Kitobni o'qish: «Убийство на завтрак»

Серия «Золотой век английского детектива»

Dorothy L. Sayers

THE COMPLETE STORIES

Перевод с английского А. Анваера и И. Дорониной

Серийное оформление и компьютерный дизайн В. Половцева

Печатается с разрешения David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC

© The John Anthony Fleming Will Trust, 2002

© Перевод. А. Анваер, 2025

© Перевод. И. Доронина, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Истории лорда Питера Уимзи

Отражение в зеркале

Маленький человек с задорным чубом был так поглощен книгой, что Уимзи не решился востребовать свою собственность – пододвинув другое кресло и поставив стакан рядом на стол, он постарался занять себя данлоповским путеводителем для автомобилистов, который, как обычно, был любезно выложен на одном из столов в комнате отдыха.

Человечек продолжал читать, упершись локтями в ручки кресла и взволнованно склонив голову над текстом. Он тяжело дышал и, когда надо было перевернуть страницу, клал толстый том на колени и переворачивал ее обеими руками. «Завзятым читателем его не назовешь», – подумал Уимзи.

Дойдя до конца рассказа, мужчина вернулся к какому-то фрагменту и очень внимательно перечитал его. Потом положил все еще раскрытую книгу на стол и в этот миг встретился взглядом с Уимзи.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он на кокни¹ довольно высоким голосом, – это ваша книга?

– Не беспокойтесь, – великодушно ответил Уимзи. – Я знаю ее наизусть и прихватил с собой только потому, что ее полезно иметь под рукой, когда застреваешь на ночь в таком месте, как это. В ней всегда можно найти что-нибудь занятное.

– А этот малый, Уэллс, – продолжил его рыжий собеседник, – он, видать, писатель с головой, да? Это ж надо, как он делает все таким настоящим, хотя и есть у него такое, во что ну никак нельзя поверить. Возьмите хоть вот этот рассказ; думаете ли вы, сэр, что такое может и впрямь случиться с человеком – ну, с вами, к примеру… или со мной?

Уимзи вытянул шею, чтобы взглянуть на страницу.

– «История Платтнера», – сказал он. – Это рассказ о школьном учителе, которого взрывом перенесло в четвертое измерение, а когда он вернулся, у него правая и левая стороны поменялись местами. Что ж, нет, я не думаю, что такое может действительно случиться в реальной жизни, хотя, конечно, очень заманчиво поиграть с идеей четвертого измерения.

– Э-э, – произнес мужчина, запнувшись и смущенно взглянув на Уимзи. – Я не очень понял про четвертое измерение. Я и не знал, что есть такое место, но у этого парня все получается так ясно, как будто для ученых тут и сомневаться не в чем. А что касаемо этой правой-левой перемены, так я точно знаю, что это факт. Вы не поверите, но я на своей шкуре испытал.

Уимзи достал портсигар. Маленький человек инстинктивно потянулся к нему левой рукой, потом как будто спохватился и переменил на правую.

– Вот видите. Когда я не слежу за собой, я левша. Как и этот Платтнер. Я пытался переучиться, но без успеха. Да мне было бы и ни к чему, это ж ерунда, на свете полно левшей, и они об этом даже не думают. Да. Только вот я ужасно боюсь: вдруг я не буду знать, что и как делать в этом четвертом измерении или как там его. – Он глубоко вздохнул. – Меня это страшно пугает: кто я есть? Прямо до смерти пугает.

– Почему бы вам не рассказать мне свою историю? – предложил Уимзи.

– Не люблю я рассказывать об этом, потому что люди могут подумать, будто у меня не все дома. Но это жутко действует на нервы. Каждое утро, проснувшись, я думаю: «Чем я там занимался ночью? Какое сегодня число – правильное ли оно вообще?» Успокаиваюсь только тогда, когда увижу утреннюю газету, хотя не всегда этого хватает…

Ладно, я расскажу вам, если вы не примете это за докуку или вольность. Все это началось… – Он запнулся и нервно обвел глазами комнату. – Вроде никого. Если можно, сэр, не положите ли вы руку вот сюда на минуту?

Он расстегнул довольно потрепанный жилет и сам прижал ладонь к тому месту, где, согласно анатомической науке, расположено сердце.

– Охотно, – ответил Уимзи.

– Чувствуете что-нибудь?

– Я не совсем понимаю. Что я должен чувствовать? Выпуклость или еще что-то? Если вы имеете в виду пульс, то удобней прощупывать его на запястье.

– О, тут он тоже отлично ощущается, – сказал мужчина. – Пощупайте теперь с другой стороны груди, сэр.

Уимзи послушно перенес руку на правую сторону.

– Кажется, здесь я чувствую легкое биение, – сказал он после паузы.

– Вот! Вы же не ожидали, что почувствуете его с этой, а не с другой стороны, правда? В этом-то и дело. У меня сердце находится справа, я хотел, чтобы вы сами в этом убедились.

– Это результат какого-то заболевания? – сочувственно поинтересовался Уимзи.

– Ну, можно и так сказать. Но это еще не все. Печень моя тоже перекочевала не на ту сторону, как и все остальные органы. Я ходил к врачу, и он сказал, что во мне все наоборот. Аппендикс у меня, например, слева – был, пока его не вырезали. Будь мы в другом месте, я бы показал вам шрам. Хирург страшно удивился, когда ему про меня поведали, сказал потом, что ему будет очень неудобно оперировать, придется, мол, превратиться, так сказать, в левшу.

– Да, необычный случай, – согласился Уимзи, – но уверен, что иногда такое случается.

– Только не так, как это случилось со мной. Со мной это произошло во время воздушного налета.

– Воздушного налета? – ошеломленно переспросил Уимзи.

– Да. И если бы это было все, что со мной произошло, я бы смирился и был спокоен. Мне тогда стукнуло восемнадцать, и я только-только был призван. До того я работал в отделе упаковки фирмы Крайтонов – вы наверняка слышали про нее: «Крайтоны – за рекламу, достойную восхищения», – у них офис в Холборне. А моя мать жила в Брикстоне, и я приехал к ней на побывку из учебного лагеря. Повидавшись с несколькими старыми друзьями, я решил закончить вечер походом в кинотеатр «Стойло». Я отправился туда после ужина и, чтоб успеть на последний сеанс, срéзал дорогу, пройдя от Лестер-сквер через рынок Ковент-Гарден. И вдруг – бабах! Бомба, как мне показалось, упала мне прямо под ноги, и все погрузилось в черноту.

– Наверное, это был тот самый налет, который смел с лица земли Олдхэм?

– Да, это было двадцать восьмое января тысяча девятьсот восемнадцатого года. Так вот, как уже сказал, я полностью отключился. Первое, что помню после этого: я иду где-то среди бела дня, вокруг меня – зеленая трава, деревья и какой-то водоем сбоку. Я понятия не имею, как попал туда и что это за место, как будто на Луне оказался.

– Боже мой! – сказал Уимзи. – И вы думаете, что это было четвертое измерение?

– Нет, это был Гайд-парк, я сообразил это, когда у меня чуть-чуть мозги прочистились. Я шел вдоль Серпантина², на берегу стояла скамейка, на которой сидели несколько женщин, неподалеку играли дети.

– Взрыв нанес вам какие-нибудь травмы?

– Ничего такого, что бы я увидел или почувствовал, если не считать больших синяков на бедре и на плече – как будто меня к чему-то прижало. Я был слегка ошарашен. Воздушный налет выпал у меня из памяти, и я понятия не имел, как там очутился и почему я не на работе в «Крайтоне». Посмотрел на часы, но они стояли. Мне хотелось есть, я нащупал в кармане какие-то деньги, их было гораздо меньше, чем я думал. Но мне необходимо было что-нибудь пожевать, поэтому я вышел из Гайд-парка через Мраморную арку³ и пошел в «Лайонз»⁴. Там я заказал два яйца-пашот на тостах и чайник чаю и в ожидании еды взял газету, которую кто-то оставил на стуле. Это меня доконало. Последнее, что я помнил, – это как я шел в кино двадцать восьмого января, но на газете стояла дата тридцатое января! Из моей жизни выпали целый день и две ночи!

– Это был шок для вас, – предположил Уимзи.

– Шок? Да, наверное. Я был до смерти напуган. Девушка, которая принесла мой заказ, наверняка подумала, что я чокнутый, потому что я спросил у нее, какой сегодня день недели, и она ответила: «Пятница». Значит, никакой ошибки не было.

Не буду долго задерживаться на этом, потому что это далеко еще не конец. Я кое-как впихнул в себя еду и отправился к врачу. Он спросил меня, что последнее я помню перед провалом памяти. Я сказал про кино, а он спросил, был ли я на улице во время налета. И тут я вспомнил про бомбу, но больше – ничего. Он сказал, что это нервный срыв, в результате которого я частично утратил память, что такое часто случается и я не должен тревожиться. А потом он захотел меня осмотреть, чтобы проверить, нет ли у меня травм, стал прослушивать через стетоскоп и вдруг говорит: «Вот так-так, мой дорогой, сердце-то у вас справа!» А я ему: «Неужели? Первый раз об этом слышу».

Ну, осмотрел он меня очень дотошно, сказал то, что я уже вам говорил: что у меня внутри все наоборот, – и стал расспрашивать про мою семью. Я сказал ему, что я – единственный ребенок, что мой отец умер – попал под грузовик, когда мне было всего десять лет, – что я живу с матерью в Брикстоне и все такое. Он признался, что я необычный случай, но заверил, что волноваться не о чем. Несмотря на то что все органы во мне расположены не с той стороны, здоровье у меня крепкое. Он велел мне идти домой и день-другой просто отдохнуть.

Я так и сделал, почувствовал себя вполне хорошо и думал, что все наконец закончилось, хотя свой отпуск я просрочил, и пришлось по возвращении объясняться с командиром полка учебной подготовки. Несколько месяцев спустя учеба закончилась, и перед тем как нас должны были отправить на фронт, я поехал попрощаться с матерью. И вот сижу я, пью кофе в Зеркальном зале отеля «Корнер-Хаус» на Стрэнде, вы наверняка знаете его, он расположен внизу.

Уимзи кивнул.

– Вокруг огромные зеркала, и в ближайшем я замечаю молодую даму, которая улыбается мне так, будто мы знакомы. Ну, я ничего не понимаю, так как никогда раньше ее не видел, поэтому не обращаю внимания, решив, что она обозналась. И хоть я был еще очень молод, уже понимал, какого сорта эта женщина, а мать воспитала меня в строгости. Отвернувшись, я снова принялся за свой кофе, но вдруг где-то совсем рядом услышал голос:

«Привет, Рыжий. Не хочешь поздороваться?»

Я поднял голову. Это была та самая дама. Довольно хорошенькая, если бы не была так размалевана.

«Боюсь, – сказал я холодно, – вы ошиблись, мисс».

«Ах, Рыжий, ах, мистер Дакуорти, и это после ночи прошлой среды!» – у нее была насмешливая манера разговаривать.

Я не удивился, что она называет меня Рыжим – как еще девушкам называть парня с такими волосами, как у меня? – но, когда она с легкостью назвала мою фамилию, тут уж я разволновался не на шутку.

«Вы, кажется, думаете, что мы знакомы, мисс?» – сказал я.

«А вы так не думаете?» – ответила она.

Эх, не надо было мне дальше углубляться. Судя по тому, что она сказала, мы познакомились как-то вечером, и она пригласила меня к себе домой. А что напугало меня больше всего, так это то, что, по ее словам, случилось это в ночь большого воздушного налета.

«Это точно были вы, – сказала она, несколько озадаченно вглядываясь в меня. – Ну разумеется, вы. Как только я увидела вас в этом зеркале, моментально узнала».

Конечно, я не мог сказать, что этого не было. Я знал о том, где был и что делал, не больше новорожденного младенца. Но это меня страшно расстроило, потому что в то время я был невинным юношей, еще не встречавшимся с девушками, и считал, что если я совершил что-то подобное, то должен об этом знать. К тому же, сэр, мне казалось, что я не получил сполна за свои деньги.

Под каким-то предлогом я отделался от дамы, не переставая думать о том, что еще я мог наворотить. Она утверждала, будто я ушел от нее утром двадцать девятого, после чего она обо мне больше ничего не знала, поэтому мне оставалось только гадать, не натворил ли я еще каких-нибудь глупостей.

– Очень может быть, – сказал Уимзи и нажал на кнопку звонка. Когда явился официант, он заказал напитки на двоих и приготовился выслушать окончание рассказа о приключениях мистера Дакуорти.

– Впрочем, я не придал этому особого значения, – продолжил его собеседник. – Мы уехали на фронт, за границу, и там я первый раз в жизни увидел труп, увернулся от первого в жизни осколка снаряда, вырыл свою долю окопов, так что у меня и времени-то не было на так называемую интроспекцию.

Следующая странная вещь случилась со мной в Ипре, где я служил в боевом дивизионе связи. Там, под Кодри, я получил ранение, когда мы наступали после битвы при Камбре⁵. Подорвавшись на мине, я пролежал без сознания, наполовину погребенный, наверное, около суток. Придя в себя, я, с отвратительной дыркой в плече, побрел незнамо куда и не представляя, по какую сторону фронта нахожусь. Кто-то перевязал мне рану, но этого я не помнил. Бродил я долго, не зная где, пока случайно не наткнулся на санбат. Там мне обработали рану и отправили в главный госпиталь. У меня был сильный жар, и следующее, что я помню, – это как я уже лежу на больничной койке, а рядом стоит медсестра. На соседней койке кто-то спал. Я заговорил с тем раненым, который лежал за ним, он мне рассказал, где я нахожусь, и тут вдруг тот, с соседней койки, проснулся и говорит: «Господи, да это же та самая паршивая рыжая свинья! Что ты сделал с моими вещами?»

Меня все равно что обухом по голове огрели. Клянусь, я никогда в глаза не видел этого человека. Но он продолжал нападать на меня и поднял такой шум, что прибежала медсестра посмотреть, что происходит. Все раненые сидели в своих кроватях и прислушивались – еще бы! Такое развлечение.

В результате вот что я понял со слов этого малого: якобы он сидел в одной воронке с парнем, за которого меня принимал. Они с этим парнем немного поговорили, а потом, когда он совсем ослабел и стал беспомощным, тот тип забрал у него деньги, часы, револьвер, бог знает что еще и смылся с награбленным. Мерзкая, грязная история, и я не мог винить своего соседа за то, что он устроил такой скандал, если, конечно, он говорил правду. Я отвечал и стоял на том, что то был не я, а какой-то другой человек, которого звали так же. Но он настаивал, что узнал меня, что мы с ним провели в воронке целый день и он запомнил каждую черточку на моем лице, поэтому ошибиться не мог. Тем не менее этот скандалист сказал, что служил в такой-то дивизии, а я, предъявив документы, доказал, что служу совсем в другой. В конце концов парень извинился и признал, что, вероятно, ошибся. Так или иначе, через несколько дней он умер, и все сошлись на том, что он был немного не в себе. Но дело в том, что наши дивизии воевали бок о бок в том бою и, вполне возможно, смешивались. Впоследствии я даже пробовал искать своего двойника в их дивизии, но меня отослали домой на поправку. Однако прежде чем я окончательно восстановился, было подписано перемирие, и я выкинул все из головы.

После войны я вернулся на старую работу, все начинало утрясаться. Когда мне исполнился двадцать один год, я обручился с хорошей скромной девушкой и считал, что все у меня прекрасно. А потом в один день все пошло прахом. К тому времени матушка моя умерла, и я жил один в съемной комнате. Как-то раз я получил письмо от моей суженой, она писала, что видела меня в воскресенье в Саут-Энде, что с нее довольно и между нами все кончено.

По несчастливому совпадению, из-за внезапно свалившегося на меня гриппа я не смог повидаться с ней в те выходные. Очень горько, скажу я вам, валяться больным в чужом доме и не иметь никого, кто мог бы за тобой приглядеть. Можно помереть в одиночестве, никто и не узнает. Пустая комната в съемной квартире, никакого ухода и ни души рядом, а было мне очень худо. Но невеста моя заявила: раз, мол, она своими глазами видела меня с другой, она не желает слышать никаких оправданий. Разумеется, я поинтересовался, что она делала без меня в Саут-Энде, и это было последней каплей. Она вернула мне кольцо, и, как говорится, тема была исчерпана.

Но меня тревожила одна мысль: откуда мне в моем полубредовом состоянии знать, не был ли я на самом деле в Саут-Энде? Я считал, что лежу больной в своей комнате, но видел все как в тумане. А зная, что я вытворял прежде… Четких воспоминаний у меня не было ни о том ни о другом – только лихорадочные сны. Мне смутно припоминалось, будто я часами где-то бродил. Я думал, что это горячка, но ведь я мог ходить во сне, такое же бывает. У меня не было реальных доказательств ни того ни другого. Мне было очень тяжело вот так вмиг потерять невесту, но я бы справился с этим, если бы не боялся сам себя и того, что у меня голова не в порядке.

Можете считать это глупостью, мол, просто меня иногда путали с моими однофамильцами, которые случайно оказывались еще и похожими на меня. Но сейчас я кое-что вам расскажу.

Приблизительно в то же время мне начали сниться ужасные сны. Один и тот же образ преследовал меня в них: тот самый, который пугал меня в детстве. Моя мама, хоть и была женщиной строгой, любила время от времени ходить в кино. Разумеется, в те времена фильмы не были такими, как теперь, сейчас те старые картины наверняка показались бы нам весьма топорными, но тогда они производили на нас большое впечатление. Когда мне было лет семь-восемь, мама взяла меня с собой на фильм, название которого я помню даже сейчас – «Студент из Праги». Сюжет я забыл, но это была костюмированная драма о студенте университета, который продал душу дьяволу, и однажды его отражение само собой вышло из зеркала и стало совершать ужасные преступления, чтобы все думали, что их совершает студент. Кажется, суть была в этом, хотя подробности я забыл – столько лет прошло. Но чего я никогда не забуду, так это ужаса, который я испытал, когда фигура вышла из зеркала. Это было так страшно, что я начал кричать и биться в истерике, в конце концов маме пришлось вывести меня из зала. Этот кошмар годами преследовал меня во сне. Мне снилось, что я смотрюсь в зеркало, такое же, как было в том фильме, потом подхожу ближе к нему, вытянув левую руку, и вижу, как я сам иду себе навстречу, вытянув правую руку. И как раз в тот момент, когда мы должны встретиться, мое отражение – это был самый жуткий момент – поворачивается ко мне спиной и уходит обратно в глубину зеркала, ухмыляясь через плечо. Тут-то меня вдруг и осеняет: тот, в зеркале – настоящий, а я – только его отражение. Я бросаюсь за ним в зеркало, но все вокруг меня становится серым, затягивается туманом, и, взмокший от ужаса, я просыпаюсь.

– Чрезвычайно неприятно, – сказал Уимзи. – Эта легенда о доппельгангере⁶ – одна из старейших и наиболее распространенных, она меня всегда ужасала. Когда я был маленьким, у моей няни была любимая шутка, которая меня страшно пугала. Если во время прогулки кто-нибудь спрашивал ее, не встретили ли мы кого-то, она всегда отвечала: «О нет, никого лучше нас самих мы не встретили». Я, бывало, топал за ней, боясь каждого угла, из-за которого, как мне казалось, может выскочить и наброситься на нас такая же пара, как мы сами. Разумеется, я бы предпочел умереть, чем рассказать кому бы то ни было о своем страхе. Странные существа – эти дети.

Маленький человек задумчиво кивнул.

– Так вот, – продолжил он, – в то время, о котором я рассказываю, этот ночной кошмар вернулся ко мне. Поначалу он мучил меня лишь изредка, но интервалы начали сокращаться, и в конце концов сон стал приходить каждую ночь. Не успевал я закрыть глаза, как передо мной возникало высокое зеркало, а в нем – надвигавшееся на меня ухмыляющееся отражение с простертыми руками, как будто оно хотело схватить меня и втащить к себе. Иногда я в ужасе просыпался на этом месте, а иногда сон продолжался, и я часами бродил по странному миру: везде туман и полумрак, все стены изогнуты, как в картине про доктора Калигари⁷. Это называется лунатизмом. Сколько раз я просиживал ночи напролет, боясь заснуть. Запирал дверь своей спальни и прятал ключ, потому что не знал, чтó могу натворить во сне. Но потом я прочел в какой-то книге, что лунатики запоминают места, в которых что-то спрятали, когда еще бодрствовали. Так что это было бесполезно.

– Почему вы не разделили с кем-нибудь комнату?

– Разделил. – Он замялся. – У меня появилась женщина, очень славная. Кошмары прекратились. Три года я жил в блаженном покое. Я очень любил эту девушку. Просто обожал. А потом она умерла.

Он одним глотком допил свой виски и сморгнул слезу.

– Инфлюэнца. Потом пневмония. Это меня сломило. Она была такая красивая… Я снова остался один. Мне было плохо. И сны вернулись. Они стали еще хуже. Я подумывал о том, чтобы… Впрочем, теперь это неважно.

И вот однажды кошмар пришел ко мне средь бела дня.

В обеденный перерыв я шел по улице Холборн – я продолжал работать в «Крайтоне», стал уже начальником отдела упаковок и хорошо зарабатывал. Помню, день был отвратительно хмурым и сырым: моросил дождь. Я хотел постричься. Барбершоп находился в южной части улицы, надо было свернуть в узкий проход и дойти до конца, там имелась зеркальная дверь с поперечной надписью на ней золотыми буквами. Вы наверняка видели такие.

Я свернул в проход. В нем горел свет, поэтому все было довольно хорошо видно. Дойдя до зеркала, я увидел, как из него мне навстречу выходит мое отражение, и меня вмиг накрыло то самое чувство ужаса, которое я испытывал во сне. Я сказал себе, что все это чушь, и протянул руку, чтобы открыть дверь, – левую руку, потому что ручка находилась с той стороны и потому что я, как вы помните, был левшой, если не задумывался об этом.

Отражение, конечно же, протянуло правую руку – ну, в этом ничего удивительного нет, – я увидел себя в своей старой фетровой шляпе и плаще-барберри, но лицо!.. Боже милостивый! Оно ухмылялось, прямо как во сне, а потом вдруг, тоже как во сне, отражение повернулось ко мне спиной и пошло прочь от меня, оглядываясь через плечо.

Я оперся рукой о дверь, она открылась, я споткнулся о порожек и упал внутрь. Дальше ничего не помню. Очнулся я в собственной постели, надо мной склонялся врач. Он сказал, что я упал в обморок на улице. При мне было несколько писем с моим адресом, поэтому меня привезли домой.

Я все рассказал врачу, и он порекомендовал мне сменить работу и больше бывать на свежем воздухе, потому что я нахожусь в крайне нервозном состоянии.

В «Крайтоне» ко мне отнеслись исключительно доброжелательно: перевели на должность инспектора по уличной рекламе. Ну, знаете: ездить по другим городам, проверять состояние рекламных щитов, смотреть, не повреждены ли где-нибудь постеры, не размещена ли реклама в неподходящем месте, и обо всем докладывать. Мне даже выделили «морган» для служебных разъездов. Я и сейчас там работаю.

Кошмары стали сниться реже. Но еще случались. И вот всего несколько ночей назад приснился один из худших. Я преследовал дьявола – свое другое «я» – и догнал его. Мы отчаянно боролись в каком-то темном незнакомом месте. Я чувствовал его горло под своими сжимающимися пальцами… я убивал себя.

Это приснилось мне в Лондоне. В Лондоне мне всегда хуже. Потом я приехал сюда…

Теперь вы понимаете, почему меня так заинтересовала эта книга? Четвертое измерение… Я никогда ничего про него не слышал, а этот парень, Уэллс, похоже, знает о нем все. Вот вы человек образованный. Наверняка учились в колледже и все такое. Что вы об этом думаете?

– Знаете, я бы сказал, что, скорее всего, ваш врач был прав – нервы, – ответил Уимзи.

– Да, но это не объясняет того факта, что я совершаю поступки, о которых потом ничего не помню, правда? Вот вы говорите – легенда. А некоторые думают, что в Средние века люди об этом немало знали. Я не говорю, что верю в дьявола, но, может, тогда люди страдали так же, как я? Разумно предположить, что, если бы было по-другому, они бы так много об этом не говорили, правда? Но что бы мне действительно хотелось узнать, так это – существует ли способ избавиться от такой напасти? Поверьте, она – как камень на моей душе. Но, наверное, я этого никогда не узнаю.

– Я бы на вашем месте так не тревожился, – сказал Уимзи. – Я бы проводил много времени на свежем воздухе. Женился бы – тогда было бы кому контролировать ваше поведение. И тогда, возможно, кошмары снова ушли бы.

– Да. Да. Я думал об этом. Но… Вы читали на днях о человеке, который во сне задушил свою жену? А теперь представьте, что я… Что может быть ужасней? Эти кошмары…

Он тряхнул головой и задумчиво уставился на огонь. После недолгого молчания Уимзи встал и пошел в бар. Хозяйка, официант и девушка за барной стойкой, сдвинув головы, читали вечернюю газету, оживленно что-то обсуждая, но, заслышав шаги Уимзи, тотчас замолчали.

Десять минут спустя Уимзи вернулся в комнату отдыха. Маленький мужчина ушел, забрав дорожный плащ, который висел на спинке стула. Уимзи поднялся в свой номер. Там он медленно, задумчиво переоделся в пижаму и халат, достал из кармана плаща «Ивнинг ньюс» и стал очень внимательно изучать заметку на первой полосе. Наконец он, похоже, принял какое-то решение, потому что встал и осторожно открыл дверь. Коридор был пустым и темным.

Уимзи включил фонарик и тихо пошел, глядя под ноги. Напротив одной из дверей он остановился, разглядывая пару ботинок, ожидающих чистки. Затем осторожно попробовал открыть дверь. Она была заперта. Он осторожно постучал.

Из двери показалась голова.

– Можно мне войти на минутку? – шепотом спросил Уимзи.

Маленький мужчина отступил назад, Уимзи вошел.

– Что случилось? – удивился мистер Дакуорти.

– Я хочу с вами поговорить, – ответил Уимзи. – Вы ложитесь обратно в постель, потому что это займет кое-какое время.

Хозяин номера посмотрел на него с испугом, но сделал так, как ему сказали. Уимзи запахнул полы халата, покрепче вставил монокль и присел на край кровати. Несколько минут он молча смотрел на мистера Дакуорти, потом сказал:

– Послушайте, сегодня вы рассказали мне чрезвычайно странную историю, но почему-то я вам поверил. Вероятно, это свидетельствует только о том, какой я осел, но таким уж я уродился, так что поздно сокрушаться. Добродушная, доверчивая натура, так сказать. Вы видели сегодняшнюю вечернюю газету?

Он всунул «Ивнинг ньюс» в руку мистера Дакуорти и внимательней прежнего уставился на него через монокль.

На первой полосе была фотография, а под ней – заметка, набранная жирным шрифтом и для пущей важности заключенная в рамку:

Полицейские Скотленд-Ярда разыскивают человека, изображенного на этой фотографии, найденной в сумке мисс Джесси Хейнес, чей труп (задушена) был найден на территории Барнс-Коммон⁸ в прошлый четверг утром. На обратной стороне фотографии есть надпись: «Д. Х. от Р. Д., с любовью». Всех, узнавших мужчину на фотографии, просим немедленно связаться со Скотленд-Ярдом или любым полицейским отделением.

Мистер Дакуорти, прочитав заметку, так побледнел, что Уимзи подумал: сейчас у него будет обморок.

– Ну? – спросил он.

– О господи, сэр! Вот и свершилось. – Взвыв, он отбросил газету, плечи у него затряслись. – Я всегда подозревал, что рано или поздно что-то в этом роде может случиться. Но клянусь жизнью, что я об этом ничего не знаю.

– Но это вы, правильно?

– Фотография моя, да. Только я понятия не имею, как она к ним попала. Я не фотографировался уже сто лет, слово даю, разве что один раз вместе со всеми служащими нашего отдела в «Крайтоне». Но я же говорил вам, сэр, что у меня бывают моменты, когда я не помню, что делал. Это факт. Богом клянусь.

Уимзи исследовал портрет черточку за черточкой.

– У вас нос – простите, что упоминаю об этом, – чуточку изогнут вправо; на фотографии – так же. Левое верхнее веко слегка опущено. Это тоже правильно. На лбу слева ясно видна небольшая выпуклость, если только это не дефект печати.

– Нет! – Мистер Дакуорти отвел в сторону взъерошенный вихор. – Она некрасивая и очень бросается в глаза, поэтому я прикрываю ее волосами.

С отброшенными назад вихрами сходство Дакуорти с портретом обозначилось еще очевидней.

– Еще у меня рот кривоватый.

– Точно. Немного скошен влево. На лице вашего типа это даже симпатично: похоже на улыбку уголком рта. Но видал я и лица, на которых она выглядела зловеще.

Мистер Дакуорти ответил слабой кривой усмешкой.

– Вы знали эту девушку, Джесси Хейнес?

– Нет, сэр, во всяком случае в здравом уме – нет. Никогда о ней не слышал, пока, конечно, не прочел в газете об убийстве. Задушена! Боже милостивый! – Он вытянул руки вперед и скорбно уставился на них. – Что мне делать? Если бы удалось сбежать…

– Не выйдет. Вас узнали в баре. Наверное, полиция будет здесь через несколько минут. Нет-нет, – возразил Уимзи, когда Дакуорти сделал попытку встать с постели, – не делайте этого. Это бесполезно и только навлечет на вас новые несчастья. Помолчите и ответьте на мои вопросы. Во-первых, вы знаете, кто я? Нет, конечно, откуда? Моя фамилия Уимзи, лорд Питер Уимзи…

– Тот самый детектив?

– Если вам угодно так это называть. Теперь скажите: где вы жили в Брикстоне?

Дакуорти назвал адрес.

– Ваша мать умерла. У вас есть другие родственники?

– Была тетушка. Она жила где-то в Суррее, кажется. Тетя Сьюзен, так я ее называл. Но я не видел ее с тех пор, как был еще ребенком.

– Она замужем?

– Да… Ну да, она же миссис Сьюзен Браун.

– Хорошо. В детстве вы были левшой?

– Да, сначала был, но мать меня переучила.

– Но этот рефлекс вернулся после авианалета. Вы в детстве чем-нибудь болели? Ну, так, чтобы пришлось обращаться к врачу.

– Когда мне было года четыре, я переболел корью.

– Фамилию врача не помните?

– Меня положили в больницу.

– Ну да, конечно. А имя парикмахера с улицы Холборн не припомните?

Вопрос был настолько неожиданным, что у мистера Дакуорти в голове все перемешалось, но после некоторого раздумья он сказал, что того звали то ли Биггз, то ли Бриггз.

Уимзи задумался на минуту, потом сказал:

– Думаю, это все. Нет, еще один вопрос: как ваше имя?

– Роберт.

– И вы клянетесь, что, насколько вам известно, не имеете к этому делу никакого отношения?

– Насколько мне известно, как вы сказали, не имею. В этом, – ответил маленький человек, – я готов поклясться чем угодно. О боже! Если бы только у меня было алиби! Это мой единственный шанс. Я так боюсь, что мог это сделать… Как вы думаете, меня за это повесят?

– Нет, если вам удастся доказать, что вы об этом ничего не знали, – сказал Уимзи. Он не стал добавлять, что даже в этом случае его новый знакомец, возможно, проведет остаток жизни в Бродмуре⁹.

– Знаете, – ответил мистер Дакуорти, – если я обречен всю жизнь ходить и убивать людей, сам того не ведая, то гораздо лучше действительно повесить меня – и дело с концом. Как ужасно думать об этом.

– Да, но вполне вероятно, что вы этого не делали.