Kitobni o'qish: «Последний заговор Гитлера. История спасения 139 VIP-заключенных», sahifa 4

После такого трудного дня это стало последней каплей. Они громко протестовали, спорили с надзирателями и начали скандировать «Мы хотим есть!», что тут же подхватили и родственники заключенных в своих камерах.

Надзиратели, которые не привыкли к таким энергичным подопечным, смягчились и принесли эрзац-кофе¹⁵⁰ (из желудей), кусок хлеба и миску супа на каждого человека, что Пейн-Бест посчитал «вполне сносным»¹⁵¹.

Для заключенных ночь тянулась мучительно долго. Несмотря на то, что многие из них провели годы в концентрационных лагерях и тюрьмах гестапо, это место оказалось еще хуже. Грязные камеры, как у обычных заключенных, подрывали их самоуважение, помогавшее им пережить самые темные времена. Для тех, кто, как Фэй, привык жить среди бараков, камеры казались ужасно тесными. Но для Пейн-Беста и других, проведших много времени в кандалах и подвергавшихся пыткам, тюрьма Регенсбурга стала лишь очередным пунктом их странствий.

Четверг, 5 апреля: тюрьма Регенсбурга

Когда темнота ночи сменилась утренним светом, заключенные с облегчением услышалии лязг ключей в замках и скрип открывающихся дверей камер. Губернатор передумал и решил, что VIP-заключенным следует разрешить выходить из камер, чтобы они могли общаться и заниматься спортом в коридорах.

Это был второй день после выезда из Бухенвальда, и впервые различные группы видных деятелей – британские секретные агенты, иностранные государственные деятели, немецкие офицеры-диссиденты, антинацистские активисты и родственники заговорщиков – встретились друг с другом.

Считая себя старшим, несмотря на то что был всего лишь капитаном среди немецких офицеров, которые превосходили его по званию на несколько ступеней, Сигизмунд Пейн-Бест решил перезнакомиться со всеми. Настоящий ловелас, который провел годы в изоляции или в исключительно мужской компании, он был особенно заинтересован в привлекательных молодых немках, Фэй Пирцио-Бироли и Изе Фермерен. Он считал, что Фэй слишком молода и наверняка не замужем, и был удивлен, узнав про ее мужа и двоих детей¹⁵². Иза Фермерен, блондинка с мальчишескими чертами лица и веселым характером, навлекла на себя гнев нацистов в подростковом возрасте в 1933 году – ее исключили из школы за отказ отдать гитлеровское приветствие из сочувствия к еврейскому школьному другу. Став взрослой, Иза пела и играла на аккордеоне в берлинских кабаре – эта антиправительственная деятельность и привлекла внимание гестапо. Несмотря на это, она избежала ареста и даже выступала для войск вермахта. Ее жизнь резко изменилась в январе 1944 года, когда ее брат Эрих, немецкий военный атташе в Турции, перешел на сторону британцев. Иза и другой ее брат, Михаэль, были арестованы по закону Sippenhaft¹⁵³.

Она и Фэй были впечатлены англичанином, который годился им в отцы. Фэй сразу же прониклась симпатией к «высокому, тощему человеку с моноклем и выступающими передними зубами»¹⁵⁴. Как и Фэй, Иза отметила его бросающиеся в глаза зубы. Пейн-Бест подозревал, что стоматолог СС в Заксенхаузене специально добился такого эффекта. Иза подумала, что они похожи на «вставные лошадиные зубы», и те часто показывались, когда Пейн-Бест «услужливо улыбался», что указывало на его «заслуживающую доверия сдержанность, которая вызывает уважение»¹⁵⁵.

Пока заключенные бродили по тюрьме, надзиратели беспокоились, что делать с нарушением дисциплины. Пейн-Бест слышал, как они подначивали друг друга снова запереть заключенных, и время от времени надзиратель кричал: «Всем вернуться в камеры!» Каждый раз приказ встречали смехом и радостными возгласами со стороны заключенных.

Из туалета тюремного блока Пейн-Бест сумел выглянуть в окно, откуда открывался вид на соседнюю сортировочную станцию на железной дороге. Там он увидел первые признаки военных разрушений в Регенсбурге. «Я в жизни не видел такого хаоса», – вспоминал он. Рельсы, вырванные из земли, спутались друг с другом, а сгоревшие и разбитые вагоны и локомотивы были опрокинуты.

Надзирателям удалось вернуть нескольких заключенных в камеры: они занесли еду внутрь, дождались, пока заключенные зайдут, и захлопнули за ними двери. Но только они это сделали, завыли сирены воздушной тревоги. Всех заключенных в блоке немедленно согнали в подвалы, где, по словам Пейн-Беста, «все снова повеселели»¹⁵⁶. Вдобавок ко всему тревога оказалась ложной, и, хотя они слышали, как сотни американских бомбардировщиков пролетали над головой, ни одна бомба не упала. Целями самолетов были Ингольштадт, Нюрнберг и Байройт на западе и севере¹⁵⁷.

Упиваясь своим неповиновением нацистской власти и наслаждаясь вкусом, как им казалось, свободы, заключенные не осознавали, что все это было лишь иллюзией. Они не были свободны и уж точно не находились в безопасности.

5
Концентрационный лагерь Флоссенбюрг

Вторник, 3 апреля: к югу от Берлина

Командир авиакрыла Гарри Вингз Дэй наблюдал, как за окном вагона медленно проплывают немецкие деревни. Была середина утра, и поезд ехал уже несколько часов, оставив Заксенхаузен и разрушенный бомбежками пригород Берлина далеко позади. Насколько можно было судить, заключенные направлялись на юго-запад, к Саксонии и Баварии, сердцу нацистской Германии (или того, что от нее осталось), зажатому между постоянно наступающими фронтами союзников. Поезд проезжал один разрушенный бомбардировками союзников город за другим, бесполезные аэродромы, где истребители люфтваффе простаивали из-за отсутствия топлива¹⁵⁸.

Дэй и другие Великие беглецы – лейтенанты Джимми Джеймс, Сидни Доуз и Рэймонд ван Ваймерш – постоянно искали возможность сбежать. Пока что ее не было. Поезд продолжал двигаться, и инспектор Петер Мор и охранники СС сохраняли бдительность.

Заключенные воспринимали путешествие и свои перспективы по-разному: одни – с предвкушением, другие – со страхом, а третьи просто от всего устали. Комбриг Иван Георгиевич Бессонов, безжалостный, ненадежный русский, был убежден, что их судьба – расстрел в отместку за надвигающееся поражение Германии. Полковник Джон Безумный Джек Черчилль, воинственный, вооруженный мечом коммандос, подумывал о побеге. В отличие от Дэя и других Великих беглецов, Безумный Джек был одиночкой и не умел разрабатывать продуманные планы. Если представлялась возможность, он сразу же был готов воспользоваться ею.

36-летний капитан Питер Черчилль слишком устал, чтобы планировать нечто подобное. У них с Безумным Джеком не было ничего общего: кроткий на вид, носивший очки представитель английского высшего класса, он казался скорее ученым, чем тем, кем был на самом деле – агентом Управления специальных операций, занимающимся саботажем. Несколько раз спускаясь с парашютом в оккупированную Францию, он координировал шпионскую сеть УСО «Веретено», одновременно крутя роман с Одеттой Сэнсом – его французским курьером. К сожалению, в «Веретено» проник абвер, и Черчилль и Сэнсом были арестованы и подвергнуты пыткам. Хотя Черчилля приговорили к смертной казни, он ее избежал, убедив своих тюремщиков в том, что он родственник Уинстона Черчилля, а значит, весьма ценная добыча¹⁵⁹. На самом деле ни он, ни Безумный Джек не были родственниками премьер-министра, но их фамилия охраняла их словно талисман. В результате Питера отправили в Зондерлагер в Заксенхаузене в качестве одного из заключенных.

Незадолго до полудня поезд прибыл на главный вокзал Дрездена, примерно в 225 километрах к югу от Заксенхаузена. Разрушенный Берлин шокировал многих заключенных, но увиденное в Дрездене удивило их еще больше. Бомбардировки союзников менее двух месяцев назад превратили древнюю барочную столицу Саксонии в руины¹⁶⁰. Теперь это была всеми оставленная пустошь. Пустые каркасы зданий целых улиц и кварталов непрочно стояли у дорог, заваленных обломками и мусором. Отчаявшиеся люди пересекали руины и уходили как можно дальше, заполонив таким образом вместе со своими вещами крыши нескольких битком набитых поездов, которые еще оставались на ходу¹⁶¹. Джимми Джеймс был потрясен тем, во что его товарищи из Королевских ВВС превратили это место, как и тем, что случилось с десятками тысяч мирных жителей – «один из самых красивых средневековых городов Европы разрушен, – подумал он. – И зачем?»¹⁶²

С тяжестью на сердце Вингз Дэй размышлял об увиденном. Ему претила сама мысль о бессмысленном разрушении, пусть и вражеского, города. Он ненавидел нацистов и пять с половиной лет сражался с ними изнутри лагеря, но простым немцам, которых поглотил ураган ненависти и уничтожения, он в какой-то степени даже сочувствовал. Однако иногда его соображения на этот счет были противоречивыми. Например, Дэй считал, что его комендант из Шталаг Люфт III был «настоящим джентльменом», хотя этот богатый и аристократичный полковник, пусть и хорошо относился к американским и британским заключенным, никак не помогал советским Untermenschen¹⁶³, умиравшим от холода и голода.

Донкихотское отношение Дэя к немцам проявилось в Заксенхаузене, когда Сидни Доуз разыграл СС, перевернув длинный ряд знаков с черепом и костями, развешенных на колючей проволоке по периметру Зондерлагера А. Комендант СС был в ярости и, как старшего британского офицера, серьезно отчитал Дэя. Дэй согласился с комендантом, что выходка Доуза была ребяческой и неуважительной, и немедленно сделал ему выговор за оскорбление столь дорогого для СС символа¹⁶⁴. Однако тон коменданта Дэю не понравился, и он решил, что побег – единственный способ отомстить. Дэй сказал своим людям: «Мне кажется, что нас, как членов Королевских ВВС, эти типы из СС оскорбляют и бесчестят». Он считал необходимым защитить честь Королевских ВВС (и, как ни странно, люфтваффе) и бросить вызов СС: «Посмотрим, сможем ли мы вырваться отсюда»¹⁶⁵. Побег был осуществлен, беглецов поймали, а от казни их спас инспектор Мор.

Пять с половиной лет Вингз Дэй находился в постоянном напряжении. Он не только был старшим британским офицером, отвечающим за дела тысяч заключенных Королевских ВВС, но и стал кем-то вроде отца для многих молодых людей. В самом начале у него случился нервный срыв, и его выхаживали санитары люфтваффе. На протяжении всего заключения цивилизованное – на тревожном фоне растущего нацистского варварства – отношение люфтваффе к пленным Королевских ВВС, несомненно, успокаивало и утешало. Естественно, он по-прежнему не боялся доставлять люфтваффе огромные неприятности, сбегая из лагерей.

За годы заключения Дэй черпал моральную поддержку из близких дружеских отношений, которые он завязал в узком кругу единомышленников-офицеров, в первую очередь – с неугомонным Джимми Джеймсом.

Поезд оставил позади Дрезден и направился на запад. Сквозь сумерки и темноту ночи он провез их через Хемниц и Цвиккау и, наконец, въехал на запасной путь в Плауэне, недалеко от границы между Саксонией и Баварией. Там, в темноте, он стоял неподвижно, вагоны были надежно заперты. Заключенные дремали в своих купе. Внезапно их разбудил нарастающий вой сирен воздушной тревоги. Послышались шаги, захлопали двери – охранники бежали по коридорам в укрытие. Заключенные остались заперты. Они знали, что выходы издалека прикрывают пулеметчики¹⁶⁶. Оставшиеся в поезде могли только слушать, как вдалеке грохочут бомбы, надеясь, что сегодня вечером этот участок железной дороги не станет одной из целей бомбардировок Королевских ВВС, и молясь, чтобы шум стих и прозвучал сигнал об отмене тревоги. К счастью, налет был несильным и коротким – точечный удар одной эскадрильи Mosquitos Королевских ВВС – ни одна бомба не упала рядом с поездом¹⁶⁷.

На следующее утро путешествие продолжилось, поезд медленно пыхтел, двигаясь на юго-запад, в Баварию. Споры о конечном пункте назначения не утихали, но инспектор Петер Мор и его помощник, капрал Джордж, по-прежнему держали его в секрете. Днем поезд остановился в маленьком городке Вайден, вскоре после того, как увезли заключенных из Бухенвальда. Здесь группе Заксенхаузена было приказано высадиться. В отличие от узников Бухенвальда, никто из них ничего не знал об этой местности, и они понятия не имели, чего ожидать. Также, в отличие от бухенвальдерцев, их не увезли. После того, как они сошли с поезда, который вез их из Ораниенбурга, их отвели на небольшую узкоколейную местную железную дорогу.

Пересекая речной мост, поезд повез их на восток от города, медленно пыхтя по крутой, окаймленной лесом долине. Дорога извивалась, шла в гору, окруженная холмами, лесами и живописными баварскими фермерскими угодьями. Наконец Мор сообщил, что они почти достигли пункта назначения, хотя он все еще не мог его раскрыть. Подъем становился круче, холмы – все выше, а фермерские угодья сменялись лесом.

Примерно через 20 километров ландшафт принял форму чаши, более полутора километров в диаметре, окруженную высокими холмами. Близился вечер. Железная дорога проходила мимо нескольких фабрик, где работали изможденные мужчины и женщины в полосатой форме, и заключенные предположили, что приближаются к концентрационному лагерю¹⁶⁸. В центре чаши расположилась крошечная деревня, над которой на одиноком холме возвышались руины средневекового замка. Деревня называлась Флоссенбюрг, а сразу за ней, выстроенный огромной сеткой поперек склона, увенчанного каменоломней, располагался концлагерь. Это было то самое место, одно название которого испугало доктора Зигмунда Рашера, место, куда неугодных заключенных отправляли на казнь. Важные заключенные ничего не знали о Флоссенбюрге, но при виде его сразу помрачнели. А Питер Черчилль испытал еще более дурное предчувствие, чем когда подъезжал к Заксенхаузену¹⁶⁹.

Концентрационный лагерь Флоссенбюрг был построен в 1938 году, изначально для размещения «асоциальных» заключенных: «тунеядцев», изгоев общества, пьяниц, наркоманов и так далее. С тех пор увеличился как он сам, так и количество его целей. Заключенные под присмотром более 4000 охранников СС трудились в карьере и на авиазаводе Messerschmitt¹⁷⁰. Их регулярно избивали, морили голодом, пытали и убивали. Флоссенбюрг не был лагерем смерти – там не было газовых камер, – но число погибших в нем было огромным. Недавно прибывшие заключенные совсем пали бы духом, если бы знали то, что знал доктор Рашер: с 1941 года здесь постоянно проводились внесудебные казни. Большинство жертв были поляками и советскими военнопленными. Однако только на прошлой неделе были повешены 13 военнопленных союзников, все они были агентами УСО¹⁷¹.

Заключенных разделили на группы. Греков и советов отправили куда-то за периметр лагеря, британцев – известных беглецов и, следовательно, представлявших угрозу безопасности – завели внутрь.

Вход в Флоссенбюрг был довольно простым. Не было большой сторожки, только высокие железные ворота между каменными столбами, установленными внутри высокого забора под напряжением. На левом столбе был выгравирован распространенный нацистский лозунг «Arbeit macht frei»¹⁷². Как только они вошли и ворота с лязгом захлопнулись, охранники СС начали (как выразился Питер Черчилль) «скандировать свой гимн ненависти»¹⁷³. Приняв на себя управление людьми капрала Джорджа, охранники Флоссенбюрга поносили вновь прибывших, пока гнали их словно скот по улице к лазарету.

Тем временем инспектор Мор, попрощавшись, отправился в блок администрации лагеря. Его миссия должна была завершиться только тогда, когда он официально передал бы заключенных местным властям. Он нашел коменданта, оберштурмбаннфюрера СС Макса Кёгеля, в его кабинете¹⁷⁴.

Кёгель был брутальным, лысеющим мужчиной с головой, напоминавшей пулю с тупым наконечником, толстой шеей и ртом, больше похожим на длинный шрам. Убежденный антисемит, Кёгель начал свою карьеру как охранник в Дахау в 1933 году и поднялся до должности коменданта концлагеря Равенсбрюк¹⁷⁵ и печально известного лагеря смерти Майданек¹⁷⁶ («другой Аушвиц») до своего перевода во Флоссенбюрг¹⁷⁷. Он поприветствовал Мора и просмотрел документы. «Когда можно будет их расстрелять?» – бросил он небрежно¹⁷⁸.

«Их не казнят, герр комендант, – сказал Мор. – Они останутся под вашей опекой до дальнейших распоряжений».

Кёгель не поверил. «Что? Но лагерь переполнен – умирает недостаточно, мы не справимся с потоком. Я не могу ждать!»

Мор объяснил, что его приказы исходили напрямую из Берлина, подразумевая, что источником был сам фюрер. Заключенные имели огромное значение и нужны были в целях торга с союзниками. Им следовало не только сохранить жизнь, но и обеспечить наилучшее обращение, насколько это возможно в концентрационном лагере. Если кто-то из них будет казнен или хотя бы пострадает, это плохо скажется на мирных переговорах – и на жизни Кёгеля.

Даже услышав прямую угрозу, Кёгель с трудом понимал, что должен сохранить заключенным жизнь. Только на следующий день, когда Мор отвел его к региональному командиру СС в Нюрнберге, Кегель, наконец, понял приказ. Сразу после первой беседы с Мором комендант помчался в лазарет, чтобы самому взглянуть на этих «чрезвычайно важных» заключенных.

Их согнали в пустую палату, и пока они бродили по комнате, подводя итоги, ворвался Кёгель, настолько разъяренный, что сбил с ног стоявшего у него на пути санитара. Он взглянул на заключенных с откровенной ненавистью.

«Вы останетесь в этой комнате, – сказал он. – Не будете мне подчиняться, вас накажут. Даже не думайте сбежать. Ничего не выйдет. Лагерь со всех сторон окружен минными полями. Если вас поймают, то расстреляют»¹⁷⁹.

Вингз Дэй, который хорошо говорил по-немецки, спросил его: «Как называется это место?» Но Мор промолчал.

Комендант Кёгель, казалось, собирался резко ответить на эту дерзость, но сдержался и нахмурился. «Вы скоро узнаете это».

С этими словами он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

По сравнению с государственной тюрьмой Регенсбурга, в которой в тот момент обустраивались их товарищи по несчастью из Бухенвальда, место, куда прибыла группа Заксенхаузена, было крайне мрачным.

* * *

Комендант был прав: вскоре командир авиакрыла Дэй и его люди узнали название этого места. Хотя раньше они ничего о нем не слышали, этому месту еще предстояло оставить в их судьбе глубокий след.

В Флоссенбюрге зачастую приходилось трудно. Во время своего пребывания в Заксенхаузене Дэй и другие были изолированы от большей части обыкновенной жестокости лагерной жизни. Больница, в которой они проживали, располагалась на склоне, а лагерь раскинулся под ней. Они наблюдали, как истощенных заключенных толкали и избивали по пути на ежедневную работу в карьере и обратно. Заключенные, каждый день по 12 часов дробившие гранит, голодные и истощенные, часто умирали или же лишали себя жизни. Больница также находилась между тюремным блоком и крематорием, и подобное передвижение заключенные наблюдали каждый день¹⁸⁰.

Всего через несколько дней Джимми Джеймс понял, что более жуткого зрелища не видел нигде. Заключенные часто встречали узников в больничной уборной: «серо-желтая кожа, натянутая на бритые головы, впалые щеки и стеклянные измученные глаза в пустых глазницах, язвы, покрывающие конечности, тонкие, словно спички»¹⁸¹.

Но своей репутацией Флоссенбюрг был обязан не этому. Все знали, что, если гестапо оказалось недовольно оправдательным вердиктом, вынесенным печально известной Народной судебной палатой Берлина, оно без лишнего шума отправляло оправданного обвиняемого во Флоссенбюрг на казнь¹⁸². То же самое иногда делали с заключенными союзников, например с 13 агентами УСО, убитыми в конце марта. Ритуал и метод казни во Флоссенбюрге были поистине садистскими. Осужденных заключали в тюремный корпус – длинное, низкое здание с двором – часто в ужасные условия, иногда оставляли без еды и в полной темноте. Когда дело наконец доходило до самой казни, процесс этот был долгим и мучительным; часто применялась специальная тонкая веревка, называемая «фортепианной струной». В последние месяцы войны во Флоссенбюрге было проведено так много казней, что крематорий не справлялся, и СС начали складывать трупы в огромные кучи, обливать бензином и поджигать.

В такой обстановке, когда между ними и скверным нравом коменданта Макса Кёгеля стояли только приказы Мора, заключенные оказались в крайне опасном положении.

6
Обреченные

Четверг, 5 апреля: Берлин

На второй день после эвакуации заключенных, когда одна группа проснулась в концентрационном лагере Флоссенбюрг, а другая – в тюрьме Регенсбург, в сотнях километров от немецкой столицы, происходили события, которые сильно изменили их жизнь, а некоторых и вовсе ее лишили.

Расследование заговора в июле 1944 года приближалось к важной вехе. После покушения на жизнь Гитлера в его ставке в Восточной Пруссии, скоординированного с попыткой переворота в Берлине, гестапо и СД продолжали вести розыск, в ходе которого были арестованы тысячи человек. Многих пытали в застенках гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, других казнили, а третьи с опаской ожидали своей участи. Их семьи были среди заключенных-родственников, которых в настоящее время перевозили через Южную Германию.

Расследованием руководил обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, возглавлявший Главное управление имперской безопасности. В этот апрельский день он спустился в бункер, находившийся под садом канцелярии, чтобы присутствовать на очередном дневном совещании фюрера. Когда совещание закончилось, Кальтенбруннер воспользовался возможностью и вручил Гитлеру пачку бумаг, которые принес с собой. Австриец с продолговатым лицом ликовал, пока Гитлер, держа их близко к своим слабеющим глазам, читал изобличающие документы¹⁸³.

Это были копии специально отобранных страниц из дневников адмирала Вильгельма Канариса, бывшего главы немецкой военной разведки абвер. Они доказывали, что Канарис тесно связан с главными участниками заговора, которые планировали подорвать Гитлера. Кальтенбруннер услужливо указал фюреру на выделенные отрывки. Когда Гитлер прочитал их, он пришел в ярость, чего Кальтенбруннер и ждал. С этого момента дни Канариса были сочтены. Вскоре был отдан приказ ликвидировать адмирала и круг его соратников из абвера¹⁸⁴.

Помимо двух ведущих членов группы – Канариса и его заместителя Ханса Остера – в списке значились имена военного судьи Карла Зака и адвоката Теодора Штрюнка. Оба принимали активное участие в сопротивлении. Также в списке был армейский офицер капитан Людвиг Гере, который еще два дня назад пребывал в подвале Бухенвальда. Он был одним из трех мужчин, покинувших «Зеленую Минну» по дороге из Вайдена. Еще одним из круга Канариса – и, возможно, самым известным его представителем – был теолог Дитрих Бонхёффер. Он также был в «Зеленой Минне» и теперь находился в тюрьме Регенсбурга вместе с другими заключенными¹⁸⁵.

Второй список имен был составлен в тот же день, с несколько более двусмысленной инструкцией, как следует поступить с упоминаемыми в нем людьми. Как и приказ о ликвидации, составленный Гитлером, этот второй список направлял один из самых жутких служащих Кальтенбруннера, Генрих Мюллер, начальник гестапо и важнейший деятель в подавлении всех видов сопротивления нацистскому режиму. Приказ Мюллера был адресован Эдуарду Вайтеру, коменданту концлагеря Дахау. В нем говорилось, что по приказу Генриха Гиммлера и «после получения решения высшей инстанции» (то есть Гитлера) особо ценные заключенные, указанные в списке, должны быть собраны и немедленно доставлены в Дахау.

В этот список вошли генералы Франц Гальдер¹⁸⁶, Георг Томас и Александр фон Фалькенхаузен; полковник Богислав фон Бонин; банкир Ялмар Шахт¹⁸⁷; советский офицер Василий Кокорин; вражеский агент Сигизмунд Пейн-Бест и бывший австрийский канцлер Курт фон Шушниг¹⁸⁸. Приказ был сформулирован максимально вежливо: «Поскольку я знаю, что Вы располагаете лишь очень ограниченным пространством в тюремном корпусе, я прошу Вас после допроса поместить этих заключенных вместе»¹⁸⁹.

В приказе содержался дополнительный пункт, касающийся заключенного, который в настоящее время содержался в Дахау. Под кодовым именем «Эллер» скрывался не кто иной, как Георг Эльзер, человек, ответственный за покушение на Гитлера в мюнхенском «Бюргербройкеллере» в 1939 году (тот самый инцидент, в причастности к которому нацисты ошибочно подозревали Пейн-Беста). Эльзера много лет держали в плену, намереваясь устроить показательный судебный процесс после победы в войне. Поскольку теперь это было невозможно, было принято решение – «на самом высоком уровне» – довести его пытку до конца. В случае следующего налета союзников на Мюнхен или окрестности Дахау «нужно будет сделать вид, что “Эллер” получил смертельные ранения». Таким образом, коменданту Вайтеру было поручено, «когда возникнет такая возможность, ликвидировать “Эллера” как можно более скрытно. Пожалуйста, примите меры, чтобы об этом узнали лишь очень немногие, и тем необходимо будет дать особое обещание молчать. <…> После ознакомления с письмом и выполнения приказов, пожалуйста, уничтожьте его»¹⁹⁰.

Два приказа – приказ о ликвидации Канариса и его сообщников и приказ Мюллера об отправке некоторых важных заключенных в Дахау и казни Эльзера – были разосланы в тот же день. Оба были доставлены лично, а не переданы по почте или радио, чтобы их не смог перехватить противник.

Человек, которому было поручено казнить группу Канариса, выехал из Берлина на следующий день. Прокурор полицейского суда СС в Мюнхене, штандартенфюрер СС Вальтер Хуппенкотен был холодным и безразличным социопатом, который поднялся по карьерной лестнице в РСХА, благодаря покровительству покойного Рейнхарда Гейдриха и начальника СД-Аусланд Вальтера Шелленберга. Как и оба его наставника, Хуппенкотен обладал ненасытными амбициями: его описывали как «типичного бесчувственного служащего, который беспрекословно выполнял любую задачу, поставленную ему диктаторским режимом фюрера»¹⁹¹. После июльского заговора Хуппенкотен с неодолимым стремлением приступил к допросам и судебным преследованиям предателей, связанных с заговором, не в последнюю очередь тех, кто входил в круг Канариса в абвере.

Через несколько часов после встречи Кальтенбруннера с Гитлером в берлинском бункере Хуппенкотен получил приказ. На следующий день в пятницу, 6 апреля он выехал из Берлина, направившись сначала в Заксенхаузен, где его ждала первая, ничего не подозревающая жертва.

Ганс фон Донаньи, сын венгерского композитора, учился в той же школе, что и его друг, пастор Дитрих Бонхёффер. Он был сторонником нацистов, завязал мимолетное знакомство с Геббельсом, Гиммлером и даже самим Гитлером. Однако Ночь длинных ножей¹⁹² в 1934 году так потрясла его, что Донаньи стал противником режима. Завербованный в абвер, он получил задание завершить подробный отчет о преступлениях против человечности, которые совершались во время правления Гитлера. Именно он завербовал своего старого друга, а позднее и шурина Дитриха Бонхёффера в антинацистское Сопротивление. Его раскрыли, когда под видом шпионской работы для абвера он тайно вывез евреев из Германии в Швейцарию. К несчастью для него, гестапо узнало об этом и схватило его.

В подвалах Принц-Альбрехт-штрассе Донаньи подвергся ужасным пыткам. Хуппенкотен и его подручные причинили ему настолько невыразимые мучения, что, надеясь получить хотя бы временное облегчение, он проглотил несколько бацилл дифтерии, которые ему прислала жена. Болезнь поразила его сердце и частично парализовала, лишив его способности стоять и контролировать кишечник. Донаньи перевели в Заксенхаузен для лечения. Однако надеяться на то, что этот акт гуманности спасет его от мучителя, не стоило.

Когда 6 апреля Хуппенкотен прибыл в Заксенхаузен, импровизированный суд уже был подготовлен. Хуппенкотен исполнил привычную ему роль прокурора. Судебное разбирательство длилось недолго. После того, как должностные лица заняли свои места, охранники СС привели обвиняемого, который был настолько болен, что его пришлось нести на носилках, а сам он в полубессознательном состоянии, вероятно, едва понимал, что происходит. Когда весь этот фарс закончился, Донаньи был признан виновным и приговорен к повешению¹⁹³.

Хуппенкотен не стал дожидаться казни. Покинув Заксенхаузен той же ночью, он направился обратно в Берлин. Незадолго до полуночи он отчитался Генриху Мюллеру и получил приказ подготовиться к поездке в концентрационный лагерь Флоссенбюрг на следующий день. Его должен был сопровождать оберштурмфюрер СС Вильгельм Гогалла с секретным приказом от Мюллера.

Из десяти заключенных, которых, согласно приказу, должны были перевезти в Дахау, один – полковник Богислав фон Бонин – находился в Берлине, в штаб-квартире гестапо. Привлекательный 37-летний Бонин имел несколько наград за храбрость, в том числе весьма ценный Золотой Немецкий крест. Он находился под стражей за неподчинение прямому приказу Гитлера. Будучи главой оперативного отдела Верховного командования немецкой армии, Бонин в январе дал немецким войскам разрешение отступить из Варшавы перед лицом неодолимого советского сопротивления. На следующий день советские войска заняли Варшаву. Бросив вызов директиве Гитлера «сражаться до последнего», Бонин спас десятки тысяч жизней, рискуя своей. Его арест был произведен гестапо по приказу Гитлера. Бонин был признан почетным заключенным и сохранил право на достойное обращение к себе, положенное ему по званию. Он продолжал носить форму вермахта и даже личное оружие, скрывая его под одеждой.

Теперь Бонина должны были отправить на юг, во Флоссенбюрг, чтобы переправить вместе с другими перечисленными заключенными. Было решено, что еще четверо заключенных, содержащихся в берлинском штабе гестапо, также отправятся с ним.

Их охраннику и обладателю ордена Мюллера Вильгельму Гогалле была предоставлена «Зеленая Минна» – к счастью для него и его заключенных, обычная модель с бензиновым двигателем. Гогалла с нетерпением ждал поездки, благодаря которой мог бы оставить позади разбомбленный, опустевший Берлин. Он также с нетерпением ждал воссоединения с одним из своих любимых заключенных: Сигизмундом Пейн-Бестом, чье имя было в списке Мюллера.

Гогалла впервые столкнулся с британским агентом во время допроса в Берлине в 1939 году и затем снова – незадолго до своего перевода в Бухенвальд. Гогалла служил в печально известных эскадронах смерти Einsatzgruppen¹⁹⁴, которые проложили кровавый путь через Польшу в конце 1939 года, но Пейн-Бест, казалось питавший слабость к некоторым из самых ужасных нацистских военных преступников, всегда считал его дружелюбным, полезным тюремщиком и называл своим «крепким другом-надзирателем»¹⁹⁵. Оставалось увидеть, сохранится ли это хорошее отношение после их новой встречи.