Kitobni o'qish: «Ночь»
16+
Внимание: употребление табака вредит Вашему здоровью
Сколько существует вещей, от которых может бросить в дрожь, если о них задуматься? Оказывается, не так уж мало. Только задуматься некогда, нет подходящего толчка; а времени нет, потому что это осознанный выбор каждого, а не потому, что кто-то усердно отвлекает. Мы сами отвлекаемся. Слишком часто.
И ведь тот, кому случайно довелось подумать о не самых приятных вещах, совсем не глуп, наоборот. Вспомним о тех, кому не так повезло… Впрочем, теория не всегда применима на практике и не всегда своевременна.
Посвящается моим ближайшим друзьям и невозможности отказаться от хорошей идеи.
***
Они сидели на наружном подоконнике спальни, который выходил на балкон.
– Завтра уже ничего не будет, – печально и мрачно тихо сказала девушка. Молчание. Панорамное окно балкона открыто полностью, с ночной улицы лилась прохлада с сухостью. Она повернулась и пристально посмотрела на своего молодого человека.
– Ты ведь ненавидишь их? – спросил он. – Тайно, твёрдо, упрямо и беспощадно.
– Ненавижу, – спокойно согласилась девушка, кивнув. – Но не потому, что мне жаль нас.
Она глянула в окно. За ним свежо, холодно, темно; пальцы двух молодых людей встретились под сиреневым пледом в розовую клетку. Коснулись кончиками и замерли. Девушка (ее кофейные неопрятные волосы были с седыми прядями) продолжила:
– Мне жаль этот город.
– Выйдем завтра до рассвета смотреть и курить, Jenya? – спросил парень. Это было утешение в ответ на слова Jenyi. Она сказала, что будет темно, и им лучше выходить после того, как начнётся рассвет.
Инженерам нельзя курить. Курить нельзя всем, кто связан с космическими работами или касается их. Они оба – молодые инженеры проекта «Орхидея», оба строили внутреннюю бытовую часть планетолета с самого выпуска из высшей школы. Два с половиной года. И вот кончается шестой день, как им курить можно: они завершили свою работу.
– Хитц, – чуть слышно, будто болезненно говорит девушка. – Подай, пожалуйста, ещё один плед.
Хитц ничего не спрашивает, вытаскивает с полки в деревянном стеллаже второй плед, на том, помимо сиреневых и розовых, ещё чёрные клетки. Темно, но Jenya странно вглядывается в эти клетки, пока распрямляет плед перед тем, как набросить его на их худые, но не узкие, сильные спины. Набросив плед, она ближе прижимается к Хитцу, обхватив его локоть.
– Ты знаешь, если бы город был чёрным, если бы все дома делали из панелей цвета сажи, мы бы все видели правду. Но, когда живёшь в таком благодушно устроенном месте, тебе кажется… что так должно быть, что ты счастлив.
Хитц молчит. Она понимает, почему: он пытается увидеть ее слова. Увидеть дневной город в сильной темноте, а затем покрасить его в цвет сажи, нефти, проводов и угля. Дальний небоскрёб напротив светит слабыми и редкими бело-желтыми огнями. Им повезло: между их и соседним домом лежит потребительский квартал с заниженными зданиями, и их окна на двадцать первом этаже предоставлены пространству.
– А вот: посмотри на плед, – говорит вдруг в тишине светловолосая Jenya. Хитц следует совету, пытаясь разглядеть клетки, однако они все сплываются у него в глазах в одну точку. – Я только сейчас это поняла. А может, сегодня. Я вижу белый город, дневной, яркий, бледный, белёсый.
– А я, моя милая Jenya, вижу только мрак. Как они сливают всё светлое, что здесь есть, в одну яму, полную мрака, и всё превращается во мрак.
– Хитц, – напряжённо и испуганно начинает Jenya, вспомнив что-то ужасное. – Ты так и не сказал родителям?
Он понуро покачал головой:
– Я им обещал, что мы успеем уехать. Я до последнего думал, что мы уедем. А теперь… что я им скажу? Что всё кончено? Что мы погибаем из-за того, что слишком поздно спохватились, что не смогли забронировать жильё из-за нехватки мест, что подали заявку две недели назад? Это причинит гораздо больше страданий, нежели уведомление о смерти. Ведь мы все эти годы знали, чего ждать. Мы с самого начала жили здесь с этим.
– А сегодня купили сигареты, – горько усмехнулась она. – Как думаешь, у нас были шансы?
– Нет, ни одного, – снова качнул головой Хитц. Его виски тоже седые до белизны, выделяются на темном. Многие из тех, кто занимается научными работами, кто становятся офицерами, отправляются в Космос, проще говоря – работают для общего блага – седеют рано, не прожив и трех десятков лет. И зачастую всю свою молодость и зрелость уже не помнят детского цвета волос. – Быть может, года два назад.… А ты?
– Чего? – непонимающе вылупливается на него Jenya и просовывает свои пальцы меж его, сжимая не холодную и не теплую кисть.
– Почему ты не скажешь им? Даже теперь.
– Кому – им? – Jenya еще больше таращит сиреневые глаза. Сейчас они совсем не светлые и не бледные, как обыкновенно. А может быть, они даже загорятся? Нет, снова всё обычно. Показалось. Ему показалось. Но сегодня она не такая, как всегда. Она унылая и мечтательная, она что-то раскрыла внутри себя, позволила себе раскрыть. Она оживляется. – Я им четыре раза говорила, Хитц, четыре! Какого-нибудь дурачка бы расстреляли на моем месте, да любого солдата бы расстреляли! А я просила, и – ничего, просто сказали «пока…»
– Я не про… руководителей. Я имел в виду твоих родителей, Jenya.
Ее оживление тут же теряется.
– Вряд ли они помнят… меня.
Он хочет что-то сказать, но Jenya мягко улыбается ему, смотрит прямо в него, и из далекого-далекого угла их спальни сквозь стекло на ее шоколадные ресницы и щеку прилетает несколько фиолетовых лучей ночника.
– Ты сам сказал, что свидетельство о смерти лучше, чем звонок перед ней, – она забирается с ногами на подоконник и подбирается еще ближе к Хитцу. – Только моим родителям свидетельство не придет.
Хитц, словно забыв о разговоре, вдруг невпопад спрашивает:
– А комиссии, вроде тех, в которой ты бывала, как считаешь, что с ними?
– Думаю, что им всё равно, что будет. И с ними, и с нами. Им вообще все равно. Это же чиновники, – она едва ли не торжественно пожала плечами. – А сейчас они наверняка отправляют данные, доделывают отчеты, фиксируют все, что еще не спит. Даже в этом полумертвом городе.
– Как думаешь, сколько здесь человек осталось? – задумчиво спрашивает Хитц. В такие моменты он особенно красив, и Jenya не сразу отвечает на его вопрос.
– Половина, должно быть, – задумывается в ответ Jenya. – Улетает-то совсем немного, пара процентов. Можно сказать, половина. Но все равно мало. Тихо.
– Или они перед смертью притихли, – зачем-то с хищной иронией оскалился Хитц. Не нарочно, Jenya его знала. – А как думаешь, почему стреляют в людей? Ну, война понятно. «Ими меня душили. Вязали и убивали…»
– Это откуда?
– Не помню, Jenya. – Хитц сонно вздохнул и потупился. – Нет, это стихи одного человека… имени я не назову, – он улыбнулся, вяло подмигнул. – Просто хочу, чтобы это оставалось секретом.
Теперь вздохнула Jenya и обиженно проговорила:
– Думаю, в нас… то есть, в людей, стреляют, потому что… нет, честно, не знаю. Но разве может жить, например, убийца?
– А каратель? А солдат? – не отставал молодой инженер.
– Ты уже что-то городишь, – Jenya гневно вспыхнула. – Солдаты морально неприкосновенны, они защищают нашу страну.
– Про неприкосновенность ты выдумала?
– Я так чувствую, при чем тут «выдумала»? Ты помнишь, я хотела быть солдатом? Я бы и сейчас была солдатом.
– Ты не можешь быть солдатом, – Хитц отчего-то резко сделался грустным. Он смотрел вглубь себя и находил там нечто очень огромное и очень печальное. – Ты можешь быть только офицером. Люди бывают только офицерами (см. прим. [1]).
Она долго молчала, почти минуту, и, если бы он не чувствовал ее спокойствия и размеренного дыхания, мог бы подумать, что она обиделась. Лицо Хитца вновь ощутило холод. Его девушка внезапно слегка оживилась.
– Я хотела быть солдатом. Может быть, я бы смогла найти лазейку.
– Нет, вряд ли. Но если бы захотела более всего на свете… то я верю.
Он не видел, он знал, что Jenya улыбнулась. Это было высшей наградой. Улыбка слышалась в ее словах.
– В этом ты прав, Хитц. Только если бы.
И еще через время:
– Я поняла, почему убивают: если нас не будут убивать, что-то случится.
Тут Хитц страшно рассмеялся, девушка вздрогнула и взглянула на него большими ошалевшими глазами, красивыми, теперь темными до того, что не проглядывал их цвет. Хитц со странным исступлением и невеселым смехом предложил мысль:
– Может быть, они просто боятся, что нас еще больше расплодится? Не бросать же на города бомбы из-за перенаселения, вот они и стреляют.
– Это глупо, ты городишь. – Последние слова Jenya произносит возмущенно. – Просто что-то случится.… Если бы он тогда уничтожил перекрытия, погибли бы десятки. А так его убили. И он не принес вреда, этот Minlil. Благодаря карателям.
– Я был на окраине города, – сухо проговорил Хитц. Казалось, его голос вдруг осел, как гидроксид меди. – Я увидел, как убили человека прямо на стене. Внутри страны, понимаешь? Это был город внутри страны, в середине, далеко от границы, очень далеко. Где я жил в детстве.
– Там заводы, цехи, хранилища и плантации, это опасно с какой стороны не посмотри. Зачем же он полез? – Jenya изумилась. Потом так же стала затуманена чем-то, как Хитц. Они оба не думали о смерти. Если бы она была стеклом, она бы запотела под фиолетовым неоновым светом, но она была девушкой двадцати с лишним лет, обыкновенной милой девушкой, которая последние годы уделила работе и совершенно не задумывалась о человеческой судьбе. Когда есть время, мысли сами доползают до сознания, и оказывается, что люди очень несчастны и жизнь их не имеет смысла. Вот и теперь за несколько дней они оба к этому пришли. – Его ведь предупреждали?
– Конечно, – Хитц пожал плечами.
– Лучше бы они вызвали ему скорую.
– Почему? – он непонимающе повернулся и вопросительно посмотрел на Jenyuсверху вниз.
– Да так. Подумалось. Я тебя поняла.
–Почувствовала?
Она кивнула в ответ. Хитц все еще смотрел на нее.
– А Minlil был террористом. А тот человек был какой-то другой. То есть обычный. Почти обычный.
– Я тебя поняла.
Хитц кивнул.
– Автора тех строк звали Шилл.
– О чем там? – осведомилась Jenya.
– Его пытались убить собственной жизнью. Не специально, конечно, он по сюжету был полицейским, и все время работал и жил в условиях, где никто ни в ком человека не видит. В общем, это как кормить городское население одним мышьяком и цинком по незнанию, что люди такого не едят. И продуктами распада, – добавил он через паузу. – Шилл тоже работает на «Орхидее», но не летит. Работал, то есть; он физик и механик, специализируется на двигателях. Вот как раз по нашей Орхидее.
– Почему я о нем не знаю? – устало, без возмущения спросила девушка. У них в привычке рассказывать друг другу очень много. Они могут говорить обо всем безбоязненно наедине, и, когда оба свободны от работы, стараются остаться вдвоем. Она для Хитца единственный здесь родной человек. Странно, но вполне объяснимо: они похожи, они оба ничего не боятся. Человек, который ничего не боится, способен доверять, вот они доверяют друг другу как себе, потому что все знают.
– Мы почти не общаемся. В детстве общались. И он как ты, он из тех людей, за которыми будущее.
Jenya его перебила:
– Но ведь он умрет?
– О, черт! – Хитц почему-то будто взъелся. – Я даже не знаю, что с ним будет и в городе ли он. Я вдруг понял: у меня нет друзей. Если не считать тебя…
– Когда появляются друзья, появляются секреты, – мрачно усмехнулась Jenya. – Вы, наверное, много времени тогда проводили у стены, верно?
Хитц поморщился.
– Да, так. Но нам не было еще и шестнадцати, и секреты были детские.
– Конечно. Поэтому теперь у нас нет настоящих друзей. Знаешь, которые были раньше, до Федерации, когда еще не было наших родителей, и была Партия.
– У моих родителей есть друзья, – не согласился Хитц.
– Они пенсионеры и не работают.… Нет, Хитц, они есть друг у друга, и ты это знаешь. Впрочем, ты можешь быть и прав.
Они оба резко замолчали. Им уже было тепло, сидели, поставив ноги на подоконник, а Jenya их поджала под себя, тесно сгрудившись рядом. Полуобнявшись и имея на себе два пледа, они считали свое нынешнее положение уютным до сих пор. Но только что с верхнего этажа – а квартиры были, по обыкновению, одинаковы, так что и над их спальней была следующая – донеслись непотребные звуки. Наверное, у них был открыт балкон: там жила такая же молодая пара, работающая над «Орхидеей», только чуть старше их. Женщина, Линольна, работала грузчиком с уклоном в программирование, так что обыкновенно она заправляла погрузками как руководитель. А Oronov был водителем особо важных назначений – сам не знал, что возил, но возил. И они тоже не смогли уехать. Они знали своих соседей хорошо и бывали у них пару раз, здоровались, если встречались на работе, но теперь сделалось тоскливо и лицо Хитца стало каменным.
– По-моему, обсуждать смерть под звуки плотских утех неромантично, – тут же заключил он, нарушая молчание.
– Их можно понять.
– Конечно, можно. Мы лишь не в то время и не в том месте. А ведь уже глубокая ночь, считай.
Jenya ему улыбнулась, высвободилась и спрыгнула на пол.
– Пойдем внутрь. Мы совсем засиделись.
Они обычно никогда не говорили о смерти, и теперь с таким равнодушием пробовали нечто новое, дли них совершенно обычное. Для них все быстро стало обычным за последние шесть дней. И Хитц глядел на свою подругу-избранницу грустными улыбчивыми глазами, черными, свесив ноги с подоконника, но так и не спрыгнув, застыв. Он ничего не слышал, а потом быстро сдернулся вместе с пледом, и они скрылись за шумоизоляционной полустеклянной стеной. Хорошие были дома, пусть и дешевые, тут уж не поспоришь. Как же велик труд человека.
В нагретой комнате сразу захотелось спать, и Jenya в пижаме, поцеловав Хитца в губы и в глаз, сразу же грохнулась в постель, подальше, к углу. Хитц сел на низкую напольную кровать, ему не хотелось переодеваться из домашнего в спальное. Но они почти всегда так делали. Он знал, что сейчас Jenya повернется к нему и будет смотреть, если не заснет раньше, чем он переоденется. И позади послышалось тихое шуршание: она повернулась. Тогда он обернулся к ней и сел на постели.
– Давай спать при свете? Я хочу, чтобы сегодня был свет.
– Угу, – Jenya недотянула кивок.
Хитц, не расстегивая пуговиц, скинул на край кровати рубашку и забрался под одеяло под острый взгляд Jenyi. Его лицо выглядело угрюмым против света. Как только он коснулся подушки, открыл глаза: Jenya уже спала. С того момента, как он оказался в ее руках. Убедившись в этом, Хитц хотел коснуться ее щеки или волос, но заснул так резко, как бывает, внезапно умирают люди от старости. А через полтора часа вставал и курил в зале, впервые и один, возвращался снова, смотрел на развалившуюся из-под мягкого капюшона копну седых недлинных волос строителя «Орхидеи», менял свет фиолетовый на красный. Хотя, сначала он включал салатовый, но быстро убрал и поставил лампе красный, почти испуганно. Потом вовсе выключил свет, лег поверх одеяла, обхватив рукой отвернувшуюся Jenyu. И проснулся перед самым рассветом, глаза его горели желтым отчего-то, правда, он не помнил никаких снов. Его женщина все так лежала к нему спиной, а у него сна не осталось ни капли. Он приволок обыкновенную яркую лампу и напечатанные на простой бумаге без обложки тексты.
Лампа выглядела как прямой белый цилиндр высотой сантиметров пятнадцать и с металлическими серебристыми поддонцами. Тексты он брал, когда в редкий-редкий случай бывал в барах. Там можно было купить запрещенные, но очень хорошие книги. Он не любил тех мест, куда сочились неформалы, но его тянуло к чему-то необыкновенному. И книги были действительно очень хорошие. Jenya их тоже читала, но чаще она задерживалась на работе, они нередко выходили домой не вместе. Хитц вздохнул, покосившись на нее. Женщину, которую он любил, он знал крайне честной, в особенности перед собой, и ему нравилась эта честность. Или еще: она была благородной. Это то, что зацепило его, когда он только вступил в новую жизнь: в 13-й город, в проект, ради которого жил этот город, во что-то взрослое. А жизнь была грубой. Он не разделял ее нравов.
Jenya очень скоро проснулась, через десять минут, хотя он не тронул ее за все время и старался не разбудить. Почему-то ее взгляд тоже оказался тотчас же светлым. Хитц ей улыбнулся.
– Привет, – она думала, что выдавить это из себя будет тяжело, но ошиблась.
– Доброе утро, – Хитц снова был одет и умыт. И готов. Он почти не спал. – В столовой сигареты, и там на одну меньше. Скоро начнется рассвет, еще немного, и я бы тебя разбудил.
– Да-а, такое нельзя пропускать, – серьезно сказала Jenya и потянулась, словно нефть, в ванную.
Он знал, что такое пропускать нельзя. Ведь они потратили на это два с половиной года. Хитц так же уныло и свободно при этом побрел в столовую, чтобы закинуть фрукты в блендер, зерна, сахар и лед, и выдавить в стаканы прохладный завтрак. Вставать затемно было непривычно. Не удержавшись и стоя перед бушующим блендером с желтой спелой грушей в зубах, он пытался петь что-то бессмысленное и невразумительное. Вошла Jenya.
– Сегодня мы умрем, Хитц. Что ты читал?
– М-м-м, – он нехотя вынул грушу, – «Записки покойного охотника».
Блендер перестал жужжать. Хитц протянул девушке стакан с массой, но тут же поставил на стол – она его обняла. Она была ниже ростом, только не на полголовы.
– Про злобного бывшего солдата?
– Он не злобный, – заступился Хитц.
– Государство считает его злобным.
– Ну, это да, – Хитц потянулся к груше и откусил. Jenya его отпустила, тогда он вынул из органайзера трубочки и поставил в стаканы ей и себе. Jenya забрала свою порцию.
– Светает! – вдруг испуганно-зло вскрикнула она жёстким голосом.
– Пошли.
Она схватила со стола сигареты и желтое влажное печенье со вкусом банана. Босые, они выскочили на балкон, бросили и поставили вещи, вдруг глупо и как будто истерично рассмеялись, но так свободно и с такой невзрослой легкостью. Двери еще были открыты, и Jenya вдруг обхватила Хитца, кинулась с ним в комнату, на кровать, дурачась. Он поддался, но не мог понять сейчас ее нестроения. Так бывало редко…
– Я не позволю тебе умереть, я тебя закрою. А ты потом выберешься, – она лежала на нем и крепко держала его за голову. Хитц высвободился, чтобы она оказалась на его месте, и сказал ей, что это она должна потом выбраться. Она поцеловала его.
– Так не бывает, – и вдруг, снова криком, – Идем!
Хитц почему-то взял ее на руки. Как будто они дурачились напоказ перед кем-то, кто их за что-то не простил. Она улыбалась, и он тоже. На балконе они успокоились, особенно когда сидели в углу на подоконнике, свесив ноги, и курили. Окно было полностью открыто настежь.
– Может, мы… можем как-то выйти из города? Незаметно. Поехать к твоим родителям…
– Мы не сможем выйти из города, – оборвал её Хитц. Он посмотрел на её лицо. – Я часто бывал на окраинах городов. Это невозможно без пропуска. Или…
Она вопросительно на него посмотрела. Ничего не было, только блестели матово их зрачки в городских сумерках. Вернее сказать, сумерек в воздухе держались уже лишь следы. Наверное, осталось от силы три сигареты – по времени.
– Или без тщательной подготовки.
Сигарета кончилась, и Хитц потушил ее об стену, бросил в окно. Он обнял девушку за плечи обеими руками, положив подбородок ей на макушку, в жёсткие объемные волосы. У них не было ничего для того, чтобы бежать. Они не думали бежать, жили дышащей, пульсирующей жизнью, а не будущим, работали ради государства, ради его успехов, не думая о славе.
– Мы просто не успели, – совсем неразборчиво пробормотала Jenya. Она чуть было не заплакала, в глотке и сквозь плечи пронеслась самая обыкновенная человеческая слабость: страх смерти. Но она легко его победила, и больше он к ней ни разу не пришел.
– Здорово было бы сбежать за границу, если бы мы могли. Забронировать дом где-нибудь, и вместо этого сбежать…
Она высвободилась от объятий и стала серьёзной.
– А ты уверен, что мы могли бы выжить там? Ведь ты не знаешь, ничего не знаешь о них.
– Зато я знаю о нас предостаточно. А сейчас уже не важно.
Хитц взял стаканы, наклонившись через Jenyu.
– Государство делает для нас все, что может. Как и мы, – ответила она на невысказанное вслух и попивая желтый смузи.
– И ты сегодня обязательно спросишь, – ехидно предостерег Хитц, – или скажешь. – Глаза Хитца заблестели, черные, в серую полосочку, радужкой.
– Считаешь ли ты нашу смерть справедливой? Прямо сейчас и спрошу, угадал.
– Я не знаю. Но я не могу заставить себя выкинуть пустой стакан в окно, хотя всегда мечтал это сделать.
– Вот и я не знаю, Хитц. Помоги мне.
Она вытащила сигарету из коробка.
– Если рассуждать так, что все люди нужны, все люди важны, то это вообще кощунство, – неожиданно яростно сказал он. – Но незаменимых нет. А с точки зрения справедливости, хотеть жить – самое глупое, что только доводилось человеку. Во что бы мы тогда превратились? Между этим нужен какой-то баланс… вот только я не знаю, какой…
Хитц потянулся за сигаретой. Зажигалка была у Jenyi.
– Да, оба твои варианта несправедливы. Ненормально убивать людей просто оттого, что их некуда эвакуировать. Но всех не спасешь – это тоже правда, и так было всегда.
– Главный инженер полетит. Второй, тот, который здоровый.
– Хромой уже уехал, – сообщила Jenya. – А все главные инженеры улетают. Они все еще нужны там.
Хитц выдохнул дым.
– Получается, что мы не нужны?
– Так, получается.
Она взяла его ладонь. Хитц усмехнулся. И вдруг покачал головой.
– Нет, это глупо. Это очень глупо, ведь мы почти не работали за свою жизнь, мы больше учились. Слушай! Я понял: это ведь совершенно ненормально, это безысходность.
– До смешного глупая безысходность. Нас просто некуда девать. Ведь любой человек полезен до самой старости, у нас нет тех, кто бесполезен. Они выбрасывают зрелое зерно. Они – но не мы!Тут он рассмеялся.
Он говорил и смотрел на Jenyu, спиной к окну.
– Хитц, милый…, – она сжала его руку. – Ты прав. Обернись.
Он резко обернулся. В окнах близшего небоскреба отражался режущий глаза ядовитый сиреневый свет. Это стартовала «Орхидея». Они кинулись к окну, вытаращившись на этот свет, от которого болели глаза и хотелось плакать, сигареты вывались из их пальцев вниз с двадцать первого этажа. Они что-то говорили друг другу, но уже не слышали, потому что уши тоже отказали от безобразного гула. Они видели это – источник ужасного света. Они находились прямо на космодроме «Орхидеи». Этот город был стартовой площадкой. Планетолет еще не поднялся на высоту домов, а два человека на балконе огромного тонкого небоскреба на окраине давно ослепли. Но они увидели то, ради чего ждали рассвет и чему посвятили свою взрослую жизнь.
Примечания:
[1] В мире, о котором идет речь, проживает, возможно, несколько разумных видов существ, исторически развившихся на планете. В рассказе упоминается о виде, менее высокоорганизованном, чем люди, но который физически более вынослив, и, следовательно более приспособлен для боевых действий, поэтому особи этого вида являются солдатами. Вид «человек» наиболее распространен численно и заселяет наибольшее количество территории планеты относительно других.
