Kitobni o'qish: «Новая власть. Какие силы управляют миром – и как заставить их работать на вас»

Переводчик Алексей Капанадзе

Редактор Ольга Нестерова

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Арт-директор Ю. Буга

Корректор Е. Аксёнова

Компьютерная верстка М. Поташкин

© 2018 by Jeremy Heimans and Henry Timms

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2019

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие

Название «Новая власть» звучит как призыв к мировой революции. В книге и идет речь о всемирной революции, которая происходит на наших глазах, но пока не была в должной мере замечена и осмыслена, – революции участия.

Книга Джереми Хейманса и Генри Тиммса не просто меняет взгляд на современную жизнь. С ее помощью вы сами сможете запускать процессы изменений, используя описанные авторами механизмы новой власти. Потому что новая власть – это мы с вами, включенные в коллективное действие, которое становится возможным благодаря цифровым технологиям.

Я познакомилась с Генри Тиммсом и его идеями, когда два года назад мы с коллегами в фонде «КАФ» решили запустить в России набиравший мировую популярность Щедрый Вторник, придуманный Генри в 2012 году. Простая на первый взгляд идея всемирного дня благотворительности оказалась прямой реализацией принципов новой власти – движения, в котором каждый партнер, как мы называем участников Щедрого Вторника, волен сам придумывать и воплощать в жизнь свои проекты по вовлечению людей в благотворительность, где принято делиться наработками и решениями, а распространение идей происходит горизонтально и неформально. Нам как организации – лидеру Щедрого Вторника пришлось очень многому научиться в процессе. Не так-то легко перестать контролировать все стадии реализации проекта – а как можно чисто физически проконтролировать 2000 партнеров по всей России, о многих из которых ты никогда и не слышал? И очень трудно перестать ставить на видное место логотип своей организации – особенно учитывая вложенные колоссальные усилия и немалые ресурсы. Мы гораздо чаще, чем нам хотелось, слышали от партнеров: «Скажите, что нам делать, и мы все сделаем», «А что нам будет, если мы согласимся участвовать?» и даже «А как вы будете нас пиарить?». В конце концов, хоть идеи новой власти и носятся в воздухе, освоить эти принципы работы не так просто. Но оно того стоит.

Во втором Щедром Вторнике в России в 2017 году принимали участие более 2000 партнеров в сотнях населенных пунктов по всей стране – некоммерческих и коммерческих организаций, школ и музеев, волонтерских групп и студенческих объединений. В этот день отмечается значительный рост частных пожертвований в благотворительные организации, а на онлайн-порталах для сбора пожертвований количество и общая сумма собранных в Щедрый Вторник пожертвований в два раза больше обычного дня. Средства массовой информации с удовольствием пишут в этот день о благотворительности, а хештег #ЩедрыйВторник лидирует в социальных сетях.

Российская жизнь дает нам множество других примеров успешного применения принципов, описанных в книге. Читая ее, вам захочется найти такие примеры вокруг себя. Более того, один раз проделав этот мысленный анализ и увидев приметы новой власти в окружающих вас политических, социальных или экономических процессах, вы уже не сможете их «развидеть». Мне такие примеры начали попадаться на глаза практически сразу, и стало понятно, что в этом отношении наша страна идет в ногу с остальным миром.

Поисковое движение «Лиза Алерт» в считаные минуты способно мобилизовать сотни волонтеров в любой точке России для поиска пропавшего человека. Эти волонтеры хорошо организованы, владеют технологиями поиска и соответствующей техникой, к ним присоединяются, пилоты-любители, которые помогают поискам с воздуха. «Лиза Алерт» стало прообразом поискового отряда в фильме Андрея Звягинцева «Нелюбовь». В то же время это движение не имеет ни юридического лица, ни явного лидера, оно «наполнено лидерами»¹, как и многие подобные ему современные движения.

Фонды местных сообществ – организации, которые объединяют разнообразные ресурсы на местном уровне для решения общих проблем своего города или поселка силами жителей, – непрерывно обмениваются между собой успешными технологиями работы. Например, фонд в алтайском городе Рубцовск придумал ставить спектакли и развлекательные шоу с участием местных «звезд» – мэра города, бизнесменов и других жителей. На спектакли собирается весь город, а средства от продажи билетов используются для финансирования инициатив жителей. Благодаря обмену опытом теперь больше десятка фондов по всей стране применяют созданную в Рубцовске технологию арт-фандрайзинга, придумывая все новые форматы и творчески развивая исходную идею.

Фонд «Старость в радость» – прекрасный пример того, как эффективно смешиваются старая и новая власть на благо пожилых людей. Эта история началась 12 лет назад с группы девушек-филологов, которые проходили фольклорную практику в деревне и зашли в дом престарелых. Девушки были настолько поражены одиночеством его обитателей, что начали ездить в этот, а потом и в другие дома с концертами, а потом скинулись и привезли туда инвалидные коляски, а позже стали выезжать в дома престарелых большой компанией и делать там косметический ремонт. Волонтерское движение «Старость в радость» росло и распространялось по регионам, собирались тонны гуманитарной помощи, а девушки еще долго не могли решиться зарегистрировать организацию – просто не находилось никого, кто хотел бы взять на себя административное бремя. Сейчас фонд – одна из самых известных благотворительных организаций в России, которая занимается медицинской, психологической и материальной помощью пожилым в учреждениях, они оплачивают труд сотен дополнительных санитарок и продолжают координировать двадцатитысячную волонтерскую сеть по всей России. Лиза Олескина, лицо и лидер фонда, подписывает соглашения о сотрудничестве с губернаторами на Петербургском экономическом форуме, фонд стал партнером государства в разработке системы долговременного ухода для пожилых и инвалидов. И в то же время один пост в социальных сетях мобилизует тысячи сторонников, готовых мгновенно сделать пожертвование в фонд или собраться на волонтерскую акцию.

Будущее новой власти в России выглядит многообещающим, хотя не нужно списывать со счетов и многие барьеры, с которыми придется столкнуться ее адептам. Первый такой барьер – языковой. Английское слово power, которое используют авторы книги, плохо переводится на русский, потому что оно совмещает в себе два понятия – «власть» и «сила». В русском языке понятие «власть» имеет явные политические коннотации, оно определяется через способность навязать свою волю, подчинить, и словосочетание «новая власть» не передает в полной мере горизонтальный характер этого явления. Поэтому, читая книгу, имейте в виду и второе значение: понятие силы, мне кажется, удачно выражает потенциал коллективного действия, участия многих, да и вообще хорошо соответствует культуре нашего времени. Например, вспоминается всеми любимое «Да пребудет с вами сила!».

Нас может также подвести любовь к имитационным формам участия, которых авторы называют «кооптировщиками», успешно сочетающими нововластные техники для поддержания старовластных ценностей. К ним относятся разнообразные народные голосования, имитационные общественные экспертизы, добровольно-принудительное участие бюджетников в митингах и пр. Поэтому нам с вами особенно важно обратить внимание на тезис авторов о том, что не все нововластные практики одинаковы, и учиться отличать настоящие общественные движения от «ферм участия».

Я очень надеюсь, что эта книга будет полезна всем, кто вносит свой вклад в построение основанного на участии общества, – активистам, предпринимателям, политикам, лидерам НКО и обычным людям. Наша жизнь станет лучше и счастливее, если у каждого будет возможность влиять на важные для него процессы, находить единомышленников и создавать сообщества для общих дел. Нескучный учебник о том, как найти свой путь в новом мире всеобщего участия, вы держите сейчас в руках.

Мария Черток,

директор Фонда поддержки

и развития филантропии «КАФ»

1
Добро пожаловать в мир новой власти

Власть, по словам философа Бертрана Рассела, представляет собой «способность целенаправленно порождать тот или иной эффект»².

Сейчас такая способность – в руках каждого из нас. Сегодня у нас есть возможность делать фильмы или деньги; обзаводиться друзьями или профессиональными связями; выстраивать сообщества или политические движения; давать людям надежду, или новые идеи, или ложную информацию; пропагандировать насилие – и все это в таких масштабах и с таким потенциалом воздействия, какие несколько лет назад было сложно представить.

Да, вы угадали, все дело в том, что за это время изменились технологии. Но более глубинная причина – в том, что меняемся мы сами. Меняется наше поведение, наши ожидания. И те, кто сообразил, как направить в нужное русло всю эту энергию и все эти запросы, как раз и порождают расселовские «целенаправленные эффекты» новыми способами, оказывая невероятное влияние на людей.

Только представьте себе этих магнатов, облаченных в простенькие толстовки с капюшоном и управляющих онлайновыми платформами, каждой из которых пользуется миллиард человек: властители нового типа ежедневно влияют на наши привычки, эмоции, мнения. А представьте себе политических неофитов, которые сумели собрать вокруг себя восторженную толпу и одержать впечатляющие победы. И вообще подумайте обо всех этих простых людях и организациях, которые вырываются далеко вперед в нашем хаотическом, гиперсвязанном мире, тогда как другие все больше от них отстают.

Эта книга – о том, как ориентироваться и добиваться успеха в мире, в основе которого – вечная битва и балансировка двух крупных сил. Мы именуем их старой властью и новой властью.

Старая власть похожа на золото. Находится она в руках немногих. Стоит кому-то обрести ее, и он начинает ревностно ее охранять. У тех, кто обладает властью, запас ее огромен, и они могут ее тратить. Она недостижима для посторонних, распределяет ее всегда некий лидер. Она распространяется сверху вниз, захватывает и порабощает людей.

Новая власть похожа на текущую воду. Она принадлежит многим. Она открыта для новых людей, требует участия широких масс и приводится в действие большими группами равных единомышленников. Она раздает и распределяет возможности. Подобно воде или электричеству, она становится мощнее в моменты всплесков. Цель обладателей новой власти – не держать ее при себе, а направлять по различным каналам.

Чтобы вы могли составить представление о том, как работают старая и новая власть, мы предлагаем вам три очень разные истории.

#MeToo против Харви Вайнштейна

Кинопродюсер Харви Вайнштейн правил Голливудом, словно божество, – из года в год, от одного премиального сезона к другому.

Собственно говоря, в период с 1966 по 2016 год он в буквальном смысле сравнялся с Господом Богом – по общему числу благодарственных упоминаний в речах оскаровских лауреатов (для обоих благодаримых оно составило 34)³. Его фильмы получили свыше трехсот номинаций на «Оскар»⁴. Елизавета II присвоила ему звание почетного командора Ордена Британской империи⁵.

Вайнштейн жадно копил власть и тратил ее, подобно деньгам, чтобы поддерживать свое завидное (во всяком случае по его мнению) положение: он мог зажечь или погасить звезду, он мог дать проекту зеленый свет – или же потопить его. Он определял судьбы киноиндустрии в целом, а она, в свою очередь, защищала его, когда он много десятилетий практиковал (как утверждают его обвинители) домогательства и сексуальное насилие. Он держал под контролем прессу, сумев наладить с ней приятнейшие взаимовыгодные отношения, основанные на всевозможных услугах и доступе к съемкам⁶. В 2017-м он даже удостоился премии «Правдолюбец», ежегодно присуждаемой Пресс-клубом Лос-Анджелеса.

Он окружил себя целой армией адвокатов, не без оснований полагался на суровые меры наказания, предусмотренные для нарушителей договоров о неразглашении, которые подписывали те, кто с ним работал, а в случае необходимости просто откупался от обвинителей. Он обращался к фирмам, занимающимся обеспечением безопасности и частным сыском (и зачастую укомплектованным бывшими шпионами), чтобы те раскапывали информацию о женщинах и журналистах, которые выдвигали против него обвинения⁷. Впрочем, женщины, когда-то ставшие жертвами его домогательств, по большей части и так хранили молчание – справедливо опасаясь за свою карьеру. А мужчины, которые могли бы за них заступиться, просто наблюдали за развитием ситуации, ничего не предпринимая: им не хотелось тратить собственный властный ресурс на такую борьбу.

Если сам Харви Вайнштейн и закрытая иерархическая система, которая его поддерживала и покрывала, служат типичным примером старой власти, то падение Вайнштейна и в особенности дальнейшие события многое говорят нам о том, как действует власть новая – и зачем она вообще важна.

Уже через несколько дней после того, как в новостях появились шокирующие сообщения о женщинах, выдвигающих обвинения против Вайнштейна, актриса Алисса Милано запустила хештег #MeToo (#ИЯТОЖЕ, в России использовался #Янебоюсьсказать. – Прим. ред.), чтобы побудить женщин рассказывать в Twitter собственные истории о пережитых ими домогательствах и сексуальном насилии. На это обратила внимание Терри Конн. Когда ей было двадцать с небольшим и она только вступала на профессиональную стезю актрисы (успев сняться в одной мыльной опере), к ней обратился режиссер Джеймс Тобэк, предложив встретиться в нью-йоркском Центральном парке, чтобы обсудить какую-то роль, которую она могла бы сыграть. Конн рассказала CNN, что, когда она явилась на встречу, режиссер тут же набросился на нее⁸.

Терри на много лет погребла это воспоминание в глубинах памяти. Но оно вышло на поверхность благодаря вниманию прессы к неблаговидным поступкам Харви Вайнштейна – и благодаря движению #MeToo. В конце концов Терри рассказала о том печальном случае мужу – и принялась действовать. Первым делом она стала искать женщин, которые одновременно использовали в своих твитах теги #MeToo и #JamesToback. И она обнаружила тех, чьи истории обладали пугающим сходством с ее собственной. Вместе они создали в Twitter приватную группу для взаимной поддержки и поиска других женщин, подвергшихся домогательствам режиссера⁹. Затем участницы группы передали свои рассказы журналисту Los Angeles Times. В течение нескольких дней после выхода статьи об этих случаях более трехсот женщин публично рассказали свои истории о Тобэке¹⁰.

И кампания Терри Конн стала лишь одной из многих. Вскоре после запуска хештега #MeToo его использовали почти в миллионе твитов за 48 часов. Всего за один день в Facebook появилось 12 млн постов, комментариев и других реакций, относящихся к этой теме¹¹.

Движение #MeToo прошлось по всему миру мощным течением. Различные сообщества использовали его для атаки на собственные мишени. Во Франции тег выглядел как #BalanceTonPorc (#ВыведиНаЧистуюВодуХряка)¹² и стал лозунгом кампании, призванной назвать по имени и пристыдить домогателей. В Италии женщины рассказывали свои истории под хештегом #QuellaVoltaChe (#ТотМоментКогда). Идея распространялась от одной сферы к другой. Женщины, входящие в состав американского Конгресса, признались, что и они подвергались домогательствам – со стороны конгрессменов-мужчин. Министр обороны Великобритании вынужден был подать в отставку¹³. В Европарламенте тоже звучали откровения¹⁴. Становилась известна неприглядная правда о крупных бизнесменах, которые в результате стали терять былое могущество, а порой и вовсе разоряться. На улицы крупных городов выплеснулись митинги. Это происходило по всему миру – от Парижа до Ванкувера. В Индии широко обсуждались попытки сделать достоянием гласности сексуальное хищничество некоторых хорошо известных университетских преподавателей¹⁵. Волну интернет-критики вызвала статья в China Daily, где высказывалось мнение, что домогательства и сексуальное насилие на рабочем месте – проблема, существующая лишь в западном мире¹⁶.

Никто не руководил этим движением, и никто, в общем, толком не знал, к чему оно приведет. По сути, идея #MeToo родилась десятилетием раньше, когда гражданская активистка Тарана Бёрк, действуя на низовом уровне, убеждала цветных женщин, подвергшихся сексуальному насилию, делиться своим опытом с теми, кому тоже пришлось такое пережить¹⁷. Однако в своей новой форме движение было лишено какого-то центра или организатора. В этом и заключался источник его силы. Его энергию пытались использовать все – от предприимчивых дизайнеров, создававших тематические ювелирные украшения, до начинающих политиков, которые публично выказывали солидарность с идеями #MeToo¹⁸.

Самое потрясающее – то чувство власти, которое движение #MeToo давало участницам. Многие из тех, кому годами казалось, что они не силах остановить закоренелых насильников, и многие из тех, кто молчал, боясь мести, внезапно осмелились дать отпор обидчикам. В общем мощном потоке каждый голос звучал громче. За каждым смелым поступком отдельной женщины словно бы стояло множество других людей.

Пациенты против врача

Ошеломленный врач оторвал взгляд от экрана своего компьютера: «Откуда вы вообще взяли такое слово? Это профессиональная терминология. Вы что, учились в медицинском? Я не могу допустить, чтобы мой пациент ползал по Сети и узнавал там всякие вещи, которые ему не следует узнавать».

После чего доктор попросту отказался от пациентки.

Он оскорбился, услышав от больной слово «тонико-клонический». Пациентка предположила, что у нее случился вторичный генерализованный тонико-клонический эпилептический припадок. (Прежде они с врачом называли эти регулярные судорожные припадки просто «отключения».)

Пациентка узнала о своей болезни через онлайн-сообщество PatientsLikeMe («Пациенты, подобные мне»)¹⁹ – оно насчитывает более полумиллиона людей, страдающих более чем 2700 различными недугами. Каждый делится с другими участниками историями своей болезни и лечения. Тем самым создаются десятки миллионов статистических точек. Это можно представить себе как мощную группу поддержки, как обучающее сообщество и как базу данных, причем интернет-платформа одновременно выполняет все три функции. Пользователи даже устраивают сборы средств на клинические испытания лекарств: к примеру, группа пациентов, страдающих боковым амиотрофическим склерозом, сумела организовать тестирование эффективности лития как возможного компонента лекарства – в несколько раз быстрее, чем это сделали бы официальные органы здравоохранения.

Летиция Браун-Джеймс, еще одна участница сообщества, набрела на PatientsLikeMe «от безысходности»²⁰. Она всю жизнь страдала эпилепсией. Частые и изматывающие припадки становились всё тяжелее и тяжелее. Она опасалась, как бы припадок не случился с ней в классе, в церкви, в тот момент, когда она выступает в школьном спектакле или танцует, а когда она стала постарше, то начала бояться, как бы это не произошло с ней на свидании.

После того, как она познакомилась с Джоной Джеймсом-младшим, своим будущим мужем, она стала тревожиться насчет дня свадьбы: «Я так горячо молились, я просила Господа позволить мне прожить этот день без припадка».

Ее невролог продолжал выписывать ей всё те же привычные препараты, но Летиция начала обсуждать свою проблему с другими участниками сообщества, узнавая, почему некоторые лекарства на кого-то не действуют, и пытаясь понять, нет ли для нее каких-то других путей. Она готова была ухватиться за самую зыбкую надежду. Ей сообщили, что хирургическая операция на мозге – многообещающий способ лечения эпилепсии. Летиция выяснила, что 83 % пользователей платформы, страдавших тем же заболеванием, сообщали о положительных результатах операции, однако со своим врачом она раньше почему-то никогда не обсуждала такой вариант.

В итоге (случай, обратный описанному выше) пациентка отказалась от услуг своего врача. Расставаясь с ним, она попросила рекомендовать ей какого-нибудь эпилептолога – в сообществе она узнала о том, что такие специалисты существуют. Доктор пролистал бумаги, лежащие перед ним на столе, и назвал ей фамилию. Летиция ужаснулась: «Оказывается, у него все время была эта информация».

Ей сделали операцию. С тех пор прошло уже больше пяти лет, и за это время у нее не произошло ни единого эпилептического припадка. Она наставляет многих других участников PatientsLikeMe, помогая им обрести контроль над своим здоровьем.

Врачи в этих историях обитают в мире, основа которого – старая власть. Их тщательно готовили к тому, чтобы они постоянно совершенствовались в своей профессии, набираясь знаний и опыта. В конце концов, они постоянно имеют дело с вопросами жизни и смерти. Однако, занимаясь этими вопросами, они привыкли считать себя единственными хранителями медицинского знания и отгораживаться от пациентов сложными терминами и неразборчивыми записями в рецептах. Между тем пациенты открыли для себя новую власть. Они сами взялись за свое здоровье, но при этом их окружает – и горячо поддерживает – множество единомышленников. Они пробуют на себе различные средства, обмениваются журнальными статьями, отслеживают изменения в состоянии друг друга. Они делятся сведениями, идеями – и состраданием. Их мир стал открытым. И никакой эскулап не сумеет загнать этого джинна обратно в бутылку.

Школьница против Госдепартамента

Акса Махмуд выросла в Шотландии, в умеренно мусульманской семье. Она ходила в хорошие частные школы и очень любила «Гарри Поттера». Она была девочкой, которая даже не знала, на каком автобусе добраться до центра Глазго²¹.

Однако со временем Акса стала «диванным радикалом», поддавшись влиянию мрачной сетевой экосистемы с очень убедительным контентом и очень обаятельными вербовщиками. Ей было всего девятнадцать, когда в один ноябрьский день она пропала. Четыре дня спустя она позвонила родителям с сирийской границы.

И это не конец ее истории. Мало того, что ее завербовало ИГИЛ²²: в дальнейшем Акса сама стала вербовщицей, освоившей инструменты онлайн-пропаганды и призывавшей других следовать своему примеру. Она выстроила целую сеть, тесно связывающую девушек между собой. Дело не ограничивалось абстрактным ободрением: она давала практические рекомендации будущим джихадисткам, готовящимся к поездке в Сирию. Например: «Если бы я могла посоветовать вам взять с собой лишь одну-единственную вещь, это было бы натуральное кокосовое масло (и для меня можете прихватить баночку, ЛОЛ). Это очень полезный продукт, его используют для самых разных целей – как увлажнитель кожи, как бальзам для волос и т. п.»²³. Когда три вполне нормальные и всеми любимые девушки из лондонского района Бетнал-Грин планировали отъезд в Сирию, они обратились через Twitter именно к Аксе Махмуд²⁴.

Для вербовки Акса использовала возможности личного, равноправного общения, а вот американское правительство применило для дискредитации этих методов совсем иной подход. Оно напечатало тысячи листовок с карикатурным изображением игиловских рекрутов, запихиваемых в гигантскую мясорубку, и затем разбросало листовки с борта истребителя F-16, пролетавшего над сирийскими базами ИГИЛ²⁵. (Этот прием впервые начали широко применять еще сто лет назад – во время Первой мировой.) Впрочем, власти США попробовали использовать и интернет – в попытке не отставать от продвинутых методов «Исламского государства» – и создали крайне официозный аккаунт в Twitter (даже со зловещей печатью Госдепа), призывавший потенциальных джихадистов: «Подумай еще раз и откажись!»²⁶ Вероятно, это не самый убедительный способ донести информацию, если вы хотите удержать фанатично настроенных людей от крайнего шага.

Здесь мы снова видим столкновение старой и новой власти. Правительство США полагалось на проверенные временем старовластные сценарии, используя свое положение, чтобы в буквальном смысле обрушивать идеи людям на голову. Даже в соцсетях его стандартная установка – не вовлекать, а командовать. Акса занимается совершенно иными вещами. Ее сеть, сделанная на коленке, но непрерывно дающая метастазы, предполагает равное участие всех пользователей, и это равенство позволяет движению развиваться. Идеи распространяются не сверху вниз, а во все стороны – от одной девушки к другой. Вот пример наиболее эффективной – и наиболее устрашающей – работы новой власти.

Ингредиенты новой власти

Что общего между движением #MeToo, нашими пациентками и этой шотландской школьницей? Все они сумели использовать современные инструменты, чтобы направить в нужное им русло растущее стремление людей участвовать.

Человеку всегда хотелось быть частью чего-то большего. На протяжении всей истории возникали различные движения, люди объединялись в коллективы, сообщества выстраивали особые структуры для того, чтобы сотрудничать, торговать, создавать культуру. И всегда существовало противоречие между «снизу вверх» и «сверху вниз», между иерархиями и сетями.

Однако до недавнего времени у нас было не так уж много возможностей участвовать в чем-то и вести агитацию. Благодаря сегодняшней всеобщей и всепроникающей связанности мы можем сплачиваться и организовываться без оглядки на географические границы, с беспрецедентной скоростью, охватом и распределенностью. Такая гиперсвязанность порождает новые модели и новые типы мышления, которые формируют наше время – как мы увидим на последующих страницах. В этом – новизна новой власти.

В одном из популярных тредов на платформе Reddit (задуманной как место, где пользователи делятся друг с другом ссылками) собраны воспоминания тех, кто рос в 1990-е, когда – во всяком случае по ощущению – жизнь была совсем другой²⁷. Для тех, кому довелось жить в ту пору, эти посты были ностальгическими. Но для тех, кто в 1990-е еще не родился, они рисовали какой-то чуждый мир. Мир, в котором ты с тревожным нетерпением ждал, когда в классе тебе выдадут ежегодную групповую фотографию, «единственный в году школьный снимок, где ты изображен вместе с друзьями». Каждый год у вас был ровно один шанс выйти на этом снимке прилично, и вы никогда не знали заранее, что получится. Пользователи вспоминали и те напряженные минуты, когда ты звонил на местную радиостанцию, просил поставить свою любимую песню и потом замирал, держа палец на кнопке «Запись» своего кассетного магнитофона, – чтобы не пропустить, когда начнет звучать вожделенная композиция, и поймать ее целиком. Писали и о том воодушевлении, с которым ты заходил по пути домой в магазин, чтобы купить на кассете фильм. И о том, как ты расстраивался, когда, придя в библиотеку, обнаруживал, что нужная тебе книга «в данный момент на руках» или «должна быть где-то в фондах, но мы не можем ее найти». И о том, как муторно решать задачи по математике без калькуляторов. Ведь в школе их запрещали, упорно настаивая: «Когда вырастете, у вас не всегда будет в кармане калькулятор».

Конечно, теперь у нас в кармане далеко не только калькулятор. В сегодняшнем мире у всех нас в руках (почти буквально) – то, что можно назвать новыми средствами участия. И теперь мы не просто способны на большее – от нас и ждут большего.

Эти новые средства участия – и возросшее чувство могущества, которое пришло вместе с ними, – стали ключевым компонентом наиболее значимых социальных, экономических и прочих моделей современности, будь то крупные бизнес-предприятия вроде Airbnb или Uber, соцсети вроде Facebook или китайской WeChat, протестные движения вроде Black Lives Matter («Черные жизни важны»), платформы для совместной разработки IT-проектов вроде GitHub или террористические сети вроде ИГИЛ. Все они используют новую власть, направляя ее туда, куда им нужно.

Всё это можно представить себе как нововластные модели. Они существуют за счет активности масс: без них такие модели – просто пустые сосуды. Между тем старовластные модели существуют за счет того, что некие (сравнительно немногочисленные) люди или организации знают, контролируют или имеют в своем распоряжении нечто такое, чего не знает, не контролирует и не имеет больше никто. Теряя свои исключительные преимущества, старые властные модели теряют и силу. Старовластные модели требуют от нас лишь двух вещей – чтобы мы подчинялись (выполняли домашние задания, платили налоги) или потребляли. Нововластные модели подразумевают – и делают возможным – множество других вещей: чтобы мы делились идеями, создавали новый контент (как на YouTube) или активы (как на Etsy²⁸), даже формировали целые сообщества (вспомните, как множились онлайн-движения, выступающие против президентства Трампа).

Чтобы лучше понять принципиальную разницу между старыми и новыми властными моделями, сравним две самые популярные компьютерные игры всех времен – «Тетрис» и Minecraft.

Вы наверняка вспомните «Тетрис» с его квадратиками: в 1990-е он завоевал мир во время повального увлечения приставкой Gameboy. Игровая механика тут очень проста. Геометрические фигуры, состоящие из отдельных квадратных блоков, падают с верхней части экрана, а игрок должен уложить их в аккуратные прямые линии. Фигуры летят всё быстрее и быстрее, так что играющий в конце концов уже не в состоянии справиться с их потоком. В полном соответствии с духом старой власти возможности игрока были жестко ограничены, и он по определению не имел шанса выиграть у системы.

Нововластные модели действуют скорее как Minecraft: сегодня считается, что это вторая по популярности игра всех времен и народов²⁹. Как и «Тетрис», она довольно примитивна, и в ее основе тоже лежат блоки-квадратики. Но работает она совсем по-другому. Она не следует модели вертикального подчинения «сверху вниз»: ее выстраивают снизу вверх, и пользователи со всего мира создают игровые миры вместе, блок за блоком. Игра целиком существует за счет энергии участников. В мире Minecraft можно встретить жилища, храмы, универмаги Walmart; кур, драконов, пещеры, корабли, фермы, аттракцион «американские горки»; действующие компьютеры, созданные инженерами; лесные пожары, темницы, кинотеатры и стадионы. Игроки сами определяют для себя правила и ставят себе задачи. Здесь нет никакого универсального «руководства, предоставленного производителем игры»: игроки учатся на примере себе подобных, порой – с помощью домашнего видео. Некоторым игрокам (их называют «моддеры») даже доверяют возможность изменять саму игру. Без всех этих действий игроков Minecraft был бы просто пустыней. И основная черта динамики сегодняшнего мира – взаимное непонимание между теми, кто вырос в «тетрисовской» традиции, и теми, кто обладает «майнкрафтовским» типом мышления.

Миссия этой книги

Будущее станет полем битвы за мобилизацию сторонников. Процветания в нем добьются те лидеры, организации и обычные люди, которые лучше всего сумеют направить энергию окружающих в нужное русло – ради благих, дурных и тривиальных целей.

Это отразится на повседневной жизни каждого из нас.

С тех пор, как мы впервые изложили эти идеи в Harvard Business Review, мы с большим воодушевлением наблюдали, как благодаря им люди, работающие в самых разных сферах (от библиотекарей до дипломатов и сотрудников системы здравоохранения), переосмысливают свои представления о мире. В последующих главах мы поведаем вам истории об организациях и отдельных людях, которые сумели оседлать эту волну. Мы откроем тайну, как компания Lego спасла свой бренд, обратившись к народу. Мы увидим, как TED превратилась из интернет-конференции для избранных в одно из крупнейших в мире сообществ для обмена идеями. Мы посмотрим, как папа Франциск пытается изменить саму природу своей церкви, наделяя паству немыслимыми прежде полномочиями.

Мы представим вашему вниманию и менее известные примеры: вы узнаете, как медсестры объединяются, чтобы уничтожить бюрократические препоны и сделать жизнь пациентов легче, а свою работу – приятнее; как один автопроизводитель обратился к своим клиентам за помощью в разработке новых моделей; как сумела добиться успеха одна медиакомпания, которую основали и финансируют исключительно читатели (причем они же определяют ее политику).

Будь вы кто угодно: историк, жаждущий поделиться своим знанием в нынешнем мире постправды, или один из тех решительных родителей, которые хотят попасть в совет школы, или творческая личность, стремящаяся запустить свой новый продукт, – существует множество новых возможностей, которые необходимо открыть для себя и обычным людям, и бизнесу.

Те умения и навыки, о которых пойдет речь, многие зачастую ошибочно сводят к способности рекламировать себя в Facebook или к пособиям вроде «Snapchat для чайников». Однако новая власть – это далеко не только новые инструменты и новые технологии. Как продемонстрировал нам американский Госдепартамент в своей неудачной онлайн-дуэли с «Исламским государством», многие по-прежнему используют эти новые средства самыми что ни на есть старовластными путями. Эта книга – об ином подходе к проявлению власти и ином типе мышления. То и другое можно применять вне зависимости от того, какие конкретные инструменты и платформы сейчас в моде. Как вырабатывать идеи, за которые охотно ухватится публика, которые она разовьет и поможет распространить? Как эффективно действовать в рамках организации, где равные вам по положению (но, вероятно, более молодые) люди уже усвоили ценности новой власти вроде абсолютной прозрачности или постоянной обратной связи? Как создать институцию, которая привлечет множество верных последователей – в эпоху, когда приверженность чему бы то ни было обычно легковесна, мимолетна и переменчива? Как переключаться между старой и новой властью? Когда следует их смешивать? А когда старая власть дает даже лучшие результаты, чем новая?

Наша книга даст вам ответы на эти и другие вопросы, а в качестве примеров мы расскажем вдохновляющие истории успеха новой власти (а также истории, которые могут послужить серьезным предостережением) из самых разных уголков мира.

Это имеет значение для общества в целом

Новая власть пришла надолго, и во многих сферах она сейчас находится на подъеме. В умелых руках она творит чудеса: взять хотя бы тестирование лекарств, финансируемое за счет пожертвований, или быстро растущие движения, ориентированные на помощь ближнему. Однако в неподходящих руках, как в случае ИГИЛ или неуклонно растущих орд расистов, убежденных в «превосходстве белых», те же самые умения и навыки могут наносить колоссальный ущерб. Те же инструменты, которые служат нашему сплочению, могут и разобщать нас.

Те, кто создает и контролирует чрезвычайно многолюдные платформы, работающие на основе нововластных моделей, стали нашей новой элитой. Эти лидеры часто используют слова, будто бы указывающие на общность и единение («поделиться», «открытый», «взаимосвязанный»), но их действия говорят об ином. Возьмем Facebook: с этой платформой новой власти большинство из нас знакомо лучше всего. В обмен на все свои лайки и смайлики мы – 2 млрд пользователей Facebook – не получаем никакой доли в огромной экономической ценности платформы. Наш голос совершенно не учитывается в вопросах управления этой компанией. Нам не позволено даже мельком взглянуть на алгоритм, который, как было доказано, формирует наше настроение и нашу самооценку – и даже определяет результаты выборов. Пионерам интернета его будущее рисовалось в виде рая, обитатели которого живут в согласии с окружающей средой и бродят где им вздумается, будто счастливые коровы на «органических» фермах. Теперь же нам всё больше кажется, что мы живем в мире ферм участия – где немногочисленные крупные компании построили огороженные загоны для миллиардов людей и пользуются плодами их деятельности ради своей выгоды.

Для демократии ставки тоже весьма высоки. Многие надеялись, что волны протеста в соцсетях позволят свергать диктаторов. Однако сегодня во многих регионах мира всё заметнее проявляется новый тип сильной личности, вооруженный теми самыми инструментами, которые, как кое-кто полагал, могут лишь способствовать продвижению и развитию демократии. Возьмем Дональда Трампа, ставшего лидером огромной децентрализованной армии, обитающей в соцсетях. Она с готовностью подхватывала его идеи – и сама дарила ему новые политические сюжеты и линии атаки. Это были глубоко символичные взаимоотношения. Политик ретвитил своих наиболее оголтелых сторонников³⁰. Он предлагал оплатить судебные издержки тем своим приверженцам, которые избивали протестующих на его предвыборных митингах³¹. Он управлял эмоциями своих поклонников – не настаивая, чтобы они изучали его программу, а наделяя их властью, чтобы они сами воплощали в жизнь его ценности. Его можно назвать Платформенным правителем – лидером, осваивающим нововластные технологии для достижения авторитарных целей.

В последующих главах мы поговорим о тенденциях, из-за которых стало возможным существование ферм участия и платформенных правителей. И, что важнее всего, мы рассмотрим на примерах, какие существуют противоядия: мы покажем новые модели, которые действительно позволяют передавать власть большему количеству людей и эффективно распределять ее – в том числе и среди самых безвластных. Мы познакомимся с первопроходцами, которые стремятся заново изобрести демократию, а не подорвать ее и которые отыскивают способы привлечь граждан к работе правительства, даже если те прежде видели в нем врага. Кроме того, мы рассмотрим традиционные институты, действующие в важнейших секторах общественной жизни, и покажем, как на них сказывается нелегкий переход от старой власти к новой. Мы надеемся, что наша книга снабдит всех, кто борется за более открытый, демократичный и плюралистичный мир, инструментами, которые им требуются для победы в этой борьбе.

В основе этой книги – наш собственный опыт создания новых властных моделей и попыток задействовать больше людей в жизни общества. Генри запустил #GivingTuesday (#ЩедрыйВторник), что-то вроде филантропического флешмоба, который вырос в целое движение и позволил собрать по всему миру сотни миллионов долларов на благотворительные цели³². Джереми у себя в Австралии еще в двадцать с небольшим лет затеял высокотехнологичное политическое движение, которое стало самым масштабным в стране³³. С тех пор он через свою организацию под названием Purpose («Цель»), штаб-квартира которой расположена в Нью-Йорке, помог основать и раскрутить еще множество движений в самых разных регионах мира. Мы смогли вблизи увидеть и потенциальные преимущества, и потенциальные опасности новой власти. И теперь мы хотим поделиться с вами тем, что узнали. В ходе нашей совместной работы и сотрудничества с бизнес-организациями и сообществами мы сумели лучше понять, что и почему меняется в современном мире – и как нам всем на это реагировать.

На последующих страницах мы расскажем вам о наших открытиях.

2
Мышление в духе старой власти и мышление в духе новой власти

«Лаборатория – мой мир» или «Весь мир – моя лаборатория»?

Космический центр имени Линдона Джонсона – подразделение НАСА, знаменитое своей решимостью браться за самые трудные проблемы. Именно сюда астронавты очередной экспедиции проекта «Аполлон» передали свое знаменитое «Хьюстон, у нас проблема».

Однако в 2010 году НАСА оказалось перед угрозой резкого сокращения бюджета: Конгресс без обиняков поставил под вопрос саму полезность организации. Кроме того, космическое агентство упрекали в недостатке воображения. Глава научного отдела Центра Джонсона заявил своим бойцам: «В штаб-квартире говорят – у нас мало новаторских разработок. Надо показать им, что они ошибаются»³⁴.

И сотрудники центра стали экспериментировать с так называемыми «открытыми инновациями». Открытые инновации подразумевают, что вы приглашаете общественность помочь в решении ваших проблем. В отличие от подхода старой власти, при котором лишь кучка экспертов имеет доступ к приборам, инструментам и данным, цель открытых инноваций – предложить всем желающим поучаствовать в вашей работе. Историю о попытках НАСА проявить открытость мы расскажем, опираясь на исследования и наблюдения Хилы Лифшиц-Ассаф, профессора Нью-Йоркского университета³⁵. Она проработала в космическом агентстве три года, находясь в самой гуще радикальных и нелегких перемен и незаметно наблюдая за ними.

Эту работу возглавила Дирекция по наукам о жизни в космосе (ДНЖК) Центра Джонсона, а самой дирекцией руководил медик и бортврач Джеффри Дэвис. Выбрав четырнадцать задач по исследованиям и развитию, дирекция выложила их на всеобщее обозрение с помощью специальных платформ для открытых инноваций. На призыв поучаствовать в проекте откликнулись 3000 жителей 80 стран – от признанных экспертов до никому не известных энтузиастов, для которых космические исследования были хобби³⁶.

Уже первые результаты оказались весьма впечатляющими. Обычный цикл ИР (исследований и разработки) занимал от трех до пяти лет, однако «народный консилиум» успевал разобраться с каждой проблемой в течение трех-шести месяцев. Мало того, что участие общественности позволило решать вопросы быстрее и гораздо дешевле: качество работы оказалось значительно выше, чем предполагали инициаторы проекта³⁷.

Среди найденных решений особенно выделяется одно – ставшее своего рода символом такого подхода. Речь идет о серьезной проблеме из области гелиофизики: долгое время не удавалось с достаточной эффективностью прогнозировать солнечные бури. Солнечная (геомагнитная) буря – мощнейший всплеск энергии, летящий от нашего светила к Земле со скоростью около 5 млн километров в час. Понятно, что возможность избегать таких катаклизмов жизненно важна, если вы хотите путешествовать по Солнечной системе. Однако лучшие из моделей, разработанных специалистами со всего мира (в том числе и специалистами НАСА), позволяли предсказывать солнечные бури всего за два часа и всего с 50 %-ной точностью.

Но тут Брюс Крэгин, инженер по телекоммуникациям из Нью-Хэмпшира, который уже готовился уйти на пенсию, не имел доступа к приборам и инструментам НАСА и вовсе не был гелиофизиком, предложил алгоритм, позволяющий прогнозировать солнечные бури за восемь часов – с 75 %-ной точностью³⁸.

Этот прорыв породил мощную волну энтузиазма в руководстве НАСА, привлек внимание национальных СМИ и даже интерес Белого дома. Так что НАСА пошло ва-банк.

Джеффри Дэвис сколотил гораздо более крупную команду и организовал мастер-класс для того, чтобы сплотить ее вокруг многообещающего нового подхода. Этот день в НАСА встречали с большим воодушевлением. Один из руководителей мастер-класса смело заявил: «Вы обойдете многие организации – в каком-то смысле вообще все организации в мире, – которые еще только пытаются понять, каковы перспективы открытых инноваций»³⁹.

Но вместо того, чтобы вызвать новый взрыв энтузиазма, встреча выродилась во что-то совершенно хаотическое. Лифшиц-Ассаф описывает это так: «Все скрытые напряжения, тайные силы и глубинные противоречия стали явными, и дискуссия прошла совсем не так, как ожидалось. На протяжении всего дня в зале ощущался необычайно высокий уровень страха и сопротивления»⁴⁰. Если перевести этот академический анализ на более грубый язык, получится следующее: «Все как с цепи сорвались».

Что же произошло? Почему такая многообещающая возможность привела к такому всплеску эмоций и к такому явному расколу мнений? На протяжении следующих месяцев Дэвис и его команда, потрепанные в схватке, но не утратившие решимости, упорно продолжали внедрять метод открытых инноваций. И они начали замечать, как формируются две фракции, очень сильно отличающиеся друг от друга.

Представители одного лагеря воспринимали всю эту затею как напрасную потерю времени, как досадную помеху, как угрозу. Они ворчали, что дополнительная работа сильно ударит по бюджету. Они придирались к мелким техническим деталям. Кое-кто вообще отказывался обсуждать проблемы, над которыми бился, «из опасений, как бы их не превратили в очередную Задачу для Открытых Инноваций»⁴¹. Некоторые саботировали процесс, убеждая коллег не принимать в нем участия. Другие публично демонстрировали энтузиазм, однако неохотно предоставляли своим общественным помощникам информацию и игнорировали поступающие от них идеи. Одна команда даже ударилась в полное отрицание, «решив скрыть тот факт, что она принимает участие в открытом инновационном проекте»⁴².

А в другом лагере увидели в этой инициативе заманчивые возможности. Здесь придумывали новые процессы и подходы, чтобы взять от сложившейся ситуации всё. Эти люди придумали особые инструменты, позволившие знанию и свободно втекать в их лаборатории, и свободно вытекать из них. Некоторые вообще отказались от своих прежних профессиональных ролей и создали «открытое НАСА»⁴³ – новое подразделение, призванное опекать присылаемые идеи. Одна группа организовала «Хакатон космических приложений»⁴⁴ – вероятно, наиболее глобальное из всех мероприятий проекта. Сейчас оно проводится ежегодно, и в 2017-м свело вместо 25 000 человек из 69 стран (проживающих в 187 населенных пунктах): за три дня они должны были попытаться решить некоторые из самых запутанных проблем космической отрасли. Еще одна команда создала открытую платформу для работы с мировым сообществом космических специалистов и ученых-любителей. Сегодня в НАСА настолько развился вкус к открытым инновациям, что при руководителе научного отдела даже появилась должность специального старшего консультанта, который должен привлекать граждан к участию в работе всего агентства: стало очевидным, что общественность может вносить в эту работу ценный вклад.

Если бы речь шла о каком-то обычном и традиционном институте, вы могли бы заключить, что раскол связан с боязнью новых технологий. Но в данном случае это, конечно, было не так. В конце концов, сотрудники НАСА в буквальном смысле занимались той самой «ракетной наукой», которая в англоязычных странах вошла в поговорку как нечто до крайности мудреное, изощренное и передовое⁴⁵. Выяснилось, что разрыв проходил не по возрастным группам. И не по опытности. И не по репутации. Состав обоих лагерей казался довольно-таки сходным.

На самом деле за этим грандиозным противостоянием стояли два совершенно различных типа мышления.

Первая группа придерживалась ценностей старой власти (назовем их так). Эти люди росли в мире, где существуют четкие границы между «нами» и «ими», где лишь облаченные в белые халаты обладатели дипломов имеют право разгадывать тайны космоса. Как объяснял один из видных ученых, сопротивление открытым инновациям «изначально присуще человеку, вся история научного метода противоречит такой открытости… Нас учили, что действовать полагается так: ты сам собираешь всю нужную информацию, сам ее обобщаешь, сам ее анализируешь, сам приходишь к какому-то выводу. А если ты обращаешься к другим, чтобы они помогли тебе решить эту задачу, получается какое-то жульничество!»⁴⁶.

Люди в этой группе безоговорочно верили в значимость экспертного мнения. Их личности сформировались под влиянием традиции ставить превыше всего отдельные, исключительные проблески гениальности: Архимед выскакивает из ванны, Ньютон получает яблоком по кумполу. Представители этого лагеря привыкли держать все сведения о своей работе при себе, а не выставлять их на обозрение несведущей толпы – вдруг она не захочет играть по давно признанным правилам научных изысканий и дискуссий? И у сторонников такой позиции есть веские основания для скептицизма: многие эксперименты в области открытых инноваций и краудсорсинга оканчиваются провалом. Многие из этих людей посвятили НАСА не один десяток лет неустанной работы – и они вовсе не собирались позволить какими-то самонадеянным дилетантам занять их место. Профессиональные привилегии и знание они воспринимали как деньги, которые достаются нелегко. По их мнению, вы – то, что вы сами сумели скопить.

Характерная деталь: Лифшиц-Ассаф отмечает, что, когда представителей этой группы расспрашивали об открытых инновациях, они зачастую (без всяких наводящих вопросов) начинали распространяться о том, «почему они пришли в НАСА, кто они такие, где учились»⁴⁷. Они принимались вспоминать о научных руководителях своих диссертаций, вытаскивали академические издания со своими публикациями, показывали ей всевозможные профессиональные сувениры – иными словами, демонстрировали, сколько пота и трудов они вложили в эту работу за много лет. Разумеется, исследовательница сочла это странным: «Я же не спрашивала о них самих, я спрашивала об Открытых Инновациях»⁴⁸.

Зловещую «толпу», заключила исследовательница, такие люди воспринимали как угрозу самой основе их личности. Они никогда не ответили бы на «Хьюстон, у нас проблема» так: «Ждите ответа, “Аполлон”, мы сейчас отдадим эту задачу на краудсорсинг и посмотрим – может, у какого-нибудь пожилого инженера по телекоммуникациям из Нью-Хэмпшира возникнут дельные мысли».

Вторая группа придерживалась ценностей новой власти. Эти люди были более открыты к сотрудничеству, верили в то, что «народная мудрость» способна принести пользу, и хотели предоставить другим возможность присоединиться к своему миру. Они решили, что их команды станут лишь сильнее, если научатся формулировать задания так, чтобы в работе над ними мог помочь любой желающий из числа обитателей нашей планеты. В этой группе изменились даже истории, которыми ее участники обменивались, собираясь в перерыве вокруг кулера. Большой популярностью пользовался рассказ об инженере, желавшем опознать новейший медицинский прибор, который можно было бы использовать на Международной космической станции. Он выяснил, что это за устройство, обратившись к сообществу пользователей YouTube. Ученые из второй группы перестали думать «Лаборатория – мой мир» и начали думать так: «Весь мир – моя лаборатория»⁴⁹.

Повесть о двух типах мышления

Ценности старой и новой власти сталкиваются не только в НАСА. В сегодняшнем мире идет борьба двух типов мышления, которые очень отличаются друг от друга.

Двадцатое столетие строилось по принципу «сверху вниз». Общество рисовалось огромной и сложнейшей машиной, приводимой в движение крупными бюрократиями и гигантскими корпорациями. Чтобы машина не останавливалась, обычные люди тоже должны были играть свои роли – необходимые, но в отдельности незначительные и стандартизованные. Выполняй строевые упражнения. Читай молитвы. Учи таблицу умножения. Отбывай свой срок. Сядь ровно, чтобы тебя сняли для группового школьного фото. Многие из нас были в общем-то довольны, играя малозаметную роль в более масштабных процессах. Однако подъем новой власти меняет представления людей о норме и о том, как должен функционировать мир и каково их место в нем. И чем больше мы привыкаем к нововластным моделям, тем больше сдвигаются эти нормы. Возникает (что особенно заметно среди людей младше тридцати, составляющих сегодня более половины населения Земли) новое ожидание – каждый хочет быть участником, а не пассивным наблюдателем.

Артист, выкладывающий свои произведения на YouTube и собравший на этой платформе стабильную группу подписчиков, воспринимает себя скорее как творца, а не как потребителя, и формирует в себе соответствующее отношение к миру. Человек, которому удается зарабатывать на хлеб с помощью TaskRabbit, Lyft или еще какой-нибудь платформы, соединяющей заказчика и исполнителя, мало зависит от традиционных экономических посредников – и может относиться к ним скептически. Сотрудницу компании, привыкшую к онлайн-сообществам с их простором для творчества и мгновенным откликом на любое действие, может не удовлетворять рутинная офисная работа, за которую шеф даже не удосуживается ее похвалить. Гражданин, поддержавший какой-нибудь местный проект с общественным финансированием и втянувшийся в его работу, может разочароваться в деятельности официальных местных властей, осознав, что его взаимодействие с ними сводится главным образом к получению различных повесток и заполнению бумаг. Подобный опыт участия становится в нашей жизни всё разнообразнее, и под его влиянием складывается этот новый тип мышления – присущий новой власти.

Важно не воспринимать всё перечисленное как некие незыблемые нормы и принципы. Мы не утверждаем, будто ценности новой власти – это всегда хорошо, а ценности старой власти – это всегда плохо. В конце концов, во многих случаях мы могли бы предпочесть именно ценности старой власти. К примеру, если вы хотите, чтобы вам запломбировали зуб, вы почти наверняка доверитесь стоматологу-эндодонтисту с двумя дипломами и пятнадцатилетним опытом, а не группе дилетантов и начинающих «творцов выходного дня», которые ознакомились с методикой работы, прочтя анонимный пост на Reddit. Эти два типа мышления часто вступают в конфликт друг с другом, однако нам не следует считать, будто они предполагают абсолютно противоположные наборы ценностей. Лучше воспринимать всё это как шкалу со множеством значений – и самостоятельно решить, где на ней могли бы располагаться ваши убеждения, а также убеждения тех организаций, в которых вы состоите. Рассмотрим подробнее каждый из этих наборов ценностей.

Формальное и неформальное управление

«Мы слышали, как некоторые утверждают: учителям не следует отклоняться от программы и пытаться выбирать собственные учебники, методики, классы – это не их дело. А гражданам не следует решать, какие из учителей стоящие, а какие – нет. Да, у нас есть позиция по данной проблеме, и мы можем дать ответ тем, кто поднимает данный вопрос. Катитесь к черту. Мы верим в учителей»⁵⁰.

Это слова Чарльза Беста, основателя онлайн-платформы DonorsChoose («Дающие выбирают»), позволяющей учителям взять дело в свои руки и самостоятельно привлекать финансирование на те нужды своих классов, которые они сами считают насущными (речь идет о покупке самых разных вещей – от расходных материалов до ноутбуков). За все время существования сайта более двух миллионов «гражданских спонсоров» пожертвовали через него более 400 млн долларов, чтобы помочь 18 млн учащихся государственных школ, которым вечно не хватает финансирования⁵¹. DonorsChoose – одна из самых первых и наиболее успешных краудфандинговых площадок. Целые классы часто присылают своим спонсорам трогательные благодарственные рисунки и записки: вот одна из многих причин, по которым эта платформа стала такой привлекательной для жертвователей.

Однако не все с энтузиазмом относятся к подходу Беста. В статье о DonorsChoose американский деловой ежемесячник Fast Company цитирует профессора политологии Джеффри Хенига из Колумбийского университета. Он выражает типичное старовластное мнение о том, каким образом должны приниматься решения о финансировании образования: «Мы наделили школьные советы, школьных инспекторов, чиновников мэрии правом принимать решения, поскольку осознаём, что эти решения будут приниматься в открытом, публичном поле, там, где обсуждаются конфликты ценностей и достигаются компромиссы, – заявляет он. – Мы понимаем, что это будет коллективный процесс, построенный на демократических процедурах и дискуссиях»⁵².

Хениг превозносит добродетели более централизованного, формального и представительного⁵³ управления: по его мнению, это куда разумнее, чем следовать переменчивым прихотям толпы. Как он полагает, в образовании, поскольку оно является «общественным благом», ресурсы должны распределяться равномерно, а не доставаться самым энергичным или пробивным учителям. Однако Бест придерживается ценностей новой власти и верит в то, что краудфандинг подталкивает людей действовать здесь и сейчас. По его мнению, сегодня это оптимальный способ помощи детям. Хениг выступает за процессы формального управления и за делегирование полномочий выборным представителям, тогда как Бест – за прямое участие и активные индивидуальные действия. (Отметим, что массовость участия в краудфандинговых моделях не обязательно ведет к более равному представительству или более равной вовлеченности: иногда бывает наоборот.)

Носители нововластного типа мышления испытывают неприязнь (порой сдобренную изрядной долей презрения) к централизованным бюрократическим машинам, приводившим в движение мир старой власти. Такие люди предпочитают более неформальные, сетевые инструменты, предполагающие более активное участие большего количества участников. Они уже не надеются на тех, кто десятилетиями просиживает штаны на проводимых раз в две недели заседаниях постоянной совещательной комиссии по принятию мультисекторальных решений на высоком уровне. Им ближе философия флешмоба, чем философия ООН: такой подход контрастирует с присущей двадцатому веку убежденностью в том, что цели можно достигнуть лишь с помощью менеджеризма и институционализма.

Крайнее проявление этой веры в действенность «неформального» управления – вдохновляемые Кремниевой долиной мечты о райских летучих островах, где торжествует «общество всеобщей вовлеченности, основанное на высоких технологиях и во всех смыслах находящееся за пределами США»⁵⁴. В таких местах, заявлял один из видных предпринимателей долины, онлайн-система отзывов о лекарствах Yelp for Drugs вызывает больше доверия, чем американское Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов⁵⁵: рейтинги препаратов, составляемые врачами и пациентами, приходят на смену формальным регламентам и официальным мерам.

Конкуренция или сотрудничество?

Нововластные модели (в лучших своих проявлениях) усиливают присущее человеку инстинктивное стремление кооперироваться (а не стремление конкурировать), вознаграждая тех, кто делится собственными активами или идеями, распространяет активы или идеи других, развивает чужие идеи, совершенствуя их и строя что-то на их базе. Многие нововластные модели (такие как Airbnb) основаны на суммируемых суждениях участников соответствующего сообщества. Они опираются на репутационные системы, которые гарантируют, скажем, что грубые или неряшливые постояльцы лишь с большим трудом смогут подыскать себе жилье на этой платформе. Если вы хотите, чтобы у вас было побольше фолловеров в Twitter, здравый смысл подсказывает, что вам нужно почаще ретвитить, продвигая чужие мысли, – тогда можно надеяться, что и по отношению к вам будут поступать так же. В сетевом мире сотрудничество с соседом или человеком с другого края света и легче дается, и чаще вознаграждается. Наибольшего успеха среди создателей программ с открытым кодом добиваются те, кто лучше всех сотрудничает с другими: они берут работу коллег за основу и совершенствуют ее – даже если это не сулит им очевидной и немедленной выгоды. И даже крупные компании вроде General Electric сегодня обсуждают возможный «радикальный сдвиг модели повседневного поведения на рабочем месте» – в сторону сотрудничества.

Между тем носители ценностей старой власти ориентируются на преимущества, которые можно получить, одерживая победы над конкурентами – порой в безжалостной борьбе. Люди с таким типом мышления склонны делить человечество на победителей и проигравших, а успех они считают уравнением, где сумма слагаемых всегда равна нулю. Этот образ мысли типичен почти для всей корпоративной культуры и особенно – для отделов продаж почти в любой сфере и отрасли. На такой идеологии вырос Дональд Трамп – как и Uber (особенно под предводительством своего сооснователя и бывшего гендиректора Трэвиса Каланика). Несмотря на то что Uber вроде бы действует в рамках нововластной модели, в биографии этой компании – беспощадная борьба с конкурентами, запугивание журналистов и обман регулирующих органов (и всё ради того, чтобы опередить всех соперников). В одном из просочившихся в Сеть документов описывается, чего компания ожидает от своих сотрудников. Особо подчеркиваются такие качества, как «свирепая агрессивность» и «суперсобранность» (и всё в рамках корпоративной культуры «оттирания конкурентов»)⁵⁶.

Следует отметить: хотя нормы, построенные на сотрудничестве и «совместном пользовании», сегодня являют собой последний писк моды в бизнесе и культуре, это не значит, что такие нормы неизменно обеспечивают лучшие результаты. Авторы одного из недавних исследований, результаты которого опубликованы в журнале Applied Psychology, выяснили, что «кооперация оказалась социально невыгодной для исполнителей высокого уровня» – поскольку такие исполнители обнаруживают, что подвергаются остракизму со стороны остальных участников группы⁵⁷.

Конфиденциальность или радикальная прозрачность?

В Сеть утекли расшифровки платных выступлений кандидата в президенты Хиллари Клинтон после того, как она ушла из Госдепартамента. В этих речах она очень показательно объясняет нормы старой власти, касающиеся того, как должна распространяться информация: «Я имею в виду, что политика – это как изготовление сосисок. Процесс неаппетитный, и он всегда таким был, но обычно он приводит к нужному нам результату. Но, знаете, когда все эти закулисные дискуссии и договоренности выходят наружу, – тогда люди могут, мягко говоря, немного занервничать. Так что вам требуется и публичная, и частная позиция…»⁵⁸

Для многих молодых людей это прагматическое обоснование недостаточной прозрачности или прямоты попросту неприемлемо. В эпоху, когда молодежь делится в соцсетях самыми интимными подробностями своей жизни, нас не должно удивлять, что и на своем рабочем месте эти люди требуют, чтобы их начальство делилось информацией, которая прежде считалась строго конфиденциальной (скажем, сведениями о зарплатах всех сотрудников компании). Разделение между публичной и приватной сферой, столь ценимое в мире старой власти, сегодня понемногу исчезает – и ему на смену приходит этика абсолютной прозрачности. (Тут, конечно, кроется насмешка судьбы: чем прозрачнее человек в своей повседневной жизни, тем легче невидимым силам отслеживать его действия и влиять на его поведение.)

Главное столкновение здесь – между типом мышления «вы будете знать лишь то, что вам – как мы считаем – необходимо» и растущим запросом на реализацию «права знать». Носители первого привычно скрывают информацию от общественности, чтобы защитить себя; носители второго, идеологи новой власти, требуют, чтобы открытость стала обязательной для всех общественных, коммерческих и государственных институтов. В первом случае эксперты и авторитетные лица решают, как следует фильтровать ту или иную информацию. Во втором случае никаких фильтров просто не существует.

В самых разных сферах и областях мир старой власти сегодня подвергается постоянным атакам, цель которых – выставить на всеобщее обозрение всю скрываемую информацию и все грязное белье (например, посредством WikiLeaks или публикации документов «Панамского архива»). Деятельность любых институций пристально отслеживается, и профессор, к которому раньше нельзя было и подступиться с критикой, теперь вынужден мириться с тем, что качество его преподавания может оценить онлайн любой желторотый первокурсник.

В эпоху, когда становится всё труднее охранять секреты и избегать общественного внимания, некоторые лидеры и институты с готовностью переходят к политике абсолютной прозрачности – пусть даже лишь в качестве превентивной меры. Выражаясь протестным языком (по аналогии с акциями Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит») и им подобными), они предпочитают захватить себя сами, прежде чем это сделают другие. Наш излюбленный пример такого подхода – стратегия Ноя Дайера, одного из кандидатов на аризонских губернаторских выборах 2018 года. Этот кандидат завел предвыборный сайт, снабженный разделом «Скандалы и противоречия», где он сам заявляет: «Ной имел как длительные, так и поверхностные сексуальные отношения с самыми разными женщинами… Он принимал участие в групповом сексе, а также вступал в связь с замужними дамами. Он отправлял и получал интимные SMS и картинки, а иногда записывал видео во время полового акта. Ной всегда был откровенен со своими партнершами. Все его связи легальны и основаны на взаимном согласии… Ной не намерен извиняться за свои сексуальные предпочтения и от всей души желает другим такого же чувства безопасности и уверенности при самовыражении»⁵⁹. Мы как-то не ожидаем подобной декларации от Митча Макконнелла⁶⁰.

Эксперты или созидатели?

«На самом деле в конечном счете всё сводится к тому, можете ли вы что-то создать. Что-то важное… Можете ли вы постоянно что-то создавать… У меня это – замечательный и очень сладкий хлеб для тостов. Я – Энди Корбетт, и я делаю тосты»⁶¹.

Этот отрывок из рекламного ролика 2016 года проливает свет на «культуру созидателей», в которой важно быть «творцом», а не просто пассивным потребителем, причем лучше всего, если вы гибридный специалист – программист-дизайнер-инженер-терапевт-музыкант-ветеринар. Это одна из важных тем в культуре новой власти.

Можно рассуждать о культуре созидателей с точки зрения мышления «сделаем сами» (если воспользоваться выражением Скотта Хейфермана, гендиректора Meetup: идея в том, что мы должны быть созидателями, но вместе с тем постоянно сотрудничать с другими). Мы наблюдаем, как эта культура проявляет себя в самых разных формах – от любительского порно, от штамповки обуви в гараже при помощи выкроек, взятых из Сети, до GynePunks («Гинекологические панки») – женщин, самостоятельно заботящихся о своем репродуктивном здоровье при помощи отпечатанных на 3D-принтере гинекологических зеркал⁶²; не забудем и о бурно растущих сообществах авторов фанфиков – взять хотя бы Wattpad. Созидатели меньше зависят от официальных институтов и находят способы избегать посредников между творцом и потребителем.

Эта тенденция идет рука об руку с падением ценности экспертного мнения в глазах большинства. В былые времена рестораторы, владельцы гостиниц, режиссеры, художники и писатели жили в постоянном страхе перед всевластным критиком, чей квалифицированный отзыв мог потопить их предприятие или, наоборот, вывести его на новую высоту. Сегодня эти критические элиты по-прежнему сохраняют огромное влияние, однако мы всё больше полагаемся друг на друга, когда хотим узнать подробности о чьих-то произведениях или услугах. В нашем мире системы пользовательских отзывов типа Yelp становятся все популярнее, а классические путеводители Фроммера – наоборот. За последнее десятилетие «Эдельмановский барометр доверия» (международное исследование, регулярно проводимое социологической компанией Edelman Berland) зафиксировал существенный рост доверия к «людям, подобным мне»: оно превзошло доверие общества к экспертам из академической среды или к профессиональным врачам⁶³.

Это противостояние особенно резко проявилось в ходе подготовки к референдуму по вопросу о Брекзите. Кампания за то, чтобы Великобритания осталась в ЕС, велась в духе «мы знаем, что для вас лучше» и воспринималась как проповедь экономических и культурных элит, а также «экспертов» – технократов. В итоге безоговорочную победу одержало популистское движение за выход из ЕС. Майкл Гоув, один из видных министров британского правительства, выступавший за Брекзит, заявил в ходе кампании, что «народ этой страны устал от экспертов», тем самым противопоставив обычных людей экономистам, которые предсказывали, что Брекзит негативно скажется на ситуации в Великобритании⁶⁴. Эта хитроумная тактика взбесила экспертное сообщество – например, специалиста по физике элементарных частиц Брайана Кокса, который в ответ заявил: «Так мы вернемся в пещеры. Если вы эксперт, это не значит, что нечто принадлежит вам по закону: просто вы всю свою жизнь изучали это нечто. Вы не обязательно правы, но вы с большей вероятностью правы, чем те, кто не изучал это всю жизнь»⁶⁵.

Долговременная приверженность или переменчивая поддержка?

Книга Роберта Патнэма «Боулинг в одиночку» (Bowling Alone) ныне считается классикой⁶⁶. В ней говорится об упадке гражданского общества в США. Чтобы проследить за его состоянием, автор использовал целый ряд параметров – в том числе посещаемость открытых собраний, посвященных городским или школьным делам, участие людей в заседаниях общественных комиссий при различных местных органах, а также членство в филиалах различных организаций. Эти стандарты оценки основаны на ценностях старой власти: «участие» ассоциируется с регулярным посещением мероприятий и с членством в организациях или партиях.

Но нельзя адекватно оценить жизнеспособность сегодняшней медиаиндустрии по количеству держателей карт Blockbuster Video. Точно так же мы не в состоянии оценить здоровье гражданского общества по количеству тех, кто состоит в том или ином клубе. Носители ценностей новой власти менее склонны связывать себя прочными и долговременными обязательствами, однако охотно поддерживают разного рода общественные инициативы. С этим парадоксом как раз и пытаются сегодня справиться многие институты старой власти.

С появлением интернета мы наблюдаем, как множатся способы приобщиться к чему бы то ни было – и они отличаются от тех форм, которые пытался обнаружить Патнэм. Носители нового типа мышления обожают участвовать в чем-то, их увлеченность недолговечна. Люди стали реже вступать в организации официально (с получением членского билета) или на протяжении десятков лет поддерживать неустанное взаимодействие с каким-то общественным, коммерческим или государственным институтом. Они предпочитают переключаться между многочисленными группами системы Meetup или использовать соцсети – чтобы непосредственно участвовать во всевозможных кампаниях, акциях, деятельности брендов и организаций, а также чтобы агитировать своих друзей заняться тем же самым. Они присоединяются к тому или иному движению в определенные моменты, а затем выходят из него. Такое поведение не следует путать с недостаточной вовлеченностью. Скорее оно представляет собой альтернативный способ принимать участие в той или иной деятельности. Этот сдвиг сулит очень значительные перемены и для крупных, и для малых организаций.

Ценности новой власти в действии, или Добро пожаловать в приют всех грешников и святых

В Приюте всех грешников и святых (Денвер, штат Колорадо) можно воочию увидеть многие из нововластных ценностей в действии.

Здешний пастор Надя Больц-Вебер необычна не татуировками на религиозные сюжеты, покрывающими всё ее тело, и не биографией в духе «из нищеты в священники» (такие рассказы очень любят журналисты). Необычна простая философия, которой придерживается ее паства: «Мы против элитарности, мы за общее участие»⁶⁷.

Ее церковь, Приют всех грешников и святых, пользуется оглушительным успехом – особенно среди миллениалов⁶⁸: приют откровенно обращается к поколению, до которого часто не удается достучаться традиционному христианству. Этим успехом Приют во многом обязан тому, каким образом Надя организовала свой храм: она сделала так, чтобы сама его структура стала удобна для реализации ценностей новой власти.

Если вы зайдете сюда на службу, вы вполне можете в какой-то момент обнаружить, что сами читаете литургию, даже если вообще впервые в жизни заглянули в церковь. Каждую службу здесь проводят 15–18 самых обычных прихожан, которые берут на себя разные роли и руководят обрядами. Почему это так важно? Больц-Вебер объяснила нам, что в подобном подходе содержится очень значимый посыл: «Мы словно бы говорим людям: мы доверяем вам все эти священные штуки с самого начала, просто потому, что вы к нам пришли».

Рассмотрим, например, как они планируют службы на Пепельную среду⁶⁹ и другие великопостные дни (эти даты относятся к важнейшим в христианском календаре). Традиционный подход, заметила нам Больц-Вебер, сводился бы к созданию формальной структуры управления: «Мне нужно восемь человек в Литургический комитет, в Молитвенный комитет, им нужно будет в течение двух лет заседать по полтора часа, собираясь во второй вторник каждого месяца». Но она отлично понимает, сколько народу среди ее прихожан привлечет такое обращение: нисколько.

Вместо этого Приют просто предлагает прийти в определенные часы и принять любое посильное участие – и не важно, сколько окажется желающих. Тем, кто появится, разрешают самостоятельно организовать службу. В прошлом году трое из тех, кто планировал службу Пепельной среды, никогда ничего подобного даже не посещали. Их первой службой стала та, которую они помогли организовать.

Такая вера в сотрудничество между обычными прихожанами – основная причина успеха Приюта. Больц-Вебер формулирует его кредо так: «Мы не очень-то беспокоимся о том, чтобы сделать всё хорошо. Для нас главное – сделать это вместе». И не важно, что пение в Приюте часто звучит нестройно. Постоянного хора для служб тут попросту нет: поют те, кто пришел. Здесь сотрудничают даже в молитве: при помощи специально созданных в Google групп прихожане могут вместе помолиться за тех, кто в этом нуждается, причем где угодно – например, во время работы или направляясь домой на автобусе.

«Приют», как любовно называют этот храм, очень отличается от большинства традиционных церквей (паства которых, как ехидно замечает Больц-Вебер, состоит «главным образом из дюжины стариков и их родителей»). Приют предлагает своим прихожанам более активное участие, более широкие полномочия, сглаженную иерархию, а также радостное разнообразие – противоположность монотонным службам в обычных храмах, где от вас требуют полной тишины на скамьях и подчинения многочисленной церковной администрации.

Некоторые относятся к Приюту с неодобрением, но Больц-Вебер и ее соратники заполняют собой пустующую нишу. Как показывает одно из социологических исследований Pew Research Center, «среди самых молодых миллениалов… треть (34 %) не принадлежит ни к какой религии, тогда как среди молчаливого поколения этот показатель составляет около одной десятой (9 %), а среди величайшего поколения⁷⁰ – одну двадцатую (5 %)»⁷¹. Многие из этих молодых людей утверждают, что верят в Бога, но просто не находят Его в ритуалах, предлагаемых институтами старой власти.

Ценности новой власти реализуются Приютом в полной мере. И не важно, считаете ли вы эти ценности своими или же от них вас так и тянет рвать на себе волосы: всем нам необходимо понять этот новый тип мышления. Его перенимают все больше людей – в школах и офисах, на предприятиях и в больницах, даже на полях сражений XXI века. И ожидания этих людей по поводу возможности играть важную роль в жизни общества постоянно растут.

Нововластный компас

Те бизнес-предприятия и организации, которые полагаются на модели новой власти, совсем не обязательно с готовностью принимают ценности новой власти, которые мы рассмотрели в данной главе. Собственно говоря, мы наблюдаем разные сочетания ново- и старовластных моделей и ценностей, отражающие разные стратегии выживания и успеха. Можно лучше разобраться в работе многих преуспевающих (а заодно и некоторых более незадачливых) организаций нашей эпохи, применяя так называемый нововластный компас.

По горизонтальной оси обозначено, какие ценности исповедует организация – нововластные или старовластные. Вертикальная ось учитывает, какой модели она придерживается – нововластной (выстроенной и структурированной для координации действий равноправных участников, поощряющей массовую вовлеченность) или старовластной (которая по большому счету требует от нас лишь подчиняться или потреблять).

К примеру, у движения Black Lives Matter – нововластная модель: у него высокая степень децентрализации, и у него нет владельца-организатора и традиционных лидеров. Оно вдохновляет на участие и скоординированные действия жителей самых разных регионов Соединенных Штатов. Кроме того, оно проявляет и приверженность ценностям новой власти: сторонники движения свободно модифицируют его идеи, а процесс принятия решений максимально прозрачен. Так бывает, когда слабо связанные друг с другом группы объединяются для выработки своей первой общей политической платформы. По всем этим причинам Black Lives Matter отлично вписывается в квадрант «Общественные силы».

В тот же квадрант можно поместить Airbnb, хотя и гораздо ближе к центру. У этого сервиса невероятно эффективная нововластная модель: его точки приема гостей располагаются в 65 000 городов, а в общей сложности таких точек более 3 млн⁷². Кроме того, он тяготеет к ценностям новой власти, отстаивая индивидуальность каждого хозяина, поощряя сотрудничество и самоорганизацию в рамках своего сообщества, продвигая прозрачность и доверие как основные нормы этого сообщества. По мере своего роста Airbnb всё чаще сталкивается с претензиями со стороны регулирующих органов и с давлением со стороны инвесторов, так что ключевой вопрос – будет ли сервис и дальше сохранять приверженность этим ценностям или же сместится в поле идеологии старой власти.

В этом квадранте имеются и стратегические угрозы. Возьмите Occupy – протестное движение, направленное на борьбу с неравенством. Оно вспыхнуло в 2011 году и быстро распространилось по всему миру. Движение Occupy могло бы служить типичным примером использования нововластных ценностей и нововластной модели: ему были в высшей степени свойственны распределенность, децентрализованность, сотрудничество, радикальная открытость. Однако стремление его участников непременно достигать своих целей любой ценой и неприятие всякой институционализации привели к тому, что этому движению стало мучительно трудно принимать какие-либо решения или продвигать более конкретную программу перемен.

Под квадрантом «Общественные силы» располагаются «Предводители групп поддержки» («Чирлидеры»). Это организации, которые придерживаются моделей старой власти, однако принимают ценности новой. Возьмите компанию Patagonia, чья модель – типично старовластная: фирма производит замечательные куртки, не привлекая никого извне, однако она взаимодействует со своими потребителями иными путями – к примеру, побуждая их участвовать в кампании против антропогенного изменения климата и даже атаковать консюмеризм как таковой. Фирма демонстрирует твердую приверженность идеалам прозрачности, раскрывая информацию обо всей цепочке снабжения и производства, а также освещая вопросы, ответы на которые многие крупные компании предпочитают утаивать от широкой публики: например, зарплаты работников на фабриках или влияние этих фабрик на окружающую среду⁷³.

Еще один «чирлидер» – The Guardian, старый и почтенный медиабренд, пытающийся заново выстроить принципы своей работы и заодно поправить пошатнувшееся финансовое положение. Газета активно поддерживала идею абсолютной прозрачности, публикуя информацию, составляющую государственную тайну, и подвергалась за это суровой критике со стороны различных правительств и даже некоторых других СМИ. Кроме того, она придерживается того же подхода и в отношении собственных проблем (особенно связанных с падением рекламных доходов) и неустанно просит подписчиков помогать изданию, становясь «членами клуба» и делая ежемесячные пожертвования. В 2017 году газета заявила, что таких членов клуба у нее уже 230 000⁷⁴: весьма впечатляющий показатель, превышающий число подписчиков издания. Сегодня The Guardian получает от читателей и членов клуба примерно столько же средств, сколько и от рекламодателей⁷⁵. Газета экспериментирует с нововластными моделями, предлагая читателям принять непосредственное участие в ее работе – например, в давлении на Билла Гейтса, чтобы тот отказался от применения ископаемого топлива, или в составлении базы данных «Сосчитанные»: с ее помощью читатели и журналисты фиксируют имена всех, кто был убит органами правопорядка США⁷⁶. Однако издание считается скорее «чирлидером», чем «общественной силой», поскольку, несмотря на принятие ценностей новой власти, оно по-прежнему в основном следует традиционной медиамодели, базирующейся на «поставке информации сверху».

Наиболее знакомый нам квадрант (и наиболее населенный) – За́мки. Это организации, действующие согласно моделям и ценностям старой власти. Мы все их хорошо знаем, а многие из нас даже работают в них. Речь может идти о самых разных видах деятельности – от конвейерной сборки до рекламного бизнеса. Вероятно, классический пример здесь – Агентство национальной безопасности США, вечно прячущееся где-то в тени: его интерес к активности масс сводится к тайному наблюдению за людьми. К этой же категории относятся и Нобелевские комитеты – небольшие группы людей, которые раз в год собираются за закрытыми дверями, чтобы решить, кто умнее всех в мире.

Менее очевидный замок – Apple, компания, чья капитализация – одна из самых высоких на планете. Разумеется, она являет собой очень искусно выстроенный высокотехнологичный бизнес, но это еще не значит, что перед нами представитель новой власти. На самом-то деле Apple следует старовластной модели и обычно «по умолчанию» придерживается ценностей старой власти. Она обеспечивает чрезвычайно желанными товарами свою фанатично преданную аудиторию под лозунгом «Мы лучше знаем, что вам нужно». Ее дизайнеры в Купертино под предводительством легендарного Джони Айва, определяют, чего мы хотим, еще до того, как мы этого захотим, и затем представляют нам свои творения. Нам остается лишь потреблять (даже когда они решают, что нам больше не нужен привычный разъем для наушников). В бизнес-модели Apple существуют и «открытые» фланги – например, магазин приложений: но даже он постоянно подвергается обременительным ограничениям и централизованному контролю (и хищнической эксплуатации) со стороны руководства компании. С точки зрения корпоративной культуры Apple считается склонным к скрытности и вообще непростым участником совместных проектов. Но неустанный рост этой компании служит полезным напоминанием о том, что старовластные модели до сих пор могут оставаться весьма успешными. Однако большинству организаций будет очень трудно повторить волшебный взлет Apple, следуя по яблочному пути.

Мы завершаем свой обход компаса в левом верхнем квадранте, названном «Кооптаторы»⁷⁷. Здесь располагаются организации, которые работают по моделям новой власти, однако, судя по всему, придерживаются ценностей старой. На каждую Wikipedia (образец нововластного подхода, который остается маяком открытости и демократизации) здесь найдется свой Uber или Facebook: масштаб деятельности обеих компаний достиг колоссальных размеров благодаря их впечатляющим сетям взаимодействия равноправных пользователей, однако обе опираются на ценности старой власти – во всем, что касается отношений с пользователями, накопления капитала и распространения информации. Мы наблюдаем, как кооптаторы испытывают всё более мощное давление со стороны хитроумной общественности и не менее хитроумных конкурентов: те и другие начинают подчеркивать расхождения между утопическими идеями, о которых руководство компаний заявляет публично, и теми методами, какими оно осуществляет свою власть. Однако зачастую такие структуры процветают: «Исламское государство», белые расисты и другие хорошо освоившие цифровой мир группы ненависти научились манипулировать децентрализованными армиями интернет-пользователей, придерживаясь вместе с тем глубоко авторитарных ценностей.

Многие из этих организаций движутся по циферблату компаса – или по крайней мере пытаются. В частности, мы видим, как The Guardian прилагает массу усилий, чтобы сместиться ближе к квадранту «Общественные силы»: именно на это направлены ее эксперименты с «читательским участием». А вот движение Black Lives Matter начиналось как абсолютно открытое, однако по мере роста оно приобретает более формальную структуру, открывая отделения по всей стране, чтобы консолидировать усилия участников и поместить в центр внимания людей, оказавшихся на обочине жизни.

Многие старовластные компании (от General Electric до Unilever) за последние годы внесли в свою работу существенные изменения – чтобы насытить свою деловую практику и корпоративную культуру элементами мышления, свойственного новой власти. Но гораздо труднее трансформировать бизнес-модели более фундаментальным образом. Так, открытые инновации всегда остаются где-то на периферии корпоративных изменений. В дальнейшем мы расскажем кое-какие истории о старовластных компаниях, которым все-таки удалось совершить такой скачок, и покажем, как это делается. (Попутно вы узнаете, что такое Взрослый фанат Lego – если вы не являетесь таковым.)

Точно так же и нововластные движения и модели, добившиеся успеха и массовой поддержки, оказываются перед нелегким выбором: сохранять ли заявленную в самом начале приверженность ценностям новой власти или отойти даже от нововластных бизнес-моделей, которым они некогда следовали. В мире, где старая и новая власть постоянно сталкиваются, соревнуются и сливаются, все постоянно пребывают в движении. И каждая организация должна задуматься, где именно она находится, куда ей следует сдвинуться в ближайшие годы и как ей нужно действовать, чтобы туда попасть.

И не важно, мчимся ли мы очертя голову в правый верхний угол или же медленно и расчетливо вырываемся из квадранта «Замки», – всем нам нужно изучить (и научиться применять) неведомый нам набор умений и навыков, свойственный новой власти. Наша книга как раз и посвящена этим новым возможностям и их повседневному применению – на работе, в часы досуга, а также в общественной жизни.

3
От броских цитат до вбросов мемов: как распространяются идеи

Типичная придумка завсегдатаев британских пабов – игра «Опрокинь и передай другому». Вот как в нее играть. Вы запечатлеваете на видео, как вливаете в себя пинту пива одним мощным глотком, затем называете имя какого-то другого человека, которому предлагаете проделать то же самое, и размещаете клип в Сети. Этот другой человек затем поступает точно так же. Опрокинь – передай – повторяй, пока не наклюкаешься.

Эта забава вовсю циркулировала в студенческой среде в 2008 году, но стала по-настоящему популярной, когда в ноябре 2012-го некий джентльмен по имени Уилл Грин придал ей неожиданный оборот. Он постучался к незнакомой соседке, дождался, пока та откроет, а затем опрокинул в себя бутылку пива. Весь процесс фиксировался на видео. Ролик завершается вежливым (и вполне резонным) вопросом недоумевающей женщины «Кто вы такой?», на фоне которого Грин, торжествуя, удаляется⁷⁸.

В марте 2014 года по другую сторону Атлантики некую Джессику Лэгл столкнул с причала кто-то из ее детей после того, как она слишком долго не решалась завершить «24-часовое испытание холодной водой» (как она это называла). На видео слышно, как она (еще до вмешательства отпрысков) называет нескольких друзей, которые должны подхватить эту инициативу. В ролике, размещенном на YouTube, Джессика просит поддержать проект «Мечта Марселли» – миссионерскую экспедицию в Африку⁷⁹.

А уже в мае того же года идею своеобразно переосмыслили пожарные в Лексингтоне (штат Кентукки): они окатывали целые группы прохожих из брандспойта в обмен на пожертвования в пользу своего коллеги, страдающего онкологическим заболеванием⁸⁰. Это занятие быстро набрало популярность среди горожан. К июню правила игры определились. В KYForward, кентуккийском филантропическом блоге, появился пост, где разъяснялось: 1) «номинированные» участники должны в течение 24 часов найти время для того, чтобы пройти испытание холодной водой; 2) каждый из них должен внести 10 долларов в медицинский фонд Джо Виссинга; 3) каждый из принявших вызов должен, в свою очередь, назвать еще трех человек; 4) тем из «номинированных», кто предпочтет не участвовать в испытании, рекомендуется пожертвовать по 100 долларов в качестве отступных⁸¹.

После студентов, мамаш и огнеборцев пришел черед гольфистов. В разгар лета целые группы серьезных игроков в гольф начали распространять эту забаву через свои сети, добавив к ней еще одно новшество. Они назвали ее Ice Bucket Challenge («Испытание ведром ледяной воды») и заменили пинтовый стакан, озеро и шланг ведрами, где обычно охлаждали свои напитки: ледяную воду они выливали себе на голову.

К 15 июля цепочка дотянулась до полупрофессионального игрока Криса Кеннеди. Он выложил свой ролик и объявил нового получателя пожертвований – Ассоциацию борьбы с боковым амиотрофическим склерозом, намеревающуюся избавить человечество от этого недуга (которым страдал один из родственников Криса). Этот эпизод заслуживает отдельного упоминания в истории благотворительности: слова «Ice Bucket Challenge» и «боковой амиотрофический склероз» впервые прозвучали вместе⁸². Однако подлинным катализатором этого филантропического процесса стал момент, когда две недели спустя Пит Фрейтс, бостонский бейсболист с боковым амиотрофическим склерозом, выложил собственную версию ролика, саундтреком к которой послужила песня «Ice Baby» («Ледяная детка») рэпера Vanilla Ice⁸³.

Вероятно, дальнейшее вы и сами помните – и, возможно, вы даже помните, как вас немного раздражали в то лето упоминания об этой кампании, заполонившие ваши ленты соцсетей. Заново родившись в Бостоне, где жил Фрейтс, «испытание» обогнуло планету, успев привлечь всякого рода знаменитостей (в том числе политиков и звезд спорта), от Опры Уинфри до Марка Цукерберга, а также самых обычных людей, включая 102-летнего Джека Рейнольдса из Великобритании, самого старого человека, принявшего этот вызов. «Было очень зябко – да чего там, было чертовски холодно, особенно если учесть, что на мне были только трусы с британским флагом, – отмечал Рейнольдс. – Но меня скоро согрели несколько очаровательных женщин с теплым полотенцем и рюмочкой виски Grouse!»⁸⁴ (Похоже, британцы что угодно способны превратить в питейную игру.)

С 1 июня по 1 сентября 2014 года пользователи одного только Facebook поделились более чем 17 млн видео, так или иначе связанными с «Испытанием ведром ледяной воды». Более чем 440 млн пользователей посмотрели их более чем 10 млрд раз. За это лето Ассоциация борьбы с боковым амиотрофическим склерозом собрала в общей сложности 115 млн долларов⁸⁵: это в четыре с лишним раза больше, чем весь ее годовой бюджет.

Для ассоциации 2014-й стал годом, когда она сделалась «частью мема, прогремевшего по всему миру». Но всего за несколько месяцев до этого организация прозябала в относительной безвестности. В ее годовом отчете отмечался «неуклонный прогресс» – ничего выдающегося. Она выпустила набор из трех DVD, посвященный профилактике и лечению заболеваний респираторной системы. На День ветеранов⁸⁶ организация устраивала просветительскую кампанию по проблемам бокового амиотрофического склероза; в ответ ежегодно поступало около полусотни писем в традиционные и сетевые СМИ. Так называемый Месячник осведомленности о БАС дал «183 %-ный прирост» трафика на сайте ассоциации. А потом благодаря совместным – и распространяющимся всё шире – усилиям миллионов Ассоциация борьбы с БАС неожиданно получила огромную пользу от колоссального всплеска нововластной активности⁸⁷.

Ice Bucket Challenge можно любить или ненавидеть, но это явление, которое сообщает нам нечто важное о нашей эпохе. Разбираясь в том, как и почему кампания приобрела столь впечатляющий размах, можно многое узнать о том, как идеи (хорошие, плохие, злые) распространяются в мире новой власти.

Существенная разница между броской цитатой и вбросом мема

В ящике с инструментами, которыми пользовалась старая власть, молотком и гаечным ключом служили лозунг и броская цитата. Когда доминирующее положение в средствах массовой информации занимало радио, а потом телевидение, особо ценилась идеально сконструированная фраза, которая застревала в сознании людей: «Мы будем сражаться с ними на пляжах»⁸⁸, «Читайте по губам: никаких новых налогов»⁸⁹, «Просто сделай это»⁹⁰, «Миссия выполнена»⁹¹, «Где говядина?»⁹². Эти послания были специально созданы, чтобы их распространяли сверху вниз могущественные посредники – основное связующее звено между массовой аудиторией и теми институтами и брендами, которые стремились до нее достучаться.

Когда думаешь о той эпохе, поражаешься, какая огромная доля культурного багажа была у нас общей. Большинство смотрело одни и те же (немногочисленные) телепрограммы и читало одни и те же газеты. Если у вас был доступ к мейнстримным СМИ или если вы могли себе позволить оплату рекламы, вы становились одним из тех очень немногих, кто по-настоящему формировал культуру общества. В противном случае ваши идеи оставались маргинальными. В таких условиях старовластные медиакорпорации обладали огромной ценностью (и не только в денежном выражении).

Рост новых медиа изменил положение вещей. Организации и частные лица начали рассказывать общественности свои истории, минуя традиционные большие СМИ. Аудитории (читательские, слушательские, зрительские) стали рассыпаться на отдельные группы. Маршрут коммуникаций с обществом больше не требовал обязательной остановки на Мэдисон-авеню⁹³ или в офисе местной газеты. Однако с изменением средств доставки информации не всегда менялись методы ее построения и подачи. Организации полагались на стандартные установки, свойственные старой власти. Аудиториям продолжали спускать материалы сверху, только теперь это делалось через блог или Twitter компании, а не посредством привычного пресс-релиза или разворота в Fortune. Доминирующим оставался метод «Сконструируй и взорви».

Собственно говоря, платформы вроде Facebook или Twitter до сих пор во многом полагаются на классические рекламные методы. Компании платят за то, чтобы им позволили влезть туда, где вам интересно (будь то ваша новостная лента или видео, которое вам хочется посмотреть), и показать свой продукт или идею. Конечно, иногда это делается похитрее, чем в телерекламе, и технологии позволяют ориентироваться на гораздо более узкую целевую аудиторию, однако принцип, в общем, похож. Даже хваленая «нативная реклама» (когда рекламные сообщения выходят под видом редакционных материалов или чего-нибудь в этом роде) – по сути просто старая песня на новый лад, те же редакционно-рекламные статьи и продакт-плейсмент, просто ориентированные уже на новое поколение.

Однако нечто новое в этой сфере всё же происходит, как мы уже видели на масштабном примере Ice Bucket Challenge. И оно изменяет наше отношение к распространению идей. Сегодня нужно не просто придумывать броские цитаты, а делать «вбросы мемов» (мы называем это так) – картинки и/или фразы, которые могут существовать во всех типах информационной среды и которые специально сконструированы так, чтобы распространяться «во все стороны» и развиваться. Сообщества равноправных пользователей делятся ими друг с другом, трансформируют их, приспосабливают под свои нужды, причем этот процесс уже совсем не контролируется создателем или создателями данного мема. Флешмоб Ice Bucket Challenge так хорошо сработал не потому, что это был готовый шедевр вроде слогана Nike «Просто сделай это», а благодаря тому, что он создал притягательный контекст, вдохновивший людей по всему миру. Оно стало своего рода черновиком акции, вброшенным в быстрый поток идей и информации и готовым устремиться в бесчисленных направлениях, принимая бесчисленные формы.

От «сделанного, чтобы прилипать» к «сделанному, чтобы распространяться»

В эпоху «Сконструируй и взорви» информационные кампании специально разрабатывались так, чтобы сразу же запоминаться. В своем потрясающем бестселлере «Сделано, чтобы прилипать»⁹⁴ братья Чип и Дэн Хиты разбирают идею «прилипчивости», выясняя, что же заставляет идеи застревать в нашем мозгу⁹⁵. Авторы приводят множество примеров – от речи Кеннеди «Человек на Луне» до городской легенды о туристе, который, проснувшись, обнаруживает отсутствие почки, и рекламных роликов, где некто Джаред ухитряется вдвое похудеть, поедая сэндвичи в Subway. (Пожалуй, теперь руководство Subway даже предпочло бы, чтобы эта ассоциация от компании отлипла.)

Во всех этих примерах просматриваются шесть качеств, которые, по мнению Хитов, стоят за каждой по-настоящему прилипчивой идеей:

• простота (один из важнейших факторов);

• неожиданность (вы удивляетесь и хотите узнать побольше);

• конкретность (в сознании воспринимающего рисуется четкая картинка);

• убедительность (делается опора на статистику, рекомендации экспертов и т. п.);

• эмоциональность (апелляция к глубинным человеческим инстинктам);

• сюжетность (вас отправляют в мысленное путешествие, помогающее вам увидеть, как можно изменить существующее положение, решить существующую проблему и т. п.)⁹⁶.

По-английски эти компоненты (Simple, Unexpected, Concrete, Credible, Emotional, Stories), к которым прибавлена еще одна S, не означающая ничего, складываются в слово SUCCESS – успех. Последнюю S оставили, потому что SUCCESS – более прилипчивая аббревиатура, чем убогий SUCCES. Книга братьев Хитов принесет пользу каждому, кто хотел бы разобраться, как идеи резонируют в массовом сознании. Выше перечислены, так сказать, вечнозеленые принципы, позволяющие сделать идею заметной.

Однако подъем новой власти требует, чтобы мы рассмотрели и некоторые новые принципы. Может, мы и понимаем, как «сделать, чтобы это прилипло», но в мире маниакального стремления участвовать, в мире, вечно перенасыщенном информацией, актуальнее другой вопрос: как сделать, чтобы это распространялось? Какой должна быть идея-победительница в XXI веке, когда люди уже не хотят быть просто потребителями и стремятся играть какую-то роль в развитии, трансформации, пропаганде идей среди потенциально неограниченной аудитории?

Воспользуемся приемом Хитов и выдвинем такое предположение: сегодня аббревиатуры SUCCESS недостаточно и наиболее успешные идеи и коммуникативные стратегии должны иметь характеристики, выраженные сокращением ACE (Actionable, Connected, Extensible). Эти три конструктивных принципа имеют важнейшее значение для распространения идеи в современном мире. Иными словами, идее должны быть присущи следующие качества.

Практическая применимость – идея специально придумана так, чтобы побудить вас что-то предпринять, а не просто восхититься ею, запомнить ее или потребить. Она в основе своей призывает к действию: часто всё начинается просто с того, что вы делитесь идеей с другими, но может заходить и гораздо дальше.

Коммуникативный потенциал – идея позволяет налаживать, поддерживать и развивать связи с равными вам людьми, которые для вас важны и/или с которыми вы разделяете определенные ценности. Идеи с высоким коммуникативным потенциалом сближают вас с другими людьми и делают вас частью сообщества единомышленников (или по крайней мере создают у вас такое ощущение). Получается сетевой эффект, благодаря которому идея распространяется всё активнее.

Адаптируемость: каждый может легко трансформировать идею, подгоняя ее под собственные цели и потребности. В ней есть нечто, что побуждает сообщества изменять и развивать ее, при этом сам стержень идеи остается неизменным.

Можно увидеть, как все эти качества проявляются в акции Ice Bucket Challenge.

Ей явно свойственна практическая применимость, причем реализовать ее можно несколькими очевидными путями. Ну да, вас просили сделать пожертвование, но это не главное. Лишь небольшая часть принявших участие в акции сделала благотворительный взнос в пользу Ассоциации борьбы с БАС (за это акцию часто критиковали, что вполне логично). Вас просили сделать видео и поделиться им. Вас просили назвать («номинировать») друзей, которые могли бы тоже принять участие в акции. Вас просили реагировать на посты других людей (обычным образом – комментируя, лайкая, распространяя).

Акция обладала высоким коммуникативным потенциалом по меньшей мере на трех уровнях. Во-первых (и это, возможно, важнее всего), она соединяла вас с ближайшей к вам группой равных вам пользователей из вашего круга общения – благодаря тому, что вы делитесь с ними своим роликом и номинируете их в качестве участников. Инициатива дала людям разрешение продвигать идею (мы называем это так), причем разрешение касалось не только обычных людей, но и знаменитостей. «Испытание ведром ледяной воды» дало серьезным и могущественным людям (вроде Билла Гейтса) возможность проявить человечность перед лицом молодой аудитории. Юным звездам YouTube акция дала повод пощеголять перед своими поклонниками в бикини или плавках. Во-вторых, «Испытание» связало обычных людей со знаменитостями, тоже принимающими в ней участие: у вас возникала общая цель с Леди Гагой в ее кожаном БДСМ-костюме или с баскетболистом Леброном Джеймсом, разгуливающим в майке и трусах по палубе своей яхты. В-третьих, вас приглашали влиться в новую глобальную группу, сплотившуюся вокруг поддержки больных БАС. Вас призывали внести вклад в нечто значительно большее, чем вы сами. Сам фактор «благого начинания» (направленного на поддержку страдающих БАС) служил, если пользоваться аналогией из области музыки, своего рода предварительно записанным аккомпанементом. Ваши друзья становились ритм-секцией, а ваша соцсеть – аудиторией для получающегося произведения.

Акция обладала немалой адаптируемостью – в том смысле, что каждое отдельное «испытание ледяной водой» было уникальным, а каждое видео – персонализированным, специально подогнанным под конкретную аудиторию. В этом проявлялось колоссальное отличие от былых стратегий «Сконструируй и взорви». Возможность модифицировать идею позволяла каждому почувствовать себя режиссером-постановщиком, а не просто участником акции. Манджу Лата Каланидхи, журналистка из индийского Хайдарабада, превратила Ice Bucket Challenge в Rice Bucket Challenge – «Испытание ведром риса»⁹⁷. Патрик Стюарт, известный многим по «Звездному пути», записал изящное немое видео, где он выписывает чек, затем с помощью металлических щипчиков аккуратно извлекает из ведерка два кубика льда, кладет их в стакан, заливает односолодовым виски и делает медленный глоток⁹⁸. «Испытание ведром ледяной воды» стало основой для идеального коктейля эмоций, благодаря которому люди одновременно ощущали единение (поскольку все они поддерживали общую значимую инициативу) и выражали свою индивидуальность (поскольку автор каждого ролика демонстрировал свою фантазию и особенности собственной сети единомышленников).

Можно заметить, как в последние годы эти три принципа (практическая применимость, коммуникативный потенциал и адаптируемость) проявляются во многих успешных акциях по распространению идей – будь то стартапы, продвижение брендов, рекламные кампании или даже (как мы увидим в конце этой главы) терроризм.

О практической применимости: в чем особенность BuzzFeed

Сегодня-то мы все знаем BuzzFeed. Кое-кто из нас – среди тех 14 млн пользователей, которые приняли участие в тесте «В каком городе вы действительно должны жить?»⁹⁹. А кто-то входит в число тех миллионов спорщиков, которые никак не могли решить, какого цвета платье – бело-золотое или сине-черное¹⁰⁰. Многие делились в соцсетях списками наподобие «17 раз, когда гуттаперчевые люди превзошли все ожидания»¹⁰¹ или «100 самых австралийских слов всех времен»¹⁰². Кое-кто из вечно голодных читателей этой книги, возможно, входит в ряды Tasty («Вкусно») – организованного BuzzFeed фейсбучного сообщества для гурманов, где состоит уже 85 млн человек¹⁰³. А творческие личности (такие среди вас тоже наверняка есть), возможно, составляли собственные статьи-списки по образцу BuzzFeed, используя разработанную базфидовским сообществом платформу. А кто-нибудь, возможно, даже читает репортажи BuzzFeed (не раз удостаивавшиеся премий и наград) обо всем на свете – от президентской политики до жизни женщин-транссексуалок. Успех легковесного базфидовского контента позволяет платформе вкладываться в серьезную журналистику.

Для многих, особенно для интеллектуальной и политической элиты, BuzzFeed начинался просто как шутка. Но теперь на этот проект уже не смотрят с насмешкой. Его совокупную капитализацию оценивают в 1,5 млрд долларов. Журнал Fast Company назвал его в числе Самых инновационных компаний и объявил «предметом зависти всего медийного мира»¹⁰⁴.

В основе его успеха – те действия, которых BuzzFeed хочет добиться от читателя. Главная цель издания – не чтобы его контент читали, а чтобы им делились. Вот как говорит об этом Бен Смит, его главный редактор:

«Если ваша цель (как у нас в BuzzFeed) – дать читателю что-то настолько новое, забавное, познавательное, вызывающее восхищение, чтобы его так и тянуло поделиться этим, вам нужно очень потрудиться, чтобы текст материала был не менее интересным, чем заголовок, и даже превосходил читательские ожидания. А это очень высокая планка. Одно дело, когда вы просто что-то с удовольствием читаете, и совсем другое – когда вы реагируете активно – делитесь материалом с друзьями. Это самое важное в распространении контента – в том числе и в соцсетях вроде Facebook, Twitter, Pinterest»¹⁰⁵.

Легко воспринимать это как вполне тривиальное поведение. Во многих смыслах оно и правда является таковым. Однако BuzzFeed добился триумфа, потому что отнесся к этому феномену весьма серьезно. Ключом к успеху стало изучение особенностей аудитории: компания анализировала статистические данные, чтобы узнать, что движет читателями и как их активизировать.

Впрочем, старые медиа не отстают от этого тренда. В 2013 году наиболее популярным материалом The New York Times стало не какое-то потрясающее журналистское расследование, а тест из 25 вопросов, позволявший читателям отыскать свое место на «карте диалектов» – тот регион США, жители которого наиболее походят на вас по употребляемым словам и фразам¹⁰⁶.

Настроенность BuzzFeed на активные действия составляет разительный контраст с философией The Economist, одного из самых старых и респектабельных медиабрендов в мире. Пол Росси, президент медиасектора в Economist Group, отмечал: «Мы хотим создавать ценность у вас в голове»¹⁰⁷. Проделывая это, компания добилась колоссального влияния: ее контенту доверяют главы государств и капитаны индустрии. И она ни за что на свете не станет помещать у себя материал под заголовком вроде такого: «Если ни одна из этих картинок не заставит вас воскликнуть “Какого черта?”, ничто не заставит»¹⁰⁸.

Тем не менее организациям вроде The Economist тоже приходится осваивать кое-какие из умений и навыков, которые принесли BuzzFeed такой успех. Собственно, The Economist вообще основали для проведения политической кампании: всё начиналось с попытки добиться отмены британских Хлебных законов¹⁰⁹ в 1843 году. Издание принимало активное участие в обсуждении некоторых важнейших культурных и политических проблем современности. Так, в середине 1990-х оно принципиально выступало в поддержку разрешения однополых браков, тем самым помогая легитимизировать в мейнстримном поле идею, которую, как признавалась редакция, в те времена многие считали «странной и радикальной»¹¹⁰.

Чтобы и дальше сохранять эту важную роль с наступлением эпохи, когда даже факты нагло оспариваются в ходе публичных дискуссий, институты вроде The Economist должны очень серьезно относиться к сплочению сообществ их читателей (слушателей, зрителей и т. п.) вокруг поддерживаемых этими институтами принципов. (Позже мы расскажем историю голландской медиакомпании De Correspondent, которая проводит мастер-классы, где объясняется, как серьезные СМИ могут мобилизовать своих читателей, сколотив из них сообщество.)

Создание применимых на практике идей – это гораздо больше, чем охота за «лайками». Организации придется подумать над тем, как действия, которых она ждет от сообщества своих читателей (слушателей, зрителей и т. п.), можно вписать в существующую модель коммуникации с ними. Это не технология, а целая философия, и главный ее принцип сводится к тому, что члены вашего сообщества нужны вам далеко не только для того, чтобы побуждать их потреблять или подчиняться.

О коммуникативном потенциале: чему нас учит первая попытка компании Facebook повлиять на исход выборов

Когда компанию Facebook обвинили в том, что она повлияла на результаты американских президентских выборов 2016 года, следовало вспомнить, что это был уже не первый раз, когда алгоритмы Facebook меняли политическую реальность.

Еще в 2010 году Facebook запустил эксперимент, чтобы проверить, может ли его платформа способствовать политической мобилизации. В преддверии выборов в американский Конгресс пользователям разослали 61 млн сообщений. Получателей разбили на три группы¹¹¹.

Одна группа получила «информационное сообщение», содержавшее данные о том, где адресат может проголосовать, агитацию за участие в голосовании, а также кнопку «Я проголосовал (а)», которую пользователь мог нажать. Назовем этих людей «читатели объявлений».

Другая группа никаких сообщений не получила. Назовем ее контрольной.

Большинство же получило «социальное» послание, выстроенное точно так же, как «объявление», но с одним существенным отличием: оно показывало профильные фото шести ваших друзей в Facebook, выбранных случайным образом из числа тех, кто кликнул по кнопке «Я проголосовал (а)».

Затем ученые из Калифорнийского университета в Сан-Диего совместно со статистической группой компании Facebook сопоставили официальные данные о явке и действия пользователей, чтобы оценить, повлияло ли содержание сообщений на их решение – пойти на выборы или нет. Итоги исследования опубликовал журнал Nature¹¹².

Первым ошеломляющим результатом стало то, что среди «читателей объявлений» доля проголосовавших оказалась примерно такой же, что и в контрольной группе. Несмотря на то что лента Facebook считается самой ценной рекламной площадкой в цифровом мире, сообщение оказалось неэффективным – даже с кнопкой, призывающей к активному действию. Этот факт таит в себе далекоидущие последствия для тех организаций, которые придерживаются подхода броских цитат. Выясняется, что привлечь с их помощью людей вряд ли получится: действенность этого метода не очень велика.

Второй вывод исследователи сделали, проанализировав поведение группы «читатели объявлений» и «социальной» группы. Простое добавление аватарок друзей пользователя, которые сходили на избирательный участок, существенно повлияло на результаты. Испытуемые из «социальной» группы нажимали на кнопку «Я проголосовал (а)» на 2 % чаще. По оценкам исследователей, «социальное послание» увеличило явку на 60 000 человек. Это была первая работа, показавшая, что онлайновый мир «способен оказать крупномасштабное влияние на значимое поведение в реальном мире».

К третьему выводу исследователи пришли, изучив действия тех, кто не входил ни в одну из трех групп, но наблюдал в своей ленте многочисленные посты от друзей, которые нажимали на кнопку «Я проголосовал (а)». Как установили исследователи, 280 000 из этих пользователей, подвергшихся «косвенному» влиянию, пришли проголосовать. Причем входящие в эту группу пользователи голосовали вчетверо чаще, чем у те, кто не видел подобных постов и сообщений.

Ученые пришли к заключению, что этот эксперимент привел к значительному повышению явки, которое могло бы оказаться критическим на выборах с небольшим разрывом между двумя лидерами. Причем избиратели пришли голосовать не потому, что их кто-то к этому призывал: они пришли, поскольку увидели, что это делают их друзья.

Размышляя о том, каким образом в XXI веке распространяются идеи, полезно вспомнить эксперимент, который ясно показывает: они расходятся в стороны. Большую идею можно сделать мощнее, если сформулировать ее так, чтобы она легко передавалась между узкими группами друзей. Алекс «Сэнди» Пентленд из Массачусетского технологического института, подробно описавший в своей книге «Социальная физика» (Social physics) этот эксперимент Facebook с голосованием, пояснил нам: «Люди действительно ведут себя иначе, когда их сообщество считает ту или иную идею значимой, в противном случае такие изменения происходят редко»¹¹³.

Вот почему «коммуникативные» идеи имеют такое огромное значение. Сегодня наибольший резонанс приобретают не те идеи, которые рекламными вспышками мелькают перед максимальным количеством людей, а те, которые позволяют каждому самовыразиться перед единомышленниками. Бывший президент BuzzFeed Джон Штейнберг и Джек Кравжик, еще один видный интернет-деятель¹¹⁴, отмечали: «Собранные нами данные показывают, что распространение информации в интернете путем ее “расшаривания”, даже в вирусных масштабах, происходит через множество небольших групп, а не через отдельный пост или твит, написанный кем-то из немногочисленных влиятельных личностей. Да, влиятельные люди, пожалуй, имеют возможность достучаться до более широкой аудитории, но их воздействие сравнительно кратковременное. Контент становится вирусным, когда он распространяется за пределы ограниченной сферы влияния и расходится по соцсети благодаря… действиям людей, которые делятся этим контентом со своими друзьями»¹¹⁵. Тут кроется и хорошая новость: вероятно, вы значительно сильнее влияете на своих друзей, чем влияет на них Ким Кардашьян.

Такая связанность становится гораздо более мощным инструментом, если человек может «подключиться» не только к равноправному сообществу единомышленников, но и к какой-то серьезной идее или философии. Именно этим эффектом объясняется бешеная популярность блога уличного фотографа Брэндона Стэнтона «Человеческие существа Нью-Йорка» (Humans of New York)¹¹⁶. Сделанные им фотографии вошли в одноименную книгу, ставшую бестселлером. В 2010 году Стэнтон стал выкладывать неприукрашенные портреты обычных людей, а также краткие выдержки из небольших интервью, которые он брал у своих моделей. Снимки – самые разные: от бытовых зарисовок (мать с сыном сидят на скамейке, подпись гласит: «Мы говорим о том, как важно каждый день принимать душ») до фотографий, от которых щемит сердце (женщина с озабоченным видом смотрит в камеру, внизу – слова: «Я живу вместе с матерью и дядьями. Нас двенадцать человек в одном доме. Все идут на жертвы, чтобы я могла учиться в университете»)¹¹⁷.

«Человеческие существа» – очередное проявление идеи, которая звучит очень свежо в мире глянцевых знаменитостей: обычные люди имеют значение. Портреты Стэнтона – словно любовные письма, адресованные запечатленным на них людям.

Этими любовными посланиями очень часто делятся. У Стэнтона 17 млн подписчиков в Facebook, и со временем они сформировали своего рода сообщество¹¹⁸. Каждая картинка, которую он выкладывает, имеет для них реальную ценность, поскольку помогает каждому почувствовать себя частью человечества. На то, чтобы поделиться таким постом либо отозваться на него кратким комментарием или лайком, нужны какие-то секунды, однако это весьма действенный способ сигнализировать другим: «Мы – те, кому небезразличны другие».

Об адаптируемости: как #GivingTuesday превращается в #GivingBlueDay… а потом – в #GivingShoesDay… а потом – в #GivingZooDay… а потом – в #UnDiaParaDar

В 2012 году один старый институт породил новую идею. Генри и его коллеги по 92nd Street Y (92Y) – 144-летней нью-йоркской организации, сотни сотрудников которой управляют тысячами локальных программ, – запустили кампанию #GivingTuesday (#ЩедрыйВторник). Они поставили перед собой задачу сделать один вторник в году традиционным днем для добровольных пожертвований – наряду с такими потребительскими праздниками, как «Черная пятница» и «Киберпонедельник». Инициаторам кампании хотелось устроить своего рода «день, открывающий филантропический сезон»: день альтруизма после всего этого безудержного потребления. Это стало классическим «вбросом мема»: Генри и его команда разбросали семена идеи по всему миру, создали сайт, предлагающий инструменты и советы для организаций, которые хотели бы провести соответствующие кампании, а затем предоставили обществу самостоятельно развивать эту инициативу.

За первые пять лет своего существования Щедрый Вторник вдохновил организаторов множества мероприятий по сбору донорской крови и одежды, различных волонтерских проектов, кампаний по переустройству гражданского общества, а также помог собрать сотни миллионов долларов пожертвований на нужды различных некоммерческих организаций. Когда пришло время Щедрого Вторника 2015 года, система PayPal поставила мировой рекорд, собрав онлайн беспрецедентное количество пожертвований за 24 часа¹¹⁹. Мика Сифри, сооснователь организации Civic Hall, исследующий функционирование гражданского общества, назвал это «вероятно, самым успешным за десятилетие прорывом в культуре общественных технологий»¹²⁰.

Старовластный подход к реализации подобной идеи потребовал бы значительного контроля со стороны 92Y. Существовал бы единственный регламентированный способ принять участие в акции, и все участники были бы обязаны благодарить 92Y при всяком упоминании этой инициативы.

Но это была нововластная идея, настроенная на адаптируемость – на то, чтобы ее подхватили и развивали те, кто ее распространяет. Так что, когда в Мичиганском университете решили превратить #GivingTuesday в #GivingBlueDay¹²¹, чтобы акция имела большее значение для выпускников вуза, 92Y восприняла это как признак успешности своего начинания. В мире старой власти подобное присвоение идеи заставило бы ее авторов тут же возмущенно позвонить адвокатам: «Необходимо, чтобы подобные акции прекратились и больше никогда не повторялись. Они наносят угрозу целостности нашего бренда!» Но команда 92Y понимала: адаптировав название #GivingTuesday, университет лишь, так сказать, увеличил свою долю в общей собственности. Это стало мощным толчком для развития проекта, а не угрозой ему.

И такой подход оправдал себя. #GivingBlueDay стал первым в истории университета днем сетевого сбора пожертвований. Организаторы поставили перед собой смелую цель – собрать 1 млн долларов¹²². В первый раз они получили целых 3,2 млн, на следующий год – 4,3 млн, а еще через год – 5,4 млн. Но не только Мичиганский университет решил изменить название флешмоба, чтобы сделать его более актуальным для целевой аудитории. Организация Dress for Success («Одежда для успеха»)¹²³ обратила #GivingTuesday в #GivingShoesDay (#ДеньПожертвованийОбуви) и сегодня принимает тысячи пар обуви для малообеспеченных женщин, вновь поступающих на работу после рождения ребенка¹²⁴. Есть и #GivingZooDay, в рамках которого множество зоопарков по всем Соединенным Штатам объединяются и демонстрируют свой вклад в жизнь того района, где они расположены¹²⁵.

Еще интереснее, когда активисты меняют саму структуру акции, но при этом сохраняют ее дух. Так, балтиморская общественность запустила #BMoreGivesMore (#БалтиморДаетБольше) – кампанию типа #GivingTuesday, призванную показать, что их город – «самый щедрый в США». В ней приняли участие все – от маленьких пиццерий до крупных бизнес-предприятий. Совместно они собрали более 5 млн долларов, которые пошли на помощь местным благотворительным организациям¹²⁶.

На другой стороне земного шара политические лидеры Сорокабы, крупного бразильского города, прослышав об успехе балтиморской кампании, запустили свою собственную, назвав ее Doa Sorocaba («Сорокаба жертвует»)¹²⁷. Организаторы призывали местных жителей не просто пожертвовать деньги, а выйти на улицы, чтобы поделиться с нуждающимися кровью, едой, книгами и т. п. Так успешная балтиморская инициатива обрела бразильский колорит.

Движение распространилось по всему миру: сегодня им охвачены почти 100 стран. При этом рамки акции продолжают расширяться. В Южной Америке #GivingTuesday проводится как #UnDiaParaDar (#ДеньДаяний)¹²⁸. В Сингапуре #GivingTuesday превратили в #GivingWeek (#БлаготворительнуюНеделю)¹²⁹. В России это #ЩедрыйВторник¹³⁰.

Все эти изменения лишь делают движение мощнее. По всему миру люди выполняют определенные действия в одно и то же время и с одной и той же целью, однако идею акции можно приспосабливать к локальной культуре. Это усиливает ощущение «владения брендом» и общественный резонанс – путями, которые и не снились традиционным франшизам.

Зачастую наиболее гибкие и адаптируемые идеи кажутся несовершенными и неполными. А вот если идея выглядит чрезмерно отполированной, такой, что «не подступиться», то людям со стороны вряд ли захочется ее присвоить и развивать самостоятельно.

Выдающийся пример адаптируемой идеи создала компания Taco Bell, которая в 2016 году сделала к празднику Синко де Майо¹³¹ специальную линзу для Snapchat, которая превращала головы пользователей в гигантские лепешки тако (с характерным кармашком), поливаемые сверху горячим соусом. Эта линза завоевала титул самой популярной в истории Snapchat: всего за один день оно собрала 224 млн просмотров¹³².

Многие презрительно усмехнутся, но сравните-ка этот уровень вовлеченности с динамикой просмотра традиционного рекламного блока по ТВ в прайм-тайм. Этот тип на диване, поедающий чипсы и с нетерпением ожидающий, когда возобновится показ его любимого сериала, может и не обращать внимания на послание, которое льется через телеэкран на него и на всех прочих зрителей в том же кабельном районе. Но снапчатер с головой в виде тако активно вовлечен в работу бренда. По данным издания Adweek, «средний пользователь играл с этой рекламой Taco Bell 24 секунды, а затем посылал изображение другу»¹³³. Важнее всего то, что пользователь распространяет послание бренда среди своих друзей – как голос, которому они доверяют и который оказывает на них немалое влияние.

Для идеи, которой свойственны применимость на практике, коммуникативный потенциал и адаптируемость, обретение вирусного статуса – это не просто резкий рост количества людей, нажавших «Поделиться». Такая идея позволяет каждому носителю послания добавить своего рода мутацию, которая делает этот вирус еще более заразным для его личной сети знакомых. В наши дни часто говорят о всякого рода общественных движениях. Так вот: в данном случае настоящее движение способно развиваться без всякого участия своего инициатора.

Битва за идеи: мышление в стиле ice bucket challenge или в стиле телемарафона?

Ice Bucket Challenge неожиданно повлияло и на судьбу своего старовластного предшественника – один из так называемых телемарафонов. Ассоциация борьбы с мышечной дистрофией (АБМД) запустила это мероприятие еще в 1956 году, тогда его проводили Дин Мартин и Джерри Льюис¹³⁴. Но марафон прикончили миллионы обычных людей по всему миру, которым больше не хотелось играть роль собаки Павлова, рефлекторно отзывающейся на призывы знаменитостей.

«К решению прекратить наш обожаемый телемарафон мы подошли очень серьезно, – рассказывал Стивен Деркс, бывший президент и гендиректор АБМД. – За последние несколько лет шоу претерпело существенные изменения: мы попытались отразить в нем то, как изменились в последние годы и телевидение, и благотворительность. Флешмоб Ice Bucket Challenge, прошедший этим летом, снова показал нам: современные семьи, благотворители и спонсоры ожидают, что мы предложим им новые, креативные, органичные способы поддержать нашу миссию»¹³⁵.

Модель телемарафона предполагала применимость на практике лишь на самом примитивном, базовом уровне: она призывала зрителей звонить в студию. Но она не обладала высоким коммуникативным потенциалом, и ей совершенно не была присуща адаптивность. Когда благотворители из числа обычных зрителей набирали номер студии в надежде, что трубку возьмет знаменитость, они не могли рассчитывать на полноценный, равноправный диалог. К тому же это был единственный метод участия, доступный зрителям.

Однако – при всех своих старовластных конструктивных особенностях – телемарафон явно доносил свое послание до аудитории. На протяжении более чем шести десятков лет он обеспечивал надежный и регулярный приток пожертвований для Ассоциации борьбы с мышечной дистрофией, а кроме того, столь же надежно и регулярно распространял информацию об этом заболевании. А вот «Испытание ведром ледяной воды» при всех своих «новых, креативных и органичных» элементах, начисто отсутствующих в телемарафонной модели, оказалось куда менее долговечным явлением. Вторая кампания по сбору пожертвований для Ассоциации борьбы с БАС в рамках акции «Испытание ведром ледяной воды», прошедшая в августе 2015 года, принесла около 500 000 долларов¹³⁶ – жалкий ручеек по сравнению с потоком пожертвований, обрушившимся на Ассоциацию в августе 2014-го (79,7 млн).

Каждая организация, чей руководитель или совет директоров спустил сотрудникам приказ «Мы хотим провести свою версию Ice Bucket Challenge!», упускает из виду главное. Такие лидеры могут лишь вплести принципы применимости на практике, коммуникативности и адаптивности во все свои инициативы и устроить так, чтобы работу можно было вести постоянно. Это лучше, чем молить небеса о внезапном денежном дожде.

Принципы ace в ИГИЛ

«Иногда стоит бросить всё и просто дышать»¹³⁷.

Этот утешительный текст, набранный белыми квадратными буквами, помещен на фоне снимка самолета, улетающего в закат. Это один из нескольких мемов, которые Умм Лаит запостила в своем популярном блоге на платформе Tumblr.

Подобные посты знакомы всякому, кто бездумно пролистывал какие-нибудь самые обычные блоги. Однако, в отличие от большинства молодых женщин, чьи аккаунты в соцсетях полны туманных и многозначительных цитат, Умм Лаит выражается вполне буквально. Да, в ее блоге масса развеселых эмодзи, ярких уличных снимков и всевозможных гифок, но главная задача Умм Лаит – убедить читателей собрать вещи, сесть в самолет и улететь – чтобы присоединиться к «Исламскому государству». Ее успех служит отрезвляющим напоминанием о том, что идеи, обладающие применимостью на практике, коммуникативным потенциалом и адаптируемостью, подталкивают людей не только отдавать деньги на благотворительность.

Мы встречались с Умм Лаит в самом начале этой книги. «Умм Лаит» – судя по всему, ник Аксы Махмуд, молодой шотландки, которая в ноябре 2013 года в возрасте девятнадцати лет уехала из Глазго, где жила вместе с семьей. Ее родители не могли и вообразить, что эта дружелюбная девушка, получившая хорошее образование, способна совершить хиджру в Сирию, чтобы примкнуть к «Исламскому государству»: к этой теме вновь и вновь возвращается ее блог в Tumblr. Она объясняет, что «совершить хиджру» означает «покинуть» немусульманское место или «распрощаться» с ним – чтобы уехать «туда, где есть ислам». В августе 2014-го она привела в своем блоге твит пользователя @Bintladen: «Когда впервые за 8 месяцев расстаешься со своим товарищем по хиджре». Твит сопровождается нахмуренным эмодзи.

Аксу Махмуд прозвали «девушка для плакатов ИГИЛ»¹³⁸. Ее популярный блог в Tumblr и микроблог в Twitter (ныне заблокированный) демонстрируют превосходное владение коммуникативными инструментами и тактиками, присущими XXI веку. И она далеко не единственная: существует целый класс так называемых «невест-джихадисток», делящихся советами и наставлениями с другими девушками, которые могли бы стать рекрутами ИГИЛ: для этого мастерски используются внутренние конвенции, правила и особенности Tumblr и Twitter¹³⁹. В частности, выкладываются весьма подробные списки вещей, которые необходимо взять с собой в хиджру.

В Twitter Акса лично ободряла будущих «бойцов»: «Следуй примеру наших Братьев в Вулидже, Техасе, Бостоне и т. п. Не страшись, ибо Аллах… всегда пребывает с верными»¹⁴⁰.

Кроме того, Акса Махмуд и ее «соратники по борьбе» использовали Surespot – приложение для обмена зашифрованными сообщениями: с его помощью они пытались выращивать потенциальных рекрутов в Великобритании и (как сообщало издание Daily Record) «пересылать тайные сведения из Сирии»¹⁴¹.

Общаясь с пользователями Сети напрямую и на равных, Акса Махмуд и ей подобные убеждают людей, что те, кто откликнется на воинственные призывы «Исламского государства», обретут новую семью и поддержку. Да и семьи, из которых уходят будущие террористки, не остаются забытыми. Акса Махмуд, проявляя (по крайней мере так это выглядит со стороны) стратегически просчитанное сочувствие потенциальным рекрутам, постит трогательные размышления о том, как трудно ей было покидать родной дом.

«Первый звонок сразу же после пересечения всех границ – это одна из самых трудных вещей, какие вам придется сделать, – предупреждает Акса Махмуд своих подписчиков – в посте, который получил десятки лайков и который перепостили десятки человек. – Когда вы слышите в трубке всхлипы и безумные мольбы вернуться, это очень трудно»¹⁴².

На протяжении последних нескольких лет «Исламское государство» искусно использует многие из принципов, описанных в этой главе, для распространения своей идеологии ненависти и насилия – и для вербовки тысяч мужчин и женщин. Оно не без успеха эксплуатирует весьма эффективное сочетание: с одной стороны, применяет жестокость и принуждение (воюет, похищает людей, устраивает теракты), а с другой – обращается к стратегии ACE, что помогает ее идеям так быстро распространяться. Такой подход побуждает к насилию многих из тех, кто даже не проходил специальную подготовку и не получал непосредственных указаний. Вероятно, в последние годы ИГИЛ распространяет идеи дальше и неожиданнее, чем какая-либо другая организация.

Возможно, «Исламское государство» и хочет вернуть нас в Темные века, но его многоплатформенная пропагандистская машина основана на новейших технологиях, действует сразу во многих направлениях. ИГИЛ вкладывается и в старовластные стратегии – например, в создание централизованных СМИ вроде информационного агентства Amaq, которое передает потребителям контент и послания, получаемые от лидеров движения¹⁴³. Но при этом «Исламское государство» создало и децентрализованную стратегию распространения контента, идеально адаптированную для эпохи соцсетей. В рамках этой стратегии оно извращает известные мемы – например, заявляя: «#YODO – “You only die once” (“Умираешь всего один раз”)¹⁴⁴ – почему бы не стать мучеником идеи?» – и призывая «бойцов» выкладывать фотографии своих окровавленных рук после того, как этими руками они впервые совершили убийство (вот чудовищный пример адаптируемой идеи)¹⁴⁵. Эффект от такой вовлеченности по-настоящему зловещий. Террористы действуют в интернете настолько эффективно, что запускаемые ими процессы подпитывают сами себя. Так и раздувается мнимое (но впечатляющее легковерных пользователей) могущество организации, затмевающей другие экстремистские группы, с которыми она конкурирует за новобранцев.

В 2014 году газета The Guardian отмечала, что основная доля этой сетевой активности генерируется не в «штаб-квартире» ИГИЛ, а в среде сторонников организации без всяких указаний или инициативы свыше¹⁴⁶. В то время определенные посты в соцсетях способствовали массовому дезертирству из иракской армии, поскольку солдаты опасались, что «Исламское государство» вот-вот захватит Багдад. Абу Бакр аль-Джанаби, один из сторонников ИГИЛ, рассказывал об этом так: «Появилась картинка с подписью “Багдад, мы идем”: никто их [ее авторов] не просил это делать, но они все равно ее сделали»¹⁴⁷. В 2014 году The Guardian прокомментировала: «Сегодня, во времена YouTube, Twitter, смартфонов, дешевых фото- и видеокамер и дешевого программного обеспечения, крупные центры власти больше не контролируют информацию. По горькой иронии судьбы огромную выгоду от такой демократизации прессы получает средневековая теократия, яростно рвущаяся смести демократию с лица земли»¹⁴⁸.

«Исламское государство» наносит колоссальный вред, внушая своим сторонникам идеи, которые те начинают считать своими и разносят все дальше и дальше.

Как этому противостоять: ace против ace

После того как сброс листовок с самолетов оказался неэффективным, правительство США всерьез попыталось использовать для той же цели социальные сети. Его Центр стратегических контртеррористических коммуникаций (ЦСКТК) попытался обратиться к тем, кто симпатизирует идеям джихада, но пока еще не встал на путь насилия. Для этого он запустил кампанию под лозунгом «Подумай еще раз и откажись!»¹⁴⁹. Она была призвана внедрить в сознание колеблющихся потенциальных рекрутов «Исламского государства» своего рода контрсюжет.

На первый взгляд идея казалась перспективной. Однако ее реализация, как мы уже говорили в главе 1, граничила с самопародией: взять хотя бы гордую картинку в профиле с символикой Госдепартамента США и снимок сурового здания того же Госдепа в верхнем поле Twitter-аккаунта проекта¹⁵⁰. Сам аккаунт велся в очень сварливом тоне, его авторы вечно ввязывались в перепалки с джихадистами, из которых те зачастую выходили победителями¹⁵¹.

Вероятно, проект пробил дно, когда выпустил «комическое» видео Госдепа под заголовком «Добро пожаловать на землю “Исламского государства”»¹⁵². Создатели ролика пытались бороться с экстремизмом средствами сатиры (вот ее образчик: «Путешествие обойдется недорого, ведь обратный билет вам не нужен»). Ролик вызвал насмешки не только у тех, кого он пытался перевербовать, но и у комиков из ночных шоу, язвительно прошедшихся по убожеству этих попыток.

После нескольких фальстартов американские власти начали осознавать, что нужно искать совсем иной подход. Альберто Фернандес, координатор ЦСКТК, наметил этот подход в своем обращении к Конгрессу в 2015 году: «Необходимо найти способ формировать нежесткие сообщества единомышленников со свободным распространением информации, гибкие роевые группы, которые боролись бы с призывами ИГИЛ теми же средствами, какими эти призывы распространяются. Тут нет ничего невозможного»¹⁵³.

Новое межотраслевое агентство «Центр глобальной вовлеченности» как раз и пытается реализовать эту идею. Отвергнув менторски-снисходительный тон кампании «Подумай еще раз и откажись!», центр пытается выстроить «сеть носителей позитивных посланий», чтобы те делились не только контрсюжетами, но и альтернативными сюжетами, отвлекая пользователей от радикальных идей и распространяя послания своих партнеров – от религиозных лидеров до школ¹⁵⁴.

Одна из многообещающих инициатив центра – конкурс «Вызов экстремизму: равные среди равных», проводимый совместно с компанией Facebook и сотнями университетов всего мира. Задача формулируется нестрого: студенты должны придумывать креативные способы «побороть ненависть, предрассудки и экстремизм в интернете и воодушевить своих сверстников»¹⁵⁵.

Среди победителей оказался проект FATE (From Apathy to Empathy, «От апатии к эмпатии»)¹⁵⁶ – кампания, запущенная студентами пакистанского Лахорского университета управления. Они поставили перед собой задачу победить бесчувствие, которое возникает, когда впечатляющие образы мелькают у нас перед глазами постоянно. Еще одна цель проекта – противодействие стереотипному восприятию мусульман. Кампания мобилизовала множество пользователей, побудив их рассказывать истории о том, как терроризм повлиял на их собственную жизнь¹⁵⁷.

Еще один победитель – запущенное группой финских студентов движение по созданию «мгновенных ресторанов», где искатели политического убежища угощали местных жителей традиционной едой своей родины¹⁵⁸. Одна из американских команд ориентировала свою кампанию на Snapchat¹⁵⁹. Азербайджанские школьники придумали «набор инструментов для развития толерантности», который может использоваться учителем на уроках¹⁶⁰.

Конечно, не существует какого-то одного «приложения-панацеи», способного обезвредить экстремистскую пропаганду, и нет какой-то одной идеи (или момента во времени), способного в одночасье переломить ход этой страшной игры. Технологическим платформам следует делать гораздо больше, чтобы остановить расползание радикальных идей, которое сейчас превращается во всё более серьезную угрозу даже с чисто коммерческой точки зрения: многие рекламодатели начинают размещать меньше объявлений на таких платформах, как Google или Facebook (и, соответственно, меньше им платить), – из опасений, как бы их реклама не появилась рядом с экстремистским контентом или фальшивыми новостями. Слишком долго эти платформы зарабатывали на притягательности и популярности провокативного контента всех видов. (Вот один перспективный вариант реакции на проблему экстремистских сайтов. Jigsaw («Пазл»), один из аналитических центров компании Google, начал применять так называемый «метод перенаправления»: когда потенциальный рекрут террористов проводит поиск по определенным ключевым словам, обычно используемым желающими присоединиться к ИГИЛ, поисковая выдача показывает ему видеосвидетельства людей, которым он склонен доверять, и другие материалы, нацеленные на то, чтобы убедить его не идти по опасному пути¹⁶¹.

Соединенные Штаты и их союзники нуждаются в децентрализованной армии особого рода пользователей соцсетей – таких людей, которым доверяют потенциальные рекруты террористических организаций. Среди подобных пользователей могут быть умеренные мусульмане и другие люди, которые не очень-то поддерживают внешнюю политику США, но при этом могут предложить (действуя по принципу «равные среди равных») убедительную альтернативу радикальному пути. В мире новой власти такая битва идей – это не безнадежно-тупиковое противостояние бюрократов и террористов, в котором ни те, ни другие никак не могут одержать победу. Это открытая борьба взглядов – например, между шотландскими подростками и студентами пакистанских бизнес-школ.

* * *

Будущее завоюют те, кто будет распространять свои идеи эффективнее и быстрее – и кто сумеет прочнее закрепить их в сознании аудитории. В мире фальшивых новостей, всевозможных экстремистов, людей, отрицающих изменения климата и холокост, ставки очень высоки. Те, кто выступает на стороне добра и желает проповедовать сострадание, плюрализм и принципы доказательной науки, сперва должны осознать неприглядную реальность: новая власть может усиливать ненависть и распространять дезинформацию. Собственно, эти темные силы нередко получают фору на старте, поскольку их провокации притягивают наше внимание и побуждают нас кликать по ссылкам. Недостаточно, чтобы на вашей стороне были факты. Правде необходим комплекс ACE – практическая применимость идей, их высокий коммуникативный потенциал и их адаптируемость.

4
Как создать общественную базу поддержки

Эту акцию протеста начинает этнически разнородная толпа небрежно и стильно одетых молодых людей. Улыбаясь, они шествуют по улице, выбрасывая в воздух кулаки и неся плакаты со странно-расплывчатым лозунгом: «Присоединяйтесь к разговору».

Тем временем жизнь вокруг протестующих идет своим чередом: две дамы завтракают в уличном кафе; виолончелист репетирует на какой-то заводского вида площадке; молодая женщина в хиджабе работает над явно непростым фотопроектом; а вот и Кендалл Дженнер, звезда реалити-шоу и заметная фигура клана Кардашьян, надувает губы, позируя перед модным фотографом. На заднем плане гремит гимн в исполнении Скипа, внука Боба Марли: «Мы – движение! Наше поколение!» И тут вы замечаете, что у всех этих людей есть нечто общее: все они пьют Pepsi.

Возможно, вы уже знаете, что будет дальше. Виолончелист, молодая мусульманка-фотограф и сама Дженнер вливаются в толпу протестующих. В знак солидарности с ними Кендалл срывает с себя светлый парик и приближается к цепочке полицейских, сохраняющих суровый вид. Объявив себя лидером протестной акции, Дженнер – весьма привлекательная белая женщина – отважно подходит к столь же привлекательному белому полицейскому и протягивает ему Pepsi. Страж порядка берет баночку, улыбается в ответ – и напряжение исчезает. Протестующие разражаются радостными криками.

Этот рекламный ролик вызвал ожесточенные споры¹⁶². В начале 2017-го, когда Black Lives Matter и «антитрамповское сопротивление» достигли своего апогея, компания Pepsi беззастенчиво использовала дух этой протестной культуры. Что ж, реклама и правда подтолкнула людей к действию: обладатели самых разных политических взглядов объединились против Pepsi. Журнал New York сформулировал это в следующем заголовке: «Рекламный ролик Pepsi с Кендалл Дженнер вызвал лавину обидных и забавных твитов»¹⁶³. Оказавшись под столь мощным давлением, компания Pepsi прекратила показ ролика (и, что довольно странно, извинилась перед Кендалл Дженнер).

Рекламное видео Pepsi ориентировалось на мир, где неудержимо плодятся всякого рода движения и где они становятся чем-то обыденным, «мейнстримным». В наше время, если на вашей стороне воодушевленная толпа (будем иногда называть ее общественной силой), в которой все связаны между собой, это ваш важнейший актив, и не важно, что вы пытаетесь делать – добиться изменения закона, запустить новое приложение или просто продать газировку. Общественные движения (как реальные, так и «пепсиподобные») вырастают повсюду как грибы. Их порождают бренды, организации и даже подростки, управляющие многомиллионными сообществами прямо из своей спальни.

В этой главе мы изучим, как общественные силы (или, если хотите, толпы) встраиваются в мир новой власти, и поделимся с вами наиболее важными уроками, которые мы сами усвоили, выступая в качестве создателей движений. Вначале обратимся к недалекому прошлому и рассмотрим одно из первых движений, которые помог организовать Джереми.

История движения GetUp

В конце 2004 года Джон Ховард, премьер-министр Австралии с середины 1990-х, был переизбран на четвертый срок. Многие жители страны, в том числе и Джереми, пришли в уныние. Ховард втянул Австралию в иракскую войну, отказался извиняться за историческую несправедливость по отношению к австралийским аборигенам и поддерживал политику, из-за которой тысячи беженцев, в том числе и дети, томились в тюрьмах, к тому же расположенных в пустыне.

Не все разделяли взгляды Джереми. Разумеется, Ховард апеллировал к мощному традиционалистскому, ура-патриотическому и антииммигрантскому пласту австралийской культуры и был весьма хитроумным политиком. После того как он четыре раза подряд выиграл выборы, политические аналитики объявили его непобедимым. В оппозиционной Трудовой партии царил хаос, и многие из тех, кому было не по себе от ховардовских представлений об Австралии как о стране белых людей, придерживающейся ценностей пятидесятых годов, уже начинали впадать в отчаяние.

Однажды, вскоре после Рождества, Джереми расположился со своим другом Дэвидом Мэдденом на сиднейском пляже Бонди-Бич, и они придумали необычный план. Дэвид и Джереми некогда вместе учились в аспирантуре Гарвардской школы управления имени Кеннеди, а в то время как раз только что вернулись из годичной поездки в США, где участвовали как волонтеры в кампании против иракской войны. На протяжении этого года они начали экспериментировать с такими инструментами новой власти, как цифровой активизм и краудфандинг: вскоре эти методы полностью изменят американскую политику.

В Австралии они оба в течение нескольких лет принимали участие в массовых протестах – например, в марше сотен тысяч людей через мост Харбор-Бридж, один из символов Сиднея: организаторы этой акции призывали к примирению и объединению с аборигенами. В такие моменты протестная энергия нарастала, но по завершении каждой акции участники расходились по домам, и всё быстро возвращалось к прежнему положению вещей. Перед организаторами стояла непростая задача: не только собрать людей на разовую акцию, но и найти способ вновь и вновь направлять их страсть в нужное русло.

Это была амбициозная цель для двух парней двадцати с чем-то лет, никогда не принадлежавших ни к одной политической партии и вообще не имевших никаких «официальных» связей в политических кругах. Но у этих двух людей имелось важнейшее преимущество: они были слишком молоды, чтобы осознавать всю сложность этой задачи. И они попросту не успели научиться традиционным методам политической борьбы.

Так что в августе 2005 года Джереми и Дэвид вместе с их подругой Амандой Тэттерсолл (которая помогла внедрить их идею в уже существующие профсоюзные группы и другие прогрессивные политические объединения) запустили GetUp («Вставай») – инициативу, призванную вернуть демократии реальное участие масс¹⁶⁴. Они изготовили телерекламу, смело объявляющую, что австралийцы могут присоединяться к новому движению (хотя в тот момент это «движение» почти целиком состояло из старшей сестры Джереми и его семилетней племянницы, снявшихся в ролике)¹⁶⁵. Они с самого начала верили, что австралийцы поднимутся, если им дать толику надежды и большую свободу действий. Сестра Джереми произносит в этой рекламе программную реплику – по сути, краткое описание того, на что организаторы акции надеялись вдохновить своих соотечественников: «Я не собираюсь падать духом, я собираюсь встать!»¹⁶⁶

На старте проект GetUp просил людей выполнить несложное действие: написать политикам письмо с помощью электронной почты – в ту пору еще сравнительно нового инструмента. У австралийцев появился удобный способ обращаться к сенаторам: электронные письма проще отправлять, чем бумажные – служившие в ту пору основным средством общения избирателей с их избранниками. Интернет даже помог тем, кто не знал своих представителей, с легкостью их найти, так что удалось избежать задержек, способных погубить акцию.

Отклик оказался необычайно мощным. В течение нескольких дней десятки тысяч австралийцев воспользовались этим инструментом, чтобы написать сенаторам о проблемах, которые их (простых граждан) волнуют, – и чтобы присоединиться к GetUp¹⁶⁷. Но еще важнее то, что случилось дальше. Правительство Ховарда и его союзники в австралийских газетах (принадлежащих к медиаимперии Руперта Мёрдока) занервничали. Эндрю Робб, один из видных правительственных политиков, выступил по национальному телевидению с осуждением кампании. «В офисы сенаторов поступают сотни электронных писем. Сенаторы вне себя от раздражения, они сбились с ног, у них уходит масса сил, чтобы расчистить свои почтовые ящики, – заявил он. – Это совершенно безответственное поведение, это спам, самый настоящий спам»¹⁶⁸.

Если вы хоть что-нибудь знаете об австралийцах, вы наверняка догадаетесь: они не обрадовались, когда их личные послания своим выборным представителям обозвали спамом. Но власти этим не ограничились: они организовали множество расследований деятельности GetUp, пытаясь ее остановить. Они взывали к избирательной комиссии и даже, как ни дико это звучит, к антимонопольным органам. Но, по иронии судьбы, противодействие лишь укрепило доверие к GetUp. Люди начали верить, что эта инициатива действительно может стать реальной угрозой сложившемуся политическому порядку. Количество поступающих через интернет пожертвований резко возросло – как и количество новых участников акции. Так родилось движение.

В дальнейшем движение GetUp помогло достичь результата, который еще два года назад казался крайне маловероятным. К федеральным выборам 2007 года оно успело стать настолько массовым, что среди участников оказались тысячи человек, проживающих на территории избирательного округа, в котором выдвигался в парламент сам Джон Ховард. Когда подсчитали голоса, отданные за парламентских кандидатов, выяснилось, что правительство Ховарда утратило власть – и, более того, что он стал первым (почти за столетие) действующим премьер-министром Австралии, лишившимся кресла в парламенте¹⁶⁹. Благодаря кампании, возглавляемой Бреттом Соломоном, первым исполнительным директором GetUp, сторонники движения в невиданных количествах посещали избирательный округ Ховарда, стучась в двери и объясняя людям необходимость перемен: они продолжали делать это даже в день голосования и успели побеседовать с 187 000 избирателей. По сути, в Австралии вновь родилось движение за прогрессивную политику.

За годы, прошедшие с момента запуска GetUp, организация повлияла на исход нескольких важнейших выборов, сподвигла Верховный суд Австралии на судьбоносное решение утвердить новые конституционные права избирателей и помогла провести законы, направленные на защиту беженцев и природы¹⁷⁰. Бесчисленные скромные пожертвования в пользу организации сложились в огромную сумму – десятки миллионов долларов¹⁷¹. Движение называли «вероятно, самой важной силой гражданского общества [Австралии]»¹⁷². Сожалея по поводу разрушительного воздействия, которое эта организация оказала и оказывает на существующий политический порядок, консервативный политолог Ник Кейтер писал, что GetUp «для политики – то же, что Uber для такси»¹⁷³. Сегодня GetUp – самая крупная политическая организация в Австралии: в ней больше членов, чем во всех политических партиях страны, вместе взятых. Всё начиналось с беседы двух молодых людей на океанском берегу, а теперь членами GetUp называют себя более миллиона австралийцев.