть Балтимора. Нападений не последовало. Четверо суток спустя (и 24 дня после прекращения сообщения) в столицу прибыл первый поезд из Филадельфии, а вскоре после этого было восстановлено регулярное сообщение с городами Севера, которым пользовались как воинские контингенты, так и обычные пассажиры.⁵⁹

Жители Конфедеративных Штатов восприняли призыв Линкольном 75 000 добровольцев как объявление войны, предполагающей вторжение на их территорию, покушение на них самих и на их собственность. Воодушевление на Юге было не меньшим, чем на Севере. Народ клялся сопротивляться правительству Линкольна до последнего человека и последнего доллара. Сплочение губернаторов и граждан с Дэвисом не уступало сплочению северян вокруг Линкольна. Если бы европеец, не разбиравшийся в названиях наших штатов и именах публичных деятелей, читал в 1861 году официальные обращения, он мог бы понять, о какой стороне идет речь, только по редакционным заголовкам вроде «как сообщают из Конфедерации» («из Союза»).

Первыми ставками, которые должны были разыграть Линкольн и Дэвис, были штаты Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Кентукки, Теннесси, Миссури и Арканзас. Несмотря на эксцессы в Балтиморе, главном городе Мэриленда, в этом штате были влиятельные элементы, чью любовь к Союзу разделял и губернатор; под его руководством и при тактичной помощи президента штат решил связать свою судьбу с Севером.

За два дня до начала бомбардировок Самтера виргинский сецессионист Роджер А. Прайор, выступая в Чарлстоне со страстной речью, заявил: «Я скажу вам, джентльмены, что́ меньше чем за час – по шрусберскому времени – приведет Виргинию в Южную Конфедерацию – нанесите удар!» Он знал своих соотечественников. Возбуждение в Виргинии было сопоставимо со всеми хлопковыми штатами. Губернатор выразил общее мнение, категорически отказавшись заполнить квоту, назначенную штату в соответствии с призывом Линкольном 75 000 ополченцев. В Монтгомери уже слышали, что Виргиния «кипит от возмущения в связи с призывом Линкольна».⁶⁰ 17 апреля конвент штата 103 голосами против 46 принял ордонанс о сецессии, который должен был вступить в силу после ратификации его на всеобщем голосовании во вторник, 4 мая.⁶¹ Власти не сомневались в исходе голосования и намеревались связать судьбу Виргинии с Конфедеративными Штатами. Губернатор телеграфировал в Монтгомери о всеобщем желании и незамедлительно получил сообщение от Дэвиса: «Резолюция за альянс принята. Предложение сердечно принимается. Специальный уполномоченный будет направлен следующим поездом».⁶² Во исполнение этого обещания в Ричмонд прибыл Александр Г. Стивенс, вице-президент Конфедеративных Штатов. Хотя он и написал о «препятствиях и трудностях» при оформлении договоренностей, общая цель и взаимные симпатии были столь очевидны, что он договорился о заключении военного альянса между Конфедеративными Штатами и Виргинией, передавшей управление ее военными силами Дэвису.⁶³ 7 мая Конфедеративный конгресс принял Виргинию в состав Конфедерации и, принимая предложение ее конвента (27 апреля), сделал своей столицей Ричмонд (21 мая).⁶⁴

Губернатор Северной Каролины ответил военному министру: «Я считаю вербовку в войска, назначенную администрацией с целью подчинения южных штатов, нарушением конституции и серьезной узурпацией власти. Я не могу участвовать… в этой войне против вольностей свободного народа. Вы не получите войск от Северной Каролины».⁶⁵ Пока Линкольн не выступил с требованием солдат, две трети населения Северной Каролины были против сецессии,⁶⁶ однако теперь, как только удалось созвать конвент, ордонанс о сецессии был принят единогласно, и Северная Каролина вошла в состав Конфедеративных Штатов.⁶⁷

6 мая конвент штата Арканзас принял ордонанс о сецессии при одном голосе «против». Вскоре после этого штат присоединился к Южной Конфедерации.

В ответ на призыв Линкольна к набору ополченцев губернатор штата Теннесси сказал: «Теннесси не даст ни единого человека для осуществления насилия».⁶⁸ Штат не принял ордонанс о сецессии, но в течение мая его законодатели заключили военный союз с Конфедеративными Штатами, а на народном голосовании 8 июня большинством почти в 58 000 голосов граждане высказались за отделение от Союза и присоединение к Южной Конфедерации.⁶⁹

«Кентукки, – телеграфировал губернатор штата, – не даст никаких войск для безнравственной цели покорения братских южных штатов».⁷⁰ Но он не смог вовлечь штат в движение сецессионизма. Равновесие противоположных сил некоторое время сохранялось, но Линкольн хорошо знал свой родной штат и, благодаря такту и терпению, поддерживал сторонников Союза так, что их влияние постоянно росло, так что в августе в новом законодательном собрании они получили почти по три четверти мест в каждой из палат.⁷¹

Губернатор Миссури также был склонен поддержать сецессию и на призыв предоставить ополченцев ответил: «Ваше требование, по моему мнению, незаконно, неконституционно и революционно по сути, бесчеловечно и внушено дьяволом… Штат Миссури не даст ни одного человека для участия в этом нечестивом походе».⁷² Однако у него был решительно настроенный противник в лице Фрэнсиса П. Блэра-младшего, человека необычайной физической и моральной отваги, занимавшего высокое общественное положение в Сент-Луисе и лично весьма популярного. Блэр четыре месяца вел против губернатора политические и воинственные маневры, в результате которых восторжествовал и штат Миссури остался в Союзе.⁷³

Теперь картина сложилась. Двадцать три штата против одиннадцати; двадцать два миллиона человек против девяти, а из этих девяти – три с половиной миллиона рабов. У каждой стороны были свои преимущества.⁷⁴ Ни одна из сторон не понимала другую. Если бы Юг сознавал, что сецессия должна привести к войне и что противником будет объединенный Север, сомнительно, чтобы он довел ситуацию до такой крайности. Еще более сомнительно, что Север начал бы войну, если бы знал, что придется противостоять единому Югу. «Покорить свободное население численностью в три миллиона? Невозможно!» – это высказывание Питта-старшего было усвоено английской расой как аксиома, но ведь теперь Север столкнулся с пятью с половиной миллионами убежденных и смелых людей, которых поддерживали три с половиной миллиона слуг, производивших продукты питания и заботившихся о женщинах и детях дома, пока мужчины были заняты на поле боя. Север боролся за Союз, будучи уверен, что сильное и беспринципное меньшинство подавило большинство южан, которые не хотели отделяться, не желали гражданской войны и – при надлежащей защите и поддержке – вполне могли бы склониться к сохранению лояльности национальному правительству. Линкольн понимал настроения северян и никогда не выражал публичной поддержки любому мнению, которое он искренне не разделял. И вот в послании специальной сессии конгресса 4 июля он заявляет: «Вполне можно усомниться, действительно ли сегодня большинство правомочных выборщиков в любом штате, за исключением, возможно, Южной Каролины, выступает за разъединение. Есть веские основания полагать, что сторонники Союза представляют собой большинство во многих, если не во всех так называемых отделившихся штатах».

Я в деталях рассматривал этот вопрос в своей «Истории…» и не считаю необходимым вновь исследовать его так же подробно. Тем не менее, возвращаясь к этой теме спустя двадцать лет после того, как я впервые занялся ею, и просмотрев еще раз оригинальные документы, должен отметить, что еще больше, чем раньше, убедился в единодушии Конфедеративных Штатов, возникшем после призыва президента к набору ополченцев. Цитаты из дневника Уильяма Г. Рассела и его корреспонденций в лондонской Times, которые я приводил в третьем томе, авторитетно подкрепляют прочие свидетельства. Этот интеллигентный и беспристрастный человек, ненавидевший рабство и симпатизировавший Северу, убежденный, что обращение к теме прав штатов делалось для «защиты рабства, территориального расширения института рабства и свободы работорговли с внешним миром», с 14 апреля по 19 июня 1861 года совершил поездку по южным штатам и пришел к убеждению, что народ Конфедерации сплочен. Подводя итоги своего путешествия, он писал: «Все до единого поддерживают свои штаты и у всех на устах один боевой клич: права штатов и смерть тем, кто идет войной против них!»

Несмотря на высокомерный критицизм, Рассел желал победы Северу, потому что ожидал вместе с ней крушения рабства. Но не верил, что северяне могут победить! В апреле, будучи в Чарлстоне, он записал: «Я более чем когда-либо доволен тем, что Союз никогда не будет восстановлен в прежнем виде, тем, что он развалился на куски и никогда, ни при каких событиях и никакой силой не вернется к прежнему состоянию». В Новом Орлеане 31 мая он записал в дневнике: «Разделение произошло, и не существует ни в Конституции, ни вне ее такой силы, которая сцементировала бы расколотые фрагменты». На борту парохода, идущего по Миссисипи, на котором Рассел выбирался из лагеря конфедератов в Каир,⁷⁵ он встретился с англичанином, который работал стюардом и был не прочь поделиться своим мнением, которое Рассел приводит с явным одобрением. «Эта война, – сказал стюард, – исключительно из-за негров. Я шестнадцать лет живу в этой стране, и никогда не встречал хотя бы одного, кто годился на что-либо, кроме как быть рабом. Я хорошо знаю обе стороны и скажу вам, сэр, что Север не сможет заставить Юг сделать их лучше».⁷⁶

К твердой решимости обеих сторон довести конфликт до конца примешивалось искреннее сожаление о том, что Союз должен быть разрушен. Когда пожилой джентльмен, с которым Рассел встретился в Чарлстоне, заговорил о перспективе гражданской войны, «слезы покатились по его щекам», но, считая ее «естественным следствием оскорблений, несправедливости и покушения Севера на права южан», он совершенно не опасался за результат. Миссис Чеснат написала о разделении: «Муки были ужасные». Когда конвент Виргинии рассматривал ордонанс о сецессии, один делегат, выступавший против, не совладал с эмоциями и в итоге зашелся в рыданиях. Другой, который был за, плакал как ребенок при мысли о разрыве старинных уз.⁷⁷ Вот мнение Генри Адамса, основанное на его воспоминаниях о Вашингтоне зимой 1861 года: «Ни один человек в Америке не хотел, не ждал и не планировал гражданской войны». Сходны впечатления Джона Николая, личного секретаря Линкольна, о том же периоде в Спрингфилде: «Войны никто не хотел».⁷⁸ И когда она разразилась, Д. Д. Кокс и Джеймс А. Гарфилд, в то время депутаты законодательного собрания штата Огайо, страдали о том, что «позорная, безрассудная, возмутительная… гражданская война пришла на нашу землю».⁷⁹

Джон Т. Морз в своей биографии Линкольна, которая весома и как современный документ, и как художественное исследование великого человека, писал: «Историки риторически утверждают, что Север взялся за оружие; он действительно так бы сделал, если бы было за что браться, но ружей было так немного».⁸⁰ Сообщения в первом томе третьей серии «Официальных документов армий Союза и Конфедерации» дают многочисленные подтверждения этого заявления. Губернаторы нескольких штатов в переписке с военным министерством Соединенных Штатов запрашивают ружья и пушки; вскоре они станут умолять об этом. Огайо дает нам самый яркий пример среди штатов к западу от Аллеганских гор. Макклеллан, назначенный генерал-майором, командующим волонтерами, произвел инспекцию арсенала штата и обнаружил несколько ящиков с гладкоствольными мушкетами, ржавыми и сломанными, две или три гладкоствольные 6-фунтовые пушки, потрескавшиеся от использования для салютов, гору заплесневелой упряжи, которая когда-то предназначалась для артиллерийских лошадей. Выйдя за дверь, он отчасти иронично, отчасти грустно заметил: «Прекрасный запас амуниции для начала великой войны».⁸¹ Губернатор Айовы, выражая пожелания всех остальных, требовал у военного министра: «Богом заклинаю, пришлите хоть сколько-нибудь оружия». Всем штатам были необходимы ружья с нарезным стволом, но правительство обладало ими в очень небольшом количестве, и когда штаты получали старинные кремневые ружья или такие же капсюльные, они чувствовали, что их потребностям не уделяется должного внимания. Мортон, губернатор Индианы, сообщил, что его штат получил лишь «старые гладкоствольные ружья в неудовлетворительном состоянии», и добавил, что во многих случаях «штыки прибиты молотком, а другие болтаются так, что готовы отвалиться». Губернатор Айовы писал: «Наши парни не готовы отправляться на поле боя со старомодными мушкетами, чтобы встретиться с людьми, имеющими лучшее вооружение». Сознавая беспомощность федерального правительства, Массачусетс отправил в Европу агента с деньгами для приобретения более совершенного оружия, а Нью-Йорк закупил в Англии винтовки «Энфилд». Губернаторы нескольких штатов выпрашивали обмундирование и личное снаряжение для ополченцев. Существовала насущная потребность в пилотках, брюках, фланелевых накидках, рубашках, ботинках, чулках, шинелях и одеялах. «Правительство, – писал военный министр Мортону, – не имеет возможности немедленно поставить униформу и одежду, необходимую для внезапно призванного на службу большого контингента».⁸²

Макклеллан писал о волонтерах, записавшихся в армию в Огайо: «Никогда не видел такой массы прекрасных людей. Материал превосходный, но нет организации и дисциплины».⁸³ Капитан регулярной армии, прибывший отобрать часть из этого контингента в регулярную армию Соединенных Штатов, оглядев шеренгу крепких парней, одетых в красные фланелевые гарибальдийские рубашки (из-за отсутствия формы), воскликнул: «Боже мой! И такие люди должны стать пушечным мясом!»⁸⁴ «Симпатичные и энергичные молодые парни – они слишком хороши, чтобы стать пушечным мясом», – написал Джон Хэй, побывав в 6-м Массачусетском.⁸⁵ Эти же слова можно было сказать почти про всех добровольцев из каждого штата, поступивших на трехмесячную службу.

К концу апреля Линкольн уже настроился на то, что война будет долгой. Квота добровольцев, призываемых на три месяца, была заполнена быстро и, поскольку людской поток не прекращался, он решил использовать взрыв патриотизма и предлагать пришедшим в последнюю очередь трехлетний контракт. 3 мая он своим указом увеличил численность армии.⁸⁶ В своем послании от 4 июля он так охарактеризовал акции, направленные на мобилизацию: «Одна из главных трудностей правительства – как не набирать войска быстрее, чем оно может их обеспечить. Иными словами, люди спасут свое правительство, если правительство будет достаточно хорошо исполнять свою роль». Наш военный министр (Кэмерон), судя по официальной переписке первых месяцев войны, оказался добродушным, малоспособным и недальновидным – человеком узких взглядов. Линкольн, с другой стороны, живо реагируя на ситуацию, неоднократно призывал военное министерство принимать людей, которые готовы служить три года, и использовать все возможности для обеспечения их оружием, формой и ежемесячным денежным содержанием; таким образом, уже в самом начале – как и в последующие годы его президентства – он в первую очередь думал о важнейшей потребности: ему были нужны люди; что с ними делать, можно решить и после.

Неготовность южан к войне была сопоставима с неготовностью северян, только трудности с обеспечением войск оружием и боеприпасами у них были намного сложнее. Они привыкли приобретать порох на пороховых заводах северных штатов. Теперь им нужно было организовать его производство у себя. Имея меньше денег и худший кредит, они испытывали трудности с приобретением необходимого за рубежом. Более того, блокада вскоре стала серьезным препятствием для их коммерческой деятельности. 3 мая генерал Скотт написал: «Мы очень надеемся, что вскоре начнется надежная операция по полной блокаде портов Атлантики и Мексиканского залива».⁸⁷ Миссис Чеснат, которая 16 июля ужинала с Джефферсоном Дэвисом в Ричмонде, записала в дневнике: «Нам нужно больше оружия, но блокада уже начинает становиться помехой». Военному министру конфедератов Уокеру явно не хватало умения общаться с людьми, и его переписка с губернаторами содержит гораздо больше колкостей, чем было бы желательно для члена нового правительства в перспективе длительного конфликта. С другой стороны, Дэвис в административных навыках первоначально превосходил Линкольна. Его обучение в Вест-Пойнте, участие в войне с Мексикой и эффективная работа в военном министерстве на протяжении четырех лет дали возможность хорошо освоить военные тонкости, которые Линкольну теперь предстояло постигать с мучительными усилиями. Ли, как командующий виргинскими военными силами, оказался эффективным помощником губернатора штата в Ричмонде, городе, которому было предназначено стать важнейшим военным оплотом Конфедерации; будучи склонен переоценивать силы противника (что было характерно для обеих сторон), он, как и губернатор Айовы, считал, что северяне гораздо лучше вооружены.⁸⁸

Внимательно изучая конфиденциальную корреспонденцию Юга и Севера в период между бомбардировкой Самтера и сражением при Булл-Ран, поражаешься неподготовленности обеих сторон и вообще контрастом между состоянием военной подготовки к войне в нашей стране и Европе. В 1870 году французский военный министр сообщил императору и своим коллегам о том, что Франция готова, и более чем готова, а перед комиссией законодательного корпуса заявил: «Мы готовы настолько, что даже если война продлится два года, нам не придется искать и пуговицы для гамашей». За десять дней он организовал переброску по железной дороге к границе почти 200 000 человек с пушками, лошадьми и боеприпасами. В то же время Бисмарк интересовался у Мольтке: «Каковы наши шансы на победу?» Мольтке отвечал: «Полагаю, мы им ни в чем не уступаем, с оговоркой, что никто не может предсказать исход великой битвы». Он также отметил, что «быстрое столкновение в целом для нас более благоприятно, чем его отсрочка». Меньше чем за три недели Мольтке сосредоточил на границе с Францией армию, численностью более чем вдвое превосходящую французскую.⁸⁹

Если бы Север или Юг подготовились хотя бы столь же слабо, как Франция (не говоря уж о том, что проделал ее противник), то они смели бы все на своем пути. Если бы у Юга и Севера была такая совершенная организация, как у Пруссии, война могла оказаться намного короче. Но прусская военная система в Соединенных Штатах была невозможна, а если и возможна, то не считалась необходимой. Американцы, как афиняне времен Перикла, предпочитают «встречать опасности скорее по свойственной нам живости, нежели в силу привычки к тягостным упражнениям».⁹⁰

В обращении к своему конгрессу Дэвис 29 апреля подчеркнул, что призыв Линкольна к набору 75 000 добровольцев был объявлением войны Конфедерации и попросил разработать меры для ее защиты. Утверждая, что каждый штат суверенен и «в конечном итоге единственный судья как своим ошибкам, так и способам и мерам по их исправлению», он оправдал сецессию и образование Конфедеративных Штатов. «Мы считаем, что наше дело абсолютно правое, – заявил он. – Мы просим лишь оставить нас в покое; те, у кого никогда не было власти над нами, не имеют права требовать подчинения силой оружия. Таким образом, мы будем, мы должны сопротивляться до последней возможности». Дэвис как президент был обязан извлечь максимум из ситуации, к которой относился с глубокими опасениями. Он был противником войны и хотел, чтобы его братья-южане вели себя менее опрометчиво. В конце июня миссис Чеснат имела с ним беседу продолжительностью около часа, в ходе которой он проявлял «печальную сдержанность». «Тон его не был жизнерадостным». Он предчувствовал длительную войну, издевался над бахвалами, кричавшими, что «каждый южанин равен трем янки. Только глупцы, – продолжал он, – сомневаются в мужестве янки или в их готовности сражаться, когда они посчитают это необходимым».⁹¹

Конфедераты, сказал президент в своем послании 4 июля, «навязали стране требование выбирать: “немедленное разъединение или кровь”. С глубочайшим сожалением правительство считает своим долгом использовать военную силу для защиты от насилия. Оно обязано исполнить свой долг или прекратить существовать». Используя выражение «простой народ» (the plain people), которое ему очень нравилось, он именно к нему обращался за поддержкой.

В 1861 году Линкольн больше, чем кто-либо другой, был убежден, что южане никогда бы не использовали доктрину прав штатов для оправдания отделения, если бы это не было способом предотвратить то, что они считали угрозой институту рабства; однако в его послании на эту тему нет ни слова, и легко понять почему. Сводя цель войны к восстановлению Союза, он привлекал на свою сторону демократов, сторонников Белла и Эверетта, а также республиканцев; упоминание рабства немедленно вызвало бы разногласия. Но уже в эти дни Линкольн представлял себе масштаб конфликта, открывая душу личному секретарю, который во всем его поддерживал: «Со своей стороны, я считаю основной для нас идеей, пронизывающей эту схватку, необходимость доказать, что народное правительство – не бессмыслица. Мы должны сейчас решить вопрос – есть ли при свободном правительстве у меньшинства право сменить его, когда оно того пожелает. Если мы потерпим неудачу, это подтвердит неспособность народа к самоуправлению. Есть одно соображение, которое может удержать от принятия окончательного суждения, но нам не следует торопиться; в нашем случае присутствует один важный и имеющий далеко идущие последствия элемент, которого, возможно, не будет в истории ни одной свободной страны. Впрочем, нам сейчас говорить не об этом. Работая с правительством, которое у нас есть, мы увидим, сумеет ли большинство сохранить его».⁹²

Официальный документ от 1 июля оценивает силу союзной армии в 186 000 человек.⁹³ Газеты, в особенности New York Tribune, уже призывали к наступлению на Ричмонд. От генерала Скотта требовали не отказываться от услуг призванных на три месяца волонтеров, срок службы которых подходил к концу.⁹⁴ Политики, опасаясь, что промедление повлияет на общественные настроения, поддерживали это требование; многие опытные и рассудительные люди присоединялись к «гласу народа». Уже в мае губернатор Эндрю сетовал на «недостаток решительности» в операциях северян, а сенатор Фессенден писал: «Я каждый день надеюсь услышать о каком-то решительном ударе».⁹⁵ Уильям Г. Рассел, основывая свое мнение на европейских примерах, с которыми он близко познакомился во время Крымской войны, писал о жалком состоянии способных принять участие в кампании солдат Союза в лагерях под Вашингтоном; их численность он оценивал в 30 000 человек. «Я против национального самохвальства, – писал он, – и твердо убежден, что 10 000 регулярных британских солдат (он думал, пожалуй, что нужно сказать что-нибудь приятное англичанам), или 12 000 французских с достаточной поддержкой артиллерии и кавалерии и при компетентном командовании не только с чрезвычайной легкостью дали бы отпор этой армии, но и атаковали бы ее и пошли на Вашингтон – сквозь них или с ними, как пожелают».⁹⁶

Народный призыв «На Ричмонд!» звучал в ушах президента, пока он не пришел к решению, что армия Союза должна дать бой в Восточной Виргинии. Победа укрепит единодушие, которое царило с момента бомбардировки форта Самтер; она станет залогом непродолжительности войны. В перспективе короткой кампании удастся удержать высокий патриотический подъем и разногласия, которые могут перерасти в оппозицию, попросту не возникнут. Более того, сохранится доброжелательное отношение Европы. Она в данный момент сочувственно относится к притязаниям президента на роль общенациональной власти, но будет неплохо показать ей и то, что правительство Соединенных Штатов, к которому ее государства направляют своих дипломатических представителей, обладает и сильными батальонами. Кроме того, если все те замечательные парни, добровольно вызвавшиеся встать на три месяца под ружье, не будут использованы в активных действиях немедленно, к концу срока их службы им может уже и расхотеться делать это. Приняв во внимание все эти соображения, президент пригласил на совещание в своем кабинете ряд генералов. Макдауэлл, выпускник Вест-Пойнта, штаб-офицер во время Мексиканской войны, в настоящее время командовавший частями на виргинском берегу Потомака, заявил, что может выступить против Борегара, расположившегося с 21 900 человек за ручьем Булл-Ран, в том случае, если Джозефу Э. Джонстону, который находился в долине Шенандоа с 9000 бойцов, воспрепятствуют соединиться с Борегаром. Генерал Скотт, который чувствовал, что армия не готова вести сражение в Виргинии, но подчинился пожеланию президента, сказал: «Если даже Джонстон соединится с Борегаром, у него на хвосте будет Паттерсон» (предполагалось, что Паттерсон с группировкой из 18 000–22 000 человек будет внимательно следить за Джонстоном и в случае необходимости вступит в бой, нанесет ему поражение или задержит в долине).

Днем 16 июля «Великая армия» Макдауэлла численностью около 30 000 человек, состоящая по большей части из волонтеров, призванных на три месяца, при поддержке 1600 солдат регулярной армии выступила в поход и 18 июля заняла Сентревилл. Из живых на тот момент американских генералов никому не доводилось командовать столь крупной группировкой войск, и в Мексике Макдауэлл как штаб-офицер имел дело с гораздо меньшими силами. Солдаты, за исключением кадровых, были необстрелянными, как и большинство офицеров; этот марш протяженностью 27 миль, который уже через год будет считаться пустячным, стал для них тяжелым испытанием. Дисциплина напрочь отсутствовала. Уильям Т. Шерман, командовавший бригадой, писал: «Несмотря на все мои личные усилия, я не мог остановить людей, покидающих строй в поисках воды, ежевики и чего им там еще вздумалось». Солдаты не умели распоряжаться своим рационом, чтобы «растягивать его настолько, насколько требовалось», сообщал Макдауэлл; более того, их возбуждение «находило выход в поджогах и мародерстве». Впрочем, эти эксцессы Макдауэлл пресек.

Джонстон, получив из Ричмонда телеграмму с указанием присоединиться, если возможно, к Борегару, сумел улизнуть от Паттерсона и в полдень 18 июля двинулся к Булл-Ран. «Разочарование опытного человека вроде меня, привыкшего к твердой поступи регулярных частей, – записал он, – от этого дневного перехода неописуемо». Из-за частых и неоправданных задержек и отсутствия дисциплины он мог вовремя и не соединиться с Борегаром. Осознав это, преодолеть заключительную часть пути он решил по железной дороге. Пройдя 23 мили пешком, последующие 34 мили его пехота проехала на поездах (кавалерия и артиллерия продолжили путь проселками). В субботу 20 июля шеститысячный отряд Джонстона соединился с Борегаром.

До Макдауэлла доходили слухи, что Джонстон соединился с Борегаром, но он им не поверил. Он продолжал придерживаться своего первоначального плана обойти конфедератов слева. На рассвете воскресенья 21 июля он предпринял наступление. Из-за неопытности солдат и офицеров, задержек на марше и маневрирования наступление задержалось на три часа, однако в десять утра войска Союза вступили в боевое соприкосновение с противником и, имея численный перевес, вынудили его к отступлению. Конфедераты отходили по всему фронту, но, когда они стали подниматься по склону холма Генри, то увидели бригаду Томаса Д. Джексона, спокойно ожидающую нападения. Генерал Би воскликнул, желая приободрить свои отступающие части: «Смотрите, Джексон стоит как каменная стена!» Прозвище Стоунволл (Каменная Стена) так и закрепилось за Джексоном на всю оставшуюся жизнь.

Паттерсон в своем воображении сильно преувеличил силы Джонстона и опасался идти в наступление; в испуге он двинулся на север – прочь от конфедератов, вместо того чтобы преследовать их. Не подозревая о его реальных намерениях, генералы конфедератов решили, что он спешит соединиться с Макдауэллом. Тем времени Борегар счел разумным атаковать силы северян своим правым флангом и по центру, не дожидаясь, пока к ним придет подкрепление. Джонстон, старший по званию, одобрил его план. Однако перепутанные приказы помешали наступлению; между тем атака Макдауэлла оказалась неожиданной. Звуки первых пушечных выстрелов подсказали, что тот пытается атаковать их на левом фланге. До места событий было четыре мили, но Джонстон с Борегаром оседлали коней и с максимальной скоростью помчались туда. «Мы прибыли в нужный момент», – говорил Джонстон. Войска конфедератов были деморализованы; началось беспорядочное отступление. Потребовались вся твердость и мужество генералов, чтобы остановить поток. Борегар остался под огнем, командуя своими войсками, а Джонстон с сожалением направился в тыл, чтобы ускорить прибытие подкрепления.

Два генерала конфедератов появились на поле боя в полдень. Сражение длилось до трех часов дня. Самые ожесточенные бои развернулись за холм Генри, который удалось захватить северянам. В два часа дня Борегар отдал приказ перейти в наступление и отбить холм. Атака была проведена лихо. Бригада Джексона пронзила центр северян штыковой атакой; другие части ринулись вперед не менее решительно, нажали на северян и выдавили их с открытого пространства холма. Но северяне собрались, восстановили ряды и согнали конфедератов с холма в лес. Макдауэлл, который видел эту стадию сражения своими глазами, посчитал последнюю атаку финальной и решил, что победа – за ним.

Джефферсон Дэвис, слишком взволнованный, чтобы оставаться в Ричмонде, отправился поездом к месту сражения. Приближаясь к железнодорожной станции Манассас, он увидел клубы пыли, которые поднимали повозки, отправляемые в тыл, и отчетливо различил звуки стрельбы. На станции собралось множество людей, которые в панике покинули поле боя. Они живо описывали Дэвису поражение своей армии. Он спросил седобородого мужчину, чье спокойное лицо и собранное поведение внушали уверенность, как прошла битва. «Наши порядки расстроены, – последовал ответ. – Все в смятении, армия отступает, сражение проиграно». Машинист поезда отказался ехать дальше, но, уступая настойчивым требованиям Дэвиса, отцепил локомотив и подвез его к штабу, где Дэвис нашел коней для себя и своего помощника. Двое офицеров вызвались проводить их к полю битвы. По дороге им попадалось множество бредущих солдат; их часто предупреждали об опасности, которая ждет впереди. Но звуки стрельбы стали стихать, что могло означать как наступление конфедератов, так и затухание сражения. Встретив Джонстона на холме, господствующем над полем, он мог бы спросить его, как король Генрих V при Азенкуре: «Не пойму, мы победили или нет?» Но Джонстон опередил его, сказав: «Мы выиграли сражение».

В три часа дня, когда Макдауэлл увидел, как войска конфедератов скрываются в лесу, он надеялся, что сражение закончено и поле боя осталось за его армией. Но надежды были жестоко развеяны – это стало ее последним отчаянным усилием. Солдаты находились на ногах с двух часов ночи; одна из дивизий совершила длинный утомительный марш. День был чрезвычайно жарким, сражение длилось четыре с половиной часа. Многие побросали свои заплечные мешки и фляги и теперь задыхались от пыли, страдали от жажды, голода и усталости. Борегар приказал выдвинуть вперед все свои наличные силы, в том числе и резерв, с намерением последним решительным усилием вернуть холм; он собирался лично возглавить наступление. Вдруг послышались громкие приветствия, встречающие прибывающие свежие части – последние части из долины Шенандоа, которые следовали за Джонстоном поездами с максимально возможной скоростью и теперь получили от него приказ атаковать правый фланг Макдауэлла. Из уст в уста передавалась фраза: «Явилась армия Джонстона». В тот же момент Борегар двинул вперед всю свою линию фронта. На войска северян «вдруг напал панический страх, которому иногда без всякой видимой причины подвержены большие армии».⁹⁷ Пехотинцы смяли ряды и в беспорядке ринулись вниз по холму. Макдауэлл и его офицеры пытались остановить их, но командам подчинились только регулярные солдаты, которые прикрывали отступление волонтеров, которые вброд пересекали Булл-Ран и выбирались на Уоррентонский тракт – огромная масса дезорганизованных, перепуганных людей. Конфедераты преследовали их очень недолго;⁹⁸ Макдауэлл вознамерился было закрепиться в Сентревилле, но это оказалось невозможно, как невозможно было остановить беспорядочное бегство в Фэрфакс-Корт-Хаус. «Большая часть солдат, – телеграфировал Макдауэлл, – обратилась в бестолковую толпу, полностью деморализованную. Они промчались через это место в полном беспорядке». Бегство прекратилось лишь тогда, когда солдаты добрались до укрепленных сооружений на южном берегу Потомака; многие из них отправились и дальше – через Лонг-бридж в Вашингтон. Вскоре они узнали, что бежали от воображаемого противника, поскольку конфедераты и не пытались их преследовать.

Линкольн в Вашингтоне тревожился не меньше, чем Дэвис в Ричмонде. Вернувшись из церкви, он жадно просматривал телеграммы, направленные ему из военного министерства и из штаба армии. Депеши направлялись с телеграфной станции недалеко от места сражения и ближе к трем часам стали более частыми и сообщали об определенном продвижении вперед и нарастающей артиллерийской канонаде. В нетерпении обсудить с кем-нибудь новости, он отправился в кабинет Скотта, где и обнаружил пожилого дряхлого генерала дремлющим после обеда. Будучи разбуженным, Скотт сообщил ему, что подобные сообщения не имеют никакого значения и, выразив уверенность в благополучном результате, собрался дремать дальше. Депеши продолжали приносить обнадеживающие вести. Сообщалось, что конфедераты отступили на две или три мили; один из адъютантов Скотта принес президенту телеграмму от лейтенанта инженерных войск в Сентревилле, в которой говорилось, что Макдауэлл гонит противника, отдал приказ резерву идти вперед и желает безотлагательно получить подкрепление. Поскольку Скотт счел сообщение заслуживающим доверия, президент, оставив все сомнения, приказал подать экипаж для обычной вечерней прогулки. В шесть вечера в Белом доме появился секретарь Сьюард – бледный и осунувшийся. «Где президент?» – хрипло спросил он личных секретарей Линкольна. «Уехал кататься», – сообщили ему. «Знаете последние новости?» – продолжил он. Ему зачитали телеграммы, возвещавшие о победе. «Никому не передавайте, – ответил он. – Это неправда. Сражение проиграно… Макдауэлл отступает и призывает генерала Скотта спасать столицу».⁹⁹ Через полчаса, вернувшись с прогулки, президент узнал о сообщении Сьюарда, прошел в штаб армии и прочитал донесение капитана инженерных войск: «Армия генерала Макдауэлла в полном составе отступает через Сентревилл. Бой проигран. Спасайте Вашингтон и остатки этой армии. Бегущие войска переформировать не удастся». «Президент этой ночью не ложился в постель; утро застало его в президентском кабинете»¹⁰⁰ слушающим рассказы корреспондентов газет и других лиц, которые следовали вместе с Макдауэллом до Сентревилля и после сокрушительного ответа противника, опасаясь за свою безопасность, поспешили в Вашингтон. Они начали прибывать около полуночи. Понедельник в столице начинался мрачно; ко всеобщему унынию добавился моросящий дождь. Но к полудню стало известно, что конфедераты не стали преследовать отступающие войска и не думали о немедленном штурме Вашингтона.

Катастрофа порой вынуждает даже достойных людей терять самообладание, но президент был не из таковых. Горько разочарованный результатом, он не проявлял никаких признаков упадка духа и утраты контроля. В течение недели он посещал лагеря под Вашингтоном. Во время одной поездки его сопровождающим оказался Уильям Т. Шерман. Линкольн и Сьюард, сидевшие «бок о бок в открытой коляске», узнали Шермана, стоявшего на обочине. Он поинтересовался, не в его ли лагерь они едут, и Линкольн отвечал ему: «Да, мы слышали, вы пережили большой испуг, и решили посмотреть на ваших парней». Президент пригласил Шермана в свою коляску и попросил показывать путь. Шерман, понимая чувства президента и его желание говорить с людьми, решил предостеречь его. «Прошу не поощрять никаких приветствий, шума и всякой суматохи, – сказал он. – Всего этого было достаточно перед сражением при Булл-Ран, чтобы испортить любого. Нам нужны спокойные, рассудительные, решительные солдаты. Больше никаких восторгов, никакого притворства». Главнокомандующий армией и флотом Соединенных Штатов внял совету полковника и, прибыв в первый лагерь, встал в своей коляске и произнес, как выразился Шерман, «одну из самых четких, лучших и наиболее прочувствованных речей, какие я когда-либо слышал. Он говорил о нашей последней катастрофе при Булл-Ран, высоком долге, который по-прежнему возложен на нас, и о том, что светлые дни еще впереди. Пару раз солдаты начинали хлопать, но он остановил их: “Не надо хлопать, парни. Признаюсь, я был бы рад послушать, но ваш полковник Шерман говорит, что это не по-военному, и думаю, нам лучше согласиться с его мнением”».¹⁰¹ Он отправился дальше и еще несколько раз произнес перед солдатами ту же речь. Эффект от его посещения оказался положительным и доказал обоснованность того влияния, которое он вскоре приобрел в армии.

Шерман считал сражение при Булл-Ран хорошо спланированной, но плохо проведенной операцией, и Джонстон был с ним в этом согласен. «Если бы тактика федералов соответствовала их стратегии, – писал Джонстон, – мы были бы разбиты». Напротив, Ропс считал, что тактика Макдауэлла оказалась лучше стратегии. Расхождения в оценках не имели значения для простых людей, которым сражение при Булл-Ран представлялось противостоянием двух вооруженных банд в открытом поле, сошедшихся в лихой схватке, чтобы решить вопрос, который никак не могли урегулировать лучшие государственные умы.

Посторонний наблюдатель, глядя на холм Генри, мог обратить внимание, что многие батальоны и полки северян были одеты в яркую парадную форму ополченцев, которую они привыкли носить во время торжественных процессий 4 июля. Эффектные костюмы зуавов с фесками или тюрбанами, с желтыми мешковатыми штанами на многих производили сильное впечатление. Контраст между этой формой и строгими синими костюмами регулярной армии Соединенных Штатов с поразительным символизмом отражает разницу между праздничными парадами, которые проводились в духе призывов «На Ричмонд!», и суровой задачей покорения объединенного Юга.

В сражении при Булл-Ран рядовые обеих армий впервые в жизни услышали грохот пушек и мушкетов в реальном бою, увидели пушечные ядра, крушащие деревья, разрывающиеся над головой и вокруг, поражающие их друзей и братьев, увидели залитое кровью поле, усеянное трупами людей и лошадей. Солдатская кровь уже пролилась, хотя солдатские навыки еще предстояло приобрести. Количество раненых и убитых «свидетельствует о тяжелом сражении».¹⁰²

Если не считать газет, на Юге не было особенной радости по этому поводу. Во властных структурах ни на минуту не поверили, что Север уступит без боя. Напротив, южане считали, что впереди их ждет долгая и трудная борьба.

На Севере в это время воцарилось глубокое уныние. Перенести удар достойно оказалось еще труднее оттого, что Англия, сочувствия которой так страстно желали, теперь рассматривала распад Союза как свершившийся факт. Друзья Юга видели в этой победе залог его грядущего триумфа и, чтобы приблизить его, старательно маскировали коренную проблему. Чарлз Фрэнсис Адамс, наш посланник в Великобритании, в частном письме из Лондона писал: «Даже удивительно видеть усилия, которые прилагают здесь ради создания впечатления, будто наша борьба не имеет никакого отношения к рабству, а связана исключительно с торговыми пошлинами… Не могу не обратить внимание на то, что в целом англичане довольны нашей неудачей».¹⁰³

Через 52 года после сражения это отношение можно объяснить замечанием Ларошфуко: «Неудачи наших лучших друзей не совсем неприятны для нас», хотя во время войны такое отношение заморских родственников с горечью воспринималось людьми, рисковавшими жизнью и состоянием в борьбе, которую считали священной.¹⁰⁴

II

На следующий день после сражения при Булл-Ран конгресс собрался в привычное время и занимался обычными делами. По крайней мере внешне все выглядели спокойно. Палата представителей всего при двух голосах против приняла резолюцию Криттендена, внесенную двумя днями ранее, в которой отражалось общее отношение страны к целям войны. В резолюции говорилось, что война ведется не ради завоевания или покорения, не с целью свергнуть существующие институты южных штатов или ущемить их права, а ради сохранения главенствующей роли конституции и сохранения Союза. Через три дня она была принята сенатом 30 голосами против пяти.¹⁰⁵

Конгресс собрался 4 июля и, отвечая на запрос президента изыскать способы сделать войну «краткой и решительной», уполномочил его принять на военную службу 500 000 волонтеров сроком на три года, если не представится возможности более раннего увольнения, и уполномочил министра финансов «взять от имени Соединенных Штатов кредиты» на сумму 250 миллионов долларов. Конгресс не смог воспользоваться своей властью изменить налогообложение столь эффективно, как этого требовала ситуация, но тем не менее кое-что сделал и в этом направлении, увеличив некоторые тарифные пошлины, обложив прямым налогом в 20 миллионов долларов штаты и территории и введя 3 %-ный налог на доходы, превышающие 800 долларов.

Конгресс выказал огромное доверие президенту и во всем пошел навстречу его пожеланиям. Как позже написал один из его членов, во время этой сессии конгресс работал как «гигантская бюджетная комиссия». Сомнения возникли в отношении лишь двух актов с диктаторским оттенком: прокламации о призыве волонтеров на три года и увеличении численности регулярной армии и флота, и приказа главнокомандующему армией генералу Скотту, наделяющего его лично или через заместителя правом приостанавливать, если того требует общественная безопасность, действие привилегии о доставлении арестованного в суд (habeas corpus) в любом месте территории фронта между Филадельфией и Вашингтоном.¹⁰⁶ Поправка к законопроекту, повышающая денежное содержание рядовых солдат, принятая 6 августа (в последний день сессии), легализовала прокламацию об увеличении армии и флота, но относительно приостановления действия habeas corpus мнения сенаторов разошлись настолько, что они не смогли прийти к единому соглашению. Часть сенаторов полагала, что для этого требуется постановление конгресса, и в этом они опирались на решение председателя Верховного суда Д. Маршалла, мнения судей Д. Стори и Р. Тони и английские прецеденты двух столетий. Другие, соглашаясь с тем, что конституция наделяет таким полномочием исключительно конгресс, тем не менее желали придать законную силу распоряжению президента о приостановлении закона. Были и те, кто вообще не хотел ничего предпринимать: убежденные в том, что президент как главнокомандующий армией и флотом имеет полное право приостанавливать действие habeas corpus, они не желали ставить под сомнение его власть каким-то дополнительным актом.

Вдохновленная поведением президента и конгресса, страна вскоре оправилась от смятения, вызванного поражением при Булл-Ран. Поднялась вторая волна энтузиазма. Мужчины в массовом порядке записывались на трехлетнюю армейскую службу. Макклеллан, с учетом некоторых его успехов в западной Виргинии, 27 июля был назначен командующим войсками, дислоцированными под Вашингтоном, которые он вскоре назвал Потомакской армией.¹⁰⁷

Линкольн и Дэвис в равной степени стремились завуалировать истинную причину конфликта: Линкольн не хотел, чтобы пограничные рабовладельческие штаты, северные демократы и консерваторы-республиканцы осознали, что война ведется ради уничтожения рабства; Дэвис, зная приверженность юга к институту рабства, в случае слишком явного подчеркивания этой приверженности мог лишиться шансов на признание Конфедеративных Штатов европейскими государствами, чего страстно желал. Но армии северян по мере своего проникновения на юг вступали в контакт с невольниками – и с ними надо было что-то делать. В какой-то из дней после ратификации в Виргинии (всеобщим голосованием) ордонанса о сецессии на трех чернокожих рабов, которые пришли в форт Монро, предъявил претензии представитель их владельца. Командующий фортом генерал Батлер отказался выдать их на том основании, что они принадлежат гражданину штата, оказавшему сопротивление федеральному правительству и принимавшему участие в сооружении батареи, а стало быть, подлежат конфискации как «военная контрабанда». Использование этого выражения, как признавал позже сам Батлер, не имело ни малейшего юридического основания; тем не менее «техническая неточность», как написал Морз, «не убавила силы этой сентенции, которая отражает здоровый принцип»;¹⁰⁸ она быстро укоренилась в общественном сознании как принцип правильного отношения. Впрочем, она не помогала решить реальные трудности. «Контрабанда» (или беглые невольники) постоянно обнаруживалась в расположении армий северян, и перед президентом встал серьезный вопрос: как ею распорядиться. Тщательно продумывая свою политику, он направил Батлеру инструкцию, которая должна была служить руководством для него и других командиров: генералу не следует противиться возвращению тех, кто сбежал от своих хозяев в рабовладельческих штатах Союза, но – в согласии с Законом о конфискации имущества мятежников¹⁰⁹ – он не должен удовлетворять притязания на задействованных в вооруженных силах Конфедерации. Несмотря на ропот аболиционистов и некоторых радикальных республиканцев, значительное большинство жителей Севера приняли такую политику в качестве временной меры, как вдруг в Миссури генерал Фримонт выпустил прокламацию, которая вновь заострила этот вопрос.¹¹⁰

Фримонт, любимчик и протеже Блэров,¹¹¹ как позже назвал его Линкольн, благодаря настойчивому ходатайству своих покровителей был произведен в генерал-майоры и назначен командующим Западным округом, в который входил штат Миссури. Он был своего рода романтическим героем – «храбрым следопытом», который водрузил американский флаг на предположительно самый высокий пик Скалистых гор. Он был первым кандидатом в президенты от Республиканской партии и набрал большое количество голосов избирателей и выборщиков. Линкольн, на которого, безусловно, произвела большое впечатление эта первая кампания, блестящая во многих смыслах, был о нем хорошего мнения и раздумывал над идеей представить его на должность посланника во Франции. У него предполагали наличие военных талантов, и назначение Фримонта на командную должность приветствовалось убежденными республиканцами, которые пять лет назад видели в нем борца за священное дело. Но Линкольна и Блэров ждало горькое разочарование. В первый же месяц пребывания в штаб-квартире в Сент-Луисе Фримонт проявил себя абсолютно неспособным к ответственному руководству. Слишком склонный к показухе, со стремлением занять положение европейского монарха, Фримонт окружил себя непорядочными людьми, для которых всегда был доступен, в то время как высокопоставленные военные и гражданские чиновники и вообще достойные граждане Союза вынуждены были по несколько дней ожидать у него в приемной. Причина оказалась очевидной. У последних на уме было исключительно поражение сочувствующих южанам и армии конфедератов, которые стремились взять власть в Миссури, в то время как первые были заинтересованы в получении выгодных контрактов, и просьбы такого рода Фримонт всегда был готов выслушивать, оставаясь глухим к мольбам хорошо информированных граждан Союза отдать приказ об оказании помощи способному генералу, ведущему активные боевые действия. Администрация Миссури утратила доверие достойных и влиятельных людей штата, купалась в лести спекулянтов, и не удивительно, что вскоре ей было предъявлено обвинение в том, что вся ее деятельность служит не благу государства, а приросту частных состояний. Таково было положение дел к вечеру 29 августа, когда Фримонт собирался отойти ко сну с несомненным представлением о силе антирабовладельческих настроений на Севере и необходимости как-то переключить внимание общества, чтобы сохранить свою власть. Вероятно, ночью его посетило вдохновение. Из всех возможных вариантов он выбрал обнародование прокламации об освобождении рабов. На следующий день он опубликовал ее, заявив, что рабы всех граждан штата Миссури, поднявших оружие против Соединенных Штатов, становятся свободными. Что это игра ради сохранения власти, было очевидно для всех трезвомыслящих граждан. «Суть в том, – писал Монтгомери Блэр, – что в окружении Фримонта, состоящем из мерзавцев, которые только и имели влияние на него, эта прокламация, утверждающая высший закон, все равно что накрашенная женщина, цитирующая Священное писание».

Линкольн из газет узнал о прокламации Фримонта и о его «бюро аболиционизма», созданном с целью решать проблемы освобожденных рабов. Несмотря на то что его генерал-майор, находящийся два месяца в должности, без глубокого изучения проблемы, без оценки значимых и разнообразных интересов, которые затрагивает, повинуясь внезапному импульсу, предположил, что в состоянии решить вопрос, к которому президент, его кабинет и конгресс только подступались, причем очень осторожно и осмотрительно, письмо Линкольна Фримонту от 2 сентября, отправленное со специальным курьером, было полно доброжелательности и мудрости. «Освобождение рабов от их изменников-владельцев, – писал он, – встревожит наших друзей в Южном союзе и настроит их против нас; возможно, испортит наши весьма неплохие перспективы в Кентукки. Таким образом, позвольте мне просить вас в качестве вашего собственного шага модифицировать этот параграф¹¹²» в соответствии с законом конгресса о конфискации. «Это письмо написано в духе осторожности, а не осуждения». Фримонт не пожелал удалить положение, которое вызвало возражение, и попросил, чтобы президент открыто дал ему указание внести изменение. Президент с удовольствием сделал это официальным порядком.

Прокламация Фримонта всколыхнула антирабовладельческие настроения в стране до самых глубин и получила активное одобрение во многих штатах. Сенатор Самнер писал: «Наш президент теперь диктатор, император – как вам угодно. Но как расточительно обладать властью бога и не распоряжаться ею по-божески!» Большое количество людей в Огайо пришло в ярость; их мнение хорошо выражают слова одного известного юриста и судьи: «Наш народ в состоянии ужаса и глубокого возмущения по поводу ссоры между Фримонтом и администрацией. Общественное мнение целиком на стороне генерала Фримонта… Если бы выборы состоялись следующей осенью, его смещение сделало бы его президентом». Херндон, давний компаньон Линкольна по адвокатской практике и впоследствии его биограф, живший в Иллинойсе, сказал: «Прокламация Фримонта была правильной. Модификация Линкольна была ошибочной». Сенатор Граймс из Айовы написал: «Народ с Фримонтом и будет поддерживать его “и в горе и в радости”. Во всех фракциях, партиях, люди разного пола и цвета кожи на Северо-Западе одобряют его прокламацию, и не дело администрации беспричинно оказывать давление на человека, который проявил величайшее нравственное мужество, чтобы опубликовать ее».¹¹³

Эти фразы из частных писем характеризуют период интеллигентских умонастроений, которые тревожили Линкольна, что видно из его конфиденциального письма считавшемуся консерватором сенатору от Иллинойса Браунингу, который одобрительно отнесся к прокламации Фримонта. Это угрожает потерей Кентукки, писал президент 22 сентября. «Считаю, потеря Кентукки почти то же самое, что поражение в войне. Если не станет Кентукки, мы не сможем удержать ни Миссури, ни, я полагаю, Мэриленд. Они все против нас, и задача, которая стоит перед нами, слишком сложна. С тем же успехом мы могли бы сразу согласиться на разделение и заодно на сдачу столицы». Линкольн очень заботился о мнении тех людей, которые работали с ним, и только выдержав надлежащую паузу, делал следующий шаг. У него никогда не возникало мысли уволить Фримонта из-за его прокламации, но он чувствовал, что с плохим управлением и коррупцией в Миссури надо бороться. Действуя с осторожностью, он направил в Сент-Луис Монтгомери Блэра и Мейгса, генерал-квартирмейстера армии, а затем министра Кэмерона и генерал-адъютанта Томаса. Вчетвером они провели глубокое и объективное расследование.

До Мейгса дошел слух, что Фримонт задумал проект, напоминающий заговор Аарона Бёрра. Примерно два года спустя Линкольн, пребывая в общительном настроении, разоткровенничался перед личными секретарями и двумя друзьями и сообщил, что миссис Фримонт (которая привезла письмо от генерала, оправдывающее его прокламацию)«добилась аудиенции со мной в полночь¹¹⁴ и так яростно принялась обвинять меня во многих вещах, что мне пришлось применить весь свой неуклюжий такт, чтобы с ней не поссориться… Она неоднократно намекала, что если бы генерал Фримонт принял решение вступить со мной в состязание, он бы сделал это сам». На это старый иллинойский друг Линкольна, посланник Соединенных Штатов в Пруссии ответил: «Это совершенно ясно доказывает: Фримонт в тот момент пришел к выводу, что Союз окончательно разрушен и ему следует создать независимое правительство, как только он возьмет Мемфис и организует тамошнюю армию».¹¹⁵ То, что Линкольн почувствовал некоторую основательность этого предположения, подтверждает документ, который Николай оставил в запечатанном конверте с надписью: «Частный документ, разговор с президентом, 2 октября 1861 года», в котором один из заголовков гласит: «Фримонт готов к бунту».¹¹⁶ Тем не менее маловероятно, что Линкольн был слишком обеспокоен сообщением и оно оказало хотя бы малейшее влияние на его действия. Гораздо важнее в этом смысле то, что Монтгомери Блэр рекомендовал уволить Фримонта за неэффективность, а заключения Кэмерона и Томаса сделали это необходимым. Эти двое сообщили, что Фримонт «некомпетентен и не соответствует своей важной и влиятельной должности» и что «среди его ближайших сотрудников есть личности, прямо или косвенно заинтересованные в распределении подрядов». 24 октября президент издал указ, освобождающий его от должности. Прежде чем отставка свершилась, Э. Б. Уошберн, близкий друг Линкольна и председатель подкомитета Палаты представителей по государственным контрактам, который провел две недели в Сент-Луисе, собрал большое количество показаний, имеющих отношение к деятельности Фримонта и его приятелей, после чего написал Чейзу:¹¹⁷ «Такое воровство, мошенничество, мотовство, казнокрадство, какие сформировались в департаменте Фримонта, даже трудно представить. На его глазах существовала организованная система разграбления… Он действительно узурпировал власть и требует не выполнять правительственные распоряжения. Правительство не в состоянии противостоять Фримонту и его пиратской шайке и признает свою неудачу». Линкольн должен был видеть это письмо, и если для отстранения Фримонта от должности нужны были еще какие-то доводы, этот стал решающим.

Народ в стране, конечно, ничего не знал об этих конфиденциальных письмах и докладах, хотя известно было достаточно, чтобы действия Линкольна получили активную поддержку. Но значительное меньшинство видело в Фримонте мученика в борьбе с рабством. Вот два из множества случаев, когда достойные люди оказались введены в заблуждение шарлатаном, потому что он знал, как сыграть на идее, чрезвычайно близкой их сердцу. Генри Уорд Бичер говорил в своей церкви: «Не могу не выразить глубочайшее убеждение, что наше правительство и в значительной степени общество совершили великую несправедливость в Миссури по отношению к благородному человеку, генералу Фримонту». А Ричард Смит, редактор Cincinnati Gazette, очень значимого и влиятельного издания республиканцев, в частном письме задавался вопросом: «Известно ли администрации, что Запад угрожает революцией?.. Что означает это сжигание чучела президента гражданами, которые до недавнего времени искренне и с энтузиазмом поддерживали войну?.. Откуда эта внезапная остановка набора в армию?.. Общество считает, что из Фримонта сделали мученика… Соответственно, сейчас он, когда речь идет о Западе, самый популярный человек в стране. Для Запада он то же, чем Наполеон был для Франции, а президент потерял народное доверие».¹¹⁸

Тем временем Макклеллан талантливо и энергично взялся за дело, возводя фортификационные сооружения вокруг Вашингтона и формируя Потомакскую армию. У него были хорошие организаторские способности, склонность к систематичности и благодаря крепкому здоровью огромная работоспособность. Все эти качества он без остатка отдавал службе. В седле с утра до позднего вечера, он посещал лагеря, общался с бригадами и полками и хорошо узнал своих офицеров и солдат. Прибыв в Вашингтон с чувством уважения и восхищения к этим воинам и будучи джентльменом безукоризненных нравственных принципов, он вскоре завоевал их любовь своим обаянием и вызывал преклонение, какого ни один генерал-северянин, командующий большой армией, никогда не удостаивался (за единственным исключением). Его успехи в Западной Виргинии переоценивали, называя «молодым Наполеоном»; армия, администрация и вся страна считали, что он обладает исключительным полководческим талантом. И поначалу казалось, что Макклеллан адекватно воспринимает то, что от него требуется. Например, 4 августа он написал президенту: «Военные действия правительства должны быть быстрыми и неотразимыми. Мятежники выбрали своим полем битвы Виргинию, и нас вполне устраивает дать там первое большое сражение».¹¹⁹

Прилежанием отличался не только Макклеллан, но и все остальные, сотрудничавшие с ним таким образом, чтобы дать максимально развернуться его организаторскому таланту. Президент, военное министерство и министерство финансов, государственный секретарь, губернаторы северных штатов всеми силами искренне помогали ему. Подчиненные офицеры демонстрировали рвение и полную самоотдачу. У него была власть монарха. И вначале эта полная гармония давала самые обнадеживающие результаты. Север, полный энтузиазма, присылал все новых волонтеров: 27 июля его армия насчитывала 52 000 человек; через три месяца это число возросло до 168 000.

Впрочем, довольно быстро стала очевидна одна ограниченность Маклеллана. Обладая личной храбростью, он боялся поражения своей армии. Более того, либо его разведданные о силе противника были неверными, либо он, обладая достаточно точной информацией, делал из нее кардинально ошибочные выводы. В августе его преследовала мысль, что конфедераты значительно превосходят его в численности войск, что они намереваются атаковать его позиции на виргинском берегу Потомака и заодно форсировать реку к северу от Вашингтона. Однако Джонстон в это время не планировал никаких действий; он нервничал по поводу малочисленности своих сил, нехватки продовольствия и боеприпасов, дезорганизованности и разнообразных болезней личного состава. В течение сентября и значительной части октября он стоял лагерем у Фэрфакс-Корт-Хаус с укрепленными аванпостами на холмах в шести с половиной милях от Вашингтона. Президенту и его генералу был хорошо виден флаг конфедератов. 19 октября армия была отведена к Сентревиллю и узловой железнодорожной станции Манассас – дальше от Вашингтона, но на более сильные позиции.

«Главная цель, которая должна быть сейчас достигнута, – писал Макклеллан военному министру вскоре после 27 октября, – сокрушительное поражение армии мятежников у Манассаса».¹²⁰ Численность и боевая подготовка армии северян вполне позволяли этого достичь. Все высшие руководители соглашались с тем, что организация Макклелланом Потомакской армии – практически чудо. На военную подготовку рядового солдата, способного вести активные боевые действия, обычно отводилось полгода; при Макклеллане этот процесс стал занимать три месяца. По словам Уильяма Г. Рассела, различия между «великой армией» перед сражением при Булл-Ран и Потомакской армией Макклеллана оказались поразительными. Июльские солдаты, которые, по его мнению, не имели никаких шансов против втрое меньшей численности солдат британской регулярной армии, в сентябре «как группа людей во всех телесных аспектах» стали не хуже тех, кого «могла собрать любая мировая держава».¹²¹

Когда Макклеллан и Макдауэлл ехали бок о бок от лагеря к лагерю вдоль южного берега Потомака, Макклеллан показывал в сторону Манассаса и говорил: «Мы ударим по ним здесь». Несомненно, строить предположения во время войны так же невыгодно, как и в любой другой области жизни, но важно отметить тот факт, что осенью и президент, и страна обоснованно стали терять уверенность в полководческих способностях Макклеллана. И для этого недоверия были веские основания. Его оправдания в докладе от 4 августа 1863 года¹²² и в «Своей истории» находят мало подтверждений в безжалостных современных его деятельности документах и материалах, обнаруженных позже. По его собственным данным, 27 октября в строю насчитывалось 134 000 человек, а «годных для наступления» – 76 000;¹²³ у Джонстона в тот момент – 41 000 человек. Артиллерия северян превосходила противника; пехота была лучше вооружена. Со здоровьем в армии северян все было в порядке, тогда как южане болели. Погода была хорошая, сухая; вплоть до Рождества дороги были в нормальном, подходящем для военных операций состоянии. С другой стороны, у конфедератов было огромное преимущество в моральном плане после побед при Булл-Ран и Боллс-Блафф.¹²⁴ Тем не менее рядовой и офицерский состав Потомакской армии были преданы Макклеллану и рвались в бой. Они были рады идти за ним; ему оставалось отдать приказ.

Конфедераты были малочисленнее, но более дисциплинированны, чем федералы, так что их осторожный генерал был готов перейти в наступление. Дайте мне, еще 19 000 таких же хороших солдат, как те 41 000, что у меня есть, необходимый «транспорт и снаряжение для войны», говорил Джонстон президенту Дэвису 1 октября, и я «перейду Потомак и буду вести войну на вражеской территории»;¹²⁵ произнося эти слова, он знал, что армия Союза по численности его превосходит.

Когда Макклеллан писал о войне, он вынужден был опровергать намеки на свою бездеятельность как командующего. «Меня заставили поверить, – писал он генералу Скотту из Вашингтона 8 августа, – что противник перед нами держит как минимум 100 000 человек. Если бы я был на месте Борегара,¹²⁶ имея такую силу в своем распоряжении, я бы атаковал позиции на той стороне Потомака и одновременно форсировал бы с боями реку выше города».¹²⁷ Однако сам Макклеллан, имея как минимум 76 000 против 41 000 войск противника, не совершил в ноябре ничего подобного, пусть бы и не столь масштабного, как то, чего он ожидал от конфедератов в августе. Я «не такой глупец, – сказал он президенту, – чтобы выступить напротив Манассаса и сражаться в месте, выбранном врагом».¹²⁸

Судя по частным письмам Макклеллана того времени, он, похоже, думал, что во властных структурах стремятся осложнить его задачу. «Мне мешают и сбивают с толку неумехи на каждом углу», – писал он.¹²⁹ На самом деле все, «от президента до последнего ординарца, стоящего за его дверью»,¹³⁰ помогали ему в соответствии со своими возможностями. Вина не на президенте, кабинете министров, генерале Скотте или сенаторах; это целиком и полностью его вина. Макклеллан ввел себя в заблуждение, полагая, что противник располагает стопятидесятитысячной армией. Это действительно могло бы оправдать его бездействие, но Джону Хэю после одного вечернего разговора с генералом «стало до боли очевидно», что «у него нет плана».¹³¹

Отношение президента к своему генералу было безукоризненным. Они печально поговорили о катастрофе при Боллс-Блафф. Вспоминая о гибели полковника Бейкера, Макклеллан сказал: «Очень много хороших парней в погонах уйдут в землю раньше, чем все это закончится. Нет потерь, которые нельзя было бы возместить. Если я получу пулю в лоб, господин президент, вы немедленно поставите на мое место другого». «Я хочу, чтобы вы берегли себя», – услышал он в ответ.¹³²

Вечером 26 октября «якобинский клуб в лице его представителей сенаторов Трамбулла, Чандлера и Уэйда решил подтолкнуть администрацию к боевым действиям. Летнее возбуждение должно возобновиться, – писал Хэй. – Президент защищал осмотрительность Макклеллана». Затем «якобинцев» обсуждали в штаб-квартире генерала. «Президент был против этого нового проявления народного нетерпения, но сказал, что это реальность и ее следует принять во внимание. “В то же время, генерал, вы не должны начинать сражение, пока не готовы”. “Я ставлю на кон все, – ответил Макклеллан. – В случае поражения я больше не увижу ни вас, ни кого другого”. “У меня есть желание пойти с вами, – сказал Линкольн, – и победить или погибнуть в бою”».¹³³

Скотт 31 октября добровольно покинул действительную службу, Макклеллан заменил его в командовании всеми армиями Соединенных Штатов. На следующий вечер в своей штаб-квартире генерал зачитал Линкольну и Хэю приказ об отставке Скотта и своем вступлении в новую должность. Президент сказал: «Я буду крайне удовлетворен, если это огромное увеличение ответственности не смутит вас». Макклеллан, у которого были определенные трения со Скоттом, ответил: «Это огромное облегчение, сэр! Я чувствую, словно сегодня у меня с плеч сняли несколько тонн. Теперь я буду поддерживать контакт с вами и госсекретарем. Меня не смутит ничье вмешательство». «Хорошо, – ответил Линкольн. – Опирайтесь на меня и на всю имеющуюся информацию. В дополнение к вашей нынешней должности, верховное командование армией потребует от вас огромных усилий». «Я справлюсь», – негромко сказал Макклеллан.¹³⁴

Страна имела право ожидать наступательных действий. Поскольку Макклеллан был склонен недооценивать как численность, так и боеготовность своих солдат, его 76 000 «годных для наступления» можно легко увеличить до 100 000 человек. Он должен был либо дать бой Джонстону, либо вытеснить его из Манассаса, либо расширить блокаду конфедератов в нижнем течении Потомака, либо взять Норфолк.¹³⁵ Любое из этих действий осенью 1861 года вполне бы удовлетворило страну и сохранило уверенность президента в Макклеллане. Это стало бы очень ценным достижением. Но он не был бойцом и не смог справиться с командованием стотысячным войском. Сомнительно, чтобы в армии Союза в тот момент нашелся генерал, которому это было бы по силам. Спустя много лет после войны Грант говорил об «огромной и суровой ответственности», свалившейся на Макклеллана в начале, и добавил: «Если бы Макклеллан вступил в войну как Шерман, Томас или Мид, прошел боевой путь снизу доверху, не сомневаюсь, что он заслужил бы такие же лавры, как любой из нас».¹³⁶ В армии Макклеллана служил полковник Уильям Т. Шерман, который в 1864 году очень успешно командовал армией в 100 000 человек, но при этом говорил президенту, что его «предельное желание – служить на подчиненных должностях и ни в коем случае не брать на себя верховное командование».¹³⁷ Руководить, кормить, воевать и побеждать со стотысячной армией – едва ли не высшее организаторское искусство, на которое способен человек.¹³⁸ Джозеф Джонстон «тихо и печально»¹³⁹ мечтал о том, чтобы повести в наступление шестидесятитысячную армию, но у него был бесценный опыт командования вдвое меньшей армией при Булл-Ран.

Если бы Макклеллан демонстрировал скромность, столь примечательную для Линкольна и Гранта, критика была бы умереннее, но он был из тех людей, которым успех кружит голову. Быстрый карьерный рост непомерно раздул его самомнение; вот лишь один пример его неуважения к президенту, о котором он однажды покровительственно написал: «Честный, с благими намерениями».¹⁴⁰ Вечером 13 ноября президент, секретарь Сьюард и Джон Хэй решили заглянуть к Макклеллану домой. В дверях их встретил слуга, сказавший, что генерал на офицерской свадьбе, но скоро должен вернуться. «Мы вошли, – описывает в дневнике этот инцидент Хэй, – и приблизительно через час вернулся Макклеллан. Не обратив никакого внимания на привратника, который сообщил, что его дожидается президент, он поднялся наверх и прошел мимо комнаты, в которой сидели президент и государственный секретарь. Они подождали около получаса и вновь послали слугу сообщить Макклеллану, что его ждут, в ответ услышав, что генерал уже лег в постель. Я просто излагаю это беспрецедентное проявление наглости эполетов без комментариев, – продолжал Хэй. – Это был первый замеченный мною симптом опасного чувства превосходства среди военной элиты. Вернувшись домой, я заговорил с президентом об этом случае, но он, похоже, не придал ему особого значения, сказав, что в данный момент лучше не заострять внимания на вопросах этикета и личной гордости».¹⁴¹ В другой раз, когда генерал не смог прибыть на встречу с президентом, тот сказал: «Ничего страшного. Я готов лично придерживать лошадь Макклеллана, если только он принесет нам успех».¹⁴²

В декабре Макклеллан заболел брюшным тифом. Президент, Потомакская армия и вся страна ждали его выздоровления.¹⁴³

Великобритания считала, что «простойфакт состояния войны»¹⁴⁴ между Севером и Югом должен быть признан официально. Дэвис стал выдавать каперские свидетельства; Линкольн объявил блокаду; оба этих акта, допустимых только в состоянии войны, явно показывали, что конфликт может распространиться на океан и коснуться всех морских держав. Как нечто само собой разумеющееся, Великобритания 13 мая выпустила прокламацию о нейтралитете, но этот естественный шаг оказался совершенно неприемлем для Севера, поскольку прокламация по сути признавала Конфедеративные Штаты воюющей державой. Версия правительства Соединенных Штатов, согласно которой южане – мятежники, выступившие против государства, не выдерживала критики, как только эти мятежники в глазах Европы превращались в воюющее государство.¹⁴⁵ В соответствии с дипломатическими нормами Сьюард и Адамс осудили этот документ. Естественную реакцию Бостона охарактеризовал Мотли. «Прокламация лорда Джона Рассела, – писал он, – согласно которой каперы-южане считаются воюющей державой, с огромным возмущением встречена большинством добропорядочных, любящих Англию людей в этой англофильской части страны».¹⁴⁶ В других областях Севера, где Англию любили меньше, чувство негодования оказалось не менее острым, и в сумме вся эта волна негодования могла оказать хорошую службу, чтобы удержать Великобританию от того, чтобы в следующем году признать Конфедеративные Штаты. Тем не менее на основании спокойного изучения фактов мы вправе заключить, что Великобритания совершенно оправданно признала за Конфедеративными Штатами права воюющей стороны. Веский аргумент в пользу этого кратко изложен министром иностранных дел, который выпустил эту прокламацию. «Более пяти миллионов свободных людей, – отметил лорд Рассел в частном письме Эдварду Эверетту, – некоторое время находятся в открытом противостоянии президенту и конгрессу Соединенных Штатов. Не в наших правилах считать пять миллионов свободных людей пиратами и вешать на реях их матросов, если они пытаются остановить наших торговцев. И пока у нас нет намерений считать их пиратами и вешать на реях, мы не можем отрицать за ними прав воюющей стороны».¹⁴⁷

Наделение Конфедеративных Штатов правами воюющей стороны не выдавало недружелюбных намерений, и по мере поступления из общественных и частных источников в Англии неоднократных заверений на сей счет, а также после надлежащего осознания того, что между признанием воюющей стороной и признанием независимости Конфедеративных Штатов есть существенная разница, раздражение Севера стало идти на убыль. Президент продемонстрировал свое понимание позиции Англии и других европейских стран и убедился, что их симпатии – на стороне его правительства. «Отношение к Соединенным Штатам, – сообщал Адамс из Лондона 31 мая, – в высших кругах улучшается. В широких массах оно никогда и не было каким-то иным, кроме как благоприятным».¹⁴⁸

Двойственность положения англичан хорошо выразил премьер-министр Палмерстон: «Нам не нравится рабство, но нам нужен хлопок, и нам очень не нравится ваша пошлина Моррилла».¹⁴⁹ Журнал Punch выразил симпатию к Северу, но признался,

 
Что с Югом у нас узы крепче,
Ведь сделаны они из хлопка.
И где бы ситец брали мы,
Когда б негр не трудился?
 

Однако «Север препятствует торговле», возбуждая «противоречивые чувства». Надо выбирать: «свобода торговли или свобода черных братьев».¹⁵⁰ Впрочем, как писал тот же Адамс, «наши сородичи в этой стране склонны разделять мнение Вольтера: “Dieu est toujours sur le côté des gros canons”¹⁵¹».¹⁵²

Для нашего положения в Англии крайне неудачным оказалось то, что мы не победили при Булл-Ран. Поражение вызвало резкое изменение отношения. Аристократия и верхний средний класс не делали тайны из своей уверенности в том, что «пузырь демократии в Америке лопнул». К осени 1861 года торговцы и промышленники начали сознавать, какая катастрофа их ждет из-за того, что мы перекрыли поставки хлопка. Обычно новый урожай начинал поступать в начале осени; теперь же практически ничего не прибыло. Запасы хлопка быстро таяли. «Производство, – писала лондонская Times, – которое поддерживает пятую часть всего нашего населения, постепенно останавливается».¹⁵³ Фабрики стали переходить на сокращенный график, производители снижали заработную плату; фабриканты и рабочие были в смятении от перспективы хлопкового голода. Между ними и хлопком стояла блокада, угрожавшая владельцам расстройством бизнеса, а работникам – голодом. Личные интересы производителей и сентиментальные склонности аристократии были силами, которые, порой сливаясь, порой сталкиваясь, способствовали формированию у этих классов желания увидеть поражение Севера. Для власти и торговли Англии было бы предпочтительней, чтобы Соединенные Штаты раскололись на два государства, особенно если Конфедеративные Штаты предоставили бы Англии практически режим свободной торговли, поскольку обширный рынок для ее промышленных товаров расплачивался бы хлопковым сырьем. Так хотелось, а вывод, сделанный из Булл-Ран, подтверждал это желание. Аристократия и верхний средний класс пришли к мнению, что Север не сможет победить Юг и в результате произойдет разделение. Times и Saturday Review поддерживали это мнение саркастическими заявлениями, которые очень болезненно задевали читателей-северян. «Помогите нам почувствовать великодушную и сочувствующую поддержку со стороны старой доброй Англии», – призывал Самнер Уильяма Г. Рассела, который в ответ умолял не забывать, что на самом деле консервативные газеты хотят уничтожить «республиканизм». «Америка – прикрытие, из-за которого наносится удар».¹⁵⁴

Тогдашние британские избиратели – собственники с доходом от 10 фунтов – в своем ограниченном самодовольстве полагали, что их конституция и их правительство лучшие не только в данный момент, но вообще из всех когда-либо существовавших на Земле;¹⁵⁵ и свободно критиковали Север «в тоне легкомысленной и пренебрежительной безмятежности»,¹⁵⁶ крайне раздражая этим тех, кто вел борьбу не на жизнь, а на смерть. Насмешки над паникой и трусостью армии северян в сражении при Булл-Ран, огульные оценки людей, воюющих с соотечественниками якобы лишь из-за их стремления к независимости, вытерпеть было трудно. Эдвард Дайси, будучи в Америке, решил поспорить с Джеймсом Расселом Лоуэллом о «беспричинной», как ему казалось, «враждебности к англичанам». Лоуэлл отвечал, что его чувства, возможно, болезненно преувеличены, но (тут он указал на портрет представительного молодого мужчины, своего близкого и любимого родственника, капитана 12-го Массачусетского полка, убитого при Боллс-Блафф) заметил: «Понравилось бы вам постоянно читать, что этот парень погиб за бессмысленное дело и, как американский офицер, должен считаться трусом?» Оливер Уэнделл Холмс писал Дайси: «Я сделал ставку в этой борьбе, что заставляет меня волноваться, трепетать и быть нетерпимым к противоречию. Я знаю благородного юношу, капитана одного из наших полков, понесшего страшные потери в боях и от болезней; он сам дважды ранен и был на волосок от смерти».¹⁵⁷

Нельзя игнорировать и еще одно колебание настроений. Сочувствие британского правительства и общества к Италии во время войны 1859 года и то, как ход этой войны повлиял на рост свободы, закрепил в британском сознании мысль о том, что большая масса людей, стремящихся избавиться от несносной власти и сформировать собственное надлежащее правительство, заслуживает всяческого одобрения со стороны цивилизованного мира. Почему, задавались вопросом в Англии, если мы были правы, симпатизируя Италии в ее борьбе против Австрии, мы не должны таким же образом симпатизировать Южной Конфедерации, народ которой сопротивляется закабалению Севером? Этот аргумент убеждал либерально мыслящего Грота и облагораживал другие мнения, которыми действительно руководствовались светские люди или коммерсанты.¹⁵⁸

Однако в Англии были государственные деятели и литераторы, которые понимали, что Север ведет войну против рабства; они без устали напоминали об этом, хотя сердца их не раз замирали при мысли, что северяне взялись за неподъемное дело. В рабочем классе они находили немало сторонников, от которых даже угроза голода не застилала того обстоятельства, что дело Союза – это дело демократии в Англии.

Вплоть до второй половины ноября Великобритания сохраняла строгий нейтралитет. Луи-Наполеон, император Франции, хотя в своей политике по отношению к Америке и не разделял здравых и либеральных чувств этой страны, официально обратился к Англии за сотрудничеством с ним в вопросе признания Конфедерации и прорыва блокады. Граф Рассел¹⁵⁹ в письме к Палмерстону выразил позицию, согласно которой «Англии и Франции не к лицу прорывать блокаду ради получения хлопка», но они могут предложить посредничество между Севером и Югом, подозревая, что стороной, которая от этого откажется, будут, разумеется, Соединенные Штаты, а Конфедерация жадно ухватится за предложение, будучи их противником. Палмерстон ответил, что «для нас самым лучшим и порядочным поведением будет продолжать, как начали, и держаться в стороне от конфликта между Севером и Югом».¹⁶⁰ Позже лорд Палмерстон на торжественном обеде у лорда-мэра Лондона «дал ясно понять, что не будет никакого вмешательства из-за хлопка».¹⁶¹

Тем временем американская пресса, явно не чувствуя за собой никакой ответственности, вела дуэль с английской. Раздражение мелочной критикой лондонских газет выливалось в наши собственные жесткие встречные обвинения. Атаки возглавляла нью-йоркская Herald. «Пусть Англия и Испания следят за своим поведением, – писала она, – а то придется расплачиваться».¹⁶² Джон Брайт 20 ноября написал Самнеру: «Очень жаль, что ничего не делается, чтобы изменить безответственный тон вашей нью-йоркской Herald; ругань между ней и лондонской Times наносит большой вред обеим странам».

Несмотря на журналистские дрязги, два правительства на дипломатическом уровне уже подходили к хорошему взаимопониманию, но в этот момент один опрометчивый, «амбициозный, заносчивый и своевольный»¹⁶³ морской капитан не только за час развалил все, что Адамс, Сьюард и Линкольн создавали в течение полугода, но и поставил две страны на грань войны.

Джеймс М. Мэйсон и Джон Слайделл, специальные уполномоченные Конфедеративных Штатов в Великобритании и Франции, покинули Чарлстон на небольшом пароходе, проскользнули мимо блокады и прибыли в кубинский порт, добрались до Гаваны и поднялись на борт британского пакетбота «Трент», собираясь попасть на Сент-Томас, откуда британские пароходы совершали прямые рейсы до Саутгемптона. 8 ноября, на следующий день после выхода из Гаваны, «Трент» был замечен в Багамском проливе американским военным кораблем «Сан-Хасинто», которым командовал капитан Уилкс. Он совершил выстрел перпендикулярно курсу пакетбота, это не дало результата. Он выпустил еще снаряд. Это заставило корабль остановиться. Капитан приказал лейтенанту в сопровождении нескольких офицеров и матросов подняться на борт «Трента», обыскать его и, в случае обнаружения Мэйсона и Слайделла, взять их в плен. Британский капитан воспротивился обыску его судна и отказался показывать лист со списком пассажиров. Но Слайделл и Мэйсон объявились сами. Они были задержаны и, несмотря на их протесты, протесты командира судна и капитана королевского военного флота, силой были доставлены на борт «Сан-Хасинто».

15 ноября Уилкс прибыл в форт Монро; на следующий день новость разнеслась по всей стране. Радуясь захвату словно победе в великом сражении, северяне попросту потеряли голову. Давно мечтая о победе, они заполучили в свои руки двух южан,¹⁶⁴ которых ненавидели чуть меньше, чем Дэвиса и Флойда, а к тому же нанесли удар по Великобритании за ее предполагаемую симпатию к конфедератам. Все члены кабинета, за исключением Монтгомери Блэра, были в восторге от захвата. Военный министр вслух зачитал телеграмму группе своих сотрудников и сам разразился аплодисментами, к которым искренне присоединились все, включая губернатора Эндрю. Последний считал, что в сравнении с Мэйсоном и Слайделлом «Бенедикт Арнольд просто святой», а на ужине в честь Уилкса в Бостоне похвалил капитана за «мудрое решение», добавив, что его поступок стал «одной из самых знаменитых услуг, оказанных отечеству, которые останутся в памяти об этой войне». Он еще добавил, что «мы собрались сегодня, чтобы поздравить доблестного офицера, который, прославляя американский флаг, остановил корабль с британским львом».¹⁶⁵ Министр флота направил Уилксу официальное письмо с поздравлением за «великую услугу обществу, которую вы оказали захватом эмиссаров мятежников».¹⁶⁶ Палата представителей в первый день заседания приняла резолюцию, благодаря его за смелые, искусные и патриотические действия.

Монтгомери Блэр объявил поступок Уилкса «неполномочным, неправильным и незаконным».¹⁶⁷ Сенатор Самнер, будучи в Бостоне, сказал: «Мы должны отпустить их».¹⁶⁸ Президент тоже не поддался заразному энтузиазму. Когда известие дошло до Вашингтона, он сказал: «Боюсь, изменники окажутся белыми слонами. Мы должны придерживаться американских принципов, касающихся прав нейтральных стран. Мы упрекаем Великобританию за ее стремление в теории и на практике делать именно то, что сделал капитан Уилкс».¹⁶⁹ Президент должен был прислушаться к своему первому импульсу и немедленно проконсультироваться с Самнером по правовым и историческим аспектам. Судя по одному частному письму, Самнер обязательно посоветовал бы «немедленно отреагировать на этот случай и совершить освобождение в соответствии с нашими лучшими прецедентами».¹⁷⁰ Из последующих действий Сьюарда ясно, что, получив указание от президента, он тоже согласился бы отпустить Мэйсона и Слайделла раньше, чем поступит соответствующее требование. Президент мог бы прислушаться к рекомендации Блэра приказать Уилксу доставить Мэйсона и Слайделла на американском военном корабле в Англию и передать их британскому правительству.¹⁷¹ Это был бы красивый, дальновидный, достойный уважения политический жест, идущий вразрез с общественными настроениями, для которого потребовалось бы не больше мужества, чем Линкольн уже проявил своим отношением к Фримонту. На его стороне были бы Самнер, Сьюард, Блэр и генерал Макклеллан;¹⁷² и если бы освобождение произошло немедленно – до того как многие юристы и государственные деятели успели подогреть общественное настроение, заявив, что этот поступок соответствует нормам международного права, – то страна, получив краткое и решительное указание на то, что мы верны принципам, за которые всегда боролись, согласилась бы с этим решением. Но Линкольн явно опасался отпускать Мэйсона и Слайделла, хотя должен бы понимать, что их голоса из тюрьмы будут слышны гораздо сильнее, чем из Лондона и Парижа. Действительно, с политической точки зрения Соединенные Штаты должны были помочь автору Закона о беглых рабах добраться до Лондона, а защитнику пиратства в интересах рабовладения – попасть в Париж. Их заявления никоим образом не могли повредить делу Севера, поскольку всем, по крайней мере в Англии, было понятно, что они представляют институт рабства. Промедлив и не поверив своему душевному импульсу, Линкольн упустил прекрасную возможность одним словом одержать победу, эквивалентную успешной военной кампании. Будучи одновременно лидером и выразителем общественного мнения, он в этот момент допустил, чтобы второе одержало верх над первым. Согласие с американской публикой в том, что при любом споре с Великобританией следует учитывать интересы только одной стороны, помешало ему нанести великолепный удар. Поскольку он не предпринял никаких действий и не сделал никакого публичного высказывания, его молчание было истолковано неправильно и о нем распустили ложный слух, что президент якобы «занял твердую позицию», заявив: «Я скорее умру, чем отпущу их».¹⁷³

Поскольку в то время не было трансатлантического кабеля, Англия узнала новость о захвате Мэйсона и Слайделла только 27 ноября. Общее мнение было однозначным: это оскорбление ее флага. Новость «стала здесь огромной сенсацией, – написал Джон Брайт Самнеру из Лондона, – невежественный и вспыльчивый класс, орущий “правь, Британия”, как обычно, зол и дерзок».¹⁷⁴ «Возбуждение настолько велико, – заметил Адамс в депеше Сьюарду, – что поглощает все остальные темы момента».¹⁷⁵ Чарлз Маккей,¹⁷⁶ друг Сьюарда, написал, информируя его и президента: «Народ обезумел от ярости, и если бы сейчас провели опрос, боюсь, 999 из тысячи выступили бы за немедленное объявление войны. Лорд Палмерстон не в состоянии противостоять потоку, даже если бы захотел. Если он смирится с оскорблением флага – его правительство обречено, оно не продержится и двух недель».¹⁷⁷

Английский кабинет министров решил, что захват Мэйсона и Слайделла – «акт насилия, который является оскорблением британского флага и нарушением международного права», и требуется «соответствующее извинение за агрессию». В развитие этого решения граф Рассел 30 ноября подготовил документ для лорда Лайонса,¹⁷⁸ тон которого был смягчен и сделан более дружественным по предложению королевы и принца-консорта. Откровенные слова, несколько противоречащие доброжелательному духу принца и королевы, были изложены вежливым дипломатическим языком, но суть требований осталась неизменной. Первого декабря посланник королевы отправился с письмом в Вашингтон.

Великобритания начала подготовку к войне. Соответствующие инструкции были направлены лорду Лайонсу и вице-адмиралу, командующему британским флотом в американских водах. Воинский контингент численностью 8000 человек¹⁷⁹ был направлен в Канаду. Королева своим указом запретила экспорт оружия и боеприпасов, а правительство наложило эмбарго на 3000 тонн селитры – эти объемы были недавно закуплены для срочной отправки в Соединенные Штаты.

Весьма любопытно, что английское правительство, подобно американскому, действовало, реагируя на общественные настроения, а не в согласии с законом и прецедентами. 12 ноября, через четыре дня после захвата Мэйсона и Слайделла, но за пятнадцать дней до того, как эта новость достигла Англии, Адамс по приглашению Палмерстона беседовал с ним в его библиотеке. Премьер-министр предположил, что представители конфедератов могут направляться в Англию в качестве пассажиров вест-индского пакетбота и военный корабль Соединенных Штатов, находящийся в Саутгемптоне, может следить за ним с намерением захватить их силой. «Я не хочу вдаваться в вопрос о вашем праве совершить такой поступок, – сказал Палмерстон. – Возможно, у вас будут основания так поступить… а возможно, и нет… Но такой шаг был бы крайне нецелесообразен… здесь с большим недовольством отнесутся к тому, что капитан… в виду берега совершит такой поступок, который будет воспринят как оскорбление государственного флага. К тому же я не вижу, какое преимущество из этого можно извлечь. Нельзя же предположить, что увеличение на одного-двух человек группы людей, которые уже находятся в Лондоне с тем же делом, сможет как-то повлиять на уже проводимую политику».¹⁸⁰

Дружеский совет Палмерстона не был понят Адамсом и американскими литераторами вплоть до 1908 года, когда была опубликована «Жизнь Делане». Делане был редактором лондонской Times и имел тесные политические отношения с премьер-министром, который написал ему за день до беседы с Адамсом: «Мой дорогой Делане, вам может быть полезно знать, что сегодня в казначействе прошла встреча, на которой присутствовали генеральный казначей, д-р Люшингтон,¹⁸¹ три юриста, сэр Дж. Грей,¹⁸² герцог Сомерсет¹⁸³ и я. Мы обсуждали, как правильно поступить в отношении американского крейсера, который, несомненно, захочет обыскать пакетбот из Вест-Индии, на котором, как предполагается, находятся два посланника южан; к моему большому сожалению, оказалось, что по нормам международного права, которые излагал в наших судах лорд Стоуэлл и которые соблюдаются и применяются нами, сторона, ведущая военные действия, имеет право останавливать и обыскивать любого нейтрала, если это не военный корабль, если он находится в открытом море и есть подозрения, что он доставляет депеши противника; соответственно, этот американский крейсер может, по нашим собственным нормам международного права, остановить вест-индский пакетбот, обыскать его и, если на борту будут обнаружены южане и их документы, либо изъять их, либо захватить пакетбот и доставить в Нью-Йорк для суда».¹⁸⁴ «Соответственно, – как писал Чарлз Ф. Адамс, – “Сан-Хасинто” мог, по английским принципам международного права, остановить “Трент”, обыскать его и, если на борту окажутся представители конфедератов, сделать то, что и сделал капитан Уилкс, – захватить их и позволить пакетботу продолжать рейс».¹⁸⁵ Таково 11 ноября было мнение юристов по поводу гипотетического дела, но спустя восемнадцать дней, когда они рассматривали реальный захват, хотя и оправданный по английским принципам и практике, они изменили свое решение и объявили поступок Уилкса «незаконным и не имеющим оправдания по международному праву».¹⁸⁶ Иными словами, они отбросили английский прецедент и рассмотрели американскую ссору в духе века пара и обстановки на море второй половины XIX столетия. Английская публика взрывом негодования показала, что позиция, высказанная 11 ноября, является устаревшей, потребовала иного толкования закона и практически навязала правительству свое мнение.

Существует распространенное мнение, что наши посланники и дипломаты поддавались обаянию английского общества, что ужины с герцогинями в Лондоне или визиты в поместья благородных, знатных и влиятельных персон помогали ослабить американский дух. Это не относится к Адамсу. Он хорошо вписался в лондонское общество; влиятельные люди часто приглашали его к себе в загородные имения. В частности, известие о захвате Мэйсона и Слайделла настигло его в Йоркшире, в доме Монктона Милнса. Но для него ужины, приемы и загородные поездки были частью работы, целью которой было спасение республики. На протяжении 42 дней неопределенности, прежде чем он узнал о разрешении вопроса, он сохранял спокойствие, хотя прекрасно понимал сложность ситуации. «Не может быть и тени сомнения, – писал он Сьюарду 6 декабря, – что страсти в стране накалились и что столкновение неизбежно, если правительство Соединенных Штатов» будет защищать капитана Уилкса.¹⁸⁷ Из частных писем Адамса видно, что, если бы он был госсекретарем, он бы рекомендовал немедленно отпустить Мэйсона и Слайделла. «Общей тенденцией нашей собственной политики, – писал он Мотли, – всегда было ставить максимально высоко доктрину прав нейтральных стран и максимально возможно ограничивать одиозную доктрину обысков. Заставлять две страны буквально изменить свою позицию под влиянием преходящего соблазна, на мой взгляд, не на пользу Соединенным Штатам». А Ричарду Г. Дане он говорил: «Больше всего меня раздражает, что мы должны согласиться принять и носить старые британские тряпки».¹⁸⁸

В половине двенадцатого вечера 18 декабря курьер королевы доставил Лайонсу послание графа Рассела, а также два частных письма, в которых в крайне уважительном тоне были изложены подробные инструкции. На следующий день Лайонс отправился к Сьюарду в Государственный департамент и, следуя полученным инструкциям, ознакомил его с содержанием официального документа. Сьюард «неформально» поинтересовался у Лайонса: «Какое время в ваших инструкциях отводится на реакцию правительства Соединенных Штатов?», на что услышал: «Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Предпочел бы избежать даже малейшего намека на угрозы». Однако Сьюард продолжал настаивать на приватной и конфиденциальной информации. Понимая это, Лайонс произнес: «Я скажу вам. Согласно инструкциям, я должен получить от вас ответ в течение семи дней». После этого Сьюард «неофициально и неформально» запросил копию документа, поскольку «от каждого слова так много зависит, что невозможно принять решение, не прочитав его». На это Лайонс сказал, что если он официально передаст ему копию, то «с этого момента начнется отсчет семи дней». Сьюард предложил передать ему копию так, чтобы о ее вручении не знал никто, кроме него самого и президента. Лайонс охотно согласился и, вернувшись в посольство, отправил копию депеши госсекретарю в конверте с надписью «личное, конфиденциальное». После этого почти сразу же последовал визит Сьюарда, который выразил удовлетворение «вежливым и дружелюбным, совсем не диктаторским и не угрожающим» тоном послания. Затем он строго конфиденциально поинтересовался: «Предположим, я через семь дней дам вам отказ или предложу обсудить вопрос?» «Данные мне инструкции точны и не оставляют свободы действий, – ответил Лайонс. – Если ответ окажется неудовлетворительным, особенно если он не будет подразумевать немедленного освобождения узников, я не смогу принять его».¹⁸⁹ Утром 23 декабря, после некоторой отсрочки, связанной со служебной загруженностью Сьюарда и его желанием тщательно изучить вопрос, Лайонс явился вновь, зачитал послание и оставил госсекретарю копию: с этого момента начался официальный отсчет семи дней.

Английская публика требовала, чтобы правительство выдвинуло ультиматум, но этот документ был сформулирован предельно уважительно к чувствам американского народа, да и инструкции в частных письмах не оставляли желать лучшего. Лайонс точно передал как дух, так и букву инструкций; несомненно, он был рад получить поддержку своего сочувственного отношения к затруднительной позиции государственного секретаря. Когда стало известно о захвате, он написал графу Расселу: «Невозможно скрыть разочарование, которое я испытываю». В течение всего периода неопределенности он продолжал демонстрировать сдержанность. «Я по возможности избегал, – написал он, – темы захвата на борту “Трента”, и говорил лишь, что это – неприятное событие, о котором я очень сожалею».¹⁹⁰

Очевидно, президент предоставил решать этот вопрос государственному секретарю. Поскольку Сьюард не мог встать на позицию Самнера, Адамса и Блэра и посоветовать немедленно освободить Мэйсона и Слайделла, он начал действовать в характерной для себя манере. Немногословный, он внимательно прислушивался к информации и советам, которые поступали к нему из многочисленных источников как дома, так и из-за границы; многие из них были превосходны.¹⁹¹ Адресуясь Адамсу, 27 ноября он объяснял, что капитан Уилкс действовал без каких бы то ни было указаний, что Соединенные Штаты не намерены принимать никаких действий до тех пор, «пока не услышат, что может сказать по этому поводу британское правительство».¹⁹² Несомненно, между двумя беседами с Лайонсом, если не раньше, Сьюард пришел к заключению, что посланцев следует отпустить; с этого момента он очень умело повел дело. Он убедил президента, что решение необходимо принимать, «обсудив все доводы».¹⁹³ «Господин Сьюард, – сказал Линкольн, – вы, конечно, продолжайте готовить ответ, в котором, как я понимаю, будут представлены все причины, по которым их следует отпустить. Я тем временем попробую обосновать причины, по которым их не следует отпускать. А потом сопоставим позиции каждой из сторон».¹⁹⁴ Президент набросал черновик документа, в котором выражал свое нежелание поверить, что Великобритания сейчас «потребует категоричного ответа»; ему бы хотелось оставить вопрос открытым для обсуждения с тем, чтобы Соединенные Штаты могли изложить свою позицию, после чего передать вопрос на «дружеский арбитраж». Но если Великобритания не пожелает рассматривать конфликтную ситуацию и, выслушав доводы Соединенных Штатов, продолжит настаивать на освобождении Мэйсона и Слайделла, освобождение произойдет, и решение этого вопроса в дальнейшем будет служить прецедентом для обеих стран. Суть отношения президента выражена в его словах: «У нас так же, как в Великобритании, есть люди, ревностно заботящиеся о своих правах».¹⁹⁵ Очевидно, текст не показался ему соответствующим текущей ситуации, так что он не стал представлять его своему кабинету.

Результат подтверждается дневниковой записью Уильяма Г. Рассела от 20 декабря, подразумевающей, что Сьюард контролирует ситуацию.¹⁹⁶ Днем ранее Чарлз Элиот Нортон написал из Нью-Йорка Лоуэллу: «Очевидно, нет оснований опасаться войны как результата каких-то народных волнений или недостатка самообладания или благоразумия со стороны администрации. Для нас очень удачно, что Сьюард пользуется в обществе большим доверием. Он чувствует себя достаточно прочно, чтобы не проявлять вспыльчивость или прибегать к насилию».¹⁹⁷

Заседание кабинета началось в 10 утра на Рождество; в тот момент за освобождение были, вероятно, только Сьюард и Блэр. Сьюард представил черновик своего ответа лорду Лайонсу, выражающее подчинение требованиям британцев. Приглашенный Самнер¹⁹⁸ зачитал письма Брайта и Гобдена, верных друзей Севера, в которых давался обзор общественного мнения в Англии, сопровождаемый советами, которые можно свести к словам Брайта: «Любой ценой вы не должны допустить, чтобы это дело переросло в войну с Англией».¹⁹⁹ Если бы спросили мнение самого Самнера, он, несомненно, горячо поддержал бы решение Сьюарда. Обсуждение шло до двух часов дня, после чего заседание прекратилось и было возобновлено на следующий день. Сьюард подчеркивал, что в заявлении британского правительства нет и оттенка «грубости».²⁰⁰ Бэйтс, министр юстиции, выступил в его поддержку, заявив, что война с Англией обернется крахом,²⁰¹ но, как он позже записал в дневнике, «среди части членов кабинета и даже у самого президента оставались глубокие сомнения»²⁰² в необходимости отпускать южан. Впрочем, в итоге, с учетом того, что Уилкс действовал вопреки нашим прецедентам, в нарушение международного права, а также что невозможно позволить себе войну с Великобританией, все согласились с позицией Сьюарда и одобрили его ответ. Это произошло 26 декабря. В конце своего пространного послания к Лайонсу он написал, что персоны, о которых идет речь, «будут с охотой освобождены».²⁰³ Дезавуирование самого поступка было принято как достаточное извинение.

Опасаясь народных волнений, Сьюард договорился с Лайонсом, что Мэйсон и Слайделл не сядут на борт английского судна в Бостоне. Американский буксирный пароход доставит их в Провинстаун, где их переправят на британский военный корабль, который тут же возьмет курс на Галифакс, откуда они уже попадут в Европу.

Когда Мэйсон и Слайделл покинули форт Уоррен, ни в Бостоне, ни в стране в целом не произошло никаких волнений. Бэйтс объяснял колебания президента и некоторых членов кабинета, не сразу поддержавших позицию Сьюарда, опасением вызвать «недовольство нашего народа, который может обвинить нас в трусливой покорности английской силе».²⁰⁴ Они неправильно толковали общественные настроения. Сорок дней, которые прошли между известием о захвате Мэйсона и Слайделла и их освобождением, дали возможность трезво оценить ситуацию, и решение правительства оказалось «единодушно и глубоко поддержано всем народом».²⁰⁵ Это, возможно, показывает, что если бы президент и госсекретарь сразу приняли то решение, к которому пришли впоследствии, они и тогда могли бы рассчитывать на поддержку нации. Быстрая и правильная реакция могла бы сделать последующую историю отношений между Англией и Севером совершенно иной. А так эпизод оставил трудно заживающую рану. Многие американцы считали, что их страна испытала унижение, будучи вынуждена подчиниться категорическому требованию. Эту позицию выразил Чейз на заседании кабинета министров. Поддержка «заключения, к которому пришел государственный секретарь, – сказал он, – для него как нож острый. Я бы пожертвовал всем, что имею, лишь бы не согласиться с освобождением этих людей».²⁰⁶ В ходе решения вопроса и впоследствии обе стороны не понимали друг друга. За океаном господствовало мнение, что Север «решил устроить ссору с Англией».²⁰⁷ С другой стороны, у нас было распространено убеждение, что Великобритания только и ищет предлога, чтобы поссориться с Соединенными Штатами. Даже среди тех, кто не придерживался столь крайних взглядов, превалировал дух суровой решимости. «Не могу поверить, – писал Нортон Лоуэллу, – что английское правительство хочет войны. Если так – они получат ее со всеми последствиями».²⁰⁸ Взаимное непонимание сформировало в каждой стране убеждение, что в другой господствуют шовинисты. На самом деле существенное большинство граждан как в Англии, так и на Севере с радостью приняли мирное разрешение затруднения с «Трентом». Юг, напротив, испытал горькое разочарование.²⁰⁹

III

Назначение Саймона Кэмерона военным министром оказалось неудачным политическим решением президента. Оказавшись неспособным к ведению большой войны, он руководил своим министерством, словно это был политический механизм. У него было два компетентных подчиненных,²¹⁰ работавших эффективно, но Кэмерон оставил за собой (там, где прослеживается его вмешательство) непрерывный след казнокрадства. Контракты на огромные суммы неоднократно доставались его политическим сторонникам либо в качестве награды за прошлые заслуги, либо в предвкушении дальнейшего сотрудничества. Он покупал по заоблачным ценам, раздавал комиссионные, принимал некачественные товары. В начале осени президент оказался осведомлен обо всех недостатках своего министра и, несомненно, составил о нем свое мнение, изложенное в «частном документе, разговоре с президентом 2 октября 1861» и сохраненное Николаем: «Кэмерон крайне невежествен и невнимателен к текущим делам и вероятным результатам. Вреден для страны. Неспособен ни к организации дела, ни к разработке и осуществлению генеральных планов».²¹¹ «Мы катимся к краху, – писал сенатор Граймс сенатору Фессендену, – с такой скоростью, с какой только может нести нас глупость, коррупция и колесо истории».²¹² Подражая Фримонту, Кэмерон, стремясь отвлечь общественное внимание от своего неудачного руководства, попытался поднять волну антирабовладельческих настроений. Первого декабря в докладе президенту он сделал предложение раздать рабам оружие, зачислить их в солдаты и с этого момента считать свободными гражданами. Еще не представив этот доклад президенту, он разослал копии почтмейстерам всех крупных городов с указанием передать их прессе, как только президент огласит в конгрессе свое послание. Линкольн, узнав об этом поступке, распорядился немедленно отозвать все разосланные копии и исправить доклад в согласии с его собственной политикой в отношении рабства.²¹³

11 января 1862 года президент направил Кэмерону лаконичную записку с извещением об освобождении его от должности военного министра и назначении послом в Россию. Для такой перемены было достаточно причин. Неэффективность руководства, убежденность страны в его коррумпированности, нарушение субординации в случае с докладом – все это вместе, несомненно, подтолкнуло президента к такому решению. Военным министром был назначен Эдвин М. Стэнтон – тот самый Стэнтон, который в частной корреспонденции летом 1861 года свободно писал о «болезненной тупости Линкольна» и бессилии его администрации. Он не был политиком и не обладал скрытным характером, поэтому, несомненно, в той же степени был откровенен в разговорах с друзьями и знакомыми в Вашингтоне, где тогда жил. Если бы Линкольн взял на себя труд прислушаться к вашингтонским сплетням, он мог бы узнать о себе много нелицеприятного, но даже если до него что-то и доходило, пока он раздумывал над назначением Стэнтона, это явно не имело никакого значения на фоне его нарастающего убеждения, что в плане происхождения, предыдущей партийной карьеры и способностей этот юрист-демократ из Пенсильвании окажется человеком на своем месте. Назначение устраивало Сьюарда и Чейза, конгресс и страну, поскольку Стэнтон заслужил доверие своим строгим патриотизмом, будучи членом кабинета Бьюкенена. Он оказался настолько же превосходным выбором, как Кэмерон – неудачным. Стэнтон стал великим военным министром, вложив в свое дело неукротимый дух, непреодолимую энергию и нетерпимость к любого рода коррупции.²¹⁴

«Мне кажется, тот, кто обеспечит победу дома, – написал Адамс Сьюарду 10 января 1862 года, – будет способен избавить нас от войны с чужеземцами». Вскоре после того, как это письмо дошло до Вашингтона, его желание оказалось удовлетворено.

Форт Генри на реке Теннесси и форт Донелсон на реке Камберленд прикрывали два важных пути вторжения в юго-западную часть Конфедерации, причем расстояние между ними составляло менее двенадцати миль. Командующий эскадрой Фут и генерал Улисс С. Грант посчитали захват форта Генри вполне осуществимым и запросили Г. Халлека, командующего войсковым округом со штаб-квартирой в Сент-Луисе, разрешения произвести такую попытку. Разрешение было дано телеграммой 30 января, а через два дня почта доставила Гранту подробные инструкции. На следующий день он с Футом выдвинулся из Каира в устье Огайо на четырех бронированных и трех деревянных канонерках в сопровождении нескольких транспортов с войсками. Через четыре дня Фут обрушил на форт Генри сокрушительный огонь. Конфедераты «упорно отстреливались», но через час с четвертью «жестокого сопротивления» вынуждены были спустить флаг. Участию армии в нападении «помешали непролазная грязь на дорогах и высокий уровень воды».²¹⁵ «Форт Генри наш, – телеграфировал Грант Халлеку 6 февраля. – Восьмого я возьму и уничтожу форт Донелсон».²¹⁶

Альберт Сидни Джонстон, командующий округом армии конфедератов, которого Джефферсон Дэвис считал способнейшим из генералов-южан, был обеспокоен падением форта Генри и вознамерился «защищать Нашвилл у Донелсона», направив для этого дела лучшие части своей армии.²¹⁷

Проливные дожди сделали дороги временно непреодолимыми для артиллерии и обозов. Более того, Грант надеялся на взаимодействие с канонерками, которые задержались из-за необходимости ремонта; таким образом, он не смог выполнить данное в письме обещание. Тем не менее он отправил канонерки и часть войск по воде, а сам с основными силами покинул форт Генри и двинулся пешим маршем к Донелсону, оказавшись перед ним в полдень. Он начал осаду форта и, при постоянных перестрелках, охватил на следующий день «фланги противника».²¹⁸ 14 февраля Фут ввел в бой канонерки, надеясь на повторение успеха у форта Генри. Мужество и решимость остались прежними, но условия изменились, и фортуна от него отвернулась. Батареи конфедератов значительно превосходили мощью его артиллерию, два броненосца лишились управления и «стали беспомощно дрейфовать по течению», два других, получив серьезные повреждения, вскоре последовали за ними. Фут был ранен; флот оказался небоеспособен.²¹⁹ «Я решил, – записал Грант, – сделать максимально плотной блокаду форта, местами возвести укрепления и ждать окончания ремонта канонерок».²²⁰ В эту ночь разочарование союзных войск усугубилось физическим дискомфортом. Когда они уходили из форта Генри, погода была по-весеннему теплой; многие даже не стали брать с собой одеяла и шинели; на следующий день северный ветер принес дождь со снегом, который длился двое суток, испытывая солдат, оказавшихся без палаток и опасавшихся разжигать костры из-за близости противника, на выносливость и терпение.

Повергнутые в уныние потерей форта Генри, генералы конфедератов воспрянули духом, отогнав канонерки и при этом не потеряв ни одного человека, ни одной пушки; увы, узнав о прибытии к Гранту подкреплений, они поняли, что тот вскоре сможет полностью блокировать форт. Для спасения гарнизона им нужно было срочно разорвать кольцо осады и вновь открыть путь к Нашвиллу. Они решили провести атаку на следующее утро.

Подкрепление увеличило численность армии Гранта до 27 000 человек. Справа располагалась дивизия Макклернанда, закрывавшая дорогу на Нашвилл; центр занимал Лью Уоллес, левый фланг – Ч. Ф. Смит.

За пределами земляных укреплений форта располагалась извилистая линия траншей протяженностью около двух миль, в некоторых местах укрепленная засеками. Траншеи были заняты войсками конфедератов, численность которых достигала 21 000 человек. В пять часов утра 15 февраля они атаковали Макклернанда, который после упорного сопротивления превосходящим силам противника был вынужден в некотором беспорядке отойти. Отступавшие, находясь на вершине холма за линией фронта Уоллеса, представляли собой «безошибочный признак катастрофы… Один офицер галопом скакал по дороге, выкрикивая: “Нас разорвали на куски”».²²¹ Конфедераты овладели дорогой на Нашвилл, но оказались слишком утомлены тяжелым сражением, чтобы немедленно начать организованный вывод войск из форта по дороге, покрытой снегом и льдом. К тому же не все солдаты были обеспечены провизией, не были приняты и меры безопасности, которые обычно обязательны при отступлении перед лицом врага.

Ранним утром того дня Фут пригласил Гранта на флагманский корабль для совета, поскольку сам был в слишком тяжелом состоянии, чтобы покинуть борт. Генерал, командующий армией северян, принял приглашение, в результате чего в момент наступления конфедератов его не оказалось на поле боя. Сойдя на берег после беседы с Футом, он встретил капитана своего штаба «белым от страха… за судьбу федеральных войск».²²² Ему пришлось четыре или пять миль промчаться с максимальной скоростью по обледеневшим дорогам.

Этот момент оказался решающим в биографии Гранта. Война дала ему возможность восстановить прерванную карьеру; если бы он потерпел неудачу в этот важнейший час, другого шанса, возможно, и не представилось бы, а его столь некстати случившееся отсутствие утром на поле сражения наверняка было бы истолковано неверно.

Известно, что бывают моменты, когда неудачное начало создает впечатление, что все идет наперекосяк; когда все растеряны, никто не может сообразить, как поправить дело; когда обычные люди впадают в панику и не знают, на что решиться. И в этот момент появляется командир, вникает в ситуацию, подбадривает подчиненных, отдает ряд распоряжений – и трудности рассеиваются, за неудачей следует успех. Именно такая ситуация сложилась на поле боя у Донелсона. Грант прибыл; из хаоса возник порядок, из отчаяния – решимость. Когда он услышал, что правый фланг потерпел неудачу, его лицо слегка покраснело, он смял в руке какие-то бумаги. Но, приветствуя Макклернанда и Уоллеса, он произнес обычным спокойным голосом: «Джентльмены, позицию справа необходимо вернуть». Затем галопом отправился на левый фланг, по дороге остановился, чтобы послать депешу Футу и попросить у него подмоги.²²³ По пути он услышал, как солдаты передают друг другу, что противник выходит «с ранцами и заплечными мешками, полными провизии». Ему стало ясно, что утренняя вылазка конфедератов – не что иное, как попытка покинуть форт, и он сказал штабному офицеру, который ехал с ним рядом: «Некоторые наши люди сильно деморализованы, но противник должен быть в худшем состоянии, поскольку попытался пробить себе путь силой, но не смог; тот, кто сейчас атакует первым, выйдет победителем. Сообщайте всем, кого повстречаем на пути: “Набивайте патронташи и выдвигайтесь вперед. Противник пытается сбежать. Мы не должны ему этого позволить”».²²⁴ Где бы ни появлялся Грант, он всюду укреплял веру в успех. Он прискакал в штаб Смита и приказал ему начинать наступление, заверив, что перед ним – тонкая линия обороны, которую легко преодолеть. Сквозь засеки, которые казались такими плотными, что и кролик не проскочит, Смит повел в атаку своих людей с необычайной энергией и смелостью, «занял передовые траншеи противника и закрепился в них, обеспечив себе надежную позицию».²²⁵ Отдав приказ Смиту, Грант дал команду переходить в наступление и Макклернанду с Уоллесом; энергичной атакой они отбили свои утренние позиции, восстановив контроль над дорогой в Нашвилл. У конфедератов не осталось иных способов покинуть форт Донелсон, кроме как по реке или по дороге, затопленной паводком. Гран распорядился на следующее утро возобновить натиск. Вряд ли у него были сомнения в успехе.

В самом форте возобладавшая общая растерянность привела генералов Конфедерации к одинаковым решениям. Два высших начальника передали командование Бакнеру.²²⁶ Один из них сбежал с небольшой частью своих бойцов на двух маленьких паровых катерах, которые только что доставили подкрепление; другой переправился через реку в ялике. Кавалерия двинулась в отступление по затопленной дороге; «вода доходила почти до седла».²²⁷

Рано утром 16 февраля Гранту передали послание от Бакнера, предлагавшего сдачу и перемирие до полудня. На это последовал знаменитый ответ: «Ваше предложение о перемирии и назначении посредников для обсуждения условий сдачи получено. Не может быть принято никаких условий, – писал он, – кроме безоговорочной и немедленной капитуляции. Я намерен безотлагательно атаковать ваши укрепления».²²⁸ Бакнер был вынужден принять, как он выразился, «неблагородные и нерыцарские условия». Грант в своем отправленном в тот же день донесении Халлеку, сообщил, что «взял в плен от 12 000 до 15 000 человек, захватил 20 000 комплектов стрелкового оружия, 48 единиц артиллерии, 17 тяжелых пушек, от 2000 до 4000 лошадей и большие запасы провианта».²²⁹

«Исходя из психологических и стратегических результатов, – писал Роупс, – захват форта Донелсон стал одним из поворотных пунктов в войне».²³⁰ Он привел к эвакуации Нашвилла и способствовал распространению власти северян почти на двести миль вперед, прежде чем противник смог восстановиться или перегруппировать силы. Он положил конец всем сомнениям, если они еще оставались, в вопросе о позиции Кентукки в гражданском конфликте и лишил конфедератов значительной части Теннесси – благодатной для пополнения армии и припасов области. «Народ запуган, часть войск потеряла уверенность, – написал Альберт Сидни Джонстон президенту Дэвису. – Удар был сокрушительным, почти не дающим возможности оправиться».²³¹ Когда губернатор Теннесси объявил, что войска вынуждены покинуть Нашвилл и назначил местом нахождения своей администрации Мемфис, народ охватила паника, за которой последовали волнения, беспорядки и грабежи.²³²

Север вполне оценил значение победы. «Похоже, у мятежников выбита опора из-под ног», – написал Чейз. «Почти у всех ощущение, что мятеж поражен в голову», – сказал Оливер Уэнделл Холмс. В Англии взятие форта Донелсон расценили как победу большой важности, которая существенно помогла делу Севера.²³³

Победа была достигнута благодаря Гранту. Чем внимательнее изучаешь эту кампанию, тем больше убеждаешься, что появился великий генерал, в котором так нуждался Север. Живость проникновения в замыслы противника и предвидение его намерений; быстрота разработки планов и реализации его компонентов; способность скрыть свое разочарование и тревогу при катастрофе своего правого фланга и суровая решимость извлечь из этого преимущество – во всем этом мы должны видеть признаки полководческого гения. Действительно, когда он отдавал приказ атаковать противника, он не мог быть уверен в полном успехе и хотел бы получить помощь от канонерок.²³⁴ Возможно, как предположил Роупс, он делал лишь очевидное,²³⁵ но много ли генералов армии Союза в то время могли поступить так, как он, и превратить поражение в полную победу? После того как Смит захватил траншеи и позиция на правом фланге была восстановлена, Грант мог ожидать разложения рядов противника, но депеша Бакнера покончила со всеми сомнениями. В своем ответе, который впредь позволил расшифровывать инициалы его имени как Unconditional Surrender Grant – «Грант Безоговорочная Капитуляция», он продемонстрировал, что в момент успеха он способен забрать все. Такое отношение – признак властного характера. Через пять дней после победы он написал своему близкому другу Э. Б. Уошберну: «Наши волонтеры выиграли сражение, которое можно сравнить со многими сражениями в Европе, ведшимися регулярными армиями. Я чрезвычайно благодарен тебе за то, что ты помог мне занять положение, в котором я имел честь командовать такой армией в такое время. Надеюсь, не разочаровал и не разочарую тебя в дальнейшем».²³⁶

Халлек и Макклеллан²³⁷ тоже имели слишком хорошее военное образование, чтобы не понять, что Донелсон стал знаковой победой и их отношение к Гранту окрашено профессиональной ревностью. «Генерал Грант оставил командование без разрешения и отправился в Нашвилл, – телеграфировал Халлек Макклеллану. – Я не могу получить от него ни ответов, ни докладов, ни какой-либо информации. Довольный своей победой, он сидит и наслаждается ею, совершенно не думая о будущем. Меня чрезвычайно утомило его небрежение и неэффективность». «Без колебаний арестуйте Гранта, если этого требуют интересы службы, – ответил Макклеллан, – назначьте командующим Ч. Ф. Смита». На следующий день Халлек телеграфировал: «До меня дошел слух, что после взятия форта Донелсон генерал Грант вернулся к своим прежним дурным привычкам – к пьянству… В данный момент арестовывать его не считаю уместным, но командующим экспедицией вверх по Теннесси назначил генерала Смита».²³⁸ Эта переписка – проявление жестокой несправедливости по отношению к Гранту. После победы он вел себя похвально, благоразумно и дисциплинированно.

Несмотря на всю важность взятия Донелсона, полностью плоды победы собраны не были. Требовалась быстрота, и Грант был единственным генералом среди северян, который показал, что может действовать быстро и эффективно руководить армией. Если бы вместо несправедливой критики со стороны Халлека он удостоился заслуженного уважения и получил приказ об активных действиях, то, несомненно, со всей своей личной энергией смог бы обеспечить постоянную оккупацию Кентукки и Теннесси и взял бы Виксберг и Чаттанугу, тем самым отрезав от конфедератов регион, весьма важный для набора в армию конфедератов и ее снабжения.

Подавленность в Ричмонде отражала реальные масштабы катастрофы. Через шесть дней после падения Донелсона, то есть 22 февраля, временное правительство Конфедеративных Штатов уступило место постоянному, и Дэвис занял президентское кресло на шестилетний срок. На фоне глубокой депрессии, в «самый мрачный час нашей борьбы», как он выразился, Дэвис, бледный и истощенный болезнью и горем, произнес инаугурационную речь, в ходе которой признал, что «мы недавно пережили серьезные катастрофы».²³⁹ Неприятности подвигли конфедератов на крайние меры. Через шесть дней после инаугурации Дэвис, действуя на основании полномочий, данных ему актом конгресса, принятым на тайном заседании, объявил военное положение в Ричмонде и на десять миль окрест и приостановил действие привилегии судебного приказа о доставлении арестованного в суд (habeas corpus). Через семь недель, в ответ на его рекомендации, был принят строгий закон о воинской повинности.²⁴⁰

О, если бы Потомакская армия под командованием Гранта быстро воспользовалась такой деморализацией в столице Конфедерации! Действительно, в какой-то момент могло показаться, что Макклеллан готов к быстрым действиям, о чем свидетельствуют два документа, направленных им Халлеку 20 февраля: «Если вооруженные силы Запада в настоящее время смогут взять Нашвилл и даже удержать его, я надеюсь в ближайшие три-четыре недели занять Ричмонд и Норфолк». «Мятежники прочно удерживают Манассас, менее чем через две недели я должен двинуть Потомакскую армию и надеюсь оказаться в Ричмонде вскоре после того, как вы будете в Нашвилле».²⁴¹ Армия северян вступила в Нашвилл 24 февраля. У Макклеллана появилась великолепная возможность.²⁴² Командуя стопятидесятитысячной группировкой, в среднем превосходящей по качеству сырой рядовой состав армий большинства европейских стран, с дорогами не хуже большинства тех, по которым продвигалась и Сардинская армия в 1860 году, – дорогами, не более сложными для маршей, чем дороги в Теннесси, по которым войска северян проходили и продолжали двигаться с большим успехом, – он, безусловно, должен был нанести удар по силам Джозефа Э. Джонстона у Манассаса. У него было тройное численное превосходство в живой силе, и хотя исход никакого серьезного сражения нельзя предсказать наверняка, тем более сражения Макклеллана против Джозефа Э. Джонстона, все шансы были решительно в пользу армии Союза. Более того, Джонстон собрался уходить из Манассаса. Он начал подготовку 22 февраля, дал приказ о выступлении 7 марта и через четыре дня расположил свою армию в безопасном месте, на южном берегу реки Раппаханнок. Здесь появилась прекрасная возможность, по словам Макклеллана, «нанести удар» крупной армии, которая будет отступать «перед превосходящими силами противника».²⁴³

Давайте теперь вернемся к Гранту в дни после взятия Донелсона. В частном письме к Уошберну от 22 марта он подробно описал взаимонепонимание с Халлеком. «После взятия Донелсона, – писал он, – генерал Халлек ничего не получал от меня в течение почти двух недель. Примерно столько же времени и я от него ничего не слышал. Я писал ежедневно, иногда по три раза на день, докладывал обо всех перемещениях и изменениях, состоянии войск и т. д. Не получая моих сообщений, генерал Халлек вполне справедливо был недоволен и, как я недавно узнал, ежедневно посылал мне выговоры. Я их не получал, они потеряли свою остроту. Когда один все-таки до меня дошел, я счел его несправедливым, возмутился и попросил отставки. Я отправил три телеграммы, каждая из которых заканчивалась моей просьбой об отставке. Впрочем, сейчас все прояснилось и у меня появилось ощущение, что генерал Халлек удовлетворен. Действительно, он написал мне письмо, в котором сказал, что моя отставка невозможна, и осыпал комплиментами».²⁴⁴ Но в своей статье в Century Magazine (февраль 1885 года) и в «Личных воспоминаниях», написанных после того, как ему довелось познакомиться со всей корреспонденцией, Грант сурово критиковал Халлека. Тем временем Халлек пользовался полным доверием в военном министерстве в Вашингтоне и был назначен единоличным командующим всей западной армейской группировкой Соединенных Штатов;²⁴⁵ 13 марта он вернул Гранту командование Теннессийской армией, от которого тот был временно отстранен.²⁴⁶ В 1884 году Грант писал: «Мое мнение было и остается прежним: сразу же после падения форта Донелсон Юго-Запад не смог бы оказать особого сопротивления национальным силам. Если бы хоть один генерал взял на себя ответственность за командование всеми войсками к западу от Аллеганских гор, он мог бы занять Чаттанугу, Коринф, Мемфис и Вискберг теми силами, которые у нас были, а поскольку на Севере быстро увеличивалось число добровольцев, у нас появилось бы достаточно сил во всех этих центрах, чтобы успешно вести наступательные действия против любых сил противника, оказавшихся поблизости».²⁴⁷ После непростительного пренебрежения со стороны Халлека Грант снова возглавил армию и получил возможность для действий, которые, если бы он сумел проявить в них все свои способности, безошибочно (по общему мнению правительства и народа) указали бы на него как единственного, кто пригоден для этого.

В последние дни марта штаб-квартира Гранта находилась в Саванне. У него было пять дивизий, стоявших лагерем у Питтсбург-Лэндинг – на возвышенности в девяти милях на западном берегу реки Теннесси – на стороне противника. На том же берегу, в пяти милях от этого лагеря, у Крампс-Лэндинг расположилась дивизия Лью Уоллеса. Генерал Бьюэлл, командующий Огайской армией численностью 36 000 человек, направлялся маршем к Саванне, чтобы присоединиться к армии Гранта в наступлении против армии конфедератов, которая находилась в районе Коринфа.

Альберт Сидни Джонстон, находясь в расстроенных после катастрофы в Донелсоне чувствах, воспользовался дружеской поддержкой Джефферсона Дэвиса, который писал ему: «Моя уверенность в вас не пошатнулась».²⁴⁸ Борегара, в то время идола южан, уговорили покинуть Виргинию и отправиться на юго-запад для помощи Джонстону в надежде, что он своим личным авторитетом сумеет поднять людей на сопротивление вторжению на их территорию.²⁴⁹ Благодаря совместным усилиям генералам удалось собрать у Коринфа сорокатысячную армию. «Люди хотят одного, – сказал Джонстон, – сражения и победы». Он надеялся нанести поражение Гранту раньше, чем подойдет армия Бьюэлла. Выйдя из Коринфа²⁵⁰ 3 апреля с мыслью застать врасплох войска северян, он собирался атаковать двумя днями позже, но в силу ряда задержек смог нанести удар только рано утром в воскресенье 6 апреля.

Накануне сражения, ставшего известным как битва при Шайло, замечательная способность Гранта предсказывать шаги противника, продемонстрированная при Донелсоне и позже на протяжении его военной карьеры, кажется, напрочь пропала. Грант никогда не изучал противостоящего военачальника так тщательно, как Ли, и на этот раз не догадался, что Джонстона к наступлению может толкнуть отчаяние. Он решил, что противник будет ждать его наступления, и был настолько непоколебим в этом убеждении, что игнорировал некоторые явные признаки намечающегося движения. В день перед атакой (5 апреля) он телеграфировал Халлеку: «Главные силы противника – в Коринфе». «У меня почти ни малейшей мысли о возможности наступления (общего) на наши силы, но я буду готов, если нечто подобное случится».²⁵¹ В три часа дня он говорил полковнику армии Бьюэлла: «У Питтсбург-Лэндинг сражения не будет; нам придется идти на Коринф, где окопались мятежники».²⁵² В этот час передовые отряды Джонстона были в двух милях от лагеря северян, а остальные 40 000 – на подходе.²⁵³

Уильям Т. Шерман, помимо своей дивизии осуществлявший общее командование еще тремя²⁵⁴ у Питтсбург-Лэндинг, оказался еще беспечнее Гранта, хотя события развертывались в непосредственной от него близости. Он не получил распоряжения окапываться, а ведь Халлек дал указание Гранту укрепить позиции. Хотя «польза от быстро вырытых траншей на поле боя еще не была оценена»,²⁵⁵ примечательно, что столь находчивые генералы, как Грант и Шерман, имея перед собой армию противника, численность которой оценивалась от 60 до 80 тысяч человек²⁵⁶ и располагавшуюся, по их собственным предположениям, не более чем в 23 милях, не дали своим солдатам команды взяться за кирки и лопаты. «В поздний период войны, – писал Шерман, – мы бы сделали такую позицию неприступной за одну ночь».²⁵⁷

Шерман, «неугомонный, пылкий, предприимчивый»,²⁵⁸ мог почувствовать близость противника. Днем в пятницу 4 апреля он провел разведку и захватил десять пленных. Они сказали, что являются авангардом подходящей армии под командованием Борегара, которая планирует наступление на позиции северян; один, смертельно раненный, сказал полковнику Огайского полка, что армия насчитывает 50 000 человек и перейдет в наступление в ближайшие двенадцать часов. Об этом немедленно проинформировали Шермана. Пикеты Огайского полка обратили внимание своего капитана на «кроликов и белок, которые бегут через линию фронта»; они видели перед собой много кавалерии и крупные пехотные соединения. Об этих и других фактах было доложено Шерману, который, упорно держась своего видения ситуации, отказывался рассматривать их как что-то большее, чем желание провести разведку боем. Борегар не будет наступать, говорил он. Я хорошо знаю его склад мышления. Он никогда не оставит свою базу снабжения, чтобы напасть на армию северян на их собственной базе.²⁵⁹ А в субботу 5 апреля он написал Гранту: «Противник держит кавалерию перед нашим фронтом. Думаю, у него еще два пехотных полка и артиллерийская батарея примерно в двух милях от нас». «Противник дерзок, но вчера за это хорошо получил и пока не будет беспокоить наши пикеты… Я не ожидаю ничего подобного наступлению на наши позиции».²⁶⁰ В этот момент один корпус армии конфедератов «разворачивался в боевой порядок не далее чем в двух милях от его лагеря, а три других корпуса располагались на дистанции поддержки».²⁶¹

Если бы армией командовал Борегар,²⁶² предположения Шермана были бы более-менее верными. Он согласился повести наступление на войска северян, но оказалось, что в субботу его начать невозможно. Опасаясь, что перестрелка, произошедшая днем ранее, барабанный бой и звуки сигнальных труб стали достаточным предупреждением для противника, чтобы тот зарылся в траншеях «по самые глаза» и подготовился отразить наступление, он посоветовал отвести армию конфедератов обратно к Коринфу. Двое командующих корпусами не согласились с ним, а Джонстон подвел итог обсуждению следующими словами: «Мы атакуем завтра на рассвете. Я дам бой, пусть их хоть миллион там».²⁶³ Даже если бы Шерман знал, что командует Джонстон, он, как и Грант, не смог бы представить, какая отчаянная энергия тем движет.

Один инцидент показывает близость расположения армий. Услышав барабаны, подающие сигнал вечерней зари, Борегар распорядился исполнять сигналы потише. Разобравшись, что к чему, офицер его штаба доложил, что барабанный бой доносится из неприятельского лагеря.²⁶⁴

После проливного дождя в пятницу и субботней сильной ночной бури на безоблачном воскресном небе засияло солнце. (От автора к автору неизменно кочуют слова: «Солнце Аустерлица».) В бодрящей утренней атмосфере Джонстон, не скрывая торжества, говорил: «Вечером мы будем поить коней из Теннесси».²⁶⁵ Лучше информированный, чем Грант и Шерман, он знал точную диспозицию армии северян и планировал атаковать их левый фланг, отрезать путь отступления к реке Теннесси и вынудить сдаться. В 5 часов 14 минут утра, за чашкой кофе, он услышал первый пушечный выстрел – прелюдию к энергичному наступлению, которое застало врасплох Гранта, Шермана и почти всех их офицеров и рядовых. Один майор Огайского полка еще был в постели; денщики и повара готовили завтраки; по крайней мере один маркитант открывал свою лавочку; «часовые совершали обход, сторожевые и нестроевые наряды направлялись на свои посты».²⁶⁶ Внезапно обычный порядок дня сменился суетой и смятением. Между семью и восемью утра лагерь Шестой дивизии был взят. «Неожиданность была полнейшей, – записал адъютант Джонстона. – Знамена, оружие, склады и боеприпасы брошены. На столах – солдатские завтраки, в палатках – офицерский багаж и одежда».²⁶⁷

«Примерно в 8 утра, – писал Шерман в рапорте 10 апреля, – я увидел блеск штыков огромной массы пехоты на нашем левом фланге и первоначально испытал удовольствие оттого, что противник перешел в решительное наступление на весь наш лагерь».²⁶⁸ Оправившись от неожиданности, не теряя ни минуты на бесполезные переживания, Шерман ринулся в бой, командами и примером давая почувствовать свое присутствие. В ходе сражения под ним были убиты три лошади, он сам дважды ранен. История может с незначительными оговорками полностью согласиться со словами доклада Халлека, направленного неделей позже из Питтсбург-Лэндинг: «Здесь единодушное мнение, – написал он, – что Шерман решил исход боя».²⁶⁹ Его умело поддерживали Макклернанд и другие командиры дивизий, но к 10 утра лагеря Шермана и Макклернанда вместе со всем снаряжением были захвачены. Северяне, обойденные с фланга, до конца дня чувствовали, что находятся во власти противника, но дивизия Макклернанда может служить примером тех, кто не был захвачен и не бежал.²⁷⁰

Таким образом, армия северян численностью 36 000 человек противостояла армии конфедератов, которая насчитывала 40 000. Почти все солдаты Джонстона были необстрелянными. 25 из 63 полков Гранта имели боевой опыт Донелсона. Однако в армии северян оказалось много отставших и дезертиров. Многие не имевшие опыта полки рассыпались и бежали, ошеломленные внезапным нападением, но солдаты, защищавшие свои знамена и поддерживавшие энергичные усилия Шермана, демонстрировали высокую степень физического и духовного мужества.

Хотя Грант при Шайло не был тем Грантом, что при Донелсоне; тем не менее он делал все, что мог, для исправления ошибки, сделанной вследствие его беззаботной недооценки противника. В 6 утра, завтракая в Саванне, он получил сообщение от солдата, что со стороны Питтсбург-Лэндинг слышна артиллерийская канонада. Немедленно выйдя из-за стола, он передал приказ прибывшему накануне генералу Нельсону, командующему авангардом армии Бьюэлла, идти со своей дивизией к Питтсбургу, а сам направился туда же на пароходе, по пути остановившись в Грампс-Лэндинг, где велел Лью Уоллесу держать наготове свои 6500 человек для выдвижения к месту событий. Появившись в Питтсбурге около 8 утра, он отправился на передовую и тут же отдал Лью Уоллесу приказ идти на помощь своей армии. Военные историки утверждают, что Грант практически никак не повлиял на ход сражения.²⁷¹ Обычный человек, не имеющий возможности провести различие между ранним и поздним этапами его карьеры, все же чувствует, что когда он объезжал части и отдавал устные распоряжения командирам дивизий, его хладнокровие и манеры мужественного солдата должны были помочь им сохранять уверенность в подразделениях, испытывающих сильное давление. К полудню Грант «сильно обеспокоился».²⁷² Он направил распоряжение Лью Уоллесу поторапливаться и объяснил это таким образом: «Командующему авангардными частями (армии Бьюэлла) у Питтсбурга: появление свежих сил на поле боя будет иметь существенный эффект как для ободрения наших солдат, так и для лишения противника уверенности в своих силах. Если вы явитесь на поле боя, оставив весь свой багаж на восточном берегу реки, это станет нашим большим преимуществом и, возможно, спасет ситуацию. Силы мятежников оцениваются примерно в 100 000 человек».²⁷³ Эта депеша была получена лично Бьюэллом, который прибыл в Саванну накануне вечером и добирался по реке на паровом катере.