Kitobni o'qish: «Книга 1. Людомар из Чернолесья»

Дикая охота. Омкан-хуут

Мир запахов, трудновообразимый для непосвященного, невидимый и необычный для несведущего, и оттого такой заманчивый; иное пространство и измерение. Мир, где предметы определяются не по образам, контурам или теням, но по тонам, полутонам и оттенкам. Запахи передают время, они передают событие, его накал, его силу, каждый штрих. Запахи доносят историю жизни: печальную или счастливую. Они указывают след, воспроизводят борьбу: каждый удар, каждую рану.

Мир запахов – среда более насыщенная, нежели пространство света и звуков.

Еле различимая тень двигалась сквозь этот мир: мелькая среди тонких как нити просветов полутьмы, сливаясь с тенями, отбрасываемыми деверьями; она скользила во тьме, не чуждая этому удивительному миру.

Сын Прыгуна остановился и глубоко втянул в себя аромат чащобы. Его не пугал непроницаемый ряд плотно стоявших древесных стволов; он не замечал густого переплетения ветвей, лиан и разного рода вьюнов, подавляющее большинство из которых представляло смертельную опасность для существа из плоти и крови. Людомар не боялся Великолесья, ибо оно было его домом; он не боялся ядовитых растений, ибо то было время Дикой охоты. Дикая охота, в которой лес и его властитель – Зверобог – всегда помогали высокому охотнику.

Сын Прыгуна происходил из людомаров – малочисленного народца, многие века жившего в самом сердце Великолесья. Олюди, что населили земли Владии шесть эпох назад, прозвали чащобу Чернолесьем и опасались проникать под его сумрачные своды. Помимо людомаров, лишь только дремсы населяли эти непроходимые леса. Дремсы не были столь же хорошо приспособлены для жизни в Чернолесье, как людомары, но почитали Зверобога за своего покровителя, а потому смело вступали в полутьму сердца Великолесья.

Людомары жили отшельниками. Их небольшие домики – донады – располагались на меках – величественных деревьях чащобы. Дремсы проживали в хорошо укрепленных деревеньках в Редколесье на южной окраине Великих лесов. Они не чурались дружбы с другими олюдями; часто посещали города и селения, расположенные неподалеку, и доносили людомарам вести из Синих равнин, окаймлявших леса с юга. Ростом людомары на две головы превосходили дремсов, а потому получили прозвище «высокие охотники»; дремсы довольствовались эпитетом «низких».

Дикая охота объявлялась людомарами и дремсами тогда, когда омкан – самый опасный хищник, когда-либо обитавший в Великолесье, становился слишком смел и нападал на лесных охотников. Омкан был не любим в Великих лесах. Зверобог отказал ему в жизни здесь, ибо этот монстр не чтил законы леса и попирал правила, установленые Зверобогом. Только омкан не почитал древние традиции, многие эпохи сохранявшие равновесие между лесом и его обитателями; лишь омкан убивал без надобности, только из злобы и ненависти ко всему живому. И только это чудовище не различало границ между частями Великолесья, из неведомых чащоб, что раскинулись у Доувенских гор, проникая и в Чернолесье, и в Редколесье, и в Глухолесье, чтобы творить свое кровавое дело.

Едва деревянные трубы дремсов извещали окрестности о начале Дикой охоты, холкуны и пасмасы – олюди, что проживали вблизи Великолесья, поспешали прочь из полей и садов, закрываясь в своих домах, поселениях и городах, ибо в эту пору начиналась битва между сильнейшими лесными хищниками, и поле брани не было определено никакими границами.

«Второе Всеопустошение», так называли пасмасы и холкуны это время. Из глубины эпох легенды и сказания доносили им о первом Всеопустошении – войне магов и богов, длившейся целую эпоху. О дне ее начала не знали даже священные свитки беллеров – величайших магов Брездии, расположившейся на север от Великолесья, среди скал и ущелий Боорбогских гор.

Во время дикой охоты жизнь у кромки леса замирала. Синие равнины обезолюдивали, и все напоминало о стародревних временах, когда Ярчайшие, – маги, возомнившие себя равными богам, – объявили им войну. Владия запылала от битв, подобно громадному костру. Жар был настолько силен, что единая земля расплавилась и распалась на несколько частей: так появилось соленое Велиководье, что окружает нынче Владию со всех сторон, и Темные земли за солеными водами, сведения о которых вливаются в уши олюдей из уст немногочисленных конублов – холкунских купцов, осмелившихся пересечь большую воду в поисках лучшего товара и рынков.

Пять эпох прошло с окончания Всеопустошения, и еще одна эпоха канула в Лету, прежде чем первые олюди – бывшие слугами Ярчайших, смогли выбраться из глубоких пещер, выйти из дремучих лесов и спуститься с высоких гор, чтобы узреть то, что осталось им после битвы магов и богов. Они узрели бесконечность тверди, покрытой лишь пеплом, и горькие слезы богов, победивших Ярчайших, но увидевших, что сталось с их творением. Тогда и опало на Владию заклятие Многоликого – верховного бога олюдей. «Не быть больше огню на этой тверди!» провозгласил Многоликий, и с тех пор, на протяжении шести эпох Владия не знает ни одной искры на своих обширных пространствах.

Первые племена олюдей собрались на большой сход, где назвали друг другу свои имена: холкуны, пасмасы, брезды, саарары и реотвы.

Холкуны поселились в городах, ибо Ярчайшие научили их строить и содержать дома; пасмасы основали деревни – Ярчайшие создали их для сельских работ; брезды соорудили каменные замки, ибо служили Ярчайшим рудокопами, воинами и стражей; саарары и реотвы не служили Ярчайшим – дикари, они кочевали, где придется, а потому удалились в дальние закоулки Владии, заняв свободные земли.

Холкуны назвали свои владения Холкуниями Прилессской и Прибрежной; пасмасы – Пасмассией Прилессской и Прибрежной; брезды именовали свой удел Домом боора или Брездией; реотвы донесли бывшим слугам Ярчайших название своих земель – Холмогорье, а саарары прозвали занятые территории Прибрежьем.

Так установилось первое Великоустроение.

Спустя век во Владии появились чужаки, именовавшие себя грирниками и эврами. Свитки беллеров называют их прародиной Темные земли, что за соленой водой, там, где Владыка, старший сын Многоликого, скрывает свое огненное око, допуская в мир тьму. Они пришли во Владию, неся на руках больных детей, ослабшие и покорные. Олюди сжалились над ними и приняли чужаков в свою семью, ибо земли и богатств ее хватало всем, и никто не знал тогда, какими бедами обернется приход этих племен во Владию.

Эвры и грирники принесли олюдям Малое Всеопустошения. Казалось, их числу не будет конца. Эвры – умелые воины и грирники – пожиратели сырого мяса нападали на города и селения олюдей.

Первое Великоустроение было разрушено.

Вся Владия поднялась против бесчинств чужаков. Под знаменем великодревнего брездского боора Нивра Тяжелобрадого из рода Агтов, войско олюдей разбило эвров и грирников в землях Десницы Владыки, раскинувшихся на западе от Холкуний и Брездии.

Многоликий разгневался на разрушителей и ниспослам им кары: эвров, плодившихся подобно кроликам, он лишил страсти к себе подобным и возможности плодиться; тела же грирников иссушил так, что они стали походить на скелеты, и отовсюду можно было отличить их от других племен. Великий бог закрыл их желудки для свежего мяса, дозволив им питаться лишь разлагающейся мертвечиной.

Брездов бог поставил хранить Владию, наделив род Агтов безмерным умом и знаниями. Лишь из их среды с тех пор происходили беллеры – великие маги. Холкуны также были одарены большим разумом и служили брездам ремесленниками, поставляя в их замки все, что было необходимо. Саарарам, чей народ принес самые большие жертвы, Многоликий даровал помощника – боевого коня, помогавшего выжить на бескрайних просторах Прибрежья.

Второе Великоустроение было установлено.

Во всей череде бед, обрушившихся на Владию с окончания правления Ярчайших, лишь людомары не касались дел, происходивших за кромкой Редколесья. Они хранили великие леса, и Многоликий благоволил им, охраняя от ненужных тревог. Людомары сторонились любого общения и не преклонялись ни перед брездами, ни перед богами равнин.

Мало кому из олюдей доводилось лицезреть людомаров собственными глазами, а потому о выскоих охотниках ходили дурные слухи и многие боялись их. Матушки начинали рассказывать своим малюткам сказки о тихих охотниках из Чернолесья. В историях этих вымысел соседствовал с правдой, а страх с восхищением. Серая кожа и большие зелено-желтые глаза людомаров олицетворяли для холкунов и пасмасов из Синих равнин само Чернолесье, его молчаливую неизведанную еще никем силу, его опасности и чудеса, – они мерцали во тьме лесов подобно очам диких зверей.

Сын Прыгуна легко скользил сквозь непроходимую чащу. Утопая по пояс в кустарнике, взбиравшемся высоко вверх по стволам деревьев, охотник словно бы не замечал жалящих ядом шипов и присосок. Не зрением, но чутьем ощущал он напряжение, которое исходило от растений вокруг. Они будто бы вглядывались в него, всматривались всеми листьями, колючками, шипами, бутонами и даже почками своих плотоядных ветвей. Они тянулись к нему, желая отведать его крови, но тут же отпрянывали, узнав в охотнике людомара.

Ноги лесовика, жилистые и длинные, были укутаны в сплошной покров выпуклых натянутых как стальные канаты мышц. Каждая из них трепетала в напряжении, ожидая всякий раз тот миг, когда нужно будет стремительно рвануться вперед, подпрыгнуть и начать преследование добычи.

Чернолесье, как и всегда, хранило звенящее молчание, густой поволокой разлившееся между стволами бесчисленных деревьев. Казалось, в лесе нет ни капли жизни. Несмотря на оглушительную тишину, которую хранила в себе чащоба, для охотника не составляло труда наблюдать за бурной жизнью, которая протекала в темноте и безмолвии всюду вокруг него.

Внезапно глаза охотника моргнули, подбородок потянулся вверх и вбок, уши невообразимо вытянулись и поднялись над головой. Они напряженно двигались, постепенно сужая полукруг поисков. Людомар снова потянул ноздрями воздух и замер. Замерло и его тело, но не мысль. Она работала бурно и без остановок. Перед глазами его вставало недавнее прошлое того места, где он стоял сейчас.

Запах донес ему историю о том, как уфан – небольшой мохнатый зверек-осьминожка, вылез из-под куста дукзы, взобрался на корень свидиги-древа и стал усиленно счищать с себя землю и лиственный перегной. Внезапно что-то привлекло его внимание, потому что уфан облокотился одной из своих лапок на ствол дерева-гиганта и надолго замер.

Людомар ясно слышал остатки страха животного, которые еле различимыми струйками скопились в нижней части кроны свидиги. Уфан не любопытствовал, он боялся и боялся настолько, что в первые несколько мгновений оцепенел от ужаса. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем зверушка была убита. Смрад ее внутренностей был различим явственнее всего. Дурманящим обволакивающим облаком он отрывался от коры свидиги и, слегка взвихриваясь, струился вверх по стволу.

Среди запаха смерти уфана были следы и двух других запахов; запахов, от которых у людомара невольно вырвался рык. Он ощутил присутствие того, кого искал все эти дни. Уфана убил омкан, – людомар знал это. До сих пор сквозь холодный запах смерти явственно проступал удушливый смрад языка чудовища.

Людомар неслышно подошел к месту убийства и присел подле дерева, на корне которого стремительно окончилась жизнь зверька. Охотник протянул руку к стволу свидиги и тут же ее отдернул. На конце его пальца остался след от иглы. Она была вогнана глубоко в кору дерева.

Тело людомара вмиг напряглось, дыхание сбилось. Притаившись на некоторое время, он осторожно поднялся и, втягивая воздух носом, прошел вперед. Там охотник нагнулся и поднял с земли часть полусгнившей олюдской ступни. Он обнюхал ее и снова зарычал. Лишь очень тонкий слух различил бы его слова. Людомар произнес: «Омкан-хуут».

Охотник вертел головой во все стороны. Наконец, голова его замерла, ноги распрямились, и тело поплыло в сторону зарослей дукзы, густота которых была свойственна местному подлеску. Нож в руке Сына Прыгуна тускло блестел, подобно клыку в открытой пасти гигантского хищника.

Все верно, здесь было его лежбище, – здесь еще пахнет этим порожением скверны. Запах донес людомару окрестности, из которых явился омкан-хуут, – место засады хищника источало смрад Сизых болот и тухлых вод Гнилого озера. Чудовище пробыло у дерева недолго – лишь сглотнуло тушку уфана и пошло дальше. Где оно теперь, было неизвестно, – омкан-хууты хорошо заметали следы.

Имя омкан-хуута принесли людомарам дремсы, прослышав о нем от холкунских магов – хол-холов, которые узнали об этой нечисти от беллеров. Омкан-хууты значительно отличались от обычных омканов. Они были много больше, хитрее и, оттого, опаснее. Эти чудовища – тени Великолесья – давно не тревожили места близ жилищ людомаров. Лишь те из охотников, кто доживал свой век, помнили о нескольких монстрах, которых породила Утроба Зверобога много зим назад.

Сын Прыгуна помнил: давным-давно, когда был жив его отец, прозванный Прыгуном, в их донад пришел людомар Светлый. Он был сильно изранен, рассказал о битве с омкан-хуутом и о гибели двух людомаров от клыков нечисти.

Светлый поведал, что омкан-хуут, с которым ему довелось биться, был громаден. «Подобно быку пасмасскому был он», – рассказывал Светлый, – «и иглами покрыты хвост и грива у него. Все те же шесть лап, все та же пасть, как и у омкана, но промеж игл его свисает лоскутами кожа, и двигается она, когда дерется он. Я видел сам, не кожа это, но иные лапы, только маленькие очень. Они меняют цвет, и даже я смогу пройти лишь в шаге от него и не заметить, так умеет он скрываться».

Рассказал Светлый и о страшном оружии, какое явил им омкан-хуут. Чудовище обламывало иглы у себя на загривке и, держа их языком, выбрасывало его вперед, насквозь пронзая тело жертвы.

Возвратив ступню дремса на прежнее место, людомар стал медленно отходить к свидиге. Глаза охотника осматривали подлесок, перебирая в нем каждую ветку, каждый листок. Рык вырвался у людомара, рык слышимый всеми; рык, разнесшийся в тишине на много шагов вокруг, что было для Чернолесья сродни громкому вскрику. Звук не успел затихнуть, когда дернулась крона дерева и лишь слегка примятая листва дукзы у его подножия напоминала о том, что мгновенье назад на этом месте кто-то стоял.

***

Людомар мчался по вершинам деревьев. Ветер свистел в его ушах, хлестал по щекам, врывался в нос, швыряя в него тысячи запахов. Кроны деревьев, по которым он пробегал, кряхтя, прогибались под весом его тела, но привычные к подобному ступни охотника умело находили опору достаточную для того, чтобы сделать следующий широкий шаг.

Три больших жука – шмуни – безмятежно дремавшие до того на запястьях рук и на голове людомара, изо всех сил работали своими крылышками, перенося хозяина над прорехами в кроне свидиг, высотою иногда доходивших до трех сотен локтей.

Охотник тяжело дышал. Солнце нижним краем уже ушло за горизонт, а он все бежал прочь от того места, где услыхал запах смерти уфана.

– Тя! Тя-я! – прохрипел он, наконец, и шмуни тут же перестали перебирать крылышками и заерзали на его руках, устраиваясь удобнее.

Вмиг отяжелев, людомар съехал, обламывая молодые ветви, на достаточно толстый сук мека, крепко ухватился за его ствол, и, прижавшись к нему, долгое время стоял недвижим. Лес безмятежно поводил над его головой своей густой листвой, и птицы перелетали с ветки на ветку, оглашая окрестности звонкими трелями.

Отдышавшись, людомар с опаской посмотрел себе за спину. Сев на ветвь и свесив ноги, Сын Прыгуна снял со спины небольшую котомку, развязал ее и достал комок липкой жижи. Отщипнув три небольших кусочка, он огляделся, сорвал молодую листву, завернул в нее жижу и по очереди покормил троих шмуни. Жуки с удивительным для их лености проворством расправились с пищей. Оставалось подождать некоторое время, когда они наберутся сил. Как только сзади под их крыльями образуются желеобразные пузыри, можно будет снова пускаться в путь.

Людомары были слишком крупны – без малого два метра ростом, чтобы самостоятельно бродить по кронам даже таких могучих древ, как меки. Выше почти всех олюдей, кроме брездов, людомары обладали отличным зрением, слухом и обонянием. Именно людомарам Зверобог даровал тело достаточно стройное, чтобы скользить промеж стволов деревьев, растущих в Чернолесье на расстоянии не более одного локтя друг от друга, и достаточно сильное, чтобы совершать прыжки невообразимые по высоте и длине; только людомарам была ведома лесная магия, которая покоилась на созидании и сосуществовании с природой. За столетия своего пребывания в Чернолесье, людомары поставили себе на службу многих из его обитателей. Все эти служки несли свои вахты верой и правдой, так, как могут нести службу только животные: честно и без упреков.

Погладив шмуни и заглянув им под крылья, людомар не нашел там жижицы. Поняв, что время еще есть, Сын Прыгуна стал осторожно спускаться к подножию мека. Он снял наконечник с небольшого копья – хара – и разобрал его так, что получилась длинная плевательная трубка.

Яркий солнечный свет, правивший бал на вершинах крон; зной, опадавший с небес на Чернолесье, уже в пятнадцати локтях ниже уровня крон превратился в серость и прохладу, а двадцать пять локтей спустя, в полумрак и удушливую холодную сырость. До подлеска солнечные лучи и вовсе не проникали, навеки оставив его обитателей во власти полумрака.

У корней мека слышалось копошение. Пять небольших продолговатых телец, перебирая четверкой длинных костлявых ног, беспокойно мельтешили у выступавшего в сторону корня. Это были лювы – падальщики Чернолесья. Смрад, донесшийся от них, дал людомару понять, что пиршество по пожиранию разложившегося трупа почти подошло к концу.

Падаль в Чернолесье была явлением необычным. Под кронами Черного леса наплодилось столь много ртов, что даже и изглоданные кости оставались лежать недолго. Удивительным для людомара было то, что падаль пролежала здесь с раннего утра. Все тот же нюх доносил, что падалью была молодая древоедная змея.

Сын Прыгуна приставил плевательную трубку ко рту и навел ее на одного из лювов.

Вдруг удар потряс лес. Лювы и сам людомар вздрогнули от неожиданности. Слух без труда определил, откуда донесся звук, – это жижица в виде капли выскользнула из-под крыльев одного из шмуни. Мгновение длилось это расследование, но его хватило для того, чтобы лювы исчезли под землей.

Людомар поднялся. Сегодня лес не позволил ему взять свое, – такова воля Зверобога!

Пришло время продолжить путь.

***

– Омкан-хуут, – глаза людомары расширились, явив миру красивое сочетание разноцветия контура зрачка: один в другом поселились в нем тьма ночи и червонное золото рассвета, бирюза безбрежных небес и сухая серость приближающихся сумерек.

Людомар кивнул сестре.

– Мы должны уйди, – сказал он. – Так учил отец. Так учил Светлый. Омкан-хуут не даст нам жизни, мара.

Сестра прикусила губу, зажмурилась и отвернулась. Она отошла к краю площадки, на которой располагался донад, и поправила на ветке тело неуклюжего жука, задние лапки которого соскользнули с листа и зацепились так, что не давали ему взобраться обратно.

– Никак не остаться? – спросила она с надеждой в голосе.

– Нет. Он придет сюда. Надо уйти. Светлый сказал, сегодня их много; он сказал, они наводнили Великолесье; он сказал, их становится все больше и больше.

– Светлый мог ошибиться. Ведь ты не видел омкан-хуута. – Людомара закрыла ладонями глаза, так, что ее иссине-черные волосы, отливавшие зеленым, сползли на лицо, и присела на скамью у небольшого узкого стола.

– Он пожрал дремса. Мы уйдем. Хочешь ты этого или нет. Держись за жизнь, не за донад.

– Я никогда не меняла донад, – проговорила сестра растерянно. – Я не знаю… – Она спросила: – А как его поменять? Где найти? Как это делается?

– Не знаю, – пожал плечами людомар. – Я пойду к Светлому. Он подскажет мне. Собери мне в дорогу поесть.

– Да-да, – быстро оправилась она. – Иди к нему. Может быть, это и не омкан-хуут.

– Это он.

– Ты не знаешь. Спроси у Светлого, он скажет тебе… Ты возьмешь кого-нибудь из тааколов? Мне их покормить?

– Нет, я пойду с иисепом. Шмуни останутся здесь. Не корми их, я уже кормил.

– Не забудь взять клибо. Мало ли что будет на пути.

– Я возьму его. – Людомар опустился на пол своего жилища. Усталость с неимоверной тяжестью давила на тело: ноги, казалось, прирастали к полу, и их всякий раз нужно было с усилием отрывать от него.

– Если Светлый подтвердит про омкан-хуута, то ты не иди в донад сразу, а зайди в смердящую яму к холкунам. Спросишь там благовоний для Зверобога и для Владыки. Их неси мне. Я буду уповать на милость богов и молитвой помогу нам найти новый донад.

– Нехорошо, что ты обратилась к Владыке… – с усилием выдавил людомар. Ему не нравилось, что сестра уверовала в бога холкунов и пасмасов, но перечить ей он не желал. У охотника был один бог и имя ему Зверобог. Сестра не была охотником, пусть верит в кого ей угодно.

Глаза Сына Прыгуна слипались. Подходило время сна.

Людомары могли не спать четверо суток, но после засыпали на два дня. Вчера закончились четвертые сутки, как охотник не спал. Он и сам не заметил, как задремал. Из полусна его вывели маленькие ручки, вынырнувшие из тумана, застилавшего глаза и протянувшие ему небольшой мешочек.

– Ки, – произнесли рядом с ухом. В нос проник приятный аромат, напоминавший запах парного молока.

– Таакол, не дай ему уснуть. Он должен идти, – послышался голос людомары.

Охотник с трудом разлепил веки и посмотрел в добродушное квадратное лицо таакола.

Тааколы следовали за людомарами, куда бы те ни подались. Эти миловидные существа не были пригодны ни для чего, кроме ведения домашнего хозяйства. Ростом тааколы еле-еле дотягивали людомарам до бедра, не отличались ловкостью, но были расторопны, хотя передвигались так неуклюже, что это более походило на перекатывание. Черты их лица были мягки, и в каждом случае сохраняли неизменную квадратность: лоб, большой мясистый нос, синие глаза, подбородок, тельце и даже пальцы на руках и ногах, – все это было правильной или почти правильной квадратной формы. Кожа у тааколов была бледная – почти прозрачная, и сплошь покрыта мягчайшим рыжевато-бурым мехом, делающим их похожими на медвежат. Меха не было только на лице, кистях рук и за ушами, похожими на правильные квадратики.

Маленькие тааколы всегда пахли молоком, потому что не могли питаться ни чем иным, и людомарам приходится держать в хозяйстве не менее пяти древесных коров – зогитоев, гусениц-веткоедов размером с небольшую собаку, и охранять их от хищных птиц.

У охотника проживало семейство тааколов состоявшее из четверых: трех взрослых и одного ребенка. Малыш и разбудил людомара.

Сестра охотника хозяйствовала у очага, перекладывая в него из кожаной корзины рочиропсы – фиолетовые и сиреневые кристаллы. Каждый из них она погружала в воду, и кристаллы загорались ярким светом. Если вода попадала на них еще раз, они начинали шипеть и исходить паром. Только так можно было готовить пищу во Владии; только так можно было обогреваться.

Пророчество гласит, не будет во Владии огня до тех пор, пока боги не остудят свой гнев и не простят Ярчайших – магов, устроивших Первое Всеопустошение. Каждый владянин в детстве слышал от родителей эту легенду, как слышал и историю появления рочиропсов: те из Ярчайших, которые сумели выжить в битве с богами, спустились в неведомые до того гроты под Доувенскими горами, что у Немой реки и отыскали там рочиропсы – кристаллы, способные согревать.

«Много веков», стращали мамушки, «гроты у Немой реки охраняются чудовищами – доувенами. Нет никому прохода в их владения, и всякий кто войдет туда без спроса, лишается и зрения, и слуха, и становится беспомощным как дитя. Лишь доувенам дозволено быть там».

В то время как доувены купались в тепле, олюди, заселившие земли Владии, страдали от холода. Прознав об этом, некоторые из доувенов предали собратьев, похитили немало рочиропсов и бежали с ними в Чернолесье. За это доувены прокляли отступников, напустив на головы предателей черную бахрому или чернявицу – болезнь, страшнее которой нет на свете. Плоть бежавших каждый день гнила на половину ногтя и облезала со скелета зловонными черными лоскутами.

Доувены, принесшие другим расам Владии тепло и свет в ночи, с тех пор зовутся владянами чернецами. За годы они научились заговаривать проклятье и их тела гниют не так быстро, позволяя чернецам и их потомкам доживать до глубокой старости.

Олюди с благодарностью приняли дар чернецов и смогли отогреть свои тела. Но шло время и кристаллов стало не хватать. Дабы избежать войн между олюдями, чернецы нашли кристаллы подобные рочиропсам. Прилесские кристаллы не идут ни в какое сравнение с кристаллами из гротов по жару, но все же могут согреть.

Людомары владели первыми кристаллами – сиреневыми и фиолетовыми, ибо охотников было очень мало, и жили они так долго, как живут четыре поколения пасмасов – самых примитивных из всех олюдей…

Гулко ударилась о деревянный пол небольшая дорожная сума, которую положила рядом с охотником людомара. Она присела рядом с братом и положила голову ему на плечо. Оба молчали.

– Ты должен идти, Сын Прыгуна, – сказала людомара и погладила его по голове. – Я буду тебя ждать.

Ему повезло, что она была рядом с ним. Ему повезло, что у них был такой отец, как Прыгун – сильный смелый охотник, многому научивший своих приемышей.

Людомары были единственными олюдьми, тайну рождения которых не знал никто, кроме старейшин. Немногочисленные женщины-людомары ни разу не понесли от своих мужчин. Сей народ одаривала детьми роща Явления, что в долине Красных Свидиг у Дымящего источника. Уже много лет Светлый приносил оттуда маленьких людомаров и разносил их в донады охотников, на которые ему указывал Зверобог. За это маги брездов и холкунов называли людомаров нерожденными.

Зверобог указал на Прыгуна дважды. Так у Сына Прыгуна появилась сестра. Чернолесье знало ее под именем Дочь Прыгуна, хотя сам Прыгун назвал ее Дщерью Донада за несвойственные людомарам домоседство и нелюбовь к охоте.

Нос Дщери Донада ткнулся в ухо охотника, что означало, иди. Людомар с трудом вывел себя из оцепенения и поднялся.

***

Путь к донаду Светлого предстоял неблизкий. Людомары не любили друг друга и предпочитали жить как можно дальше один от другого. Часто между их жилищами пролегало не меньше пяти дней пешего пути. Охотники не считали такие расстояния слишком большими. Их громадность скрадывала бесконечность Чернолесья.

Природа хорошо подготовила людомаров к жизни в лесу, поэтому они не роптали на сложности. Никто из них не знал, что такое лениться или болеть. Их кости и сухожилия были достаточно крепки, чтобы выдерживать удары и падения, а тело быстро избавлялось от паразитов и ран от клыков лесного зверья. Это были свободолюбивые, себе на уме, обитатели темных лесных чащоб, единственным жизненным маяком которых было не входить ни с кем ни в какие сговоры, не путаться ни у кого под ногами, всячески не допускать, чтобы кто-то путался у них под ногами, и, наконец, жить в согласии с собой, Великолесьем и Зверобогом. Присутствие бога они видели на каждом шагу и привыкли подчиняться его едва уловимым повелениям.

Людомар проглотил хорошо прожаренного уфана, тщательно вытерся, смывая запах Чернолесья, который так пугал обитателей Владии, и поднялся на ноги.

– Повернись, я оботру тебя, – сказала людомара, и принялась скрупулезно исследовать тело брата на предмет насекомых, гнид и другого зверья.

Людомары были чрезвычайно чистоплотны. В отличие от дремсов они старались оставаться незаметными и на уровне запахов. Подобно кошкам людомары вычищали себя и умащали тела различными травяными мазями. Чернолесье не терпело разгильдяйства, и если дремсы защищались от лесных хищников своей многочисленностью, то людомары могли рассчитывать только на себя.

Сестра натирала охотника экстрактами йордона – пахучего дерева, произраставшего на границе Чернолесья и Редколесья. Именно туда намеревался идти людомар для встречи со Светлым.

– Таакол, принеси клибо.

Таакол с криком «тике» неуклюже помчался прочь и через некоторое время вернулся с большим ворохом странного растения.

Мало, кто с первого взгляда понял бы, насколько сильную защиту нашли для себя людомары в симбиозе с вьюном, имя которому было клибо. Вьюны клибо произрастали в самой опасной части Чернолесья, у Ревущего камня. Они были плотоядны, за что повсеместно подвергались изничтожению со стороны олюдей. И только высокие охотники сумели приспособить этих хищников для своей пользы.

При хорошем питании вьюны достигали длины многих сотен шагов и толщины с ногу взрослого мужчины. Людомары сумели вывести вид клибо, который не достигал той силы, которая позволяли его диким собратьям передавливать седока вместе с лошадью в кровавую жижу. Мощные липучки, намертво прикреплявшиеся к жертве, можно было снять, только лишь отрубив лиану.

Таакол осторожно положил кучу вьюна перед ногами людомара и снова скрылся с глаз. Через мгновенье, впрочем, он вернулся, неся под мышкой кожаный сверток, похожий на бревно.

Охотник, убедившись, что людомара покончила с его обтиранием, взял кожаное бревно и осторожно приторочил его к своему заплечному мешочку. Потом он подошел к вороху вьюна и разделил его на две части: одну из них образовывал овальный плетеный щит, сделанный из тонких прутьев твердокаменного дерева сплошь увитых вьюном, а вторая часть свисала безвольно к его ногам.

Людомар быстро отыскал корни вьюна, очистил их от кусочков мяса и поднес к кожаному бревну. Вытащив нож, охотник разрезал бревно поперек. Из-под кожи вылезло свежее мясо уфана. Людомар погрузил в разрез корни вьюна.

Корни клибо впились в дымящуюся плоть, и, внезапно, растение преобразилось. Его лианы в мгновение окрепли и даже зашевелились.

– Таакол, принеси ему еще два куска. Нас ждет долгий путь, – сказал охотник.

Подождав пока вьюн упьется свежей кровью и плотью, людомар водрузил на себя лианы растения, распределил их так, чтобы они равномерно скрывали его торс и часть ног. Липучки растения тут же впились в его одеяние и кожу. Улыбнувшись, охотник быстро провел ножом по одной лиане, и весь его костюм вдруг сразу ощетинился мелкими иголочками и небольшими треугольными листочками, жесткими и острыми, как лезвия кинжалов.

Забросив мешок за спину и прикрыв его щитом, людомар повернулся к подбежавшему тааколу. Тот подал ему еще два кожаных бревнышка и несколько маленьких плетеных коробочек. В одной из них кто-то недовольно копошился, в другой – предупреждающе жужжал. Коробочки заняли место на груди охотника, прилипнув к лианам.

Повязав свои голени от коленей до ступней тонкими веревками: и защита, и нужда в веревках в лесу немалая – людомар притянул к себе женщину и дотронулся носом ее уха. Она улыбнулась и протянула ему посох, служивший одновременно луком, и тонкий колчан со стрелами.

– Иисеп, – позвал он.

Полы донада натужно застонали, и на площадку перед домом вышло громадное животное. В холке оно достигало не менее полутора метров, было очень похоже на кошку, если бы не чересчур мощные передние лапы и худощавые задние. Морда у иисепа лишь верхней частью напоминала кошку, но там где у кошки есть маленький нос, у иисепа был большой раздвоенный надвое с четырьмя ноздрями. Привычной челюсти у него тоже не было. Внимательный наблюдатель заметил бы, что челюсть у иисепа была похожа на руку сильно согнутую в локте, и занимала все пространство от груди через шею и под нос. Иисеп протяжно зевнул.

Людомара улыбнулась.

– Ему бы еще поспать, – сказала она, подошла к животному и потрепала его за ухо. Иисеп заурчал от удовольствия.

– В путь! – приказал охотник, и животное, услыхав эти слова, встрепенулось и слегка рыкнуло.

Сладострасный эвр. Необычный дар. Людомар Светлый

Путь к Светлому пролегал по тропе особо нелюбимой людомаром. Высокие охотники вообще не любили наземные тропинки и пути. На них слишком легко устроить засаду, поэтому Сын Прыгуна выбрал путь, проходивший по ветвям деревьев.

Он отошел от донада достаточно далеко, как вдруг над лесом разнесся дребезжащий рев. Неприятными волнами он расходился над верхушками деревьев, цеплялся за их ветви и вызвал мурашки на теле охотника.

– Соун, – невольно выдохнул Сын Прыгуна, сразу же насторожившись.

Древнейший рефлекс не позволил ему продолжить путь к единственному оставшемуся мудрецу своего народа. Он заставил охотника спрыгнуть с ветки и пойти по направлению к своему фамильному соуну.

Соун представлял собой старый тонкий ствол дерева, надлежащим образом очищенный изнутри. Он ничем не отличался от прочего бурелома, но те, кто знал, что это такое, могли в любое время прийти к нему и подудеть. Людомары всегда откликались на зов соуна. Помощь людомара стоила немало, но и обращались к ним те, кто находился в отчаянном положении. Чаще всего это были родители-пасмасы из близлежащих селений, дети которых забрели в Редколесье, а после и вовсе уходили в Черный лес, где их могли найти только людомары.

За много шагов до соуна Сын Прыгуна услышал женские всхлипы и недовольное бормотание мужчины.

У людомаров очень тонкий слух. Они способны услышать копошение муравьев на расстоянии в десять шагов. Между собой они общаются так тихо, что другие олюди не могут их слышать даже, если приставить их уши прямо ко рту людомара.

Рядом с трубой стоял низкорослый мужичок-пасмас. Это был узколобый, широколицый и остро смердящий пасмас коих в округе проживало неимоверное количество. Рядом с мужчиной сидела заплаканная женщина.

Людомар остановился в дюжине шагов от них, закрыл свои уши ладонями и вопросительно посмотрел на пасмасов.

– Чего эт он? – удивился мужичок.

– Говори-говори, он слушает тебя, – толкнула его в плечо женщина. – Говори скорейше, он ждать не будет. Уйдет, вовек не сыщем.

– А? Да… да. Ты… людомар… – Мужичок замялся с непривычки, и вдруг выпалил: – Квава пропал. – Пасмас поперхнулся и, вдруг, зарыдал. Женщина тоже заплакала.

– Сынок мой пропал, – выдавила она.

– Спаси… Помоги! – взревел мужичонка.

– Не кричи ты так. Он оглохнит жежь! – набросилась на пасмаса женщина. – Добрый людомар, – зашептала она, обернув к охотнику заплаканное лицо, – наш сыночек пропал. Уж третий раз Владыка око свое открыл, да нас лицезрел. Третий раз как не видели сыночка нашего, окаянного. Уж я грозила ему вдаль, уж я и поплакала, и к ведьмочке сходила. Прознала та, что в Чернолесье он. Один одинешенек. Страшно ему. – Голос женщины дрогнул и она сбилась. – Верни нам… его… людомар. От нас… от нас… век мы тебе… – И она снова зарыдала в голос. Охотник ничего не успел сказать, как она подошла к нему и протянула грязную рубашонку. От нее за версту несло терпким запахом пота, мочой и фекалиями. – Его это накидочка… Помоги… помоги, добром да светом-теплом тебя прошу… миленький… помоги.

Охотник кивнул.

Дети рождали в душе любого людомара странную формацию чувств и ощущений, которую и через века невозможно будет описать даже приблизительно. Эти переживания можно сравнить только с тем, как калека переживает об утрате части плоти или как некто нежно любит то, чего у него никогда не было. Людомары не могли разрождаться от любви между собой, как не умели любить. Никто не знал, откуда появляются дети-людомары в роще Явления, что у Красных Свидиг. Этого не знал даже Светлый, кто много зим подряд разносил младенцев по донадам соплеменников.

Вытянув в руке грязную тряпицу-рубашонку, людомар указал на землю и вопросительно кивнул.

– Чего эт он? – снова не понял мужичок.

– Где? Где пропал? – Тут же нашлась женщина. – У рытвины они были…

– Погоди ты, – пришел в себя пасмас. – У рытвины подле Онеларга были мы… – сказал он рассудительно.

– Там были, да… – перебила его женщина. – Третье око Владыкино уже зашло. Давно было… давно!.. – Пасмаска протянула последний слог и, в который раз, заревела.

Людомар принюхался. Так и есть, пасмас еще носил на себе тошнотворный даже для людомаров запах помойной ямы. Такие ямы были только у холкунских городов, за что они и получили у людомаров название «смердящая яма».

Сын Прыгуна сделал жест, идите прочь, развернулся и скрылся за стволами деревьев.

***

Три дня прошло с тех пор, как исчез ребенок пасмасов. Три дня – это большой срок. Сквозь вонь тела пасмаски людомар уловил приятный запах, который исходит от женщины, у которой есть маленький ребенок. Нюх людомара различил даже, что этим ребенком была девочка, а значит, сын был уже не маленьким, и мальчишеские ноги могли унести тело очень далеко.

Глаза людомара слипались. Он слишком устал за время, проведенное на Дикой охоте, и зачинать новую охоту уже не было сил. Сын Прыгуна шел по ветвям, и на лице его отражалась суровая задумчивость, которой редко находилось время и место на лице людомаров.

Неожиданно, охотник остановился и присел на корточки. С неохотой он развязал небольшой мешочек на своем боку, вытащил оттуда свернутые трубочкой листья и с отвращением зажевал их.

Взгляд его начал проясняться, а тело наливалось силами. Не теряя времени, Сын Прыгуна вскочил на ноги и бросился вперед с такой скоростью, что даже иисеп с трудом поспевал за ним. Вскоре они оказались у кромки леса, за которой начинались Синие равнины. Во Владии была весна. И хотя весна подходила к концу, Крима, младшая сестра Месазы – повелительницы всех земель Владии, продолжала щедро украшать травами и цветами равнины у Великолесья. Глазам охотника открылся великолепный ковер из сочного разноцветья, простиравшийся вдаль настолько, насколько хватало глаз. Более всего среди цветовых красот выделялись своими нежно-синими лепестками олеуки – небольшие цветы, густо осыпавшие собой землю – из-за их множества, равнины были прозваны синими.

Утопая в буйстве цветочного ковра, вдалеке от леса возвышались стены холкунского города Онеларга, куда людомару и предстояло направить свои стопы. С неохотой вышел он на равнины. Опасливо озирался по сторонам, – знал, как его встретят в этих местах.

– Гляди, нерожденный… Посмотри… смотри-смотри, людомар, – доносилось до тонкого слуха Сына Прыгуна со всех сторон. Холкуны, пасмасы и пара брездов во все глаза смотрели на него, а единственный встретившийся дремс приветливо улыбнулся.

Охотник без труда нашел выгребную яму подле городских стен Онеларга.

Запах отца семейства он запомнил прекрасно. Сын Прыгуна не знал, чем от него пахло, но сквозь извечный пасмасский смрад пробивался тонкий приятный аромат, не присущий пасмасу. Еще одним запаховым кодом мужичонки была рана на ноге, которую людомар почувствовал сразу. Она давно гноилась, и мужичок прикладывал к ней пережеванные стебли пухтана. Судя по тому, что трава начала разлагаться, примочку он не менял давно.

Подле выгребной ямы копошилось много народу. Появление людомара в их рядах произвело на олюдей примерно такое же впечатление, как явление божества народу. Десятки бородатых чумазых лиц вытянулись в удивлении.

С трудом подавив в себе отвращение ко всему и всем, охотник несколько раз прошелся округ ямы, пока не уловил запах гниющей травы. Он увел его в сторону от ямы к старой покосившейся хибаре, почти вросшей в землю. Хибара оказалась харчевней.

Смеркалось. В столь поздний час харчевня была до отказа набита посетителями. Стены ее дрожали от громких голосов и пьяных песен, рвущихся из луженых глоток опьяневших вконец пасмасов и опустившихся холкунов.

Людомар благоразумно не решился входить внутрь хибарки, прошелся вокруг и к своему удивлению, в одном из углов, образованных харчевней и погребом, уловил тот же самый нежный сладковатый запах, который исходил от мужичонки.

Внезапно ему в нос бросился запах, от которого кровь в жилах закипела так, словно внутрь него бросили все рочиропсы этого мира. Охотник отпрянул и несколько раз чихнул. Сомнений нет, он уловил запах эвра. Невольный рык вырвался из его груди. Никого людомары ненавидели больше, чем эвров. Этот поганый народец давно бы вымер, если бы не взял отвратительную практику покупать у бедняков-олюдей их детей. Ходила легенда, что в древности эвры были прекрасны видом и умны, но проклятие, которое навлекли их вожди на свой народ своими отвратительными деяниями, лишило эвров возможности плодиться. Они не плодились, ибо не знали, что такое любовь мужчины к женщине. В этом народце мужчины предпочитают мужчин, а женщины – женщин. Очень скоро истинные эвры исчезли из Владии, а их место заняли несчастные дети бедняков, купленные у своих родителей за деньги для разврата и утех. Жизнь, противная богам, сделала эвров, происходящих из разных народов, похожими друг на друга. Они были безобразно полны от сытной жизни и бледно-серы кожей.

Людомар напал на след старого эвра. Он знал это. Он мог даже приблизительно описать его внешность.

Остаток ночи и все следующее утро, не зная ни сна, ни отдыха людомар преследовал купчину. На одной из его остановок, охотник ощутил запах детских фекалий, дикого ужаса и тот же самый тонкий сладкий аромат, который исходил и от мужичонки.

Охотник нагнал эвра на повороте дороги к вечеру следующего дня. Эвр тяжело шел, ведя за руку маленького мальчика лет семи, нескольких девочек меньшего возраста и странное толстопузое животное, уныло тянувшее повозку, сокрытую под грузом поклажи. Эвр представлял собой довольно крупного детину, грузно припадающего на правую ногу. Во всю дорогу, во всю округу, а людомару показалось, что и во все Чернолесье разносился сладковато-приторный запах его тела.

На дороге, по которой шел эвр, было множество народа. Олюди с отвращением взирали на толстяка и с жалостью на детей, а он лишь улыбался им в ответ, похлопывая ладонью по спинам и попам детей. Услада светилась в его глазах, услада ненасытной жадной похоти.

Сын Прыгуна, едва завидел эвра, тут же свернул в сторону, и некоторое время шел далеко от него, выжидая удобного момента. Иисеп следовал поодаль, принюхиваясь к чуждым для него запахам Синих равнин.

Дождавшись, когда на дороге не окажется никого, кроме них, охотник стремительно приблизился к эвру. Окрестности сотряслись – так показалось людомару – от клокота, который вырвался из живота старого сластолюбца, когда тот увидел перед собой людомара.

– Что такое? Почему ты загораживаешь мне путь, дикарь? – сделал вид, что удивился он, вытаскивая из ножен меч. – Мои воины ждут меня вон там, – он указал рукой на харчевню вдалеке, – если я…

Людомар указал на мальчика и сделал жест, отдай.

– Что? Его? Я? – Во Владии ходило несколько поговорок про эвров, но самой распространенной была: «Эвры богаты, но не найти беднее их, если попросить отдать хотя бы и грязный камень из-под их ноги». – Я его не крал, – искренне возмутился толстяк. – Тебя обманули. Презренные пасмасы, грязные ублюдки… Он сам мне его отдал. Я его купил. – Людомар заметил, что эвр и впрямь удивился. – Ты молчишь… Трудно говорить, когда молчат. Дикарь, тебя обманули. Я не крал его, а купил у его отца. Там, у Онеларга. Ты меня понимаешь? Я заплатил за него три рочиропса. Что ты еще хочешь услышать? Ты не веришь? Вот, смотри. – Эвр достал пасмасский пояс. – Это пояс его отца. Он здесь развязан. Не порван. Это означает, что пасмас совершил сделку добровольно. Хотя, откуда тебе знать об их традициях. Ты же дикарь. Но ты снова не веришь. Тогда, – эвр расплылся в широчайшей улыбке, – тогда спроси у самого мальчика. Ну, говори же, говори! – Дернул он за руку испуганного ребенка.

– Папа отдал меня, – подтвердил мальчик. Он был очень грустен. Его заплаканное лицо содержало следы недавних побоев и грязные разводы.

– Ты слышал, дикарь, малец не врет. Пасмас отдал мне его… и немного себя, – вдруг не удержался и скокетничал эвр. – Он оказал мне очень полезную услугу… там. Я не хотел его покупать. Он мне не нравится. Слишком своенравен и капризен. Мы договорились, что отца сменит сын… лишь на время… а потом он продал его, но с обещанием, что мальчик будет жить хорошо. Я пообещал и сдержу слово… – Мальчик неожиданно сморщился и потрогал себя рукой сзади.

Людомар присел на корточки, раскрыл свои большие глаза и задудел губами. Звук проникал в уши стоявших перед ним олюдей и заставлял их оцепенеть. Зрачки детей медленно расширились, а эвр затрясся в ужасе – он, видимо, знал этот звук.

Ни дети, ни эвр не уловили стремительного движения иисепа, которому людомар дал команду на атаку. Не издав ни звука, эвр умер и был стащен с дороги. Лишь сухой щелчок переломанных шейных позвонков сообщил миру о его кончине.

Сын Прыгуна перестал дудеть. Мальчик и девочки встрепенулись, словно бы только что пробудились ото сна, и стали молча оглядываться по сторонам.

– Где Пукки? – спросила одна из девочек боязливо. – Нам нельзя без него.

Людомар показал жестами, он ушел. Дети еще несколько раз повертели головами по сторонам и… расплакались от радости.

– Верни меня к маме, людомар… пожалуйста, верни меня домой… мы хотим домой, – бросились они к охотнику, невзирая на то, что о людомарах на Равнинах ходила незаслуженно дурная слава.

Сын Прыгуна растерялся, когда его ноги обхватили шесть детских ручонок. Он рассчитывал привести родителям одно дитя, а что делать с другими – не имел понятия. Мысль об омкан-хууте неотступно преследовала его, а дети, прильнувшие к ногам, означали только одно – много потерянного времени.

– Эй, ты! Чего это… ты? – окликнули высокого охотника из-за спины.

Сын Прыгуна обернулся и увидел холкунов, шедших по дороге торговым караваном. Первая лошадь уже приближалась к охотнику, когда последняя только выходила из ворот далекой харчевенки.

– Гляди, холы, это нерожденный.

– Людомар ли?

– Он самый!

– Фью-ю!

Холкуны были веселым народом, не боялись людомаров, зато людомары опасались их, ибо как первые не понимали жизнь в вечном сумраке Чернолесья, так вторые не могли взять в толк прелести проживания в смердящих городах.

– Откуда это у тебя столько детей? – насторожился один из холкунов, видимо, старший. Лязгнуло железо, и холкуны направили в сторону охотника топоры, мечи и пики.

– Не бейте его! – закричала вдруг одна из девочек и расплакалась. Она встала так, что ее хлипкое тельце преграждало путь к людомару.

Лица воинов смягчились.

– Потерялись они, что ли? – спросили караванщики.

Но мальчик Квава произнес лишь одно слово, «эвр», и холкунам тут же стало все понятно.

– Гляди, холы, вот это животина! – раздалось из задних рядов, и в траву полетело копье.

Прежде, чем кто-нибудь успел что-то понять, людомар стянул с плеча лук, наложил стрелу и пустил ее в копье. Стрела впилась в древко оружия, и копье бесполезной палкой отлетело в траву.

– О-о-о! – пронеслось по рядам воинов. Обе стороны снова пребывали в замешательстве.

– Оставь его, ребята! – приказал, наконец, старший. – Заберем детей, и пусть идет, куда ему вздумается.

Дети снова заревели, но людомар сам поднес их холкунам и помог водрузить на подошедшие телеги. С облегчением Сын Прыгуна продолжил было путь, но нутро его скребла неотступная въедливая мысль.

Никто не заметил, как ночью маленького Кваву выкрали из телеги.

Неся восторженно озиравшегося мальчика на своих плечах, людомар улыбался – что бывало редко – ибо слово, данное у соуна, должно было быть исполнено.

Намного опередив караван, охотник снова вышел на дорогу, а после и вовсе запрыгнул на выехавшую из полей телегу. Правивший ею пасмас был настолько стар, что помнил людомаров и не боялся их. Он лишь удивленно покряхтывал от возможности лицезреть высокого охотника и, говоря, «охо-хо» накручивал кончик грязной бородки. И никто, кроме людомара не слышал и не чувствовал, как далеко в поле, вместе с ними тяжелой поступью шел иисеп, сжимая в челюстях полу съеденное тело эвра.

***

Возвращение ребенка не оказалось радостным. Мужичонка, протрезвев и поняв, что вместе со своей честью он продал у харчевни и сына, повесился, от чего его жена пришла в еще большее отчаяние. Пасмаска билась в истерике и оглашала обветшалую хибарку истошными воплями в тот момент, когда людомар вошел внутрь, сопровождаемый молчаливым конвоем из деревенской детворы, любопытно-пораженной видом лесного охотника.

– Ой, что же ты наделал-то! – набросилась голосящая баба на сына. – Папку извел! – С этими словами она со всей своей бабьей дури начала хлестать мальчика по щекам.

Людомар стоял с заткнутыми руками ушами и с удивлением смотрел на нее. Охотнику трудно понять то множество эмоций, которые часто охватывают пасмасов. Собственно, этим, да еще своей неопрятностью и бедностью данный народец и знаменит.

Даже рассказ Сына Прыгуна о том, что мальчик никуда не сбегал, а был продан отцом за кристаллы тепла, ничего не изменил. Потеряв кормильца, женщина вконец обезумела. Держа на руках ребенка, девочку лет трех, пасмаска покачивалась взад и вперед, обводя безумными невидящими глазами пространство перед собой. Разум ее просветлел лишь в миг, когда глаза натолкнулись на людомара.

– Ничего не дам! – не своим голосом заорала она. – Прочь! Ничего не получишь! – Она едва не швырнула дочерью в охотника. – Уйди прочь!

– Нельзя так, Дорива! – зацыкали на нее со всех сторон.

– Нечего мне ему дать. Нет у меня ничего! Пусть не ожидает… Тьфу-тьфу-тьфу! – Глаза пасмаски неожиданно округлились. – Это ты виноват, – вдруг подступила она к охотнику, – ты накликал беду… поганый…

– Что ты! Что ты?! – замахали на нее со всех сторон, ибо вся деревня знала, что именно Дорива пошла к людомару, а не он пришел к ней.

– Доря, – прокралась к женщине старуха, сморщенная настолько, что под наплывали обвисшей кожи было трудно разглядеть ее лицо. Старуха что-то зашептала пасмаске, и та умолкла. – Надо отдать, – принялась повторять советчица, поглаживая безутешную женщину по голове. – Не то вернется он, и скот наш пожрет.

С чего пасмасы взяли, что людомары мстительны, никому доподлино неизвестно, но факт оставался фактом: людомары не испортили ничего ни одному пасмасу, но этого словно и не было – все обвиняли их во вредительстве.

Людомар развернулся, и хотел было уходить, но старуха заметила его движения, бросались вслед, изъявив незаурядное мастерство в прыжках и беге, и остановила охотника, преградив ему путь:

– Уходя – не уйдешь, возвратясь – не вернешься! – крикливо припевала она, пританцовывая. – Убереги нас, Зверобог, от возврата слуги твоего на веки вечные с дурными мыслями. Не уходи от нас, – по-доброму обратилась она к людомару, – а коли пошел, так возьми от нас. Не можем делиться ничем, так хоть плотью своей поделимся с тобой. Возьми вот нас в ней.

Из-за спины старухи к людомару вытолкнули малюсенький комочек, смотревший на него широко открытыми от ужаса карими глазами. Комочек дико трясся.

– Сиротка она. Не взыщи. Более не знаем, что отдавать. Нету у нас более ничего! – С этим старуха, подпрыгивая, отошла прочь и встала в углу, подле какого-то пасмасского божка.

Людомар отмахнулся, не нужно мне, рыкнул, развернулся и пошел прочь. Маленький комочек под науськивание и угрозы поселян заспешил за ним.

***

Пасмасский ребенок в Чернолесье сродни табуну дико вопящих ишаков в степи – слышно отовсюду и видно всем. Его шаги для слуха рядового обитателя лесной чащобы были слышимы примерно так же, как громыхание молота о наковальню для слуха простого олюдя.

Раздосадованный и сильно уставший людомар, сморенный многодневным бодрствованием и тревогами, которые вселил в его душу омкан-хуут, не сразу заметил, что малышка преследует его. Его оглушил ее вскрик, когда перед охотником, словно бы из-под земли вырос иисеп. Огромное пузо, забитое съеденным эвром, делало и без того неприветливый вид животного ужасающим.

Крик из-за спины заставил людомара вздрогнуть и обернуться. Не будь он уже шестые сутки на ногах, никогда бы не допустил такого промаха. Не заметить пасмаса позади себя для охотника то же самое, что самому забраться в пасть омкана.

Иисеп выглядел очень ленивым. Он хорошо выспался за то время, пока отсутствовал его хозяин. Людомар посмотрел ему в глаза и приказал подобрать ребенка. Понимание между людомарами и иисепами веками совершенствовалось, и достигло уровня тончайшей интуитивной связи.

– А-а-а! – закричал ребенок, когда громадное для него чудовище стало приближаться.

Не зная, что делать, девочка с удивительной для нее быстротой метнулась вперед и затерялась у ног людомара. Не успел он опомниться, как ребенок с несвойственной его годам проворностью взобрался на высокого охотника и повис на поясе.

Людомар осторожно снял девочку с себя. Она была настолько маленькой, что умещалась у него на ладони. Их глаза встретились: ясные испуганно-наивные глаза ребенка и взгляд лесного хищника, хоть и с олюдским лицом.

Говорят, что многих олюдей завораживает взгляд людомаров. Глаза охотников радужны и этим самым необычайно красивы в понимании нелесников. Ребенок, несмотря на свой испуг, также завороженно уставился в глаза охотника и даже приоткрыл свой крошечный ротик.

Отставив руку подальше – людомар не переносил естественный запах пасмасов – он критически ее оглядел. По всему выходило, что нужно возвращаться домой. Однако сразу же за этой мыслью всплыл образ омкан-хуута. Людомар невольно сжал губы и глухо зарычал.

Показывая, что иисеп не враг ему и ей, Сын Прыгуна погладил животное и заставил девочку погладить его. После, он пересадил ее на шею иисепу.

Умостившись на широкой шее хищника, ребенок неожиданно быстро уснул. Людомар вздохнул с облегчением, – можно было продолжить путь.

Оранжевые кущи, где проживал Светлый, сплошь состояли из зарослей йордона – пучкообразного безлистного дерева, привлекавшего стариков-людомаров тем, что его ветви были очень густы, прочны и прямы, что облегчало труд строительства донадов. Свои донады они по старинной традиции оставляли молодым охотникам.

Людомар прошел еще пару километров и остановился. Дальше идти не было сил. Он постоял в раздумье и резко свернул в сторону. Найти листья фриира не представляло большого труда. Сжевав несколько веток с этими листьями, людомар почувствовал, как силы стали прибывать.

Еще двое суток он безостановочно бежал в сторону Оранжевых кущ.

***

Сын Прыгуна ощутил запах зарослей йордона, к которым стремился все это время, задолго до того, как они явились его взору. Со стороны заросли этого странного дерева напоминали проплешины на голове старика и сверкали своей желтизной на сочном фоне зелено-синей растительности Чернолесья.

Редколесье, по которому шли людомар и его спутники, кишмя кишело всякой живностью.

Почти у самых Оранжевых кущ людомар услышал слабое «Кхи-кхи!» Он остановился и обернулся на звук. Девочка лежала на холке иисепа и изможденным взглядом смотрела на охотника.

Людомар фыркнул: он совсем забыл про наличие ребенка. Испуганная бедняжка не ела и не пила два дня, но, в конце концов, голод и жажда победили страх, и она решилась напомнить о своем существовании.

Жаль, что под рукой не было ниуса. С помощью его мелких дротиков с паралитическим ядом на конце людомар бы без труда добыл птицу или мелкого зверя. Теперь же, здесь в Редколесье да еще при свете солнца будет очень трудно достать еду. Людомары бросали ниусы малозаметным движением кисти. Охота с луком была слишком грубым видом охоты, ибо натяжение и скрип лука были слышны на многие метры вокруг.

От необходимости покормить малышку сознание людомара вмиг прояснилось. Самое простое, найти ей питья. Это было не сложно. Сок йордона сладок и очень питателен, хотя охотник не знал, пригоден ли он для пасмасов. Но попробовать стоило.

Первым делом людомар тщательно обнюхал ребенка, пытаясь дотянуться до запахов из ее кишок: что она ела последний раз. От нее пахло прокисшим молоком и забродившим хлебом. Этого в редколесье отродясь не найти.

Подумав еще некоторое время, людомар принялся собирать жуков и иных насекомых, которые девочка брезгливо отвергла. Охотник с удовольствием съел их сам. Лишь к вечеру ему повезло добыть нескольких ящериц, вылезших погреться на солнце.

Завидев эту добычу, девочка заулыбалась, ловко скатилась со спины иисепа и вытащила из-за пазухи рочиропс. Он был замызган и очень грязен. К тому же зелен, что говорило о его нижайшем качестве.

– Пфу! – показала она, что плюет на него. – Пфу! – и протянула охотнику. Тот плюнул на кристалл.

Тихое шипение со временем превратилось с пышущий жар.

Девочка снова взобралась на людомара, без спроса вытащила с его бока кривой нож-клык и поделила ящериц на мелкие кусочки. Каждый из них она принялась зажаривать и тут же есть. Куски, причитавшиеся людомару и иисепу, она аккуратно раскладывала в стороны от себя.

Иисеп с интересом втягивал запах жареного мяса, но по взгляду охотника понял, что ему нельзя подходить к девочке, ибо одного взмаха языка было достаточно, чтобы слизать не только кусочки мяса, но и самого ребенка.

– Сын Прыгуна, ты ли так зовешься?! – раздался голос позади охотника. Он резко обернулся. – Да-а, это ты, Сын Прыгуна. – Светлый, появившийся в нескольких десятках шагов от троицы, быстро подходил к очагу. Его седые космы свисали перед ушами двумя длинными косичками, а бородка была скреплена деревянными палочками.

Девочка подняла голову, быстро окинула взором лица людомара и иисепа, заметила спокойствие на них, и не нашла причин самой обеспокоиться.

– Ты в Редколесье, не забывай это. Чернолесье сокроет тебя и твои следы. Здесь все по-иному. Даже мой старый нос учуял запах жаркого.

Светлый мало чем отличался от Сына Прыгуна. Может быть, был немного выше него. Людомары все на одно лицо. Почти.

– Почему ты здесь? – спросил Светлый, и, не дождавшись ответа, спросил снова: – Ты оглох ли?

– Нет, мар… Я не оглох. Я устал. С последнего дождя я не сомкнул глаз.

Светлый остановился, оправил пепельного цвета волосы – лишь настолько иссиня-черная шевелюра людомаров могла выцветать к старости – и внимательно посмотрел на охотника.

– Ты долго не спал, но я знаю, с чем ты пришел. Иди за мной.

Приказав иисепу приглядывать за малышкой, охотник направился вслед за старцем.

***

Подходя к йордону, на котором стоял донад Светлого, людомар почувствовал присутствие другого охотника. Через некоторое время он заметил две ноги, высовывавшиеся из-под ближайшего куста.

– Он спит, – сказал старец, не оборачиваясь.

Они поднялись на верхний ярус ветвей.

Донад Светлого не представлял собой ничего особенного. Обыкновенное жилище старика: пяти шагов хватило бы, чтобы пройти его вдоль, и еще столько же – поперек.

– Эльениа, – проговорил старик и толкнул стену своего жилища. Стена разошлась в стороны и сокрыла старика.

Сын Прыгуна опешил. Он с удивлением заглянул за стену. Край донада свисал с ветвей дерева и пребывал на высоте пятидесяти локтей.

В этот момент старик снова возник прямо из стены, и с улыбкой посмотрел на молодого охотника.

– Тебе еще не ведома лесная магия? – спросил он. – Даже магия ходов неведома тебе?

– Я сторонюсь магии, – отвечал людомар. – Не по нраву она мне.

– Оно и верно! – закряхтел старик. – Ты молод, а потому тело и мысль твои подобны магии. На все способны. Но скоро и ты придешь к ней. Это верно, как и то, что старость настигнет тебя, как настигла меня. Но… – Он вздохнул. – Не об этом пришел ты говорить со мной, так ли? – Людомар кивнул. – Наш народ уменьшается, – со вздохом, перемешанным с кряхтением, произнес старик, усаживаясь на сук дерева, удачно расположившийся в доме и заменявший ему скамью. – Почему ты не присядешь?

– Я усну. Говори свое, а потом я скажу, зачем пришел.

– Ты зол. Ты не спал. Если все так, значит и ты видел омкан-хуута.

Охотник кивнул. Неожиданно его пошатнуло. Ноги подогнулись, и он оперся спиной о стену донада.

– Тот, который спит внизу, – тут же перешел к делу старец, – его зовут Темный лист. Он пришел ко мне по вчерашнему солнцу. Он рассказал, что перед дождем столкнулся в Чернолесье с омкан-хуутом у Прозрачного ручья, там, где Кровокамень поддерживает кумира Зверобога. Он видел останки дремсов. Они свалены в кучу неподалеку от Камня, в чаще. Где видел зверя ты?

– Три солнца прочь от донада по тропе к Гнилому озеру.

Старик нахмурился.

– По всему выходит, что за один переход омкан-хуут прошел столько, сколько не преодолеет и самый лучший из нас.

Это замечание было верным: между двумя местами встречи было не меньше двенадцати дней пути. Даже лучший из охотников не смог бы преодолеть это расстояние за один день.

– Их двое, – сделал за него вывод Сын Прыгуна.

– Нет, такое не может быть. Чернолесье не выдержит двух омкан-хуутов. Они пожрут нас и все живое, что здесь есть. Заходи, – неожиданно закричал старик, – не стой подле него. Он спит.

– Прости, Светлый, – закричали от корней дерева, – прости, что пришел к тебе без спросу, но мое дело не терпит. – Ветви йордона натужно заскрипели под тяжестью тела, которое полезло вверх. В донад протиснулся детина-дремс, от которого за версту разило терпким запахом пота и перегнившей еды. Он был огромного роста и одет в толстую шкуру. Голову и лицо его прикрывала густая шевелюра из волос и бороды; за спиной висел толстый круглый щит, сплетенный из прутьев твердокаменного дерева; в руках детина сжимал два топора. Еще один, почти алебарда, висел у него за спиной. К поясу был приторочен широкий короткий нож.

– Ничего… ничего, – поднялся старик и улыбнулся: – Мы, людомары, к концу жизни становимся общительными. Нам в радость говорить с другими и многое приятно, что в молодости нашей было отвратительно. Заходи, Плакса. – Плакса покосился на Сына Прыгуна. – И ты ко мне пришел с той же новостью?

– Если ты говоришь о громадных древовидных змеях, то да, я с этим, – кивнул он.

– Змеи? – спросил старик, усаживаясь удобнее.

– Мигрон прислал меня к тебе. Ты помнишь его?

– Помню. Мы встречались и не раз… Как поживает его сестра… кажется, Зорона ее звали.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Плакса. – Все наслышаны о вашем споре. Хорошо же ты его надул. Он до сих пор рассказывает нашим детям про этот случай и наказывает не верить людомарам.

Светлый улыбнулся. – Ты говорил про змеев, – напомнил он.

– Да, после дождя к Мигрону пришли наши охотники, а после них выходил он прочь из деревни. Когда вернулся, то призвал меня и послал к тебе. – Плакса замолк, прокашлялся и, глубоко вдохнув, начал говорить:

– Роды Чернолесья в дождь лишились шестерых охотников, а те, кто вернулся, говорят о том, что повстречали гигантских древовидных змей. Те, дескать, и потаскали охотников. После дождя тех змеев и след простыл, а мы не знаем, что делать. Как теперь жить с Черным лесом. Я узнать хочу, не означало ли это, что Зверобог прогневался на нас?

Старик качал головой, в такт словам Плаксы, а когда тот окончил, долгое время молчал.

– Лягте и отдохните, – проговорил он, наконец, – не сможешь? – Светлый склонил голову набок и заглянул в глаза Сына Прыгуна. Тот что-то бормотал себе под нос. Еле различимо в пространство выплеснулись несколько слов: «омкан», «змеи» и «людомары».

– Бредит, что ль? – нахмурился Плакса.

– Нет-нет, – мягко улыбнулся Светлый, – он думает. Сын Прыгуна, иди за мной. Здесь лучше думается. – Старик повел людомара прямо к стене и втолкнул в нее.

Неожиданная прохлада и успокоение навалились на охотника. С удивлением очутился он в небольшой, но уютной комнатке, где царил полумрак, и еле различимо пахло свежими цветами.

– Ты говоришь то, что дремсам знать не надобно, – прозвучало грозно за его плечами.

– Прости… я… – людомар с трудом собирался с мыслями.

– Ты будешь спать. Спать недолго, но глубоко. Ты отдохнешь, – сказал Светлый. Он вытянул руку вперед и в самом центре его ладони зародился и вырос желто-зеленый шар, нежного-зеленого свечения. Подобно капле воды колыхался он на ладони старика. Светлый придавил его к лицу Сына Прыгуна. Шар лопнул. И перед глазами молодого охотника низвергся многоцветный водопад, унося его в кружении в небеса.

Глухолесье

Людомар спал с таким наслаждением, с каким спят только малые дети. Когда он проснулся, то почувствовал, как слюна сладкого сна засохла на его щеке. Перед глазами стояла пелена. Когда она разошлась, он увидел лицо другого людомара. Тот с интересом наблюдал за охотником.

Сын Прыгуна быстро сел, а потом вскочил на ноги. Пора было пускаться в обратный путь. Слишком многое предстояло сделать.

До его слуха донесся детский смех. Примерно в двух полетах стрелы от донада Светлого играли девочка и иисеп. За время его сна оба сдружились друг с другом с такой силой, словно были знакомы всегда.

Людомар потянулся, захрустев затекшими костями и сухожилиями.

Путь домой затянулся лишь на день и половину ночи. Этого срока хватило людомару, чтобы зайти в смердящую яму и захватить порошка для женщины. Он не понял, как, но ему еще всучили и идол Зверобога в виде разинувшего пасть чудища.

Проблема с прокормом малышки разрешилась сама собой. Иисеп вошел в интуитивный контакт и с ней, и заведомо знал, когда ей хочется пить и есть.

Лишь тогда, когда они подошли к Чернолесью, малышка заставила всех остановиться, потому что захныкала, поняв, что ее ведут во мрак. Пришлось взбираться на самый верх кроны для того, чтобы девочка не теряла связь с солнцем.

– Тссс! – наказал ей людомар, хотя это и было излишним.

Восторг по поводу того, что ее вознесли на сотню метров к небесам, быстро истощил силы малышки, и вскоре девочка крепко спала. До дома Сын Прыгуна добрался без каких-либо заминок. Ааги – растения, извечные стражники, охранявшие вход в донад людомаров, расступились, узнав хозяина.

– Ты! – улыбнулась Дочь Прыгуна и обняла брата. От нее пахло жареным мясом и лесными пряностями. Вопреки мнению окружающих, Чернолесье, при умелости, давало многое для хорошей жизни. Людомара заглянула в глаза Сына Прыгуна и опечалилась. – То был омкан-хуут? – Ее интонация чуть-чуть не дотянула до вопроса. И она разочарованно оглядела свою вотчину.

«Кхи», донеслось до них. Дочь Прыгуна изменилась в лице, с ужасом посмотрев на брата. Ее губы готовы были зашевелиться, когда он остановил ее жестом, не надо.

– Ессь. Ессь хосю, – прогрохотало позади.

Оба вздрогнули. Глаза людомары распахнулись еще шире, и она с опаской заглянула за спину охотнику, так, словно на его спине сидела опасная тварь.

– Это пасмасский детеныш. Ты украл их детеныша? Зачем? – изумленно проговорила женщина.

– Нет. Они отдали сами. Они заплатили.

– Детенышем?

– Да. Я вернул им одного. Они мне дали… этого. Я отдам его дремсам, когда уйдем отсюда. Ему не место с нами. Он громкий. – Людомар почесал затылок, вынул оттуда какую-то гниду и съел. Потом взял большой кусок жареного мяса и жадно впился в него своими полу зубами полу клыками.

Женщина принюхалась и пошла в сторону иисепа, который стал отчего-то отступать от нее.

– Се-е… Пить… хосю пить, – громко требовали с его загривка.

Краем глаза людомар наблюдал, как маленькие белые ладошки взвились над холкой зверя и ударили его. Девочка не только не боялась, она уже не просила, но требовала поесть и попить – окончательно обвыклась.

– Иисеп, стой. Куда ты пятишься? Отдай ее, – подошла женщина к зверю.

– Р-р-р-р, – неожиданно донеслось от него.

Людомара остолбенела. Иисеп никогда не рычал на нее. Удивило это и охотника.

– Иисеп, отдай ей детеныша.

Спорить с хозяином зверь не решился, и людомара наконец-то заполучила ребенка в свои руки. Едва девочка оказалась близко к женщине, она тут же намертво вцепилась в ее волосы и с силой потянула.

– Что ты делаешь? – вскричала та, а ребенок от всей души расхохотался:

– Впеле-е-ед… ессь… ессь…

– Отпусти. Брат, она… непонятная…

Охотник поднялся с места и подошел к ним. Девочка тут же приняла самый смиренный вид. Она отпустила волосы женщины и улыбнулась ему во всю ширь своего рта. Едва он отошел, она пнула ножкой людомару по руке и уже двумя руками вцепилась в прядь ее волос.

– Ай! – встрепенулась та. – Пусти же!

– Говори громче. Пасмасы плохо слышат… очень плохо, – пережевывая куски мяса, проговорил охотник.

Бросив часть еды иисепу, он пошел собираться в дорогу.

Войдя в удлиненный угол одной из двух комнат, Сын Прыгуна протянул руку и вытащил толстое древко. Древко оканчивалось виловидным наконечником, состоявшим из двух острых как бритва кинжалов. Это был знаменитый людомарский хар. Традиционное оружие, которое выделяло людомаров из всех олюдей. Его толстое древко содержало внутри себя два небольших дротика и ниус – плевательную трубку, с помощью которой в тишине Чернолесья находила свою кончину мелкая дичь.

Покончив со сборами, он вышел вон, призвал иисепа и отправился в путь даже не распрощавшись с людомарой, занятой борьбой с цепкими ручонками пасмасского детеныша.

***

То, что посоветовал ему Светлый, не шло ни в какое сравнение со всеми задачами, которые людомару доводилось выполнять до этого момента. Оказалось, что отстроить донад – это не такая уж и легкая задача. На это потребуется очень много времени, учитывая те особые меры безопасности, которые должен предпринять людомар, чтобы уберечь свой дом от омкан-хуутов и гигантских змеев.

Сначала предстояло сделать самое простое: найти дерево-мек, на котором расположится донад, затем пойти в Глухие леса и раздобыть там взрослого окрунистого паука, после этого разыскать растения под названием крацирик и чапа, и только потом начать возводить дом.

Больше всего не нравилось людомару то, что Светлый указал ему переселиться ближе к Редколесью. Хотя там и больше пищи, но в Редколесье любой охотник чувствовал себя неуверенно, так как людомары привыкли к тесноте чащобы, полутьме и безмолвию. В редкие минуты, когда не нужно было идти на охоту или делать иные дела, Сын Прыгуна любил понежиться в гамаке, созданном из искусно переплетенных веток верхней кроны мека.

Бескрайнее сине-зеленое море колыхалось в те моменты прямо под ним, а он плыл в тишине его мощи, спокойной и безмятежной. В такие моменты в душе людомара поселялся тот особый вид покоя, который можно смело назвать вечным. Сотни звуков и запахов мерно вплывали в его голову. Он ловил их, делил или складывал, и составлял из них невообразимые букеты образов.

Пребывая в подобных мечтах, Сын Прыгуна дошел до соуна. Там он заставил себя возвратиться в реальность, по-охотничьи подобрался, насторожился и осторожно продолжил путь, следуя по кромке Чернолесья, и к концу второго дня достиг границы Чернолесья с Глухим лесом.

Глухолесье отличалось от Черного леса тем, что хранило под собой заливные луга. В незапамятные времена, неизвестно по каким причинам ручьи изменили свои направления и стали стекаться в небольшие низменности. Растительность, покрывающая подобные территории отличалась однообразием. В Глухолесье рос лишь один вид деревьев. Это были пышные фразаны, стоящие на длинных гладких стволах, уходящих наполовину под воду. Пышные шапки фразанов из изогнутых кругом тончайших ветвей, усыпанных мелкими листиками-пушинками, создавали непроницаемую для воздуха словно бы перьевую преграду. В фразанах селились тучи мошкары, которые привлекали пауков.

Убив по дороге нескольких мелких зверьков, людомир взобрался на дерево и разложил их на верхних ветвях, прикрыв листьями. Ужин готов.

Меков в этих краях было множество. Удивительно, как эта мысль раньше не пришла ему в голову: здесь, в этом месте шла чересполосица из Глухолесья, Чернолесья и Редколесья. Сюда уж точно никто не будет заглядывать. Сизые болота, располагавшиеся в двух днях пути, порождали такое количество комаров и иных гнид, что отбивали у олюдей, кроме людомаров, всякое желание здесь жить или даже ходить. С другой стороны, в кроне Глухих лесов было так мало кислорода, что любой олюдь, кроме дремсов и людомаров, не имел шансов выжить среди них даже один день.

Людомара охватила странная лихорадка. Он впервые в жизни создавал нечто свое – только свое! Все, что он имел, досталось ему от отца, и он до сих пор не понял, насколько был готов к переменам.

Опираясь на хар, иногда используя его для перехода с ветки на ветку, охотник довольно быстро передвигался по вершинам вековых деревьев. Хотя он был готов всякий раз «встретиться» с Глухолесьем, его начало было несколько неожиданным. Разлапистое высокое дерево как-то резко оборвалось. Удивительно было видеть, как оно росло ветвями только в одну сторону – противоположную сторону от Глухолесья. Далеко внизу простиралась мягкая перина светло-серых, вперемежку с желтым, крон фразанов.

Держась за ствол дерева, людомар стоял над бескрайним, как ему виделось, серо-желтым морем. Его кроны напоминали сверху облака, неведомо как заблудившиеся на небесах и сбившиеся в испуганную кучу в этом месте, зажатые мощными древесными стенами Чернолесья.

Чувства охотника вмиг обострились. Зрение, слух, обоняние и осязание, но, самое главное, чутье хищника обострилось до предела. Пауки, за которыми он начинал охоту были ловки и быстры. Сами по себе они были неопасны, но место, в котором они обитали – не было опаснее этих полу болот полу лесов. Комары размером с ладонь, разнообразные жуки и тараканы, мошкара, – все эти твари приняли в Глухолесье весьма недружелюбные формы. Особенно были страшны сурны – паукообразные ящерицы, размером с локоть, обладающие мощнейшей челюстью и острейшими резцами. Они кишмя кишели под кронами фразанов. Ко всем этим особенностям добавлялось и то, что фразаны пропускали под свой покров мало воздуха, а испарения делали внутренний климат леса чрезвычайно жарким и влажным.

Людомар знал, что проникнуть внутрь можно только через узкую щель, и делать это нужно как можно скорее, чтобы тучи обитателей не прознали по проникновению свежего воздуха, что в их мирок прошел чужак.

Обрубив несколько веток, охотник спустился на кроны фразанов и пошел по ним. Пространство вокруг него слегка колыхалось, однако разводы от его шагов не были слишком сильны.

Нос людомара беспрестанно двигался. Наконец он уловил запах паука. Наскоро сложив ветки одна с другой и покрыв их сверху щитом и клибо, снятым с себя, охотник соорудил небольшой шалаш.

Прорезав отверстие в кроне фразанов ровно настолько, насколько было необходимо для протискивания внутрь, людомар тут же заткнул этот прорез самим собой, глубоко вдохнул и скрылся внутри, закрыв отверстие щитом словно люком.

***

Несмотря на то, что крона фразанов была светла, у подножия деревьев царил полумрак.

Охотник спускался осторожно. Самым опасным был спуск по стволу фразана, ибо ствол этот был абсолютно гладким.

Людомар спустился по нему практически бесшумно. Лишь у самой кромки воды его левая ступня соскользнула и чрезмерно быстро вошла под воду. Раздался едва различимый всплеск.

Охотник замер, прижавшись к стволу, и стал вслушиваться.

Его обоняние уловило тонкую струйку свежего воздуха, который витиевато проникал вслед за ним, поэтому Сын Прыгуна подтянулся и плотнее задернул место спуска. Он обнюхал себя, так и есть, от него пахло лесной свежестью. Мгновение, и охотник погрузился в стоячие воды Глухолесья. Вылезя обратно, он осторожно отерся. Вода у корней фразанов пахла затхлым, и тело людомара впитало этот запах. Теперь он полноправный житель этих мест.

Необычайная тишина поразила слух людомара. Нос доносил ему, что под сводами деревьев есть жизнь, но она никак себя не проявляла. Оглядевшись, он убедился, что его приход никем не замечен и осторожно ступил на ветку, ведущую вглубь Глухолесья.

Через некоторое время ему пришлось снова погрузиться в воду. Вода была нестерпимо горячая. От нее поднимались испарения щипавшие глаза, но людомар не обращал на это внимание. Ему нужна была паутина, и он намеревался ее добыть. Закрыв уши пробками, он осторожно погрузился под воду. То, что он услышал, повергло его в необычайное волнение. Вода молчала!

Такого просто не могло быть! Ни звука, ни одного раздражения не передавала водная толща. В абсолютное безмолвие не поверил бы даже и болван. А людомар болваном не был. Как ни пытался он сохранять спокойствие, но нутром охотник резко ощутил присутствие смерти.

Кровь рванулась, разрывая сосуды своим напором и давлением. Воздуха стало резко не хватать. Людомар приказал себе успокоиться и не двигался до тех пор, пока сердце не пришло в норму.

Легкий всплеск привлек его внимание. Вода передала не только всплеск, но и легкое шуршание влаги между ячейками. Шуршание было множественным и значит воду задела сурна.

Людомар опустился под воду и стал вслушиваться. На звуковом уровне водная толща была абсолютно спокойна. Все жизненные процессы в организме охотника постепенно замирали. Он весь превратился в слух.

Внезапно его едва не смело нечто крупное. Оно с невероятной скоростью пронеслось мимо него и с легкостью забралось на ствол фразана, откуда он спустился. Раздался клекот.

«Нашли!» – пронеслось в мозгу Сына Прыгуна, и он погрузился под воду.

Очень медленно вытащил он с боков два кривых ножа и осторожно вогнал их в илистое дно. После этого, распластавшись над дном, Сын Прыгуна стал осторожно двигаться прочь от фразана, с которого слез.

Звонкая трель, хотя и приглушенная водой, сотрясла Глухолесье. Ее отзвуки в виде ряби еще некоторое время звенели вдалеке, но уже не могли сокрыть сотни, тысячи всплесков, которые буквально вскипятили заливные луга Глухих лесов.

Людомар чувствовал, что повсюду мимо него движутся тела: и под водой, и над ее гладью, – везде! Колыхания воды очень ему помогали. По их волнам он без труда ориентировался между деревьями. Воздух заканчивался. Нужно было подниматься вверх, дабы вдохнуть.

Неожиданно водную толщу прорезал натяжной скрежет и быстрое перестукивание, а после этого слух людомара донес, как нечто очень большое приближается к нему. Оно двигалось именно к нему, прямо на него, не мимо, не поверх него, а к нему. Хорошо развитое чутье подсказало ему, что его заметили.

Сгруппировавшись, людомар подобно пружине выскочил из воды и, почти не останавливаясь, устремился вверх по гладкому стволу фразана. Вода вокруг ствола вдруг закипела и вздыбилась. Охотнику не пришлось прорезать себе путь. Его вышвырнуло на поверхность Глухолесья вместе с деревом.

Земля и небо стали быстро меняться местами. Свежий воздух, ядовитый пар из-под фразана, и дикий рев смешались в один тугой протяжный звук, оглушивший Сына Прыгуна. Это обстоятельство помешало ему собраться в нужный момент, поэтому он плашмя плюхнулся на кроны деревьев.

Путаясь в клоках желто-оранжевой тины и хлопьях фразанового дерева, увязая в пышности его кроны, он не сразу поднялся на ноги. Едва у него это получилось, как фразан с силой ударил его по торсу и снова подкинул вверх. Но людомар не был бы людомаром, если бы его можно было застать врасплох дважды. В очередной раз, крутясь в воздухе, он быстро выровнял свое тело и с ужасом увидел громадных размеров змея, который тянулся к нему. Из пасти чудовища струился ручейками пар

Морда чудовища расщеперила шесть щупалец сплошь утыканных присосками и клыками, размером с людомарскую голень. От змея исходил острый никогда не слышанный людомаром смрад.

Глаза хищника сфокусировались на кувыркавшемся в воздухе охотнике, пасть его разверзлась и испустила струю горячего пара. Тяжесть тела спался Сына Прыгуна. Он падал быстрее, а потом залетел за опускавшийся с небес фразан. Пар ударил по падавшему дереву и заставил крону съежиться.

Едва охотник свалился на кроны деревьев, как его снова подняло в воздух хвостом змея.

Чудовище не знало, что людомары – это самые трудноуловимые жители Великолесья. Раскинув руки и ноги в стороны, охотник слегка изменил траекторию падения, ногой оттолкнулся от одного щупальца, и, закрутившись при падении, кубарем покатился по кроне фразана и, прорезав ее, провалился внутрь.

С громким треском и оглушительным для Глухолесья всплеском он свалился в воду. На сетчатке глаза остались нижние кроны и стволы деревьев густо усыпанные гигантскими сурнами. Обоняние донесло до него их измененный запах. Никогда до того сурны так не пахли.

«Что же это?!» – с этими мыслями охотник погрузился в воду.

Прямо за ним нырнули и все ближайшие хищники.

Ориентируясь исключительно на слух и ощущения, людомар перевернулся головой к поверхности и встретил первую сурну ударом кривого ножа. Воды наполнились трескучим клекотом. Не дожидаясь его окончания, людомар схватил нож зубами так, чтобы его острие торчало перед ним, и стремительно полез вверх по стволу.

В этот момент на дерево со всей тяжестью обрушился гигантский змей. Он сложился кольцами. В их внутреннем пространстве осталось колодезеобразное отверстие, из которого были вышвырнуты людомар вместе с убитой им сурной.

Охотник не на шутку испугался. Они видел, внизу больше не было мягких крон, на которые можно было бы плюхнуться безопасно для себя. Змей изломал лес, оставив под летящим людомаром лишь острия преломленных стволов. Вода кипела и не только потому, что ее баламутили сурны и змей, – нет, они кипела от того, что сделалась чрезвычайно горячей. Клубы удушливого пара поднимались вверх, отравляя воздух.

Десятки сурн, бросившихся в воду в надежде добраться до людомара, сейчас выбирались из нее, а некоторые, оказавшиеся среди переломанных фразанов, с диким клекотом перебирали лапками, варясь заживо.

Все это людомар заметил и оценил в мгновение ока. В тот же миг краем глаза он увидел пасть чудовища, тянущуюся к нему. К удивлению змея людомар не стал брыкаться, но ухватился за край его пасти, быстро перебирая руками и ногами, перебрался на голову и быстро съехал по туловищу гиганта на кольца его тела. Сын Прыгуна скоро скользил по странной чешуе змея, одновременно обнюхивая ее. Заприметив уцелевший фразан, охотник прыгнул на него.

Ствол дерева оказался поврежденным, поэтому надломился и начал падать в кипяток. Еще прыжок и игловидный ствол ближайшего фразана, натужно заскрипев, принял тело охотника. Еще прыжок, еще и еще. Наконец, он достиг кромки нетронутого леса. К несчастью это был лес на другой стороне места битвы. Для того чтобы достичь Чернолесья нужно было оббегать змея и проплешину Глухолесья, созданную им.

Змей снова бросился на него, а людомар, быстро перенявший способ укрываться, снова скрылся под фразаном. Прыгая со ствола на ствол, а иногда и на застывших от неожиданности сурн, пару раз едва не сорвавшись в воду, Сын Прыгуна стал петлять по Глухолесью словно заяц, преследуемый волком. В конце концов, ему удалось сбить змея со следа.

Людомар задыхался от недостатка кислорода. Его движения стали менее быстрыми. Он приказывал себе прыгать и сам же замечал, что тело исполняет команду с длительной задержкой.

Неожиданно стало очень тихо. Людомар приник к стволу фразана и тоже замер. Широко открыв рот, охотник тяжело отрывисто дышал.

Змей прислушивался.

Вскарабкавшись к кромке кроны и свежего воздуха, Сын Прыгуна осторожно прорезал отверстие размером со свою голову и глубоко вдохнул. В голове стучало от перенапряжения. О прежнем страхе не было и речи. Второй раз за свою жизнь и второй же раз после дождя он оказывался в роли добычи.

Очередной вдох замер у охотника в горле, ибо он услышал, как змей поднялся на лесом. Чудовище слышало его.

Людомар быстро скрылся под кроной и стал петлять, а потом снова высунулся над кронами. Змея не было видно. Стояла оглушительная тишина.

Отделив от пояса одну из двух коробочек, людомар свесился кверху ногами и бросил ее между стволов фразанов. С громким всплеском она ударилась о воду.

Несколько секунд тишь поглощала этот звук, а после раздался грозный рев и мощный всплеск. Змей ринулся в атаку.

Людомар быстро прорезал крону и выбрался наверх. У него было некоторое время, дабы обогнуть проплешину, сделанную чудовищем. Не теряя ни минуты, он бросился бежать.

Ветер свистел в его ушах. Воздух пьянил и бодрил одновременно. Силы прибывали, насколько могут прибывать силы в борьбе. Он уже почти добежал до переломанного змеем леса, когда снова услышал абсолютную тишь, установившуюся в Глухолесье. Охотник тут же замер.

Змей был скор. Поразительно скор. Ни разу за свою жизнь Сын Прыгуна не сталкивался с таким хищником.

Вторая коробочка была снята с пояса и запущена в воздух. Змей взбудоражил воду, а людомар помчался прочь. Как же жалел он в тот момент, что не взял с собой шмуни. С их помощью он добрался бы до крон Чернолесья за пару мгновений.

Треск от поднимаемых в воздух фразанов подсказал людомару момент, когда необходимо было скрыться под пушистыми кронами Глухолесья.

Змей был взбешен. Он стал изрыгать странные звуки, которые оглушили людомара и дезориентировали его. Дабы прийти в себя охотник остановился.

Грохот, гул и треск, влившиеся в его уши минуту спустя, показали ему, что змей каким-то неведомым образом его обнаружил. Пришлось снова петлять, но змей теперь не отставал.

Людомар снова выбрался на кроны фразанов и бросился бежать. Но змей был быстрее. Он почти настиг охотника и даже отшвырнул его в сторону вместе с деревьями, когда их обоих оглушил звериный рев.

Сын Прыгуна сразу узнал голос своего иисепа и даже увидел его на вершине одного из меков у кромки Чернолесья.

Иисеп ревел не останавливаясь. Его рык заглушал все звуки, в том числе и шаги, и биение сердца людомара, поэтому, когда охотник снова скрылся под кронами и стал передвигаться по стволам, змей быстро отстал.

От рева иисепа рябь шла по кронам фразанов и даже по водной глади.

Сын Прыгуна собрал остатки сил и быстро продвигался на голос зверя. Он не видел, что змей, замерев на несколько секунд, стал делать то же самое.

Вдруг людомар застыл. Его глаза расширились.

Все пространство, какое было видно его глазу, всю водную гладь между стволами деревьев на сотни метров вокруг покрывали тельца мертвой мошкары, сурн и пауков привычного для Глухолесья размера. Они лежали здесь давно, потому что успели растолокнеть.

Эта остановка спасла охотника. Только тут он заметил, что змей движется параллельно его курсу. Прижавшись к стволу фразана, он закрыл глаза и вдруг взмолился. Он просил Зверобога о заступничестве. Молитва часто слетала с уст охотников, но она всегда была «о добыче». В среде людомаров лишь женщины молились о защите, сами же охотники негласно считали такие молитвы недостойными себя.

Рев иисепа стих. Змей также остановился.

Куда делся иисеп? Что теперь делать? Две этих мысли молотами стучали о наковальню распаленного мозга охотника. Но, слава Зверобогу, иисеп снова огласил своим рыком Глухолесье. Только слышался он уже с несколько другой стороны.

Змей тоже заревел, и это послужило сигналом для людомара сорваться с места. Под кронами фразанов он быстро достиг кромки Чернолесья, и был в очередной раз поражен. Булькая и рыкая, создавая водовороты и бурля, вода заливных лугов Глухолесья уходила прочь по прорытым в сторону леса норам.

Охотник выбрался наружу, взобрался на ближайший мек и в изнеможении пал на его ветви.

Онеларг. Первое сражение

Когда Сын Прыгуна немного пришел в себя, то явственно услышал, как где-то далеко в лесу потоками льется вода. Он попытался подняться, но тело требовало отдыха и потому приняло на себя всю тяжесть мира.

– Р-р-рю-ю-ю! – приветствовал его иисеп, ткнувшись носом в щеку.

Охотник открыл глаза, и вяло улыбнулся своему спасителю. Несмотря на то, что глаза животного смотрели на Сына Прыгуна, уши на его голове вдигались во все стороны, но все чаще останавливались на одном направлении – иисеп тоже слышал потоки воды в лесу.

Людомар пересилил себя и поднялся. Он повертел головой в разные стороны, разминая шею, с трудом взгромоздился на иисепа и направил его на звуки льющейся воды.

Они двигались по нижней кромке ветвей и издали заметили, как им навстречу выползает густое белесое облако. Его пушистые язычки медленно обтекали стволы и нижние части крон деревьев, поглощали кусты, проникали в самые малые щели между растениями. От тумана исходил тошнотворный запах истлевшей плоти.

Иисеп невольно остановился, но людомар направил его прямо в туман.

Шум воды превратился в отчетливый гул, похожий на чавканье мириад ненасытных ртов, и вскоре охотник достиг того места, откуда шел звук. По скату, уходившему наискось в сторону донада людомара, текли полноводные реки кипящей воды, убивая все живое на своем пути. Их не было видно глазу, но Сын Прыгуна слышал эту картину. Слышал ее и иисеп, потому-то он и зарычал.

Внезапно, в ближайшем к ним склоне леса земля вздыбилась комками глины, перегноя и мха. Из нее показалась громадная пасть, пожиравшая почву. Сразу же после этого, из вновь открывшейся норы в Чернолесье хлынул поток воды.

Все новые и новые отверстия отверзались в склоне, и из них начинал хлестать кипяток. Лес съеживался под его нажимом. Деревья жалобно скрипели.

Людомар закрыл рукой нос и рот и направил иисепа на верхние ветви. Становилось понятно, что лес позади него погибнет в ближайшие дни.

Отдохнув до вечера, охотник снова приблизился к Глухому лесу, прокрался к тому месту, где оставил свое оружие и забрал его. Разбрасываться такими ценностями было не в правилах лесных жителей. Слишком дорого стоили ножи, копья и пики, да и плевательная трубка была с детства привычна охотнику. Все оружие, кроме щита, было наследством, доставшимся ему от отца.

В подавленном настроении возвращался Сын Прыгуна к своему дому. Он преодолел уже почти половину пути, когда услышал вдали множество шагов. Осторожно прокравшись на звук, он увидел людомара Светлого, Плаксу и еще около сотни дремсов, длинной цепочкой двигавшихся по лесной тропе.

Людомар поднял пику и стал бить ей о ствол дерева.

– Я хочу приблизиться, – закричал он, что было сил.

Колонна остановилась и резко повернула пики в его сторону.

– Не ошибаюсь ли я? Я слышу Сына Прыгуна, – ответили ему голосом Светлого.

– Я – Сын Прыгуна!

– Приблизься к нам. Мы дозволяем, – раздался голос одного из дремсов.

Людомар спустился на землю и, утопая во мху по самую щиколотку, приблизился к охотникам.

– Что случилось там, откуда ты идешь? – обратился к нему Светлый. – От тебя разит падалью.

– Глухолесье поглощает Черный лес. Его заполонила нечисть, о которой я ничего не знаю. Там обитают змеи, делающие воду горячей; там были сурны размером с иисепа. Я был там, и они гнали меня.

– Сколько их там?

– Бесчисленное множество. Змей, какого я никогда не видел, тоже там… Они очень сильны. Я иду прочь.

– Мы слышим неясный гул. Что это? – Светлый откинул с головы накидку и прислушался.

– Горячие воды Глухолесья изливаются в Черный лес. Гул? То стоны Чернолесья.

Охотники переглянулись.

– Нам нечего там делать, – послышались голоса. – Идем домой, братцы!

– Нет, – обернулся к ним Светлый, – мы должны идти туда и остановить убийство леса. – Он снова повернулся к Сыну Прыгуна: – Ты видел убийцу?

– Не видел. Кто-то роет норы в земле… большие норы и оттуда Глухолесь перетекает в Черный лес.

– А змей, которого ты видел?

– Он гонялся за мной и не мог такого наделать.

– А ежели там несколько змеев…

Людомар не стал ничего отвечать, только пожал плечами.

– Если людомар не смог справиться со змеем, то нам нечего там делать, – заговорили дремсы. Сын Прыгуна согласно кивнул.

– Надо остановить воду, – сказал им старый людомар.

– Мы сваримся живьем, Светлый…

– Да хотя бы и так, – неожиданно разозлился тот. – Что с того, что так случиться?! Если мы не сделаем этого, то лес погибнет…

Донеслось: – Что ж поделаешь, эхе-хе!..

– … и нам придется идти в смердящие ямы, жить рядом с пасмасами и холкунами, – закончил старик.

– Мы не согласны, – замотали головами дремсы.

– Продолжим же путь.

– Нет, – выступил вперед Плакса. Он, видимо, был поставлен старейшинами главным. – Светлый, ты ведешь нас на верную гибель. Заливные луга не такие уж и большие. Он убьют лишь малую часть Чернолесья. Великолесье им не убить никогда. Мы не хотим помирать за бессмыслицу.

– Бессмыслицу? – вскричал Светлый в гневе. Никто и никогда не видел старого людомара таким. Тем ужаснее был его вид. – Болваны, разве вы не видите хоть толики того, что происходит. Даже я, даже мои ослепшие глаза и те видят поболее ваших! – Он поднял свой посох и затряс им в воздухе. – Оглянитесь. Черные леса, наше родное Чернолесье вмиг наполнилось нечистью, которой никогда в ней не водилось. Омкан-хууты, гигантские древоедные змеи, пожирающие охотников, огнезмей, о котором поведал Сын Прыгуна, – разве не видите вы погибель вокруг себя?! Гибель всего того, что было привычно нам отроду! Гибель нашей души, которая заложена в этом лесе! – Он подошел к ближайшему дереву и нежно погладил его ствол. – Каждый ствол, каждая ветвь этого леса знакома нам с детства. Лес учил нас. Он охранял нас и кормил. А теперь, когда ему нужна наша помощь, вы хотите отвернуться от него? Вы говорите, он большой, его убить невозможно? Да ежели в Чернолесье станет столько змеев, сколько пальцев у нас у всех на руках, долго ли выдержит наш лес? Нет. Нечисть переломает, передавит и пережрет все, что было нам дорого, все, что для нас важно. Плакса, ты трусливо хочешь уйти? Уходи. Но когда ты придешь в следующий раз в ту кущу, где ты встретил свою Новлу, а этой кущи не будет; когда ты увидишь вместо нее навал из переломанных стволов – как ты тогда посмотришь в глаза Новле, как тогда ты посмотришь в глаза Чернолесью?

Старик остановился. Он задыхался.

– Я не трус, – сказал Плакса. – Мудрейший говорил нам: все изменяется и нечего мешать…

– Нечего мешать, когда изменения естественны, но… – старик отдышался, – откуда явилось столько нечисти? Откуда? Все, разом? Со всех сторон?! Это ли естественно?

Дремсы нахмурились.

Людомар никогда бы не подумал так, как сказал Светлый. Сын Прыгуна вдруг ясно осознал невероятную для дикой природы синхронность напастей, которые обрушились на Чернолесье. Мозаика, сокрытая на дне мутного ручья, – вот как он до того представлял себе все происходящее. И вот ручей просветлел.

– Скоро нам нечего будет есть. Смрадный туман убьет все живое.

Глаза Плаксы вмиг прояснились.

– Техор, беги к нам в деревню и скажи, чтобы шли к Глухолесью по Грязной тропе. Да пусть пошлют в другие деревни – одни мы не управимся, – приказал он, и, обернувшись к Светлому, хмуро кивнул: – Пойдем с тобой. Ты верно нам сказал.

Светлый повернулся к людомару.

– Беги к холкунам и также веди их сюда. Пусть хорошо вооружатся.

Охотнику стало жутко от того, что он снова окажется в смердящей яме, но спорить было неуместно. Он кивнул и скрылся из виду.

***

Людомар с тяжелым сердцем шел по ветвям деревьев. Последняя его надежда избежать столкновения с неизвестно чем, провалилась. Где-то в глубине души он надеялся на то, на что надеялись и все остальные лесные жители: Чернолесье большое, можно укрыться. Однако то, что сказал Светлый помноженное на ясный ум Сына Прыгуна – ум, выпестованный самой природой и оттого ставший умом, хотя и не проницательным, но сугубо практичным и жизненным, – все это приводило к одному единственному печальному выводу: отсидеться не удастся, надо защищаться. Уберечь лес – уберечь себя!

Несмотря на то, что природа одарила людомаров прекрасным пружинистым сильным телом, больше всего этот народец любил бездействовать. Может быть, это была больше мечта, а не образ жизни, потому что каждый людомар ежедневно имел дело с таким количеством проблем, что покой им только снился. Покоя не было, а мечта была. В жизни Сына Прыгуна она исполнилась лишь дважды. Но что это были за два раза! О, он возлежал в гамаке из сплетенных верхних ветвей мека, на самом верху его кроны и днями напролет наслаждался солнечным теплом, нежным ветром, доносившим до него разноцветие ароматов из всех уголков леса; его острый взгляд сканировал небесный свод и подмечал каждое его изменение. Он видел множество звезд, огромное количество комет, носившихся по небесам в разные стороны. Порой они закладывали такие пируэты, что дух захватывало. Несколько раз за день людомара окликала его поесть, и он лениво полз вниз, ощущая во всем теле непередаваемую негу; лениво же садился за стол; медленно ел, пережевывая хрустящее жаркое; нехотя обходил домашнее хозяйство, трепал за ухом иисепа и снова поднимался на вершину кроны и ложился в свой гамак.

Вспомнив об этом людомар невольно мечтательно улыбнулся. Каким добрым, каким приветливым был тогда Черный лес. Все его опасности крылись далеко внизу, у корней. А здесь, у донада людомаров было уютно, тепло и безопасно.

Неожиданно прямо перед охотником возник одук – похожее на шарик животное в черно-коричневую полоску. Оба от неожиданности остановились. Четверо маленьких глазок одука попеременно моргнули, и он рванулся прочь. Но, если для людомара и одука эта встреча оказалась внезапной, то иисеп, не обременённый ни мечтами, ни воспоминаниями, в мгновение ока перекрыл животному путь и с одного удара лапой прикончил его.

Внезапная встреча навела людомара на мысль: иисепа в смердящую яму не пустят, а оставлять его под стенами опасно и для него самого, и для пасмасов, любивших барахтаться в сливной яме. Значит нужно отправить его домой. И, хотя в отсутствие верного спутника нельзя будет позволить себе отвлекаться и мечтать, но оно, наверное, и к лучшему – не время!

Охота не заняла много времени. Нечисть, надвигавшаяся из глубины леса, выгоняла на его окраины большое количество зверья. Добыв еще нескольких мелких зверушек, людомар отправил иисепа домой, а сам с легким сердцем, но тяжелым предчувствием направился в город.

***

Онеларг, как называли его сами горожане, или Аниларг, как называли его окрестные жители-пасмасы и охотники, представлял деревянную крепость, в которой проживали несколько тысяч холкунов.

Холкуны происходили из рода олюдей, сильно походили на пасмасов, но в отличие от них были выше ростом и много сильнее. Изначально они были русоволосы, но со временем утратили исконный цвет. На этом отличительные особенности заканчивались, потому что холкуны не тряслись над чистотой крови, их не выделяли в группу изгнанных или грязных, как пасмасов, а потому они не гнушались смешивать свою кровь с кровью представителями других народов (более всего они предпочитали дремсов и брездов). Холкуны были предприимчивы, не в пример пасмасам; довольно храбры, чистоплотны и держались за свои городки, как ребенок держится за грудь матери. Они отличались домовитостью, хозяйственностью, были по-житейски хитры, но умом и широтой познания не отличались. Их городки были густо населены, но при всем при этом имели вполне пристойный вид. В каждом городе имелись свой градоначальник, небольшой совет и ополчение, вооруженное хорошего качества оружием.

Как народец они были легки в общении и веселы. Великий лес их пугал, как и все его обитатели, поэтому отдельный квартал их городков занимали всевозможные колдуны, маги и заклинатели, оберегавшие свой люд от Великолессной нечисти.

К людомарам холкуны относились настороженно, с боязливой отрешенностью и предпочитали не входить с охотниками в контакт; дремсов они уважали за силу и природную открытость; пасмасов презирали, что, однако, не мешало им активно торговать с последними и при помощи последних.

В последние века холкуны сумели связать свои городки довольно широкими трактами, по которым сновали конублы – торговцы, перевозившие караванами множество товаров.

***

Онеларг встречал людомара столбами пыли. По-видимому, вести о гигантских змеях, омкан-хуутах и других чудищах уже дошли до города. Жители с усердием, присущим только холкунам, принялись обновлять высоту городского вала, частокола и небольших деревянных башенок, оскалившихся во вне заостренными кольями крыш.

Пасмасам разрешили разгребать почти доверху заваленный ров. Сотни из них с довольным гудением, словно навозные мухи копошились в кучах мусора. До сих пор их не допускали до этой импровизированной свалки, так как она имела стратегическое значение для города.

К удивлению людомара его встретили не опасливо, но с радостью, словно бы только его и ждали.

Десятки холкунов бросились к нему навстречу, едва завидев на дороге, окружили плотной толпой и потребовали новостей. Охотник растерянно мотал головой из стороны в сторону, оглушенный криками; земля зашаталась под его ногами, и он уже готов был пасть от дикого ора, когда воздух прорезало громогласное: «Ти-и-ха!»

Все холкуны мигом умолкли. Сквозь толпу протискивался высокий мужчина, покрытый довольно массивными кожанными доспехами. На голове его была надета меховая шапка, по ободу богато украшенная золотой тесьмой, плотно облегавшей сиреневые кристаллы приличного размера.

Людомар без труда узнал градоначальника холкунов – холларга.

По лицу последнего был заметен большой опыт, который оставила ему жизнь и проницательность, приходящую к холкунам с годами. Многочисленные шрамы свидетельствовали о том, что холларг пробивал свой жизненный путь лбом и лишь недавно обрел мудрость.

– Тиха! – приказал он. – Кто ты и откуда? Кончай орать, убьем его сейчас своим визгом! Не ори! – Стукнул он ближайшего горожанина справа. – Уши у него видишь? Слух у них отменный, а ты орешь! Помрет еще! – Рыкнул он слева от себя.

Только тут охотник понял, что стоит, с силой зажав руками уши. Его шатало не только от шума, но и от терпкого запаха пота и всех иных запахов, исходящих от вспотевших тел холкунов и немытых тел пасмасов.

– А ну-ка, держи. – Кто-то поднял на уровень глаз людомара две смолистые затычки.

– Эт у тебя откель? – поинтересовался кто-то у доброжелателя.

– В харчевне у меня иной раз бывают такие. Берут вот это всегда.

– Ты сегодня, когда откроешься? – Разговор начал переходить в другое русло.

– Ти-и-ха! – снова приструнил народ холларг. – Отвечай, – обратился он к людомару, приходившему в себя. Затычки очень помогли.

– Я людомар, Сын Прыгуна…

– Говори громче. Чего ты там пищишь!

– Я людомар…

– Ась?

– Я людомар. Сын Прыгуна, – закричал охотник.

– Чего пришел?

– Меня прислал людомар Светлый и… Плакса… дремс, – добавил людомар, поразмыслив: а вдруг в городе никто не знает, кто такой Светлый.

– Светлый? Чего же ему надо? – Холларг придвинулся ближе.

– Он просит холкунов вооружиться и присоединиться к нему на Грязной тропе. Он и дремсы идут к Глухому лесу.

– Че мы не видели в Глухолесье? – донеслось со стороны.

– Ти-и-ха!

– Там… – начал было людомар, но холларг его перебил: – Цыц! Иди за мной.

– Эй, куда он пошел? Остановите его. Холларг, куда ты уводишь его? Мы хотим послушать.

– Идите, работайте. Нечего бездельничать, – рыком приказал им холлар, и глазами указал людомару на дорогу перед собой.

Сын Прыгуна пошел вперед.

***

Жилище холларга поразило людомара достатком и роскошью. Столько тканей, сколько пребывало в большой комнате, куда его ввели, людомар не видел за всю свою жизнь. Ткань самых разных расцветок, с разнообразной вышивкой, с многочисленными инкрустациями и вкраплениями висела на стенах, лежала под ногами, свисала со столов, скамей и лежаков. Даже окна комнаты были занавешены прозрачной тканью, делавшей яркий солнечный свет холоднее, но ярче.

– Садись сюда вот, – указали охотнику. Он сел. – Рассказывай, да быстрее. Не того прислал Светлый ко мне. Тюни вы все людомары, как дело до разговора доходит. Тянуть вас за язык да не вытянуть. Сбиваетесь да не договариваете. Токмо, если зная это, Светлый тебя прислал – видимо, дело совсем плохо. Ну, правду говорю или нет? Отвечай. Отвечай! Хватит зыркать по сторонам.

Людомар вздрогнул. Казалось, сами стены вздрогнули от приказа.

– В Глухом лесу появился огнезмей…

– Стой. Карыда! Кары-ыда! Вышвырни всех вон, кто уши развесил. – Холларг подождал некоторое время и приказал: – Ну, говори!

– Огнезмей появился в Глухолесье. Сурны стали большими. Вот с меня ростом стали. А вся живность под фразанами передохла. Я сам видел.

Холларг нахмурился.

– Про огнезмея расскажи. Быть такого не может, чтобы огонь он изрыгал. Не может быть такого во Владии. Но, коли так, то воля богов. Нечего противиться. Зачем Светлый это удумал?

– Я его сам видел. – И Сын Прыгуна подробно описал своего недавнего преследователя. – Огня не родит он, но там, где воды касается, вода кипит. И шипит он удушливо.

– Это как же?

– Пасть откроет, а оттуда туман горячий…

– Пар?

– Что?

– Пар.

– Туман. Обжигает он.

– Ловок ты, раз сумел от такого уйти.

– Иисеп помог мне. Иначе не ушел бы.

– Вот любят вас эти мрази… иисепы ваши. А по мне, так скотина равная огнезмею по вредительству и опасности.

Людомар промолчал.

– Сколько нас должно идти с тобой?

– Чтобы хватило норы закрыть.

– Норы? Какие норы?

– Из которых вода перетекает с Глухолесья в Черный лес.

– Так ты мне ничего об этом не рассказал.

– Я забыл.

– Тьфу, – ударил себя по ляжкам холларг. – Говори… говори же, беда лесная! Скорее говори!!!

Охотник сбивчиво рассказал все, как было, да приписал отчего-то, что теперь у кромки Редколесья можно встретить одука. Холларг пропустил последнее мимо ушей.

– В ночь поведешь нас. Ах, – он скривился так, словно в него попала стрела, – не смогу я! Холкуны всполошатся. За себя отправлю Тугута. Он незаметнее всех у меня. Ты иди, отдохни. Ох и верно! Вы ж не спите подолгу. Ну, тогда поешь, иди. Сил много надо будет. С вами и два наших хол-хола пойдут. После уж и их послушаю… до кучи…

***

Ночь медленно опускалась на землю. Неожиданно для себя людомар получил то, что недавно так страстно желал – покой. Он лежал на крыше дома холларга и дремал, разомлев под лучами заходившего солнца.

В животе его плескалась целая бутыль настойки, съеденный гусь и еще пол цыпленка, кусок хлеба да две запеченные луковицы.

Оружие свое он разложил вокруг себя и лениво поглаживал сталь клинков и наконечников.

После выпитого на него враз напала необъяснимая любовь ко всему миру, наплевательство на все беды и несчастья, сокрытые в гуще Чернолесья и необоримая энергия много сделать и свершить. Людомары не пили ничего, кроме воды, а потому быстро хмелели. Со столь громадной жаждой действовать он удивительно легко засыпал.

– Ш-ш-рк! Крх-х-х! – зашептал кто-то недалеко от него. Сыну Прыгуна показалось, что это Веебог прошелся по деревянному покрову крыши, оглядывая свои владения, и укоризненно покачал головой, заприметив людомара в месте, ему не свойственном.

Еще до того мгновения, как проснулся, охотник понял, что за звук долетал до него; еще до того мига, как открыл глаза, бросил тело вниз по крыше и нагнал хар, медленно катившийся к краю. Схватив оружие, людомар ощутил, что крыша под ним кончилась. Извернувшись, он выгнулся дугой, а после распрямился и кончиками пальцев ухватился за край кровли. Тело охотника продолжало падение, но он остановил его, оперевшись рукой о копье, воткнувшееся в стену. Инерция протащила его тело вперед, ударила о стену, отбросила назад и стала заваливать вбок. Отпустив крышу, Сын Прыгуна дал увлечь себя силе притяжения, ибо заприметил место, где можно было остановиться. Мягко, подобно кошке, спрыгнул он на подоконник и удержался за наличники окна. Более его тело ничто не влекло, и охотник готов был взобраться на крышу, когда увидел в окне девушку-холкунку, которая вертелась подле зеркала и улыбалась, казалось, сама себе. Тут же, впрочем, зоркие глаза охотника разглядели еще две ножки, обладательница которых была сокрыта тенью от занавеси, отделявшей кровать от остальной комнаты.

Обе девушки о чем-то оживленно спорили. Неожиданно, та, что была у зеркала, развязала тесемки на платье и обронила его к ногам. Повернувшись боком к подруге, она провела руками по бедрам, продолжая говорить, затем взяла тяжелые бутоны своих грудей в ладошки, показала той, а потом скорчила недовольное личико и озабоченно отвернулась.

Людомар нахмурился. Хотя лесные охотники и слыли за недотеп, которым были ведомы лишь законы Чернолесья, но и он понимал, что подглядывание за чужими женщинами никого нигде и никогда до добра не доводило. Сделав большой прыжок, он снова оказался на крыше и занял прежнее место.

Дрема уже была готова на него навалиться, когда из-под кровли донеслись тяжелые шаги и сопение.

– Эй ты! – По крыше несколько раз стукнули словно молотом. Людомар вздрогнул и посмотрел на звук. Он увидел бюст холкуна: небольшую молодую голову на бычьей шее и мощном торсе. Холкун высовывался из люка в крыше и манил к себе охотника. – Я Тугут. Пора!

Людомар лениво потянулся и нехотя поднялся.

Они спутились по потайной лестнице прямо в подвал под домом холларга. Все помещение было забито воинами. Их кожаные доспехи, густо утыканные массивными гвоздями острием наружу, создавали впечатление, что людомар скоро возглавит толпу коричневых ежиков, рвущихся в бой.

Однако все холкуны, находившиеся здесь, выглядели чрезвычайно грозно. Их головы, покрытые мохнатыми шлемами с железными ободами, торчавшими вверх острыми пикообразными вставками, повернулись на людомара и ждали его действий.

Тугут встал рядом с охотником.

– Не греметь оружием. Не говорить. Не шептать. Тихо идти.

Он обернулся к невысокого роста служке и кивнул. Тот подвинул какой-то рычаг. Раздался щелчок такой силы, от звука которого с Сына Прыгуна слетели остатки дремы. В углу одной из стен подвала открылась небольшая дверца.

Тугут приказал охотнику идти за ним, и шепнул двум холкунам в мешковатых одеяниях: «Хол-холы, приглядывайте за ним. Абы чего…» Колдуны еле заметно кивнули.

Один за другим воины стали скрываться в черноте зева тайного хода.

***

Потайной тоннель вывел их за городские валы. К своему удивлению людомар увидел, что выходят они в кладовой харчевни, от которой еще совсем недавно он начал поиски эвра.

Оглядываясь в темноте, он видел, как кладовая постепенно заполняется солдатами. Раздался свист, и дверь кладовой открылась. По двое холкуны стали выходить вон, и тут же спускались в довольно глубокую сливную яму, черной прорешиной зиявшую подле харчевни.

Никогда бы до этого времени охотнику не пришло в голову, что и харчевня, и сливная яма подле нее служат каким-либо иным целям, нежели прямому своему назначению. Так или иначе, но еще луна не успел вползти на небосклон, когда весь отряд скрылся промеж кустов Редколесья.

– Держите пики во все стороны. Закрывайте проходы между деревьями. Ожидайте неожиданностей, – приказал Хугут и вытащил меч.

Людомар покосился на эту дорогую вещицу, которую он считал бесполезной игрушкой против чудовищ, которые ожидали их впереди.

Всю дорогу Сын Прыгуна думал о том, выползет ли огнезмей за пределы Глухого леса и сможет ли обитать в Чернолесье; откуда могли появиться такие крупные сурны и о том, правильно ли он сделал, что послушал Светлого. Перед его внутренним взором проходили картинки недавней борьбы в фразановом лесу. По памяти, которая у людомаров была от природы ярко-фотографическая, он восстанавливал перед внутренним взором и сурн, и огнезмея, и пытался по строению их тел, по запаху и даже по движениям предугадать повадки, найти сильные и слабые места.

Редколесье, которое всегда воспринималось людомарами и дремсами как пространство очень безопасное, прогулочное, нынче выглядело более чем угрожающе. То тут, то там в кустах, в траве или промеж деревьями мелькали тени зверей всех форм и размеров; со всех сторон доносились шорохи, шипение и рычание. Прогнанные со своих насиженных мест, звери теснились в неприспособленном к их общежитию месте, раздраженные и готовые идти дальше.

Людомар, как никто другой понимал, что станет происходить, если им не удасться остановить воду.

Наконец, они достигли Чернолесья и быстро пошли по Грязной тропе.

У развилки стояла покосившаяся хибара. Фасад хибары напоминал лицо набожного пасмаса, изможденного жизнью. Проемы ее окон безжизненно чернели в полумраке ночи, освещенной лунным светом и были скособоченны так, словно бы дом сожалел о прожитых долгих годах.

Тяжелая поступь холкунов раздражала людомара. Ему казалось, что он движется в толпе олюдей, бьющих в большие барабаны. В конце концов, он избрал более привычный для себя путь: взобрался на вершину дерева и продолжал свой путь по ветвям.

Так они шли до полуночи.

Когда луна стала клониться к закату, до слуха людомара долетело неясное мелкое дребезжание. Словно бы Черный лес дрожал от ужаса. Иногда этот звук прерывался легким металлическим скрежетом. Нос охотника уловил странный запах, какого раньше он никогда не слышал. Несколько вдохов и листья, ветки и сами небеса слегка пошатнулись перед глазами Сына Прыгуна. Он оступился и свалился на нижнюю ветвь, больно ударившись об нее грудью.

Поспешно спустившись вниз, охотник остался ожидать подхода холкунов.

– Что? – спросил его Хугут, тревожно сдвинув брови.

– Я слышал гром оттуда, – Сын Прыгуна указал себе за спину. – Оттуда пахнет смертью.

Хугут криво усмехнулся.

– Больше ничего? – спросил он.

– Остановитесь здесь. Я сам посмотрю.

– Хорошо.

Людомар свернул с тропы и углубился в заросли. Он шел быстро. При этом все его чувства были обострены до чрезвычайности.

Внезапно в нос пахнуло кровью, запахом развеянных по ветру перьев и тухлятиной. Если где поблизости кровь, то и хищник тоже рядом, – гласит первая заповедь Дикой охоты.

Сын Прыгуна быстро взобрался на нижний ярус ветвей и продолжил путь по ним. Запах становился сильнее. Вскоре он увидел на ветвях, между ними, разглядел на земле целую стаю погибших птиц. Их трупики уже остыли, а лапки и крылья странно топорщились в стороны, словно бы они отбивались ими от небес, навалившихся и придавивших их к земле.

Приблизившись, Сын Прыгуна тщательно обнюхал падаль. Все птицы погибли от удушья. Кровью пахло от ран, которые птахи получили при падении. Значит, они погибли в полете.

Попытка подняться выше по ветвям была остановлена усилением тошнотворного запаха, от которого кружилась голова, и двоилось в глазах. Пришлось спуститься на землю. Но и там людомар не смог долго идти. Запах становился все сильнее и сильнее. А когда его вывернуло, Сын Прыгуна развернулся и бросился бежать обратно.

– Что ты увидел? – просил его Хугут, поднимаясь на ноги.

– Ничего. Но запах не позволяет пройти. От него тяжелеет голова, и глаза почти не видят.

Воин хмыкнул.

– Вонь не способна остановить холкунов. Ты слышал чудовищ?

– Нет.

– Видел их?

– Нет.

– Мы идем дальше.

Отряд снова двинулся вперед.

– Закрой вот свой носик, – насмешливо произнес один из воинов и бросил Сыну Прыгуна платок, пахнущий хлебом и чесноком.

– Странный, – сказал, походя, другой воин.

– Да все они… чуть-чуть туповаты, – сделал неожиданный вывод третий.

Не поняв насмешки, людомар надел платок, чем вызвал всеобщий дружный гогот.

– Сказал же, тугодумы! – хохотал третий воин, радуясь возможности расслабиться.

– Тихо! – прикрикнул командир, и все смолкли. – Пики в стороны! Проверить мечи. – Колонна ощетинилась иглами-пиками, укрепила бока щитами и шумно двинулась дальше.

Людомар шел последним.

Так они шли до самого рассвета.

Редкие лучики золотого света стали пробиваться сквозь крону лесных гигантов. Ухо людомара готовилось привычно насладиться пением птиц, клекотом насекомых, привычным переругиванием и распевкой просыпающегося леса.

При виде тонких солнечных нитей, спустившихся на тропу яркими пятнышками, руки холкунов невольно ослабли, а в сердцах зародилось тепло и надежда: не все только плохое и страшное виделось им отныне впереди.

Тем неожиданней был топот нескольких ног и тяжелое прерывистое дыхание, которое, казалось, вырывалось из легких самого Чернолесья. На тропе показались два дремса. Они вымокли до нитки. На их телах висели какие-то обрывки шкур, ноги были облеплены грязью. Дремсы бежали, размахивая топорами.

– Держи его! Держишь? – прохрипел один другому, смотря на второго дремса.

– Да. Руби.

Топор первого дремса поднялся вверх и рубанул воздух.

– Вот так. Посмотри, как я его. Вон еще один. Руби!

– Ты держи жежь его-то! У-у, упустил. Я сейчас… дай попробую… а ну-кась… сюда… ухватил… ухватил!!! Руби… руби же.

Снова топор со всей мощи, на которую способен дремс, обрушился в пустоту и со свистом рассек ее. Удар уже не был так точен и топор на излете поранил второго дремса.

– Он вцепился мне в ногу! – заорал тот. – Убей его. Руби! – И несчастный схватился за ногу, которую поранил ему первый дремс.

Снова поднялся топор и опустился в землю. Между тем, сам раненый вытащил из-за пояса нож и, стоная, принялся отковыривать себе икру.

– Не могу разжать, – прохрипел он. – Сильно… а-а-а… Руби же!

Дремс снова рубанул. Его топор впился в ногу товарища и срубил ее.

– Он откусил мне ногу! – закричал несчастный. – Не дай ему забрать мою ногу.

Кровь с силой хлестала из ноги на тропу.

– На грудь мне запрыгнул. Он меня душит. Я задыхаюсь. Сруби его, Тран!

Тот, которого назвали Траном, занес топор и остервенело ударил своего товарища прямо в грудь. Последний всхлипнул, закашлялся, рухнул на тропу и стал биться в конвульсиях. Тран повернул голову, следя за чем-то прямо перед собой.

– Ну… подходи! Иди… подходи! – С ловкостью присущей дремсам, он принялся орудовать топором. Оружие рассекало воздух во всех направлениях.

Зоркие глаза людомара заглянули в глаза обезумевшего и увидели, как зрачки его заволокла тинистая пелена с красными вкраплениями. Она растекалась на белки и была похожа на паука, раздавленного о глазное яблоко.

– Волчье безумие, – прошептал он, и хотел было уже броситься вперед, когда увидел, что глаза дремса остановились на отряде.

– Сколько же вас, – прорычал он и ринулся вперед. От его удара один из холкунов едва успел укрыться за щитом. Раздался грохот, и половина щита разлетелась в щепы.

Холкуны невольно подались назад.

Второй удар дремса убил наповал одного из воинов.

– Ага! – зло захохотал Тран. – Ага-а-а-а! Ха-ха… – И продолжил свое страшное дело.

– Убить его, – приказал Тугут, и его воины бросились вперед.

Тран дорого отдал свою жизнь: двое холкунов были убиты, еще двое сильно поранены прежде, чем Тугут добрался до дремса и лично срубил ему голову. Тело еще некоторое время стояло, но после свалилось на землю и забилось в диких судорогах.

Воины в ужасе смотрели на поверженного. Из его ран хлестала черная кровь.

– Что это? – пронеслось по отряду.

– Чернокровие! – с ужасом выдохнул один из воинов. – Колдовство.

Ратники отпрянули от трупа. У некоторых из них по лицам пробежали спазмы ужаса, другие были смертельно бледны. К раненым тут же подскочили хол-холы и принялись хлопотать вокруг них.

– Волчье безумие, – посмотрел на людомара Тугут, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Сын Прыгуна на всякий случай кивнул. Это было не волчье безумие, хотя и очень похоже. Любой житель Чернолесья встречался с этим недугом. Он был страшен, но не портил кровь.

В этот момент на тропе показался еще один дремс точно в таком же состоянии, как и первые два. Его тут же забросали дротиками.

– Это и есть тот запах, который ты слышишь? – спросил Тугут, заприметив, как охотник принюхивается к запахам, исходящим от трупов.

– Нет. Это не тот запах. Я слышу другое.

– В путь! – приказал Тугут и указал вперед. – Ты сможешь быть с нами? – Он посмотрел на людомара с нескрываемой надеждой.

– Больше чеснока, – сказал охотник.

– Что?

– Чеснок. Он выветривается. Я слышу сильнее.

– Да, – тут же понял Тугут. – Эй, холы, дайте чеснока.

– Вот… вот… – подскочил к людомару воин, недавно насмехавшийся над ним и называвший туповатым. На лице его не было и кровинки. Он быстро размял чеснок в ладонях и вымазал им повязку.

– Хорошо? – спросил Тугут охотника. Тот кивнул.

Не успели они пройти и сотни шагов, как прямо из леса на них вышел Плакса. Людомар сразу узнал его и с ужасом увидел его зеленовато-красные глаза.

Плакса двигался прямо, слегка покачиваясь. Воины вскинули копья.

«Нет», знаком показал дремс и приблизился к Тугуту. Он что-то ему сказал, взяв за плечи. Потом встряхнул его и снова что-то сказал. После этого отбежал, пал на колени и впился руками в землю.

«О-а-а!», вырвалось у всех, когда Плакса внезапно вытащил нож и вонзил его себе прямо в сердце. Захрипев, он повалился набок.

Тугут стоял, открыв рот, бледный и подавленный.

– Что делать будем, Тугут? – вывел его из оцепенения один из воинов.

Холкун вздрогнул и просипел: «Вперед!»

Хотя лес не позволял заглянуть далеко вглубь себя, но уже и теперь стало заметно, что Грязная тропа уводила отряд в желтоватый туман, который медленно стелился по земле. Людомара в который раз вывернуло. Даже холкуны, вот уж на что плохие нюхачи, и те стали блевать.

«Хлюп», отозвалась почва на очередной шаг охотника. Он остановился и посмотрел себе под ноги. Его ступня по щиколотку утопла в водяной жиже.

– Вода, холы, что это за вода? – разнеслось по отряду. – Не утопнуть бы.

Хугут посмотрел на людомара.

Вдруг слева раздался треск. На него мало обратили внимание. И только ухо людомара уловило, что трест тот исходит не от куста или ветки, но от нескольких кустов и многих веток.

– Не идите далее, – сказал Сын Прыгуна. – Он здесь. Приго…

Образ в мгновение ока мелькнул перед его глазами, но он не успел даже напрячь язык, как в самую середину колонны врезалась голова огнезмея, вырвав из нее клок солдат.

Холкуны не мешкали ни секунды и сразу бросились в атаку. Один из хол-холов воздел руки над собой. Между его ладонями сверкнула молния, но он был убит паровым шаром, которым плюнул змей. Обожженное тело колдуна отлетело в сторону, и было расплющено о ствол дерева. Второй хол-хол произнес заклинание, но огнезмей снес его хвостом, словно бы знал, кто представлял для него главную опасность.

Само чудовище явилось взорам опешивших солдат в паровом облаке, которое исходило от воды, по которой двигался змей.

Воины пытались защищаться, но людомар видел тщетность их попыток. Заметил он и то, как огнезмей обвил кольцами одно из деревьев, вырвал его с корнем и словно щеткой провел по тропе. Сын Прыгуна вмиг оказался на дереве, поэтому его лишь слегка задело ветками. После такой зачистки на тропе остались лежать десятки убитых и покалеченных холкунов. Они кричали от ужаса и от боли.

Охотник в два прыжка перебежал тропу и очутился за спиной змея. Всякий, кто охотился на хищников в Чернолесье, знает, что древоедные змеи сильны, но и у них есть слабое место – то, которым они держатся за землю. Сын Прыгуна без труда отыскал это место. Он подбежал к телу огнезмея, просунул между его чешуйками острия своей пики и с силой надавил.

Людомар отчетливо видел, что под его нажимом тело змея даже не дрогнуло. Не прошлась по его телу и волна причиненной всему живому боли. Отставив копье и вытащив нож, охотник проделал ту же операцию.

Сын Прыгуна никогда не считал себя слабым, но в этот миг осознал свое бессилие перед мощью неведомого зверя. Он давил ножом в тело огнезмея столь сильно и так долго, что даже пот, что было невероятно, выступил на его лбу и висках, затекал по шее на спину.

Между тем на Грязной тропе все было кончено. Змей резким движением перекусил последнего сопротивлявшегося холкуна и отшвырнул его себе за спину. Только сейчас он почувствовал уколы в спину и повернулся.

Чернолесье оглушил дикий рев. Огнезмей почувствовал свою несостоявшуюся добычу.

Людомар со всех ног помчался прочь. Слезы наворачивались на глазах от бессилия. Хотелось выть и кричать. Кричать и плакать. Листья били охотника по лицу. Они словно прощались с ним навсегда, похлопывая на прощание. Сердце ныло и дрожало, оно пело о том, что без леса нет жизни людомару; о том, что всюду в ином месте он чужой.

Неожиданно вся сумятица в голове разом оборвалась. Людомар пробежал еще несколько шагов и остановился в недоумении. Он не знал, что заставило его сделать это. Прислушавшись, он различил густой хор звуков, состоявший из хрипа во множестве переламываемых ветвей, которому подпевал скрип стволов деревьев, гнувшихся под тяжестью огнезмея. Звук удалялся. Оказалось, что огнезмей двигается только с водой и не уходит далеко от нее.

Людомар стал принюхиваться. Не прошло и минуты, как он догадался, что заставило его остановиться. Он почуял запах крови, людомарской крови. Услышать запах высокого охотника в лесу всегда было удивительно, а расслышать его кровь и вовсе невероятно.

Сын Прыгуна, словно ищейка пошел по следу и в нескольких полетах стрелы от места начала своего поиска увидел клок седых волос, торчавших словно бы из-под земли.

Это был Светлый. Он лежал без сознания. На боку его сияла большая рваная рана.

***

Крона дерева мерно колыхалась, рассеивая своими ветвями теплые ручейки предзакатного воздуха. Он, казалось, был насквозь пропитан ароматами цветущего Чернолесья и прогрет лучами весеннего солнца. Густой, терпкий аромат невидимыми клубами поднимался над лесом и медленно плыл то в одну, то в другую сторону, полностью подчиненный капризам ветра.

Ветры долетали в Чернолесье с двух сторон: холодные ветры приходили из Доувенского Загорья – из владений Хладного короля, владетеля тьмы, холода и льда – Холведа, теплые – со стороны Великих вод, из владений Моребога. Подобно коннице белесые струи воздуха неслись по склонам Доувенских гор, набирая скорость, а после и вовсе срывались в бешеный галоп, стискиваемые скальными ущельями, и, оказавшись на равнине Чернолесья, с гиком и гаком хладное войско устремлялось на равнину, предавая ее морозному опустошению. Ветер Великих вод был любим обитателями Великолесья больше, потому что вместе с ним приходила весна, становилось тепло и даже Редколесье наполнялось множеством дичи.

Иисеп, как и всякий коренной обитатель Чернолесья, предпочитал движению бездействие. Его обоняние доносило ему все вести, какие он смог бы получить, кружа по округе. Это прелестное качество прирожденного охотника, экономившее много сил, использовалось даже во время сна. Иисеп дремал, расположившись, частью в гамаке хозяина, частью на ветке. Его удивительно устроенное тело могло замирать в любой позе, словно бы сделанное из пластилина. Вот и сейчас, погружаясь в сон, иисеп провисал животом вниз.

Его уши привычно прослушивали пространство, а нос его пронюхивал. Надбровные валики зверя преспокойно расползлись в разные стороны от переносицы.

Солнце садилось за горизонтом зеленого лиственного моря. Облака, окрашенные во все оттенки красного, подобно утятам, неуклюже, еле поспевая, неслись вслед за ним, лениво передвигая смешными хвостиками.

Густо перемешанный компот из запахов вливался в нос иисепа. Вдруг его права бровь дрогнула и ожила. Зверь уснул, но эта бровь, словно шаловливый ребенок, дождавшийся, когда родители оставят его одного, вскочила и стала расхаживать взад и вперед. Наконец, она замерла у переносицы и, по всей видимости, окликнула подругу.

Вторая бровь также дернулась и тут же рванула к переносице. Обе о чем-то пошептались. Их нервозность передалась ушам. Уши больше не помахивали сами собой в разные стороны, они насторожились и оба повернулись в противоположную от солнца сторону.

Иисеп подпрыгнул и принял стойку, сам до конца не осознавая, что с ним делают его инстинкты. Полу открыв сморенные дремой глаза, он непонимающим взглядом глядел поверх крон.

Но вот и глаза зверя широко открылись. Он резко выбросил челюсть далеко вперед и спрыгнул в листву.

***

Иисеп мчался что было духу. Его дыхание, с хрипом вырывавшееся из груди, выдавало возраст. Да, иисеп был уже не молод, однако он был в неплохой форме.

Ветви, листва, стволы деревьев и лианы мелькали под его лапами. Он словно не бежал по верхотуре, а шел по тропе, настолько уверенно и ловко перепрыгивал с ветки на ветку.

Теперь его слух уже отчетливо различал тяжелое дыхание двоих и угрожающие рыки большого количества невидимых ему животных.

Еще несколько прыжков и он очутился в невероятном клубке, состоявшем из переплетенных лиан, втащенных наверх кустов и поломанных веток. Это было лежбище древоедной змеи, только невообразимых размеров, ибо этого лежбища хватило на то, чтобы на нем уместились сразу пятеро довольно крупных хищников.

Двумя из них были Сын Прыгуна и Светлый. Последний полулежал, с трудом опираясь на людомарскую пику и прикрывал ею, а также щитом спину Сына Прыгуна, отражавшего атаки гигантских сурн, высунувших из-за веток сразу четыре морды.

Людомар выглядел чрезвычайно уставшим. Его одежда была изорвана, выпачкана в грязи и в крови. Он вонял так, как не воняет даже тысяча людомаров.

Не останавливая бег ни на мгновение, иисеп без страха врубился в толпу сурн. Несмотря на то, что это были аномально большие сурны, иисеп тут же сбил двух из них с ветки, а третью ухватил за ногу и резким движением перевернул на спину.

Пятая и шестая сурны, прилипшие к стволу дерева, с диким визгом бросились на неожиданного визитера. Иисеп просел под их налетом и едва не сорвался с ветки, однако его хозяин быстро оценил ситуацию и тут же атаковал замешкавшихся хищников. Одна из сурн полетела вниз с распоротым боком, а вторая ощерилась небольшими кожными иглами и бросилась в сторону, заметив прыжок людомара. Противостояние продолжалось недолго: людомар отвлек внимание зверя рукой, но удар нанес ногой. Животное потеряло равновесие и повисло на передних лапах. Они разжались, едва кинжал вонзился в горло сурны.

Еще прыжок и Сын Прыгуна очутился под иисепом, который челюстью душил одну сурну, вторую подмял лапой, а третьей терпеливо позволял рвать свою шкуру.

Удар кинжала и три сурны свалились замертво.

– Отпусти ее, она подохла, – улыбнулся измученно людомар, поглаживая иисепа. Тот недоверчиво смотрел себе под нос на безвольно обвисшую противницу.

– Людомар, – тихо позвал Светлый, – приди ко мне.

***

– Многоликий разгневался на нас.

– За что?

– То неизвестно. Но кара это есть. Таких тварей отродясь леса не порождали, как не возможно муравью породить омкана. Все соразмерно, все… Когда песчинка рождает бурю, когда капля разрождается наводнением – нет в этом причины, но лишь воля богов.

– Почему он ополчился на нас?

– Я не знаю. Но у нас теперь с ним нет мира. У нас война. А потому все вокруг нас будет меняться. Оно уже начало… далее будет только сильнее, страшнее…

– Ты хочешь воевать с богами. С Владыкой из Синих Равнин и с Зверобогом Великолесья?

– Слышишь ли ты меня? – Светлый поморщился от боли. – Зверобог и Владыка оставили Чернолесье. Многоликий поставил нам других богов. Они победили наших богов.

– Мы не сможем драться с богами, – людомар смотрел на старика как на умалишенного. – Мы можем уйти. Мы должны уйти вслед за нашими богами, людомар.

– Кхе-кхе-кхе! – то ли закашлялся, то ли засмеялся Светлый. – Про то я говорил тебе еще на Грязной тропе. Нам некуда идти, Сын Прыгуна. Дремсы могут затеряться в смердящих ямах, но мы всегда будем иными среди олюдей. Мы подобны пасмасам, только стоим с другой стороны, – Светлый склонил голову и натужно улыбнулся.

– Не тревожь себя разговором, – подошла к ним людомара. Она держала в руках разрезанный вдоль стебель. Приложив его к ране, она стала дуть на легкий дымок, который пошел от плоти старого людомара. – Ты еще не скоро сможешь идти. Можно, – кивнула она Сыну Прыгуна. Тот стал вытаскивать из одной из коробочек муравьев размером с мизинец, будить их от дремы и прикладывать их головы к ране старика. Челюсти маленьких хищников тут же сжимались, придавливая края раны друг к другу.

– Ох, – протянул Светлый.

– Не помогло? – удивился людомар. Он вытащил из второй коробочки нескольких крупных насекомых похожих на клещей. Поднеся их к краям раны, людомар дал им возможность впиться своими хоботками в тело старика.

– Меньше болит. Хватит, – прохрипел тот. – Нужно собрать всех людомаров и увести их прочь их Чернолесья.

Если бы в этот момент мек, на котором Сын Прыгуна проживал последние несколько десятков снегов, рухнул, подобный случай потряс бы его намного меньше, чем слова старика.

– Людомары никогда не покинут Чернолесье, ты это знаешь, – нахмурился он. – И не проси нас об этом. Мы…

– Я не прошу, я буду требовать… приказывать, если придется.

– В Черных лесах живут наши души. Как можем мы обойтись без душ. Этот мек для меня дороже всего. Как смогу я его оставить здесь? Кто будет охранять лес? Очищать его? Омкан-хууты, огнезмеи и другая нечисть никогда не изведут нас, и ты знаешь это.

– Это только начало, мальчик мой, – старик улыбнулся побелевшими губами. В глазах его стояли слезы. – Все, что мы видели – это только начало.

– Оставь ему силу, – подошла людомара. Она дала старику настой. Тот поморщился:

– Что там так гремит? – Неожиданно лицо его вытянулось. – Пасмас?!

– Лоова проснулась, – спокойно сказала людомара. – Она не увидит тебя.

– Ты хочешь уберечься от огнезмея и омкан-хуута, и от сурн, когда водишь с собой пасмаса? – Светлый был искренне поражен. – Ты говорил мне, что отдашь детеныша холкунам или дремсам.

– Не поспеваю я, – признался Сын Прыгуна.

– Разве не видишь, что это знак! – старик нервозно приподнялся. – Пасмасского детеныша привязали к тебе… это знак.

– Какой знак? Я отнесу его обратно в деревню…

– Нет. Боги сказали тебе, что в Чернолесье ты отныне… мы все отныне, как пасмасы. Мы громкие… тише нас появились… они тише нас…

– Я передвигаюсь неслышно.

– Раньше. То было раньше. А теперь все другое. Они другие, а мы прежние. И нам нет здесь места.

– Огнезмей не сумел меня поймать.

– Ранее змеи никогда не охотились на людомаров.

С этим было сложно поспорить.

– Нам некуда идти, Светлый. Смердящие ямы не примут нас. Олюди не любят нас, хотя мы с ними одинаковы по крови.

– Подземные леса, – прошептал старик, – подземные леса.

– Это легенда.

– Нет, – вскричал Светлый. – Это не так. Это не может быть так, когда такое творится!

– Их никто…

– Мы их найдем. Только это спасет нас от полного истребления.

– Многоликий сокрыл их от взглядов наших. Отец говорил, что никому их не отыскать.

– Он не знал всего. Легенда о подземных лесах говорит о том, что они будут скрыты до тех пор, пока не настанет время им снова взрасти. Время пришло!

Старик снова приподнялся и приказал людомару запоминать. Он проговорил названия двух десятков трав, камней и животных, которых Сын Прыгуна должен был раздобыть.

На выходе от Светлого, Сын Прыгуна неожиданно для себя оказался в руках Лоовы. Девочка лучезарно улыбалась. Она устроила засаду на него и поймала, едва его шея оказалась в зоне ее досягаемости.

Удивительно, но почувствовав себя в ее объятиях, ощущая кожей толчки бьющегося сердца ребенка, ее теплые ручонки, Сын Прыгуна вдруг понял, что не сможет отдать ее от себя. Поняв это, он преисполнился невероятной решимости. Опасность угрожает всем им – внезапно он осознал всю ее серьезность. Медлить нельзя. С этого момента, с вот этих самых объятий его прежняя жизнь навсегда растворяется в прошлом. Его мысли, его желания, его чаяния – все должно измениться, все должно быть подчинено только выживанию. Теперь он сам для себя почти перестал что-то значить. С этого момента он стал орудием, он стал оружием, с помощью которого теплые неумелые и слабые ручки Лоовы будут защищать ее от всех напастей.

***

Людомара плакала. Раньше ее слезы бы испортили Сыну Прыгуна целый день. Он много думал бы о них, переживал. Но с недавних пор все круто изменилось. Мир, который он знал с детства, перестал существовать. Новый мир, Чернолесье без людомаров, не представлялся больше чем-то утрене свежим, по дневному насыщенным, по вечернему теплым и уютным. Чернолесье без людомаров стало местом плача, местом смерти и постоянной темной ночи.

Людомара плакала. Ее слезы не смущали Сына Прыгуна. Каплей больше, каплей меньше. В том потоке слез, который вскоре обрушится на всех них, эти несколько слезинок не представляли большой ценности.

Старик уходил от них по нижней кромке ветвей. Его рана была плотно перебинтована. Он шел не оглядываясь. Он торопился.

Сын Прыгуна собрал все, что нужно было старику, а людомара, всхлипывая, приготовила напиток, который в Чернолесье называли каплей жизни. Настой собирал все силы, которые оставались в теле в один мощный комок энергии. Его хватало на несколько дней. После этого несчастный умирал.

Шкуры, в которые был одет Светлый, быстро затерялись среди листвы. Шорох его шагов еще долгое время долетал до слуха Сына Прыгуна. Неожиданно людомар понял, что то немногое, что связывает его и всех людомаров со старым Чернолесьем и есть Светлый. Охотник остро почувствовал параллели между состоянием леса и состоянием самого старого представителя из его народа.

Лес не выстоит без людомаров, подумалось Сыну Прыгуна, но выстоят ли людомары без леса?

Боорбрезд. Доранд

Пир был в самом разгаре. Дробно гремели барабаны, играли дудки, перестукивали своими палочками рикоты – самый любимый брездами инструмент. Посреди зала шла бешеная пляска, от которой ближайшая мебель подскакивала на добрую половину ладони, а от посуды шел такой грохот и звон, что могло показаться, словно бы по ней лупили, что есть мочи, невидимые музыканты.

Обстановка была самая что ни на есть раскрепощенная. Вино лилось рекой настолько же широкой, как и та, что протекала сквозь стены замка и через каждые несколько мгновений принимала в себя отходы пира: то обглоданные кости, то поломанные деревянные плошки, а иной раз и дико орущего участника пира, проспорившему кому-либо что-либо.

Луна устало смотрела с небес на эту каждодневную вакханалию и печально ополаскивала в воде реки свои лучи-длани, которыми мгновенье назад обласкивала потную лысину кого-либо из гостей.

Свечение кристаллов, воткнутых в искуснейшим образом выполненные подставки, освещало все действо и лицо того, кто сидел во главе столов, стоявших кругом вдоль стен залы.

Сидевший широко, но бессмысленно улыбался; таращил глаза то на танцующих женщин, трясущих своими соблазнительными телесами, то на свет кристаллов, то на луну, часть которой он видел в окне напротив себя.

Нельзя сказать, что пиршество возглавлял олюдь уродливый, но и красавцем его однозначно нельзя было назвать.

Брезды вообще производили весьма разностороннее впечатление на тех, кто их видел впервые. В их народе, как ни в одном другом осталось заметно перемешивание кровей, которым брезды никогда не брезговали. Представители их народа нравились и олюдям (пасмасам, людомарам, дремсам, холкунам, эврам и саарарам), и грирникам. Были среди брездов и ярко-рыжие великаны, способные с одного удара уложить разом нескольких дремсов, были и черноволосые стройные ловкачи высокого роста, лазившие по деревьям не хуже людомаров, были и беловолосые пройдохи, промышлявшие стрелковой охотой и наемничеством, с одной стороны, но и занимавшие высокие посты среди магов, с другой.

Брезды были самыми развитыми на Синих Равнинах. Они держали в своих руках производство лучшего оружия, контролировали почти все торговые пути через свои земли, и не давали ордам каннибалов-грирников и разбойникам саарарам проникнуть на Великое Прибрежье со стороны Подводного перехода, что у Десницы Владыки. Они же держали контроль над Синей Тропой – одной из двух безопасных дорог, которая вела от Прибрежья через Синие Равнины, Черный лес к предгорьям Доувенских гор.

Несмотря на свою силу, брезды отличались неспокойным нравом, перемешанным с повышенным чувством собственного достоинства. Именно поэтому не прошло и сотни лет с момента их появления, когда этот сильный и воинственный народ начал раскалываться на множество осколков.

Так появились брезды-великаны, брезды-плюгавые, брезды-белые и брезды-короткие. Народцы получились разные, но роднили их бороды – большие квадратные бороды, которые произрастали на их подбородках и за которыми любой брезд ухаживал не хуже, а то и лучше, нежели чем за собственным боевым груххом. Носили они и усы, при этом усы своими концами должны были ложиться на грудь ровно до начала живота. Брезды завивали усы в особые косички и по ним определяли ранги и чины.

Во Владии почти все мужчины, за исключением людомаров, грирников и эвров, носили бороды. Эвры ее брили, а у людомаров и грирников она просто не росла. У холкунов была короткая, шириной с два пальца поросль, которую прилежно завивали в аккуратные кудряшки (усов холкуны не носили); пасмасы носили все: и усы, и бороды, но содержали их в таком беспорядке, что даже появилась присказка «дело, запутанное, как борода пасмаса»; саарары носили длинные усы, а бороды их были прикрыты богато вышитыми мешочками, которые привязывались к голове; реотвы носили короткие усы и очень короткие бороды.

Брезд, занимавший почетное место во главе пиршества прозывался на Синих Равнинах Глыбыром. Он происходил из породы брездов-великанов, был не менее восьми локтей ростом, четырех локтей в плечах и с такими мощными и длинными руками, какими можно было без труда валить деревья. Этим он, кстати, занимался многие годы до тех пор, пока его не выбрали боором – правителем брездов, но прошлое оставалось в его прозвище – Древолом.

Мало кто бы смог сказать, глядя на него, сидящего во главе пиршества, что он очень не доволен собой. Между тем, это было именно так. Глыбыр в который раз давал себе клятву не напиваться до «остановки глаз», и в который раз ее нарушал. Ему очень не нравилось то состояние, в которое он всегда впадал, когда перепивал. Его глаза, вдруг, становились очень тяжелыми. Такими тяжелыми, словно бы это были не глаза, а пни столетних сизых дубов, которыми очень славилась местность вокруг замка.

Вот и теперь, перепив, он сидел и хмуро смотрел на луну. Ему совершенно не хотелось на нее смотреть, но именно на ней его взгляд вошел в цикл «остановки глаз».

– Шта-а мне эта луна? – медленно перемалывал он языком свои мысли. – Пляшут. Туда надо смотреть.

Он еще и потому не любил это состояние, что становился чрезвычайным остолопом. Именно так он себя и называл. Называл, не обижаясь, ибо всегда считал себя не очень умным. Иногда, ему казалось, что именно за это его и выбрали боором, хотя это было не так. Его выбрали за честность и удивительную неподатливость неге власти. Вот уже пять снегов прошло с тех пор, как он въехал в главную башню Боорбрезда – главного замка брездов, но так и не стал до конца королем. Ему были чужды спесь и капризы; как и прежде, он любил есть простую еду и говорил с поддаными, как с равными.

– Шта-а ты на меня… меня вылупила-а-ась? – просил он луну, и тут же внутренний голос сказал ему: «П…п…перестань говорить на луну!» Он усмехнулся, не перестану. – Шта-а ты вылезла? Брысь вон!

Он не заметил, как раздавил рукой деревянную кружку. Вино из нее бурным потоком устремилось до его локтя, а с него водопадом опало на ляжки и пол.

– Мокро, – донес он сам до себя и разозлился. – А ну-у, пусти меня! – пробурчал он луне с трудом поднимаясь.

Он не ожидал, но луна напоследок лучом из-за кромки окна так приложила его между глаз, что он потерял равновесие и груздем повалился на пол к еще нескольким десяткам таких же, как он сраженных наповал.

Ни он, ни кто другой кроме стражи не услышали в тот момент, что в ворота замка глухо постучали.

***

Замок Боорбрезд возвышался над Немой лощиной подобно скале. Боорбрезд был первым местом, где поселились брезды много веков назад. Они не зря выбрали это место для своего проживания. Немая лощина по праву носила свое имя. Редки были случаи, когда ее можно было без труда разглядеть полностью. Даже в самый яркий солнечный день по дну лощины стелился туман.

Только истинные брезды находили это место милым их сердцу. Почти все они считали его живописным. Все остальные жители Синих равнин старались не заглядывать в эту глушь, затертую между высокими скалами Боорбогских гор и пологими холмами, отделявшими Десницу Владыки – полуостров, уходивший от Владии на запад – от Синих равнин.

Для тех, кто никогда не был в лощине, она не представляла, на первый взгляд, никакой опасности. Путь в обиталище брездов пролегал по галечному берегу Брездских вод или в простонародье Синего языка – широкой полноводной реки, несущей свои воды из Пасти Боорбогских гор, разделённых Немой лощиной с севера на юг. Лощина претворяла собой вход в Долину Брездов – исконную вотчину гигантов. Именно ее и защищал замок Боорбрезд.

Со стороны замок не походил на укрепление, которые можно было встретить во всех направлениях от Боорбогских гор. Он представлял собой чрезвычайно высокую и толстую стену, сложенную из валунов, скрепленных раствором, состав которого был известен только брездам-гигантам. Стена взбегала от подошвы по отлогим склонам холмов и крепилась обоими концами в стены скал, сделав их своими естественными башнями. В стене, как и в скалах, было устроено множество помещений – целый город жил внутри. Со временем брезды обжили помещения не только внутри стены, но и саму ее вершину, выстроив на ней целую городскую улицу, увенчанную изысканного вида дворцом, сооруженным мастерами-холкунами. Эта главная улица тянулась на много полетов стрел от одной горы к другой и была излюбленным местом прогулок горожан, живших в Брездской долине.

В отличие от подножия, вершина стены была открыта всем ветрам и не ощущала недостатка в солнечном свете. Оттуда, с вершины взгляд наблюдателя всякий раз падал и увязал в клубах тумана, который, частично, поднимался из реки, частично, пригонялся в лощину равнинными ветрами. От этого, казалось, что крепость-стена защищает долину не только от опасностей равнин и Чернолесья, но и от тумана, ибо он бился о стену, как волны океана бьются о берег. Лишь в одном месте туман мог просочиться в долину – там, где находилась арка, дававшая проход водам реки, протекавшей из долины в лощину. Арка с двух сторон была огорожена массивными железными решетками.

Брезды-гиганты вместе с белыми брездами властвовали над Синими равнинами. Много веков прошло с тех пор, как они вместе с холкунами отбили их у саараров и грирников, выгнав последних на Десницу Владыки – полуостров на северо-западе Владии. Брезды не стали преследовать своих врагов, зная, что Десница Владыки окружена морем, пустынна и плохо обжита. Брезды понадеялись на то, что их враги перемрут от голода. Однако этого не произошло. Саарары приспособились жить в оазисах Десницы, а грирники приучились есть саараров и иную живность, на которую они охотились, доходя до самых Боорбогских гор.

Никто не знал, когда саарары и грирники нашли Подводный переход с Десницы в Темные земли на другом краю Великих вод. На некоторое время они перестали беспокоить равнины, и память о них почти совсем выветрилась из голов жителей Синих Равнин, но с недавних пор дальние разъезды брездов стали доносить об ордах саараров, хлынувших из-за Великих вод на земли Десницы.

Белые брезды – беллеры – были сильно обеспокоены этими новостями и разнесли по равнинам весть о великом сборе всех своих сил. Со всех сторон стали стекаться отряды холкунов, брездов-гигантов и пасмасов. Собиралось внушительных размеров воинство, готовое в любой момент выступить в поход. Всякий раз, когда приходили новые отряды, брезды устраивали пир. Приветствия, взаимные похвалы и братание придавали этому мероприятию невообразимый задор, который, впрочем, быстро проходил. Те, кто находился в Боорбрезде уже много дней, начинали беспокоиться о своем бездействии.

Долина Брездов была сплошь покрыта массивными, но приземистыми кожаными палатками воинов. Всюду и всегда доносился гомон, гогот и звон оружия. Обучение войск шло безостановочно.

Наконец, черные маги – чернецы – определили лучшее время для выхода в Десницу Владыки. Едва лагерь узнал, что вскоре будет дело, как воины пришли в такое ликование, что мигом выпили весь запас кислого брездского вина. Пили вдвое больше, чем могли выпить в обычные дни, ибо Глыбыр предупредил воинов, что в походе пить не позволит.

В вечер последнего дня перед выходом воинства в ворота замка-стены постучали.

***

– Кта-а?

– Открывай. Я Ардан, сын Надана, холларг из Онеларга.

– Почему ты пришел? Тебя звали?

– Нет. Мне нужно говорить с боором. Я пришел не один.

– Тогда все предстаньте перед нами. Не скрывайтесь в тумане.

К вратам из сизой пелены выступили еще несколько фигур.

– Пусть каждый назовет себя или мы вас не пустим.

Каждый из вышедших из тумана назвал себя.

– Почему тот… вон тот с краю не называет себя?

– Он назвал.

– Мы не слышали.

– Он сказал…

– Пусть сам говорит.

– Я Сын Прыгуна. Людомар.

Наступило молчание.

Ожидание длилось достаточно долго. Тем неожиданней и громче был скрежет, известивший путников о том, что ворота открываются.

Из-за створок к ним выдвинулся целый отряд воинов. Их рост был огромен. Даже людомар, возвышавшийся над холкунами на голову, казался коротышкой в сравнении с вышедшими брездами.

– Я впервые вижу их. Гиганты, и впрямь! – прошептал один из холкунов.

– Назови себя еще раз.

– Ардан, холларг из Онеларга.

– Следуй за нами, холларг из Онеларга.

Они вошли в ворота, которые охраняли только две стены, накрытые хлипенькой крышей и лестницу, поднимавшуюся на высоту десяти локтей. Лестница упиралась в ворота еще более мощные, чем были первые. За вторыми вратами, ведущими внутрь стены, показались третьи. Как и вторые ворота над первыми третьи нависали над вторыми на высоте шести локтей и были хорошо укреплены.

Холкуны восторженно смотрели по сторонам. Редко приходилось им видеть такую мощь.

Кристаллы света тускло мерцали в кромешной тьме, но были достаточно сильны, чтобы глаз мог заметить путь, по которому идти.

Людомар не замечал ни мощи крепости, ни ее суровой красоты. Он с трудом дышал, так как вонь, в которую он шагнул, была непереносима. Судорожно порывшись у себя в карманах, он выудил из одного из них кусок плотной материи и накрутил себе на лицо, оставив только глаза. Покинув лес, он всякий раз клял себя за то, что боги одарили его таким обонянием.

Лестничные пролеты чередовались с веревочными лифтами и подъемниками, прерывавшими путь наверх. Пришельцы проходили мимо узких окон-бойниц, в которых горел свет, и слышались пьяные вопли и песни.

Никто из путников не смог бы сказать, сколько времени они шли. Но, наконец, им в лицо дыхнул прохладой свежий горный ветер, и луна заиграла серебром на крышах домов.

– Будете ждать до утра. Боорбрезд сейчас спит, – сказал начальник стражи, вышедший им навстречу из небольшого строения прямо у лестницы. – Располагайтесь вон там. – Он указал на угол одного из домов. – Еду вам принесут утром. Тогда же будет разговор.

***

Утро наступило стремительно.

Людомар внутренним чутьем уловил солнечный свет, упавший на крыши домов. Ему показалось, что он проснулся очень быстро. Но когда он открыл глаза, солнце заливало своими лучами уже не только крыши, но и стены домов.

Небольшие облака, облюбовавшие себе вершины Боорбогских гор на ночлег, резво разбегались в стороны, словно нашкодившая ребятня, и прятались от дневного света в ущельях, лощинах и небольших долинах. Подобно ватаге резвых мальчишек они мчались промеж скалистых вершин, цепляясь за них отворотами и подолами своих полупрозрачных одеяний.

Как часто случалось Сыну Прыгуна наблюдать подобное же с вершины своего мека. Тогда спокойствие нападало на Великолесье. Ночной ветерок стихал окончательно, и вся природа замирала в ожидании тепла. Выпадала роса. Ее капли стекали с верхних частей крон на нижние, и если не знать про это, то у корней деревьев Черного леса могло показаться, что пошел дождь.

Людомар зевнув, раскрыл свою накидку и, поежившись, поднялся на ноги.

Темный угол здания не был гостеприимен к ним, но жители Редколесья, а тем более Чернолесья и не привыкли к тому, что жизнь всюду приготовила им удобства. Довольствовались тем, что есть.

Сын Прыгуна огляделся. Улица была пуста.

В несколько прыжков он оказался на крыше дома, угол которого был облюбован ими на ночь.

Едва охотник оказался на крыше и огляделся, его дыхание сбилось. Никогда до того он не пребывал на такой высоте. На несколько мгновений ему показалось, что он птица и парит высоко в небесной синеве.

Под его ногами простиралась громадных размеров живописная панорама. Ее необычность сразу же бросалась в глаза. Оттенки ярко-зеленого и -синего соседствовали с чернотой увядания и вечной смерти; налитые жизнью стебли, ветви и стволы растений через какие-то несколько шагов переходили в высохшие скрючившиеся как у старухи изломанные линии погибших деревьев, кустов и трав, которым не посчастливилось оказаться на пути у тумана, который ночью поднимался от реки вверх по склонам гор.Тысячелетние скалы, упиравшиеся своими вершинами в самую суть небосклона, покоились на сочно-зеленых холмах, пологие склоны сбегали вниз к самой реке и на подходе к ней теряли свою жизненную силу и красоту. Там, где зелень соприкасалась с вечным туманом Немой лощины, жизнь прекращалась. Зелено-синие цвета тускнели и превращались в коричнево-черные.

Людомара невольно передернуло, когда вспомнилось, как они шли вдоль Синего языка, утопая в смердящей пелене, и видели вокруг себя лишь только пожухлость и смерть. Теперь он видел, что в каких-нибудь ста шагах от их тропы буйствовала растительность, пели птицы, и кипела жизнь. Эти воспоминания, наложенные на то, что он видел сейчас и дарили то необыкновенное чувство контрастности, появившееся при первом же взгляде на лощину.

Он обернулся и посмотрел на Долину Брездов, ожидая увидеть примерно такое же зрелище.

– Людомар, – позвали снизу, – где ты есть?

Сын Прыгуна вздрогнул и поспешно засунул себе в уши пробки. Повязку с лица он так и не снял.

– Я здесь. – Он спрыгнул вниз.

– Что ты там делал? – спросил начальник стражи и подозрительно покосился на него.

– Я смотрел… кх… кхе… – Охотник закашлялся. С утра было очень тяжело кричать.

– Куда смотрел? Что ты хотел увидеть?

Сын Прыгуна рассказал.

Начальник стражи криво усмехнулся, утратил к нему интерес и приказал следовать за ним.

Через некоторое время они вошли во дворец и тут же попали в изумительной красоты залу, где на троне, вырезанном из прозрачного красно-зеленого камня восседал великан брезд. Он строго посмотрел на вошедших.

– Зачем пришли и что надо? – просил он.

– Я холларг из Онеларга, – выступил вперед старый холкун. – Мы принесли тебе тревожные вести.

Великан расхохотался.

– Иных вестей в последнее время и не получаем. Как сказали нам беллеры, мир изменчив и каждый новый вздох уже не тот, что был прежде. Глубокомысленно, а?

Пришедшие молчали, с трудом переваривая слова боора.

– Говорите же, – приказал тот.

– Из Черного леса дурные вести…

– Знаю-знаю, – отмахнулся тот. – Омкан-хууты досаждают вам. Но я отвечу вам так же, как отвечал и тем, что приходили сюда не так давно. Они тоже оттуда. Дремсы. Вы разучились охотиться и драться, и в этом мы вам не помощники. Я не могу приказать своим воинам гоняться за этими зверушками по всему Чернолесью. Что у вас еще? Если это все, идите.

– Мы пришли говорить тебе о гигантских сурнах и огнезмеях. Мы хотим рассказать о Глухолесье. Оно разлилось и убивает Черный лес. Леса наполнились чудовищами, которых никто из нас и из наших предков никогда не встречал.

– Если ты не слышал, холларг, я повторю: не приходите ко мне, коли разучились драться. А ежели так, то холкуны, как я слышал, бережливые. У вас есть рочиропсы. Наймите на них кого-нибудь из рипсов. Пусть эти презренные наемники сделают за вас вашу работу. Огнезмеи, – боор задумался, – про них не слышал, но что с того. Владия неподвластна огню. Чего ей от огнезмеев сделается?!

– У нас не так много рочиропсов, боор. И мы не сможем нанять брездов, но не потому, что не готовы. Даже вы не управитесь с этой нечистью.

Боор скривил губы.

– В прошлую большую луну я отправил в Чернолесье, по Грязной тропе, больше сотни своих воинов. Огнезмей убил их всех. Мы привели к тебе свидетеля.

Людомара вытолкнули вперед. Боор с интересом оглядел фигуру с затычками в ушах и повязкой на лице.

– Вы говорите, что он убил всех. Как же это? Вот этот сухопарый-то жив! – Боор снова загоготал. Венки на его лице вздыбились от натуги и грозили лопнуть.

– Примолкни! – Все находившиеся в зале вздрогнули от глухого рыка, отрывком разлетевшегося под сводами помещения. Из-за каменного трона под свет солнечных лучей шагнул гигант еще более высокого роста. Его лицо было помятым и недовольным, а большой выпуклый лоб носил следы лежания на полу, сохранив на себе четкий отпечаток каменной кладки.

Холларг, людомар и все пришедшие с ними замерли в недоумении.

Боор и вправду осекся, и смущенно сполз с трона. Его занял вновь вошедший.

– Я Глыбыр, боор брездов долины, лощины и Синих Равнин; господин Великолесья, обеих Холкуний и Пасмасий; владыка Великого Прибрежья и Великих вод, – представился он к холкунам. – Комт, – обернулся он на бывшего боора, – присмотри за воинами. Когда Владыка взберется на Престольную гору, мы должны выйти. – Он поворотил свое лицо к просителям: – Что такое огнезмей? Опишите его.

Холларг неожиданно для всех смешался и подтолкнул к трону Сына Прыгуна.

– Людомар?! – искренне удивился Глыбыр. – Подойди ближе. Я знаю, что ты говоришь очень тихо. Подойди же. Хм… Я никогда еще не видел людомаров. – Охотник приблизился. – Это правда, что ты способен услышать звук тетивы и полет стрелы направленной в тебя с расстояния в сто шагов?

– Я не знаю.

– Ничего не слышу. Подойди ближе. К уху. Почему на твоем лице… а-а-а! Ха-ха-ха! Ты не переносишь нашего духа. И про это я слышал. Еще я знаю, что вы ходите по деревьям и не живете с женщинами. Все ли правда? – Охотник кивнул. – Мне всегда казалось, что вы повыше да посильнее будете, – продолжал Глыбыр, внимательно осматривая охотника. Он даже протянул руку и осторожно ткнул пальцем охотника в плечо.– Ну да ладно с этим. Поведай мне об огнезмее.

Людомар рассказал все, что знал. Боор внимательно выслушал и попросил подать ему бревно, неуместно лежавшее в углу залы.

– Ударь его своим ножом. Ты ведь бил огнезмея ножом? Бей так, как тогда.

Людомар вытащил нож и почти наполовину вогнал его в дерево. После схватил рукоятку двумя руками и вогнал лезвие еще на два пальца вглубь. Правая бровь боора взлетела на лоб.

– Ты сильнее, чем кажешься. И таким ударом ты не смог пробить его шкуру? – Сын Прыгуна кивнул. – Отойди от меня, – приказал боор людомару и обратился к холларгу: – Ты уплатил нам дань в прошлый снег?

– Да, боор. Онеларг уплатил все, как ты приказал.

Гигант кивнул и с хитрецой покосился на людомара.

– Я слышал, что охотники Чернолесья не платят дань боору.

Все обернулись на Сына Прыгуна.

– Нет, – отвечал тот простодушно. – Мы никогда не платили дань. Над нами властвует Зверобог, не боор.

По залу прошел опасливый шумок. Но боор лишь улыбнулся.

– Тогда почему ты просишь от меня защиты? – спросил он.

– Я не прошу. Я пришел вместе с холкунами.

– Они заплатили тебе?

– Нет.

– Тогда почему ты проделал столь длинный путь?

– Черный лес погибает, боор. Людомары его хранители. Мы должны его спасти. Так сказал мне Светлый. Так я понимаю сам.

– Светлый еще жив? – раздался удивленный голос из-за трона. Он был тихий и его расслышал только людомар.

– Я дам вам воинов, когда вернусь из похода. Пока что они мне нужны для войны с саарарами. Остальное обговорите с ними сами. Идите прочь. Я устал, – хрипло проговорил Глыбыр и сделал им знак удалиться.

Холкуны и людомар пошли к выходу. На стене было довольно ветрено. Они почувствовали себя карликами, когда очутились на улице до отказа забитой войсками брездов.

Хорошо вооруженные и экипированные воины заполонили собой все пространство.

– Тысячи тысяч! – восхищенно проговорил кто-то из холкунов. – Куда они идут?

– В Десницу Владыки. Там снова появились полчища саараров и грирников, – раздалось у них за спиной. Холкуны обернулись. Рядом с ними стоял старый высокий брезд. Его кожа была мелового цвета.

– Беллер, – выдохнул благоговейно холларг и опустился на колени.

– Поднимись. Не нужно это. Не для чего это, – мягко улыбнулся беллер. – Меня зовут Доранд, – начал он, попутно отвлекаясь на поклоны брездов-гигантов, которые почитали старого белого мага. – Я слышал разговор ваш с боором. Слышал, что говорили вы об огнезмее и сурнах. Не уходите прочь прямо сейчас. Останьтесь. У меня много дел, но я хочу говорить с вами.

– Достопочтенный Доранд, – невольно поклонился холларг, – боор не давал нам позволения пребывать здесь. Мы не смеем ослушаться, ибо знаешь ты, как поступают с ослушниками.

Вместо ответа беллер протянул сухую руку с длинными пальцами к груди холларга и прижал ее. Холкун невольно ухватился за руку и в его ладони оказался черный кристалл. Беллер развернулся и скрылся с глаз.

– Что это значит, холларг? – загомонили холкуны. – Что он тебе дал? Дай посмотреть. Покажи!

Холларг с непониманием осматривал кристалл.

– Я и сам…

Внезапно его передернуло. «А-агх!», фыркнул он, словно ему в ноздри залили воды. Его снова дернуло. Он схватился за руку, и людомару показалось, что холларг попытался выбросить кристалл. Неожиданно конвульсии холларга прекратились. Он развернулся и пошел прочь.

– Что это с ним?

– Пойдем следом?

– Куда это он? Постой, холларг! – Продолжая перешептываться, холкуны последовали за ним.

Длинная череда лестниц, подъемников и перекидных убирающихся мостиков снова замелькала в глазах людомара. Через некоторое время они оказались у ворот. Однако холларг вдруг свернул вправо и пошел так быстро, словно всю жизнь провел в замке.

Некоторое время спустя вереница путников остановилась у угла, из-за которого слышались разговоры женщин.

Это были обыкновенные женские сплетни, которые рождаются в головах прекрасной половины независимо от расы. Терпеливо выслушав по меньшей мере три рассказа о глупости, несчастной любви и снова глупости, холкуны и людомар увидели, как женщины ушли восвояси.

Холларг тут же прошел вперед и скрылся, соскользнув в отверстие в полу. Раздался всплеск. Холкуны не на шутку всполошились:

– Что он?.. В реку сиганул!

– Куда?.. В реку? Чего это он?!

– Что нам делать?

– Я не пойду за ним.

– Холларг…

– Не ори!

– Что делать-то будем?!

– Я иду следом.

– А я не пойду.

– Кто-нибудь знает, что там?

– Река. Искупаться не прочь?

– Зачем? А через ворота нельзя выйти?

– Я прыгаю.

– Погоди. Позови его. Холларг. Тише зови, дурень!

– Он молчит.

– Мы не можем бросить нашего холларга. Как мы покажемся в Онеларге? Что скажем? Я иду за ним.

– И я тоже…

– Я с тобой…

– Хорошо, мы все идем.

– Может, все же дозовемся его.

– Нет, мы все идем. Вперед.

Один за другим холкуны стали пропадать в отверстии. Когда очередь дошла до людомара, он не медлил ни секунды.

Стена. Скольжение. Краткий полет и людомар с головой ушел под воду.

Когда он вынырнул, туман гудел от взволнованных холкунских голосов.

– Где холларг?

– Я не вижу его.

– Ищите.

– Холкуны, здесь решетки.

– И с этой стороны тоже.

– Мы в западне.

– Не выбраться нам. Нет берега. Одна вода.

– Лезем на решетку.

– Я нашел его. Он… спит.

– Тащи его сюда.

– Не могу. Он ухватился за решетку и спит.

– Холкуны, на решетку. Неизвестно, что скрывают Брездские воды.

***

Весь день над головами холкунов и людомара гремели барабаны и ревели трубы. Гулкие переходы крепости сглатывали тяжелую поступь пехоты, боевых груххов – громадных животных, походивших одновременно и на быков и на носорогов. Войска весь день вытекали из цитадели, подобно металлической реке и скрывались в тумане.

Словно стая мелких птах по зиме, нахохлившихся и недовольных всем на свете, холкуны облепили одну из решеток, которая перегораживала путь в Долину Брездов по реке. Они обсуждали решение холларга искупаться и решили дождаться женщин, чтобы попросить о помощи. Холларг все это время спал, вцепившись в решетку.

Однако праздненства отвлекли кумушек от привычных дел, и они не спешили к реке. Стирка и готовка были заброшены в тот день.

Холкуны, озябшие и голодные, кляли судьбу и грозились устроить холларгу выволочку, когда он проснется. Вечерело. Волнение и разговоры среди вымокших до нитки равнинных горожан, постепенно стихли. Лишь покашливание, недовольное шмыганье носом да стук зубов нарушали безмолвие, установившееся под аркой.

Река мерно протекала под ними, иной раз, создавая между прутьями решетки небольшие водовороты и завихрения.

Людомар сидел у самого потолка арки и апатично смотрел на Долину Брездов. С его насеста она была плохо видна, точнее было видно лишь продолжение лощины и только вдалеке яркими красками цвели неведомые ему деревья. До его носа доносился их аромат, пробуждавший в желудке неприятное клокотание.

Только тут людомар вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

Он порылся у себя в заплечном мешке, вытащил оттуда размякший кусок мяса и готов был впиться в него, когда один из холкунов задал ничего не значащий вопрос: «Что это?»

Сын Прыгуна посмотрел на вопрошавшего. Он заметил, что вода реки остановилась. Эту остановку было очень сложно заметить, потому что легкая рябь все еще нарушала гладкое стекло реки.

– Я-то и думаю, чего это мне стало теплее, – произнес другой холкун. – Ветра нет.

– Чего это она… встала? – пробормотал третий. – От ветра реки не становятся, – резонно заметил он.

– Глядите, – четвертый указал в сторону Немой лощины. – Глядите, холкуны. Воды потекли вспять!

Река и впрямь стала менять течение и потекла в горы.

– Не к добру это… не к добру.

– Взберитесь все повыше да отдерите холларга от решетки.

– Я могу подрезать ему сухожилия.

– Нет, не надо. Он же еще жив. Хотя и околдован. Я сразу ощутил, не к добру, когда беллер передал ему черный рочиропс.

– И я…

– Я тоже.

– Оставим его там, где есть. И пусть боги решают его участь.

– Верно. На все воля богов. Поднимайся выше, холы.

– Это резры, холкуны. Я видел такое.... мне отец рассказывал. Они останавливают реки и заставляют их течь вспять, – неожиданно вскричал один из воинов.

– Чего ты мелешь? Зачем это… пугаешь?!

– Отец мне говорил о них. Клянусь нашим Онеларгом, своими детьми, женой и домом. Пусть отберут у меня все это, если это не резры идут. – Лицо говорившего мертвецки побледнело.

– Он прав, холы, и я про то слышал, – проговорил воин с длинной седой бородой. – Значица так, – неожиданно решительно закричал он. – Забирайся повыше да плащами закрывайся с ног до головы. Иначе эти твари пожрут. Нельзя им давать место, чтобы вцепиться зубами. Трясите плащи, как услышите, что в них резры биться начали. И да прибудет с нами Владыка. Молитесь, холы!

Все бросились вверх по решетке.

– Чего здесь все сгрудились! Переплывай на ту решетку!

Людомар, которому стало, вдруг, очень тесно, бросился в воду и поплыл в сторону второй решетки. За ним спрыгнуло несколько холкунов.

Вдалеке послышался гул. Он приближался.

– Не могу бросить холларга, – сказал кто-то, и сиганул в воду.

– Стой, дурень. Его не спасти.

– Я подрежу ему пальцы. Я быстро.

– Стой!!!

Сын Прыгуна быстро взобрался на решетку и закрылся плащом, придавив его подол ногой. Он быстро отвязал от пояса веревку и обвязал ее вокруг талии. Освободив вторую руку, он вооружил ее кинжалом и принялся ждать.

Его слух отчетливо различал писклявый гомон, доносившийся из воды; тысячи маленьких плавников и хвостов били по воде и над всем эти гудел странный фоновый звук. Вода словно бы кипела.

Холкун подплыл к холларгу, попытался несколько раз без ножа отодрать его от решетки, потом взобрался на нее и вытащил кинжал, но не успел пошевелить им между пальцами, когда стая резров достигла решеток.

Людомару показалось, что их всех сунули в кипящий котел. Река вдруг забурлила. Все пространство заполнилось гулом такой силы, что людомар оглох и в затычках. Холкуны что-то кричали глядя в его сторону. Он повел глазами и увидел, как воин, который пытался помочь холларгу, захлебываясь в крови, безуспешно отбивался от сотен небольших рыб-жуков. Они вгрызались в его ноги, пролезая в них полностью; они ползли под его кожей, пролагая себе дорогу мощными челюстями и зубами-лезвиями. Холкун отчаянно отбивался, но вдруг замер, кашлянул, грудь его сделала несколько судорожных попыток вдохнуть, и он изрыгнул из себя несколько резров, повисших из его рта на остатках его же легких и гортани. Мертвец рухнул в воду, мгновенно окрасившуюся в красный цвет, и на глазах изумленных друзей превратился в обглоданные кости.

Холкуны открывали рты и выпучивали глаза. Людомар не слышал, но понимал, что они кричат от ужаса.

Воспользовавшись их замешательством, рыбы-жуки набросились и на них. Выпрыгивая из воды, они сотнями вгрызались в обвислые плащи холкунов, перемалывали их как в жерновах и впивались в плоть.

Один из воинов допустил резра себе в руку, некоторое время в ужасе следил, как тот прогрызается к локтю, дико заорал, вытащил меч и с одного маха отрубил себе руку у локтя. Кровь длинной струей брызнула в воду и по ней, как по веревке к нему стали выпрыгивать все новые твари. Он быстро потерял сознание, повалился вниз, но застрял ногой в решетке и его бесчувственное тело было съедено болтающимся вниз головой.

Людомар замечал все это, пока сам орудовал обеими руками. Природа наделила его стремительной реакцией, а Чернолесье развило это качество до недосягаемых для холкунов размеров. Молниеносный бросок рыб-жуков к телу жертвы был стремительным только для холкунов. Сын Прыгуна замечал каждое их движение. Он вошел в то состояние, в которое входили охотники, когда гнались по лесу за добычей. Время и все движения вокруг замедлились. Резры, выпрыгивая из воды, тут же попадали ему в руки и лопались в них белыми шариками. Их тельца служили пищей для себя подобных. Кинжал почти не пригодился.

Защищаясь, людомар не отводил удивленного взгляда от холларга. Удивительно, но ни один волосок не упал с его головы. Рыбы-жуки его словно бы и не замечали. Вдруг из-под воды донесся протяжный стрекот и рев.

Зрачки людомара сузились, а потом расширились с новой силой.

Холкун рядом с ним не смог противостоять резрам, и был съеден до пупка. Одним ударом кинжала людомар перерубил его пальцы и бросил тело в воду. Атака резров на мгновение захлебнулась.

Охотник быстро срезал с себя плащ, обрубил веревку, державшую его у решетки, и очень вовремя совершил длинный прыжок.

Вода за решеткой, на которой сидел людомар и еще пара холкунов разверзлась и изрыгнула из себя чудовище, вместо рта которого были щупальца.

Уарх!

Людомар знал его запах. О нем доносили ему вещи с затонувших лодок, которые пытались проникнуть вглубь Чернолесья, где реки кишели этими чудищами. Ему не доводилось встречаться с ними лицом к лицу, но звуки их приближения он помнил так же хорошо, как звуки любого зверя в Великолесье.

Холкуны, получившие удар с тыла, были разорваны щупальцами на несколько кусков и сброшены в воду. Лишь одинокий изорванный зубами рыб-жуков плащ одного из них, зацепившийся за решетку висел, как печальное напоминание о трагедии, которая здесь произошла; как оставленное знамя погибшего войска.

Между тем, людомар допрыгнул до отверстия в стене, из которого женщины забирали воду, ухватился за его края пальцами, подтянулся и увидел, как прямо на него движутся три девушки. Быстро сообразив, что делать, он подался назад и забросил свое тело на ближайшую стену. Она оказалась мокрой, поэтому охотник пополз вниз, но у самой кромки воды снова нашел опору и тут же прыгнул, оставив за собой запах, на который устремились сотни резров. Все они промахнулись и ударились о стену.

Еще один прыжок. Удачная попытка зацепиться за край каменного выступа. Еще прыжок. Скольжение по стене. Падение к воде. Быстрое карабканье вверх по еле заметным выступам. Прыжок. И вот он уже дотянулся до противоположной решетки.

В живых осталось лишь три холкуна: двое на решетке и холларг. Он по-прежнему спал. Атака резров продолжалась. В конце концов, оба воина были стащены в воду и съедены.

Людомар был вне себя от ярости. Он ощущал себя зверушкой, загнанной в клетку. Зверушкой, над которой потешаются почем зря. Несмотря на бессилие и озлобленность, он не упустил из вида прекрасную идею – наловил, убив, несколько десятков рыб-жуков и сложил их себе за пазуху. Вот ужин и готов.

Вода перестала кипеть ровно также неожиданно, как и начала. Река снова остановилась и через некоторое время потекла в привычном направлении.

Сын Прыгуна огляделся. Лишь тряпье холкунского плаща на другой решетке напоминало, что здесь когда-то были олюди.

Охотник вздрогнул, когда большое деревянное ведро с громким всплеском упало в реку. Послышалось кряхтение и женские голоса:

– Вот-вот, вышла замуж, учись!

– Крома, иди быстрее, мы уже почти доделали.

– … мне так показалось. Я ему об этом и сказала. Он выпучил глаза: не знаю, говорит, ничего такого не слышал. Тут-то я ему все и рассказала…

– Крома!

– Слышу я! Иду!

– Как твой мальчик себя чувствует?

– Слава Владыке, пошел на поправку. Крома! Чертова девка. Говорила ему, не вводи ее в дом. Только и делает, что языком треплет.

– Иду!..

– Терпи. Не надо таких слов. Сами мы такими были.

– И я так раньше раздумывала. Ан не осталось нервов. Луна прошла, а нервов уже нет.

– Здесь я.

– Кидай.

В воду полетело ведро.

Людомар перестел слушать треп, обвязался веревкой, прикрепив тело к решетке, вытащил из запазухи одного из резров и впился в него зубами. Мясо было жестковато, но на голодный желудок еды не выбирают.

Неожиданно послышалось шлепанье по воде. К охотнику плыл холларг. Его глаза были черны настолько, что не было видно белков.

– Возьми, – взобрался он к людомару и сунул ему в руку черный кристалл.

Камень ожег запястье охотника. Тот попытался отдернуть руку, но кристалл уже прилип к его коже.

Бросив остатки рыбы в реку, Сын Прыгуна схватил камень рукой и стал оттягивать кожу.

– Оставь, – сказали ему.

Он обернулся. Рядом с ним снова спал холларг.

– Не тронь! – произнесли губы спящего.

Вдруг острая боль разошлась от запястья с кристаллом до самых кончиков волос людомара. От неожиданности людомар потерял контроль и беспомощно повис на решетке, удерживаемый поясной веревкой.

Он с ужасом увидел, как камень стал проваливаться под его кожу, а после в вовсе двинулся вверх по руке. Тело начало ломить от боли. Он пытался остановить подкожное движение камня, но ему это не удалось. Кристал взобрался на плечо, перемахнул ключичу и замер только лишь когда пересек шею и добрался до затылка.

Голова охотника отяжелела. Он стал засыпать.

Яркая вспышка заставила его тело взбрыкнуть так, что он больно ударился головой о решетку. Перед его внутренним взором появились два абсолютно белых глаза с двумя звериными зрачками в каждом. Неведомая сила потянула его вперед, протащила по воде, втащила на стену, проволокла сквозь отверстие для забора воды и потащила по переходам и коридорам замка в неизвестное ему место, обозначившееся в памяти в виде неясно различимой в полумраке комнаты.

Десница Владыки. Железное воинство

Камнеземье неприветливо бросало в лицо Глыбыра сухие колючие россыпи черно-серого мелкозернистого песка. Если бы не особая ткань, которой все войско накрыло себе глаза, не прошло бы и половины дня, как половина воинов лишилась бы зрения.

Ветер протяжно завывал, полоща и хлопая на ветру знаменами армии. В воздухе не было пыли – она не была ведома Камнеземью, вместо нее везде и всюду носилась остробокая пылевая каменная крошка. Подобно наждачной бумаге она отирала собой броню солдат и груххов.

Ноги и лапы животных и войска утопали в песчанике.

Унылое однообразное пространство широко раскинулось со всех сторон от воинства.

– Боор, – подъехал к Глыбыру Комт, – разведчики просятся к тебе.

– Допусти.

Подошли несколько дремсов. Они подняли руки вверх в знак приветствия и почитания.

– Что вы увидели?

– Мы видели много следов вон там, – указали они себе за спину. – Но они пропадают так, словно саарары взмыли в небо.

– Нашли ли вы следы птиц? – спросил боор.

– Нет. Мы не увидели и не услышали их присутствия.

– Могли ли птицы подхватить их.

– Следы ясные. Саарары шли на конях, а потом просто исчезли.

– Такого не бывает. Если это не магия.

– У саараров нет магов. Не выросли еще, – усмехнулся Комт. – Дремсы не…

– Всему свое время, – одернул его боор. Не время для шуток, подумалось ему. Странно это, но Глыбыр заметил, что в последнее время Комт – старый вояка и прежний главный претендент на трон боора – стал каким-то другим. Словно бы опьяневшим, а потому глуповатым. К чему бы это? Второй раз за несколько дней боор задавался этим вопросом, но в который раз гнал от себя подобные мысли, потому что прямо за ними всплывали слова Доранда, просившего удалить прочь Комта от двора боора. Глыбыр сжал кулаки и с усилием перестал думать об этом. Он обратился к разведчикам: – Что вы еще увидели?

– Больше ничего.

– Идите прочь.

– Что они рассказали? – спросил Глыбыр, оборачиваясь к небольшой свите воинов, ехавших за ним на груххах. Все ехавшие пожали плечами.

– У них не может быть магов. Они только недавно познали лошадь и научились возводить дома, – произнес Глыбыр задумчиво.

– Они пропадали надолго. Их могли научить, – вмешался в разговор молодой беллер – брат Доранда. Он ехал слегка в стороне в сверкающих доспехах. Его стройное тело и молодое свежее лицо беззастенчиво улыбалось всему и всем. Это был его первый поход, и он ожидал от будущего только волшебства.

Остальные брезды ехали насупившись. Они были в том возрасте, как дома приятней, чем в походе. Обрюзгшие тела и одутловатые лица с трудом помещались в фамильные шлемы.

Глыбыр снова нахмурился. Это не был первый его поход, но впервые он встречался с необычной тактикой саараров. Во все века до этого бои между брездами и саарарами проходили честно и просто. Они встречались в открытом бою и брезды неизменно избивали «лошадников», так они презрительно называли саараров. После подобных битв можно было быть уверенным в том, что в ближайшие десятилетия они не побеспокоят окрестности Боорбогских гор.

Этот поход был совсем другой, хотя начинался, как и все предыдущие.

Покинув Немую лощину, армия свернула на Острокаменную тропу и шла по ней до тех пор, пока впереди не замаячили облезлые хвосты на стягах саараров и олюдские черепа на вымпелах грирников. Как и за века до этого два беспокойных племени снова пришли к Боорбогским горам в единой связке.

Глыбыр привычно расставил войска и двинулся вперед.

Оба войска сошлись друг с другом под дикий грохот щитов о щиты. Грирники по росту мало чем уступали брездам и оказали достойное сопротивление, но все же были смяты и изрублены. Удар груххов с обоих флангов довершил разгром войска пришельцев.

В тот момент и началось то необычное, что продолжается и сейчас.

Глыбыр неожиданно заметил, что груххи не смыкают фланговый охват в полноценное кольцо окружения. Словно в тисках они сдавили саараров и грирников, но и только.

– Почему они встали, Комт!? – закричал Глыбыр. – Почему стоят?! Прикажи им охватывать саараров по тылу.

Сказав это, боор занялся самым любимым своим делом. Понукая грухха, он врубился в толпу саараров и стал рубить их направо и налево, разя своим мечом по два, три врага за раз. Недаром боевые товарищи прозвали его Длинномеч. Верные друзья Глыбыра, друзья еще с тех самых пор, когда он и не помышлял стать боором, намеренно не выходили вперед него, давая ему потешить себя горячей рубкой до изнеможения.

Неожиданно меч Глыбыра на излете ударился в щит одного из друзей. Он с удивлением заметил, как охрана оттесняет врагов от него.

– Боор, скачи за мной. Ты должен это увидеть. – За спиной Длинномеча оказался Комт.

Тяжело дыша, Глыбыр недовольно покосился в сторону врагов. Снова приходилось заниматься тем, чем заниматься совсем не хотелось. Он развернул грухха и поскакал вслед за Комтом.

Тяжелый отороченный дубленой кожей плащ Комта подрагивал от езды, а Глыбыр задумался – в который раз за короткое время – почему он должен слушаться этого старика. Говорят, Комт пережил трех его предшественников и был самым опытным воином в Синих Равнинах. Глыбыр не знал, так ли это, да и никогда не стремился это узнать – не было времени. «Да-а, быть боором – быть не собой, правильная поговорка», – с горечью подумал Длинномеч.

Всю жизнь его любимым занятием была война. Музыка, состоявшая из звона металла о металл, предсмертных хрипов, криков отчаяния и боевых рыков, воплей раненных и визга погибающих животных, – вот какая музыка ласкала его слух. Снопы искр, порождаемые полотнами мечей и секир, бьющимися друг о друга или по твердотелому щиту, – это был фейерверк, от которого Глыбыр всегда невольно открывал рот. Смрад от спекшейся крови и разложения, запах терпкого пота, исходящего от солдатских тел и тел дикарей из Прибрежья, где Глыбыр был завсегдатаем, словно изысканный аромат услаждали его нюх.

Вдруг мысли Глыбыра прервались, и даже сознание его замерло, тонко и натужно дрожа. На миг он потерял ориентацию и едва не сполз с грухха.

Они с Комтом выехали из-за дерущихся армий, проехали немного вдоль левого фланга и остановились.

Все пространство позади саараров и грирников занимала армия такого числа, какого ни один даже самый умный брезд не мог бы выдумать. Насколько хватало глаз, за армией саараров и грирников беззвучно и неподвижно стояли стройные ряды неизвестного воинства. Доспехи тускло горели под лучами полуденного солнца. Вся эта армада напоминала замерзшее море, готовое по первому сигналу разразиться страшнейшей бурей.

Пот пробил Глыбыра. Боевой раж мгновенно слетел с него, и место воинского безумия заняло то качество, которое выделило его из тысяч иных воинов и сделало боором.

Не говоря ни слова, он развернулся и понесся обратно. Подлетев к резервной тысяче груххов, он выхватил у знаменосца стяг с изображением Боорбрезда и ринулся вперед.

Удар тяжелой кавалерии был страшен. Сотни «лошадников» взметнулись в воздух, переворачиваясь в нем как безвольные куклы, еще столько же было примято толстенными ногами груххов.

Враги дрогнули и в беспорядке побежали.

– Погоди, боор! – закричали у самого уха Глыбыра. Он оглянулся. За ним скакал Комт. – Останови атаку. Ты погубишь всю армию. Их во много раз больше.

– Поди прочь, коли так говоришь. Мы приросли саарарскими трусами и грирникскими бабенками. Они пойдут впереди нас, расчищая нам дорогу.

– Оставь этот замысел. Их перерубят. Ты не видел разве? Позади них стоят не саарары и не грирники. Они изрубят их, а потом тебя.

И снова, во второй раз, молодецкая удаль стала таять, уступая место расчету.

– Со мной идут только груххи, – зычным голосом крикнул он. – Все остальные, стой!!!

Тут же взревели трубы и армия нехотя, но остановилась.

Брезды на груххах продолжили погоню, тысячами избивая саараров и грирников. Несчастные метались между двумя армиями, отчаянно крича и взывая к своим богам.

Со своего грухха боор видел, как солдаты неизвестной ему расы с невообразимой скоростью, точностью движений, словно бы не чувствуя усталости, принялись довершать со своей стороны то, что делали брезды со своей.

Когда Глыбыр приказал своим воинам остановиться, между ним и передовым рядом неизвестных войск оставалось всего сто шагов. На этом пространстве, заваленном тысячами трупов, выжившие саарары и грирники стояли, растерянно озираясь по сторонам.

– Возвращаемся, – приказал Глыбыр. Его зоркие глаза разглядели глаза одного из неизвестных воинов. Они были зеленые и необычайно большие. Противник зорко следил за каждым движением боора. Не было сомнений, что он понял, кто перед ним.

– Мы не нападаем на вас, – закричал им Длинномеч, – уходите!

Видимо, его слова были услышаны. Как только груххи отошли на безопасное расстояние, неизвестная армия как один развернулась и стала быстро удаляться.

Изумление читал тогда боор на лицах своих солдат. Изумление и, самое страшное, тайный ужас, в котором и сами солдаты, даже если их спросить, не признались бы.

– О, великий Владыка, сколько же их здесь?! – прошептал Комт.

Только сейчас, имея возможность сравнить две армии, Глыбыр понял, что величина его армии не шла ни в какое сравнение с армией, уходившей прочь.

– Беллер! Позовите беллера Аламанда, – вскричал Комт. – Аламанд! Скажи нам, кто это?

– Это наше завершение, – проговорил подошедший маг. – Венец всех изменений, которые пришли к нам. Это и радость наша, и бич Синих Равнин; это и свет, и тьма для Холмогорья; это беда для Чернолесья. Это…

– Боор, – уже в третий раз повторил Комт.

Глыбыр вздрогнул. Он словно бы очнулся. Воспоминания о странной битве, произошедшей несколько лун назад, были еще слишком свежи, и он часто погружался в них с головой.

– Комт? Ты… э-э… я… – Длинномеч замолчал растерянно.

– Они перед нами, – кивнул Комт перед собой.

Далеко впереди снова виднелись знамена. Но это была не неизвестная армия. Это были саарары и грирники. Снова они и в еще большем количестве. Двигаясь тремя колоннами, враги окружали войско боора.

«Это наше завершение», – вспомнил Глыбыр слова беллера.

– В круг! Встать в кру-уг! – заорал он пехоте. – Груххи… все груххи ко мне!

– Боор, что ты намерен делать? – спросил его Комт.

Глыбыра удивило плохо скрываемое торжество на лице Комта, но он счел это за подъем чувств в момент смертельной опасности.

– Буду достойно завершать начатое мной, – бросил он Комту. – Ты не пойдешь с нами. Ты останешься. Ты им нужен. Мне иной раз кажется, что ты бессмертен. Ты им нужнее.

Вокруг боора собралось не более пяти тысяч груххов с всадниками.

– Беллер сказал нам, что это наше завершение, – обратился к ним Длинномеч. – Вот это, это и вон там! – Он указал поочередно на все три колонны, молча обволакивающие их стальным потоком. – Не слишком много, брезды! Я думал наше завершение будет побольше. – Лишь немногие лица скривились в улыбке. – Это наша последняя атака. Это наш парад. Боги смотрят на нас. Они восхищены. Вперед! – Он обернулся к Комту и лицо последнего изменилось: Комт увидел совершенно другого боора – его лицо было холодным и чрезвычайно спокойным.

– Если у меня получится остановить их и потеснить, ты уходи прямо за моей спиной. Иди спешно. Я огражу их от тебя.

Теперь уже Комт растерялся, но кивнул.

Лавина груххов понеслась на левый фланг саараров, но, не доходя до них одного полета стрелы, вдруг резко свернула и бросилась в лобовой удар по центральной колонне, и снова ушла в сторону, обрушившись с тыла на не ожидавшую этого правую колонну.

Всего несколько минут потребовалось груххам и их брездским наездникам, чтобы истребить несколько тысяч врагов.

– Не преследуйте! Храните силы! – кричал Глыбыр. Он был радостен, и всякий раз оборачивался, глядя на основное войско. Можно уходить, но войско не двигалось.

Его зоркий глаз быстро определил место, где бегущие саарары правой колонны смешали ряды центральной части войска. Груххи тут же ударили в это смешение и разорвали колонну пополам.

Только тут боор подметил явное нежелание саараров и грирников сражаться. Когда же он в который раз врубился в их ряды, то был изумлен. Он увидел, что все они связаны между собой железными цепями, их лица измождены, а тела иссушены.

Холодный пот пробил его. Такое воинство не могло быть ему опасно, но почему оно шло на него закованное, словно бы рабское. И снова величайшая радость озарила его душу: раб недостойный противник свободному! Он победит. Снова! Снова!

Боор оглянулся и замер в недоумении. Войско под руководством Комта продолжало стоять на месте, хотя левая колонна не только остановилась, но и стала отступать.

– Комт!!! – закричал Глыбыр, широко расширив глаза. Его недоумение сменилось изумлением, а потом и яростью, когда он увидел как основной стяг – стяг Боорбрезда – стал медленно клониться долу.

Его войско сдавалось.

До слуха Длинномеча донесся грохот. Подобно камнепаду он стремительно приближался. Дикие крики саараров и грирников из хвоста колонны подтвердили приближение чего-то необычного и ужасающе мощного, неостановимого.

Боор вгляделся вперед и увидел, как прямо на него неслись животные, более походившие на исполинских полу ящеров полу слонов. Их приземистые силуэты, массивные раздвоенные носы и нижние челюсти в виде лопаты, утыканной острыми клыками, не оставляли шансов груххам боора. По сравнению с этими чудовищами груххи казались игрушечными.

Монстров было всего шесть, но их удар был настолько мощным, каким бывает разве что удар гигантской волны о пологий берег.

– Ко-о-о-омт!!! – взревел Глыбыр.

Через мгновение его грухха подняли на челюсть-лопату и подбросили высоко в воздух. Клык насквозь проткнул ногу и сильно повредил руку боора.

Падения оземь он уже не почувствовал. Тьма сокрыла от него первое поражение.

Забвение

– Пройди ко мне, – призвал его тихий голос.

Людомар послушно вошел. Он сам удивлялся тому, как его тело быстро и беспрекословно подчинялось приказам голоса.

В голове немного шумело от того, что в ней поселился кто-то иной помимо самого Сына Прыгуна. Идя длинными коридорам замка, перепрыгивая с мостка на мосток, протискиваясь сквозь потайные щели, людомар не переставал удивляться, насколько хорошо знает замок тот, кто засел у него в голове. Его загодя предупреждали о нежеланных встречах, заставляя прятаться в тени углов, ни минуты не медля уводили в сторону с пути какого-нибудь случайного прохожего.

Прошло довольно много времени прежде, чем Сын Прыгуна достиг комнаты, которую видел внутренним взором и услышал голос, звучание которого ощущал лишь изнутри головы.

Он прошел в совершено пустую комнату, голые стены которой покрывал налет из многовековой пыли. Паутины, привычной в таких случаях, не было.

Посреди комнаты прямо в воздухе висел беллер. Людомар узнал его. Это был тот, которого они встретили на выходе от боора.

Глаза беллера были закрыты, а тело вытянулось, насколько могло. Его руки были вытянуты вдоль тела, и весь он словно бы тянулся к потолку.

– Ты пришел, наконец, – проговорил он удивительно бодро, громко и так, словно и не пребывал в полудреме. – Ты устал, я вижу. Резры прелестные, но весьма беспокойные создания. Они утомили тебя. – Это был даже не вопрос.

Он знал – беллер ведал про резров!

Сын Прыгуна сделал вид, что не удивился.

– Ты сильно удивлен? Молчи. Можешь не отвечать. Эта комната исполняет все желания. Абсолютно все. Кто хочет говорить – говорит, кто не хочет – не говорит; кто хочет слышать – услышит даже того, кто не хочет говорить.

В небольшим вздохом, беллер перевернулся в воздухе и улегся неизвестно на чем. Он продолжал висеть в воздухе.

– Сделай так же… если хочешь. Оно поддержит тебя. Всякое желание. Я же говорил.

Людомар подумал о том, что неплохо было бы присесть. Он сделал робкий жест и к своему удивлению ощутил, как воздух под ним стал сгущаться.

– Ляг и отдохни. – Беллер сел в воздухе. – Я люблю проводить здесь время. Много времени. Оно здесь не существует. Здесь его бесконечное множество.

Людомар с опаской сел, а потом и прилег.

– Я давно ждал тебя. Только когда увидел, понял, что ожидаю тебя. – Старик закряхтел: – Эти старые брехуны наскребли на таблицах такое, что трудно разобрать даже мне. Но они писали о тебе. Песчинка, уравновесившая подобное подобным, кажется так там написано. Память. Моя память уже не та. Но и написали они не мало. Всего нельзя упомнить… да и не нужно.

– Зачем ты наслал на нас хищных рыб?

– Резров? Они всегда выполняют свою работу. За это я и кормлю их. – Старик откинулся назад, и сел словно в кресле. – Никому не должно быть известно устройство замка. Как только это станет известно, не останется даже этой цитадели. Все покроется мраком. Боорбрезд умрет, но воссияет. Не сегодня, не завтра, еще не скоро, но грядущее не изменить.

– Ты сам отвел нас туда.

– Мне нужен был ты. Один бы ты туда не пошел. Сам бы остался с ними, да и они бы тебя не пустили.

– Они погибли из-за меня?

– Да. Но… ты не должен винить себя. Их путь пуст. Они из тех, чья жизнь или смерть ничего не значат для Владыки, как не значит волос, спадающий с головы героя. Он лишь его обрамление.

– Но Боорбог, как я слышал, запрещает…

– Боорбог мертв. Он издох, когда твоя нога ступила в Немую лощину. Я видел его судороги, я слышал его предсмертный вопль, я видел его тлен! – Беллер расхохотался зло и нарочито громко. Людомар не знал, что сказать на это. – Есть некоторые, те, которые не могут примириться с тленом и возрождением; есть те, которые не видят этого; есть те, которые предпочитают не замечать, а есть и такие, которые готовятся к нему. Я их последних. Но чтобы стать мной тебе придется примириться с тем, что там… за этими стенами прежний мир уже рухнул. Его больше нет, и никогда не будет. – Старик поднялся на ноги и плавно подлетел к людомару. Тот невольно отстранился.

– Когда ты выйдешь отсюда – не будет во всем мире более одинокого и отверженного существа, чем ты. И ты возрадуешься, когда подумаешь, что мог бы умереть там, вместе с этими холкунами. – Лицо старика исказила презрительная гримаса. – Вот, что меняет нас. Когда перейдешь этот горький ручей, когда опалит он тебя своими гремучими водами, тогда глаза твои откроются и расцветут по-новому. Все новое увидишь ты. Все другое!

Беллер навис над ним и долго смотрел на него.

– Скажи мне еще одно: многое ли ты оставил позади… в том мире.

– Я оставил там все.

Старик громко расхохотался.

– Тем лучше для тебя. Значит, я не ошибся. Мой выбор – самый тот. – И он ударил ладонью людомара прямо в лицо.

Необъятная пустота, непроницаемая тьма, гремящая тишина обрушились на охотника, едва ладонь беллера прикоснулась его лба.

– Это моя любовь, это моя кара тебе, это моя ненависть и моя боль тебе, о, Владыка. Оставляю ее тебе после себя, дабы не свершилось то, что предначертано. – Голос беллера удалялся. – Я оставляю тебя здесь. Я отнимаю тебя у тебя. Я провозглашаю Маэрха в тебе. Нет, и не было, но будешь ты вновь. Когда Владыка сокроет очи, когда тьма пронзится светом надежды; когда зло поглотит само себя…

На этом голос старика затих, и вместе с ним провалилась в тишину сама Вселенная.

Маэрх. Пробуждение

Тусклый свет с трудом пробивался сквозь щели в потолке. Он был серебрист. Робкие нечеткие лучики его ниспадали рваными нитями на грязный, заваленный осколками битого камня, пол. Паутина белесой бахромой свисала по углам. Ветерок, проникавший в комнату неведомо откуда, слегка колыхал ее и озорно играл отдельными прядями.

В углу копошились крысы – эти извечные спутники запустения и тишины подвалов. Их еле слышные шажки вереницей хрустящих звуков пробегали вдоль стен, перемежая со звуками осыпающейся каменной кладки. Тихий писк говорил о том, что крысам было, чем заняться.

Окружающее пространство дышало спокойствием. Это был тот тип покоя, какой свойственен, наверное, только заброшенным домам или клетушкам, в которых обитают очень старые существа, заботящиеся только о том, чтобы дождаться своего часа на выход в мир иной.

Ярко сверкнул на свету паук, переметнувшийся с одной стороны комнаты на другую. Видимо, крыса пошевелила паутину, а он и рад бросится в пасть к хитрюге.

Непродолжительная неравная борьба. Писк. Хрип. Хруст. И вот уже хищник съеден жертвой. Путь паука был окончен, и паутина будет дожидаться нового владельца, лениво помахивая своими лохмами.

Неожиданно в одном из углов помещения нечто зашевелилось. Выдох, вместе с которым туча пыли вылетела на середину комнаты, разнесся по помещению словно бы грохот раската грома.

Все обитатели этого тайного и тихого мирка на мгновение замерли, а после ринулись каждый в свое убежище.

Стена на уровне двух локтей стала медленно со скрипом и скрежетом отходить. Комнату наполнили клубы пыли.

Словно произрастая из пылевого облака, в робких отблесках света, лившихся в потолка поднялась высокая фигура. Она глубоко вдохнула, резко кашлянула и отряхнула руки.

Ожившее в лоне смерти существо медленно и плохо понимающе осмотрелось. Его дыхание становилось все более умеренным. Оно снова кашлянуло.

Он повернул голову в ту сторону, где из щели в стене вытащила свой нос крыса. Заметив, что он смотрит на нее, крыса в мгновение ока растворилась в темноте.

Фигура стояла неподвижно довольно долго, прежде чем сделала несколько шагов к стене и навалилась на нее. Потом она подошла к другой стене и повторила то, что сделала до этого. Путь к третьей стене был остановлен громким треском.

Ожившее существо замерло и посмотрело себе под ноги. Его ноги, закованные в крепкие сапоги из дубленой кожи, попирали раздавленные на сотни кусочков части скелета. Скелет был огромен. Это был брездский скелет.

Фигура подалась назад. Снова раздался хруст, и существо увидело, что опять раздавило кости. Оно присело на корточки и потянулось к полу. Оно подняло что-то, зажало это в руке, а после сунуло за пазуху.

Внезапно существо замерло и стало прислушиваться и принюхиваться. Не вставая на ноги, они резко повернулось в ту сторону, откуда тянуло свежестью и, резво поднявшись, подошло к стене.

На этот раз твердь поддалась и открылась. В комнату ворвался порыв ветра. Фигура подалась назад и подошла к нише, из которой появилось. Протиснувшись обратно, существо слегка загремело внутри чем-то металлическим и вылезло обратно.

Слабый свет скользнул по двум листвовидным щитам на запястьях существа и двум широким, но коротким – в четыре ладони – мечам. Тело существа было сокрыто под тяжелым чешуйчатым плащом с прорезями для рук.

Убрав оба меча за голенища сапог, существо еще раз рассеянно посмотрело вокруг себя и проскользнуло в щель.

***

Фигура в плаще уверенно шла по длинному коридору, выдававшему далеко вперед. Казалось, ему не было ни конца, ни края.

Постепенно, пространство заполнялось звуками. Слух ожившего явственно различал скрип повозок, далекие голоса и стук шагов.

Коридор оканчивался стеной, однако существо в плаще не стало толкать стену, но нажало небольшой камень у ее подножия. Справа от него открылась небольшая ниша. Она претворяла собой узкий и низкий проход, идущий все время под уклон.

Существо быстро прошло в нее и стало спускаться. Кромешная тьма, сгустившаяся поначалу до такой степени, что глаза ожившего перестали видеть, постепенно рассеивалась. Спуск окончился неожиданно. Существо едва удержалось на ногах, чтобы не скатиться кубарем в воду, плескавшуюся в небольшом прямоугольном колодце-заводи. Оно остановилось, качаясь, и замотало головой так, словно бы снимая оцепенение. Оно снова тяжело задышало и, опершись рукой о стену, долгое время стояло, свесив голову и приходя в себя. Внезапно, существо отпрянуло. Из воды на него смотрели сотни маленьких глаз. Они внимательно следили за ним.

– Резры, – прошептал оживший. – Резры…

Вдруг его дыхание словно остановилось. Существо попыталось издать вопль, но лишь захрипело, как если бы его начали душить. Затем оно снова выпрямилось и смело ступило в воду. Рыбы-жуки расплылись в стороны, давая ему пройти.

Раздался всплеск и вода сомкнулась над головой существа.

***

Людомар открыл глаза. Серая плоская галька тускло горела под лучами солнца, с трудом пробивавшегося сквозь пелену тумана.

Он поднял голову и медленно непонимающе осмотрелся.

Охотник нашел себя лежащим за большим валуном подле Синего языка, несущего свои воды по дну Немой лощины. Река, как и многие века до этого мгновения степенно текла у его ног.

Сын Прыгуна поднялся на колени и, не удержавшись, упал спиной на камень. К его удивлению, он ощутил у себя за спиной мешок, который сделал его падение мягким. Падая, людомар услышал шелест, от которого душа его оледенела.

«Омкан-хуут», пронеслось у него в голове. Он тут же вскочил и потянулся под ребра за своими кривыми ножами. Там их не оказалось. Продолжая оглядывать окрестности, он словно слепой шарил у себя по торсу. Ножей нигде не было. Наконец, он обратил свой взор на себя и застыл широко раскрыв глаза.

Его взору открылась грудь, закованная в мелко сплетенную брездскую кольчугу с шестью пластинами поперек; живот прикрытый частью кольчугой, частью широким кожаным поясом со множество приспособлений-ножен (все они были пусты); его ляжки были обернуты дубленой кожей, прикрытой все той же кольчугой, а на ногах красовались размякшие охотничьи сапоги, стиснутые поножами из холкунской стали, такого качества, что на покупку их у всякого в Синих Равнинах, да и Великолесье ушла бы не одна жизнь.

Не веря глазам, людомар осторожно дотронулся до себя и резко отнял руку. То, чем он тронул броню само было заковано в кольчужку и кожу, усиленную широкими клёпками.

В изумлении подняв руки на уровень глаз, людомар в ужасе подпрыгнул. Его ног коснулось нечто твердое, громко загремевшее. Только тут он заметил, что с локтей его свисают веревки, на концах которых болтаются два странной формы щита. Они походили на узкие листья с заостренными кончиками.

Людомар поднял и их, внимательно рассматривая. Прошло несколько мгновений прежде, чем он в изнеможении опустился на прибрежную гальку. Сидеть оказалось не очень удобно, поэтому он стал снимать с себя экипировку.

Оголив торс, он окончательно впал в ступор. Тела, такого, каким он его помнил – молодым, упругим, легким – под кольчугой не оказалось. Он увидел перед собой не сухопарость охотника, но обрюзглость живота перемежающуюся с чрезвычайно развитыми руками и грудью. Людомар с удивлением ткнул пальцем в одну из грудей. Она походила на камень, сокрытый под небольшим мягким одеянием.

Сына Прыгуна вмиг обуяло то чувство, какое редко кому удается испытать. Он ощутил себя заключенным в тело другого существа. Бросившись к реке, он увидел в рябом отражении воды силуэт лица, сокрытого шлемом с железной накладкой, скрывавшей нос, рот и подбородок. Трясущимися руками он развязал шлем и снял его с себя.

Великое облегчение и радость напали на него, когда он увидел свое отражение в воде. Да, это был он. Несколько пополневший, но он!

Лицо изменилось: оно стало тверже и… Он не смог найти описание тем изменениям, которые разглядел в своем отражении.

И в третий раз он потратил много времени, чтобы посидеть, упершись спиной в холодный приречный валун.

Мысли роились в голове. Вопросы. Их была целая туча. Подобно падальщикам, беспокойным, но безразличным ко всему, они слетались на труп его сознания и терзали его сравнениями, указаниями и наблюдениями.

Почему он один лежит на берегу? Почему он так одет? Что с его телом? Что с ним вообще такое?

Первая атака очевидных вопросов спала, когда начало смеркаться. Но за ней прилетели более осмысленные мысли и вопросы.

Что случилось с ним в Боорбрезде? Был ли это сон? Где холкуны? Где холларг? Его хождения по замку, его заплыв с убийцами резрами, – все это был сон? Кошмар?

И наконец, когда сон уже смыкал его веки, в голову медленно заползли остатки вопрошений.

Почему дорога к Боорбрезду пустынна? Почему сейчас так жарко, хотя когда они пришли в замок, было еще холодно? Сколько он пробыл там?

С этими мыслями он и уснул.

***

Прибрежная галька со скрипом и глухим звоном разлеталась под нажимом тяжелых ног. Прерывистое дыхание с хрипотцой, срыгивание и пускание воздуха было настолько громким, что людомар еще издали даже сквозь сон прослышал о том, что в его сторону продвигается некто живой.

Из-за поворота реки показались два всадника. Они ехали на странных животных. Те были шестиноги, похожие на ящериц с далеко выставленными нижними челюстями. Из-под верхних челюстей чудищ высовывалось по два клыка. В сочетании с целым рядом клыков на нижней челюсти животные производили грозное впечатление.

Всадники перебрасывались фразами на неизвестном языке.

Проходя мимо приречного валуна, одно из животных вдруг недовольно заворчало и стало воротить в сторону булыги.

– Эльш! – прикрикнул сидок на него.

Второй что-то спросил его. Тот ему ответил, кивая в сторону камня. Второй слез и внимательно оглядел валун. Потом помочился на него, снова взобрался на свое животное и они продолжили путь.

Едва их силуэты затерялись в тумане, как людомар вытащил из воды всю голову – до этого торчал только нос и часть лица – и внимательно посмотрел вслед странной парочке.

Удивительные вещи продолжали происходить.

Как может некто, да еще и с оружием пребывать в Немой лощине? Разве брезды разрешили такое? И, если да, то когда?

Он продолжал еще некоторое время лежать, а потом сел, высунув из воды и торс. Струйки воды стекали по его кольчуге.

Видимо, подумалось ему, недаром он так одет. Что-то поменялось вокруг. Даже не «что-то», а многое. Может быть и все!

Один единственный вопрос мучил его: где же он был все это время?!

Продолжать идти вдоль реки стало делом опасным. Придется углубиться в кустарник на холмах. Это шумно, но если забраться повыше, то вполне сносно.

Порешив так, людомар приказал себе отказаться задумываться над тем, почему, зачем, отчего и где, и начать действовать. Самое большее, что он сейчас хотел – вернуться домой.

***

Взобравшись на холм, он с восхищением огляделся.

Под его ногами распростерлась туманная река. Зеленовато-сизая пелена медленно струилась в сторону замка. Холмы и горы над ними, как и в то утро, когда он впервые взглянул на лощину с высоты каменных стен, холмы и горы утопали в зелени, оглушали его стрекотом, клетоком, трезвоном, пищанием и щебетанием разнообразных созданий.

Как же разительно было отличие вершины от подошвы! Да разве возможно, чтобы что-то стало хуже в этом мире, когда есть такая красота!

Людомару стало немного жаль реку. Она никогда не увидит эти пейзажи. Никогда не вдохнет полной грудью дурманящий сладкими запахами воздух. Охотнику показалось, что он очутился дома. Стало уютно и тепло. Захотелось отбросить все мысли, лечь прямо в траву и улыбаться солнцу, смеяться вместе с ним, радоваться его лучам, ощущая их на своей коже, играть с ними.

Едва различимый хруст веток быстро вывел его из неги, и Сын Прыгуна не успел даже подумать, как его тело бросилось в траву.

Это был небольшой ками – животное, походившее на оленя. Он мерно прошел в нескольких шагах от людомара, лениво сдирая с ветвей низкорослых деревьев молодые листочки. Охотник не стал его пугать и дал пройти мимо.

Следующие несколько дней он двигался по предгорьям, спускаясь к реке только для того, чтобы набрать воды и поймать рыбу.

К его удивлению выход из лощины был перегорожен довольно высоким частоколом с массивными деревянными башнями позади. На их вершинах горели тусклым светом желтые кристаллы.

Людомар долго вглядывался в неизвестно откуда, как и когда появившиеся укрепления прежде, чем разглядел на них таких же воинов, каких встретил в первый же день своего пути прочь из лощины.

Пришлось ждать ночи и под ее покровом пробираться через укрепления.

Несмотря на обрюзглость, охотник без труда взобрался на частокол, перемахнул через него, прокрался через поросшее травой пространство, перебрался через еще один частокол, меньший по размеру, и, наконец, очутился на Синих Равнинах.

Ноги скоро несли его прочь от Немой лощины. Иной раз он закрывал глаза и отдавался бегу, слыша свист в ушах, наслаждаясь тем, как вольный ветер бил его своими порывами по лицу.

Утро он встретил в небольшом перелеске, где взобрался на самое пышное дерево, спрятался в его ветвях и проспал до вечера. Он решил двигаться по ночам. До тех пор, пока окончательно не поймет, что произошло в том мире, который он покинул несколько дней назад, он не позволит солнцу осветить себя.

Сумерки спустились на землю и приятным теплым ветерком обдували ее, разомлевшую после довольно жаркого дня. Травы поднимались от земли, цветы тянули свои бутоны к восходящей луне, а деревья придвигали к ней свои ветви.

Людомар проснулся, снял из-за спины мешок, съел сырую немного увядшую рыбу, и быстро собрался в дорогу. Он оглядел свой широкий пояс. Каждая из ножен на нем была занята. Он нашел для каждой из них свое оружие в мешке. Теперь у него было два широких коротких прочных меча, два когтеножа, четыре метательных ножа и один простой нож. Кроме этого, в привязи на своих бедрах он нашел по четыре наконечника к копью. За спиной висели два странных на его взгляд щитка, закрывавших руки и складная плевательная трубочка с дюжиной дротиков.

Вечерний ветер неожиданно принес удушливый запах кислого испарения, от которого першило в горле. Сын Прыгуна вспомнил про шлем. Он его едва не выкинул, потому что посчитал неудобным (людомары никогда не носили шлемов), но теперь шлем очень даже пригодится. Надев его, можно прикрыть нос и рот небольшими пахучими мешочками. Охотник только недавно обнаружил эти мешочки внутри шлема. Они крепились к тем его частям, которые закрывали нос и рот. В мешочки нужно было накладывать свежую траву, которая бы отбивала запах и очищала воздух. Людомар знал, что на каждом холме, на всех равнинах, в каждом лесу и даже на болоте и скале есть такие травы.

Ему не составило труда собрать их, уложить в мешочки и двинуться в путь.

Вдалеке послышался грохот. Подобно громыханию грозы за горизонтом, он разносился над окрестностями.

Сын Прыгуна хотел было укрыться от надвигающейся бури, но глаза доносили ему, что это вовсе не ненастье. О том же говорил и нос. Непогодой не пахло. Да и зверье, копошившееся вокруг, не выдавало своего, приличествующего случаю, беспокойства.

Людомар наткнулся на деревню неожиданно для себя. Она вытянулась в небольшой балке вдоль хилого ручейка. Охотник слышал, где вода набирала силу. Это был источник в одном из склонов балки.

Домишки, лепившиеся у берега ручейка, своими силуэтами выдавали принадлежность пасмасам.

Некоторое время людомар раздумывал, заходить ли ему в деревеньку. Любопытство перевесило, ведь это был первый случай, когда он повстречал знакомый ему «пейзаж», который, возможно, расскажет, что происходит с миром.

Грохот за горизонтом не прекращался.

Людомар спустился в балку и быстро прошел к первому домику. Клетушка была совсем старая, покосившаяся – даже для пасмасов она была неухоженной на вид. Он заглянул в узкие оконца. Света нигде не было. Наличие живых существ ни слух, ни обоняние не ощущали.

– М-м-м, м-н, м-м-м, – промычали где-то совсем рядом, и из соседнего домишки вышел пасмас.

Запах донес людомару, что это молодой олюдь.

Пройдя несколько шагов, пасмас вдруг осекся, быстро нагнулся и подобрал что-то на дороге. Внимательно оглядев находку, он расстроенно сплюнул, отбросил находку и продолжил путь.

Охотник проследил, куда он направился и приблизился к развалюхе, почти землянке, из входа в которую тянуло жареным мясом и овощами. Пахло еще чем-то протухшим, жухлым и застоявшимся, но основной запах еды был неотразим.

Людомар оглянулся по сторонам, прислушиваясь. Никаких звуков приближения кого бы то ни было к деревеньке, он не услышал. Охотник прислонил к стене ближайшего домишки щиты, снял заплечный мешок, переменял плащ на оборотную сторону, которая оказалась похожей на рубище, убрал за куст шлем и, закрыв половину лица грязной тряпкой, вошел в землянку, оказавшуюся харчевней.

Все находившиеся внутри тут же замолчали и обернулись на него. Все четверо, включая хозяйку харчевни.

Затеряться не удалось. Это раздосадовало людомара, но уходить было нельзя. Все и без этого подозрительно его разглядывали.

– Пожрать мне дай, – сказал он как можно громче и сам вздрогнул о того, с какой силой его голос донес его слова. Даже голос поменялся за день пребывания в Боорбрезде.

Хозяйка – старуха, от которой терпко пахло приближающимся тленом, напряженно кивнула и указала рукой с зажатой грязной тряпицей направо. Там стоял рассохшийся стол и пень вместо стула.

Троица, среди которой был и невольный проводник людомара, придвинулась ближе друг к другу и стала что-то тихо обсуждать. Они не знали, что их шепот прекрасно ему слышим.

Вдруг один из троицы посмотрел на охотника с удивленным лицом. Его челюсть безвольно опустилась вниз, глаза широко раскрылись, он неуклюже выдохнул и… залился мальчишеским хохотом.

Сын Прыгуна невольно вздрогнул. Слишком громкий звук.

– Ухо, – с трудом выдавил из себя хохотавший. – Ухо… у него… во-о… вот так. – Он приложил к голове ладонь лопухом.

– Где? – заинтересовались другие, беззастенчиво принявшись разглядывать людомара. – Нет же ниче-е.

– Было… было… оха-ха!

Сын Прыгуна все понял. Он и не подумал, что людомарские уши смогут его выдать. Видать, здесь не слыхивали о людомарах. Хотя…

Он уловил испуганный взгляд старухи. Она поднесла ему небольшой кусок жареной ящерицы, какие во множестве здесь водились. Людомар ел их по пути, но сырыми.

– Деб, – сказала старуха.

Охотник непонимающе на нее посмотрел.

– Один деб, – повторила она, беря плошку в свои руки.

– Что ты говоришь?

– Плати один деб.

– Что это?

Хихиканье в харчевне стихло. Старуха помолчала пару мгновений и поставила плошку перед ним.

– Ешь и уходи, – ласково сказала она, но Сын Прыгуна видел в ее глазах животный страх. – Ешь и уходи. – Она стала медленно отходить, слегка кланяясь ему. – Ешь и уходи!

Он мигом заглотил мясо, поднялся и вышел. Хорошо, что все так быстро закончилось. Но что она говорила про «деб».

– Погодь.

Людомар резко обернулся. Трое юнцов с насквозь пропитыми лицами стояли подле него.

– Про ухо спроси, – громко прошептал один. – Про ухо…

– Скажи нам, откуда ты?

– Я из… города… из замка…

Тот, который спрашивал, продолжал улыбаться.

– Ты беглый, – просто сказал он. – Поэтому у тебя нет дебов. Ого, пасмасы, он даже не знает, что это такое. – Троица залилась дружным хохотом.

Людомар, сам не зная, почему, полез за голенище сапога и вытащил оттуда фиолетовый рочиропс.

– Это деб, – проговорил он полу утвердительно, полу вопрошая, и стал внимательно следить за пасмасами.

Лица последних побледнели. Вопрошавший его нервно сглотнул. Его глаза словно бы приросли к кристаллу.

– Откуда это у тебя? – прошептал пасмас.

Людомар ничего не ответил

Лица троицы вдруг приняли угоднически пресмыкающееся выражение. Один из вышедших быстро исчез в харчевне. И почти сразу оттуда выбежала хозяйка. Она принялась обхаживать людомара с такой любезностью и даже неистовством, что он и сам не упомнил, как снова оказался внутри.

Столы были сдвинуты. Дверь в харчевню плотно прикрыта и подперта, чтобы никто не входил. На столах оказались сразу все запасы, какие могло произвести заведение. Квартет из присмиревших и благоговейно глядящих на него пасмасов робко расположился как можно дальше.

Что такое? Почему это? Что с ними со всеми стало? Что такого в этом рочиропсе? Да, он фиолетовый. Он дает больше тепла, но ведь у них тоже есть такие: и желтые, и голубые, и серые. Кого они в нем увидели?

Запахи пьянили людомара. В который раз он решил на время отставить вопросы в сторону и заняться более приземленным делом. Скудные запасы харчевеньки довольно быстро перекочевали в его желудок.

Старуха подала наикислейшую бражку. Людомар с трудом выпил ее. Зато пасмасы напирали исключительно на нее и вскоре так напились, что еле шевелили языками.

– А… када…к…када ты его нам аддаш, а? Атдавай… – вдруг обратился к нему один из молодцев за соседним столиком. Он протянул руку к людомару, но получил такой удар дубиной, что побледнел и со стоном отпрянул назад, завалившись на спину.

Старуха испуганно улыбалась. Она отложила дубинку в сторону и раскланялась перед охотником.

Людомар отметил, что лицо ее меняется сто раз за миг, когда она отворачивается от него, но ему в лицо она смотрит с неизменной наисладчайшей улыбкой.

Он вытащил рочиропс и протянул ей.

Старуха схватила кристалл и внезапно побагровела.

– О-о, – проговорил медленно второй пасмас. – Он… а-а-а..атдал… слышь? Атдал… Он… ей…

– Тиха, – не сказала, а выстрелила старуха. Она подскочила и стала метаться по харчевеньке.

– Не упрячи-и-ишь… мы все ра..а-авно найдем… хи-хи. – И парень с довольной ухмылкой посмотрел на людомара. – Прячит она… ат нас… хи!

Лицо старухи исказила такая гримаса, словно тысячи игл вонзились в ее тело. Она расплакалась.

– Найдут, – прохрипела она. – Отнимут… не скрою… Ох! – Она внезапно выпрямилась и медленно оглядела всех вокруг.

– А а-а-ана миня… ударила-а… а-а-на миня, – стал подниматься из-под стола получивший по руке пасмас. – Нельзя миня… бить…

– Ох! – повторила старуха и дернулась. Ее лицо из багрового стало белым, а у рта и вовсе каким-то серым.

– Я тебе сей…сейчас… – Поднялся на ноги пасмас и пошел на старуху, но та вдруг выдохнула и стоймя рухнула на пол. – Че-е эта-а-а… а-ана? – Удивился парень.

– Ты ее убил, – проговорил второй пасмас.

– Я ее? Я не трогал даже! – тут же протрезвел первый.

– Нет, ты ее убил, – поднялся третий.

Взгляды всех их были обращены не на старуху даже, но на кристалл.

– Ана ж… мать мне, – проговорил первый, но получил удар в скулу. – Че-е ты… а? – Он рухнул подле мертвой старухи, которую начали быть конвульсии.

Два бывших друга принялись забивать его ногами. С пола послышались икания, плач, стоны и все стихло. Но не успел первый сделать последний выдох, как спрашивавший людомара пасмас – он был половчее – вытащил нож и ударил второго пасмаса.

– Ах, ты! – вскричал тот и накинулся на него, но получил еще несколько ударов ножом и грузно опустился на пол, обильно опорожняясь.

Людомар в ужасе смотрел на все происходящее.

Оставшийся пасмас наградил каждого из лежавших ударами ножа, схватил кристалл и хотел было бежать, но его повело в сторону, и он упал спиной на стену. Только тут он вспомнил, что убил не всех. Отерев окровавленной рукой лицо и оставив на нем кровяные разводы, он с ненавистью посмотрел на Сына Прыгуна.

Людомар с трудом отходил от увиденного. Даже самый лютый хищник – даже огнезмей или омкан-хуут – не будут убивать вот так, ни с того ни с сего! В их убийствах есть смысл. Пусть малый, но есть! А что сотворил этот… этот!..

Пасмас с ошалелой улыбкой пошел на охотника. Людомар поднялся и вытащил из-за голенищ сапог два меча.

– Рипс, – почти разочарованно произнес молодчик. – Рипс ты… а-а-а! – Он закричал так, словно ему воткнули в спину кинжал и… разрыдался. – Оставь его мне… оставь! – Вдруг он изменился в лице. Оно стало злым. – Не отдам. Не заберешь. Нет-нет-нет! – И снова разрыдался. – Оставь а?

– Сядь, – приказал ему людомар. Его трясло от злости и от желания тут же переломать все кости этому неолюдю.

Плача, парень присел за стол.

– Зачем ты сделал такое?

– Поживи, как я… мы здесь… ты бы сделал. Боги дали тебе сил быть рипсом. Посмотри на меня. Кто меня возьмет? Нож – то, чем я только и умею… – Он положил голову на стол и разрыдался так искренне, что ярость людомара несколько поутихла. Однако решение пришло ему в голову. Он не мог отделаться от него. Оно было навязчиво, сродни указанию свыше, будто бы приказ, который невозможно не исполнить. Охотник сжал зубы.

– Кто такой рипс? – спросил он.

– Ты и есть рипс. У тебя оридонские мечи. – Людомар нахмурился. Его взгляд бегло скользнул по лезвиям мечей. Ничего особенного, они вполне могли быть и холкунскими, и брездскими.

– Как ты это знаешь?

– Они отсвечивают красным. Все знают это. – Паренек перестал плакать и с некоторой опаской оглянулся себе за спину на трупы. До него, так показалось охотнику, стало доходить содеянное. – Да кто ты такой? – почти накинулся он на Сына Прыгуна.

– Я людомар. – Сын Прыгуна стянул тряпку с лица.

Физиономия пасмаса вытянулась. Он смотрел на людомара, как смотрят на чудо или на божество.

– Что такое рипс?

Парень молчал, продолжая глядеть на охотника. Его глаза, казалось, остекленели, тело обмякло и безвольно расползлось по столу.

– Я как в сказке, – проговорил он, и людомар вдруг понял, что перед ним ребенок. Несмотря на сотворенную мерзость перед ним сидел ребенок.

– Рипс, – напомнил охотник.

– Рипсы служат оридонцам. Они из наших, но служат… оридонцам. – Говоря это, юноша почти не шевелил губами.

Удар тяжелой ладони людомара по лицу быстро привел его в чувство.

– За что ты их убил? Что такого в этом рочиропсе?

– Рочиропс… Я их не убивал.

– Я видел.

– Нет, это не я.

– Ты.

Пасмас в который раз с опаской заглянул себе за спину. Когда он повернулся к людомару, на лице его отразился неописуемый ужас и отвращение.

– Я убил их, – пробормотал он. – Зачем?..

– О том и я спрашиваю, – проговорил Сын Прыгуна, отвешивая пасмасу очередную оплеуху. – Выпей. – Он придвинул юноше бражки.

Тот долго фокусировал взгляд на кружке, а потом напал на нее с такой силой, словно не пил всю свою жизнь. Он долго и много пил, пока не достиг состояния, когда оборачиваться за спину стало не страшно.

Людомар вынул из его руки кристалл и поднес к его лицу с вопросом в глазах.

– За него ты получишь все, – проговорил пасмас.

– Что, все?

– Все… все! Что ты хочешь?

– Домой.

– Покажи рочиропс и ты купишь любой дом. Возьмешь любую женщину: пасмаску, брездку, оридонку – любую. Может быть оридонку и нет… Тебе даже приведут дремску, хотя их мало, мне говорили.

– Где другие рочиропсы? Почему мой?

– Их нет. Они были, но их нет… Много зим как нет… много…

– Где они?

– Я не знаю. Она бы сказала, – он безразлично мотнул головой на лежащую старуху, – но я ее прирезал. – Он вдруг залился таким диким хохотом, что людомару не удавалось его успокоить ни оплеухами, ни грозным рыканьем – ничем.

Охотник выволок пасмаса наружу и протащил к ручью. Пара окунаний в воду привели его в чувство.

– Говори мне: почему выход из Немой лощины закрыт; кто его охраняет; что за звери блуждают вдоль реки; что за язык у тех, кто едет на этих зверях… – Сын Прыгуна в неистовстве затряс парня, а после бросил в воду и отошел в сторону, приходя в себя. Новый мир навалился вдруг на него со всех сторон. Его мрачные стороны сдавили голову охотника, словно в тисках.

– Я не знаю.

– Что не знаешь?

– Зверей.

– Они шестилапы.

– А-а, так это кеорхи. Только малые они. Больших там нет.

– Кто запер Немую лощину? Стена. Говори.

– Она там всегда. Я был еще мальцом, когда мы к ней бегали.

Людомар схватился за голову.

– Ты врешь, – закричал он. – Ты все врешь!!!

Пасмас только пожал плечами.

– Кто там стоит… на стене.

– Дыкки… Они большие?

– Да.

– Дыкки. А при них рипсы. Они разные. Если пасмасы, то…

– Что такое деб?

– Плата за все, что… ну, как это сказать. – Пасмас был несказанно озадачен. По всему выходило, что ему задавались вопросы, на которые не отвечают по той причине, что ответ на них очевиден. – Все, что делается для тебя. Ты за это платишь. Это и есть. Вот. – Он спохватился. – Смотри. – И протянул Сыну Прыгуна камешек неправильной формы с клеммой. – Это деб. Он маленький. Он у меня один. А есть поболе. Есть из кристаллов.

– Из таких тоже? – людомар указал на рочиропс.

– Да. Это самый большой деб. Его нет даже у холларгов в ларгах.

«Хотя бы города есть. И есть холларги. Значит, не все еще переменилось!» – с облегчением подумал охотник.

– Эй, вон они! – Внезапно из травы на склоне балки показалось несколько силуэтов. – Вы там… не смейте бежать!

Людомар рванулся вперед и скрылся за одним из домов. Пасмас даже не пытался бежать.

– Помогите! – закричал он. – Убийство… убийство!

– Стой! – Несколько воинов (их броня блеснула в свете луны) оказались подле паренька. – Ты кто такой?

– Я Вирь. Живу здесь, привысокие. Я не хотел бежать. Наоборот. Я звал вас. Я видел людомара. Он здесь. Я видел его лицо. Убейте его! Он убил… там убил. – Послышался плачь.

Воспользовавшись тем, что погоня остановилась, охотник сделал крюк к харчевне, схватил все свои вещи и побежал прочь.

– Руби его, – донесся до него приказ.

– Привысокие, я молю вас. У него рочиропс. Фиолетовый рочиропс. Я держал его своими руками. Он пришел из лощины.

– А ну-ка, погоди. Откуда ты знаешь, что мы гонимся за тем, кто из лощины.

– Он мне сказал, что пришел из лощины. Он странный. Он спрашивал, почему она обнесена стеной.

Людомар присел в тени куста и прислушался.

– И что ты ответил?

– Я ответил, что не знаю, привысокий. – Пасмас отвечал с готовностью собаки, которой приказывают лаять и она лает. В голосе его слышалась надежда, что ему оставят жизнь. Надежда робка, но, вместе с тем, сильная.

– По-моему, он говорит правду, Кин. Не мог он знать, за кем мы гонимся. Что ты говорил про рочиропс?

– Фиолетовый. Большой. Я никогда не видел таких. Он был у меня в руках. Я его держал. Он забрал.

– Рочиропс?! Нет, сбрендил он. Принюхайся, от него разит их пойлом. Как оно называется?

– Туски.

– Туски… да, я пил, но… Я не вру. Я не вру.

– Хорошо, мы верим тебе. Куда он пошел?

– Я не знаю.

– А-а-а! Вот и выдал себя. Не было никакого людомара. Ха-ха! Приснился он тебе спьяну!

– Кин, я видел рядом с ним кого-то. Он был высок. Вполовину выше.

– Да-да, привысокий. Он очень высок и силен. Он убил…

– Да слыхали мы про это. Куда он пошел?

– Туда.

– Раньше не знал, а сейчас уж узнал?

– Я и раньше знал.

– Почему же сразу не сказал?

– Я… я…

– Руби его.

– Нет… кх… кх… а-а! – Отрывистый вопль хлестко разнесся по балке, оглушив людомара.

Все время пока слушал, он старательно прилаживал кольчугу и пояс. Ему стало окончательно ясно, что такое одеяние оказалось на нем неспроста.

Необычайно жгучее желание пробуждалось где-то внутри него. Он не мог понять, что это такое. С ним он начал свой бег прочь от странной деревеньки и только утром, когда залег в поле на отдых, понял, что то желание было жаждой убивать. Перед тем как заснуть охотник вяло испугался своей тяги – раньше он ее не знал – но силы покинули его, и их надо было восстановить. И это важнее любого внутреннего желания, даже самого нового. С этим он и уснул.

Кин-рагбар. Погоня. Тикки

– Кин, ты догнал его?

– Нет, высокий, я вернулся за кеорхом.

– Ты не догнал его?! Как такое возможно?

– Он быстроног.

– Или ты слишком зажрался, протирая задницу и ничего не делая здесь. Возьми весь свой сброд и догони его.

Разговор происходил в большой комнате, одна из стен которой была разобрана. Крыша опиралась на грубо отесанные столбы. Пространство комнаты было завалено шкурами, грязными подушками и другим хламом. Поверх него возвышался тюфяк, на котором возлежало существо с лицом, которое можно было бы признать человеческим, если бы не скошенный к губе кончик массивного носа и не квадратно-зеленые глаза без белков. Существо обладало четырьмя руками и довольно мощным торсом. Ноги было две, но они были коротки. Мышцы ног говорили о том, что конечности были достаточно сильны, чтобы носить такое массивное тело.

Напротив лежащего существа стояло другое создание той же расы. Оно было одето в кольчугу и слегка опиралось на тяжелый щит, который держало нижними более короткими руками. Верхние руки опирались на копья.

– Еще. Скажи Умбу, чтобы изрубил на куски всех, кто находился в башнях, подле которых прошел это… как его… кем бы он там ни был!

– Людомар, так сказал…

– Людомаров нет! – рявкнули с лежака. – Пасмас – пьянь! Он и не такого наговорит. Мне ли тебе… Не отличаешь ложь… – Существо стало задыхаться. – Призови лекаря… призови… Сам, пошел вон… Вернись с этим… лекаря… лекаря…

– Да, высокий. – Кин ударил щитом об пол и вышел. – Чтоб ты сдох поскорее! – оставил он на прощание.

Во дворе, куда он вышел, его ждали около двух десятков солдат. Среди них были и пасмасы, и холкуны, и даже два брезда.

– Берите лошадей, груххов и чего еще у вас там. Нам придется гоняться за этим… людомаром, пусть грязь разъест его внутренности. – Он сплюнул. – Ну что встали. Скорее!

Воины бросились собираться.

Когда небольшой отряд выдвинулся из ворот крепости, их провожали заспанные лица стражи на стенах.

– Не спится тебе, Кин? – усмехнулись сверху.

– Жри труху до коликов в боку, – рыкнул на это Кин. Он был недоволен. Размеренная жизнь: долгий сон, охота в предгорьях и равнинах, женщины, коих было немало под боком, – обо всем об этом можно было забыть на долгий срок. Да, на долгий срок, потому что Кин по прозвищу Хмурый поверил тому пасмасу. Хотя он и был пьян, когда ему сняли голову, но он говорил такое, что ни один пасмас знать не будет. А это был «запах правды», как называл его Кин.

«Людомар? Пусть будет людомар! Кого я за свою жизнь только не перебил! Людомар не будет лишним». – Он ухмыльнулся и посмотрел на своих солдат. Их лица были тревожными. – «Этим олухам уже вспоминаются легенды. Глупости, которыми кормили их матери. Гнилое отродье. Почему нам не дадут их всех перебить. Труха под нашими ногами. И как воины тьфу!»

Перед ним открывались бескрайние просторы Синих Равнин, и он проклял и их. Он проклял всех – на всякий случай.

***

Сын Прыгуна не мог спать целый день. Он с интересом рассматривал обширные поля черной грязи, которые раскинулись перед ним, насколько хватало глаз. От них исходил тошнотворный смрад перегноя. Нос людомара разлагал тугой букет вони на мелкие составляющие, и он недоумевал, зачем нужно было рыть ямы посреди равнин, заполнять их грязью из сизых болот и не только, и погружать туда деревья.

Посреди смердящих полей стоял город холкунов. Но что это был за город!

Даже издалека было заметно, что его стены вздымаются ввысь на шестьдесят локтей. Мощные надвратные и пристенные башни ощерились железными кольями, а стены – мелкими шипами. Несмотря на высоту стен, людомар ясно различал за ними крыши, а иногда и этажи внутригородских зданий.

Холкуны никогда так не строили. Это было ненужно. Это было опасно.

Ночь мучительно медленно вступала в свои права.

Пробраться в город труда не составило, даже не смотря на то, что охотник проскользнул ровно за спиной лучника, устало расхаживавшего по стене.

Обернувшись в плащ, изогнувшись в три погибели и опираясь на палку, людомар медленно побрел по улочкам города. Жизнь в городе замирала до утра. Лишь из кабаков и трактиров доносилась веселая музыка, голоса и звон ударов чего-то об что-то.

Дома жителей были наполнены шорохами, переругиваниями, редкими разговорами и детскими голосами. Где-то заплакал ребенок, и мамаша принялась напевать ему колыбельную.

Даже под дыхательную маску людомара ветер принес запахи приближающегося дождя. Может быть, это избавит охотника от тошнотворного смрада. Хотя бы на некоторое время.

Хотелось есть, но людомар не знал, что ему делать. Вместе с голодом снова стало вызревать чувство, которое он так успешно подавил перед сном. Внезапно людомар испугался своего инстинкта. Никогда раньше он не ощущал жажды крови, находясь не на охоте.

– Иди… ах ты!.. на… – Звуки донеслись из улочки, в которую можно было проникнуть с соседней улицы. Слышались удары, хрипы. Все закончилось тихим стоном.

Людомар быстро взобрался на стену дома, прошел по небольшому балкону и грузно спрыгнул вниз. Ноги непривычно приняли удар веса тела. Да, он хорошо прибавил в весе.

Ходьба на звук привела его в закуток между какими-то хозяйственными постройками у большого здания. В темноте его глаза различили лежащего и двух стоявших над ним.

Жажда крови стала пробуждаться в нем с новой силой. Задним умом он что-то подумал – сам не понял – но вдруг дал полную свободу своему новому чувству.

Отерев клинок меча от крови, он ощупал трупы грабителей.

Пострадавший от нападения холкун тихо застонал. Он приходил в себя. Нужно было торопиться.

Дебы. Да, он нащупал их. Они были больше, но с теми же выемками, что и у пасмаса в руке. Много.

Охотник вытащил все.

Теперь можно поесть, пришло на ум. И еще: это охота! От этого заключения Сын Прыгуна резко выпрямился и словно бы прислушался. И впрямь, мало чем отличается от охоты. Только проще. Он ухмыльнулся. Холкуны ему не соперники. Особенно, если в нем правит новое чувство.

– Не убивайте, – простонал лежавший несчастный. Он почти пришел в себя. – Берите. Не…

Людомар вышел на улицу, прошел до ближайшего закоулка и тут же взобрался на дом. Только здесь нервное напряжение несколько спало. Посидев там некоторое время, он спустился вниз и, с чувством натянутой струны внутри, пошел в ближайшую харчевню.

***

Посещение харчевен, кабаков и даже нескольких трактиров у города быстро вошло у него в привычку. Он нещадно сутулился, чтобы не выдавать свой рост; хромал, чтобы не выдать пружинистую нехолкунскую походку и, вскорости, приучился вполне сносно существовать.

Денег взятых им в первую ночь оказалось удивительно много, а так как он не умел жить хорошо, то и траты его были минимальны. Даже ел он за раз в нескольких харчевнях, чтобы порциями не привлекать излишнего внимания.

От завсегдатаев питейных заведений он узнал, что находится в холкунском городе Нисиоларге, одном из самых крупных. Что в этот город со всех равнин спешат приехать, чтобы заработать много дебов. Город занимается тем, чем и многие другие города в Синих Равнинах – он делает черные кристаллы.

– Ну, какие это кристаллы! Я помню рочиропсы. То были кристаллы. А энто так… трухадень, – сказал старик своему сотоварищу. Они сидели рядом с людомаром и не замечали его. – Рочиропсов уже нет как много зим. После падения Боорбрезда еще побыли чуток и исчезли. Оттого и начали делать трухадень эту, что притеплиться больше нечем стало.

Боорбрезд пал. Была какая-то война. С кем?

Людомар молча, по крупицам собирал ценную для себя информацию.

– Ух и силен был. Да-а-а. Говорили, мог рукой грухха свалить. Одной…

– Да врешь ты все!

– Я тебе говорю-ю-ю… Одной… вот так вот… и тот на бок!

– Ну и где он?

– А не знает никто. Ну и слава Владыке, что сгинул. Сколько он наших истребил. Как поиздевался над нами! – Не молодой, но и не старый еще холкун рыгнул и сплюнул. – У меня отец в Деснице сгинул бы, если бы не Комт.

– Сдался он, вот и спас наших.

– Правильно сделал. Супротив оридонцев силы нет.

– А зачем супротив них идти? Нам что плохо?

– Да не про то я. Я говорю…

– А ты язык-то держи за зубками, – зашипел на него товарищ и с подозрением покосился на людомара.

Тот быстро доел и вышел вон.

Про какую битву они говорят? Когда она случилась?

Подобные вопросы роились в его голове. Он уже давно подозревал, что каким-то образом за один день прошло много… – и как только он доходил до этой части мысли, тут же гнал прочь, не веря, не имея смелости на такую догадку.

Людомар обустроил свое жилище на чердаке одного из складов. Он забросал один из углов так, что тот оказывался словно бы в тисках из груд мусора. Проем между досок был искусно сокрыт кожаной заплатой, а тот факт, что он выходил в глухую стену, скрывал появление людомара от посторонних глаз.

В один из дней Сын Прыгуна проснулся от того, что на главной площади города шумела большая толпа. И хотя сама площадь была достаточно далеко, но необычайная насыщенность шума его разбудила.

С нетерпением дождавшись вечера, он направился в кабак (со временем он уяснил, что трезвые холкуны любят поболтать ни о чем, а пьяные холкуны любят поразмышлять о вечном и насущном).

Он узнал, что город окружен войсками. Ищут какого-то беглеца такой важности, какой ранее не бывало. Сперва охотник подумал о себе, но с улыбкой отогнал эту мысль.

Между тем, по улицам стали ходить отряды солдат. Они врывались в дома и переворачивали все вверх дном. Даже на склад заявились несколько отрядов и долгое время шуршали внизу. На чердак тоже поднимались и даже ходили рядом с ним, но мусор разбирать поленились.

Кабаки и таверны наполнились солдатами. Всю ночь служивые куролесили, пропивая свое жалованье. После того, как трое суток людомар не мог урвать поесть, он решил покинуть город.

С некоторым сожалением он оставил его, перебрался через стену, прошел по полям, проскользнул между лагерями войск и скрылся в ближайшей рощице.

***

Рощица оказалась разделенной надвое витиеватой дорогой, колейность которой показывала, что ей пользуются больше извозчики, чем пешеходы. Людомар пошел вдоль дороги прочь от города.

Дорога вывела его на погост: огромный курган с несколькими входами, из жерл которых доносился непереносимый запах разлагающейся плоти.

Людомар резко свернул в сторону, чтобы обойти это место.

– Холку-ун! Не бросай! Не проходи! Помоги мне! – донесся до слуха тихий стон.

Охотник замер, прислушиваясь.

– Я умираю… умираю. Не проходи.

Сын Прыгуна задумался: умирает – значит, старик; умрет – значит, не скажет, что видел людомара (хотя если скрывать лицо, то он и так не поймет). Надо помочь.

Охотник скрючился и приблизился к лежавшему в пятидесяти шагах от него старику. Тот был сокрыт краями канавы, вырытой неизвестно зачем. Он был очень худ и бледен.

Старик тяжело дышал. Он ожил, едва тень Сына Прыгуна упала на него.

– Пить! – попросил он тихо.

Ему дали напиться, и посадили, вытащив из канавы.

Глаза старика и охотника встретились. Водянистые и, по всей видимости, плохо видящие старческие глаза несколько мгновений вглядывались в глаза Сына Прыгуна. Затем пелена слетела с них, и взгляд стал таким, как будто что-то вспоминал. После этого глаза резко расширились.

– Людомар, – прохрипел старик. – Ты живой!

Вместе с досадой к Сыну Прыгуна пришла задняя мысль: этот мне и нужен.

***

Тикки начал свою жизнь так, как и все холкуны. Он жил в городе в обычной семье. За ум его многие хвалили, но ему взбрело в голову развить и силу. А уж если Тикки что-то взбредало в голову, то выбить это из нее не представлялось возможным.

На свою беду, в пятнадцать лет Тикки стал расти. Он рос и рос, рос и рос, и процесс этот не прекращался до тех пор, пока он не вымахал достаточно, чтобы ему можно было присвоить титул «детина». К необычайной радости теперь уже юноши его заметили в войске холларга и включили в дружину. Служил он верой и правдой. Побывал во многих переделках, но боги всегда благоволили ему.

Все изменила битва в Деснице Владыки на Серокаменной равнине, когда боор Глыбыр был разбит войсками оридонцев и саараров с грирниками.

– Ты их не считай. Они так – ничто! Хвосты, мы их называем. – Тикки с удовольствием уплетал жареное мясо и всегда дивился, как это людомару удается его так быстро приготовить.

Охотник улыбался, но наказал себе никогда не показывать старику рочиропс.

Тикки оказался одним из немногих, которые осуждали решение Комта сдаться оридонцам.

– Позор. Я б не пережил, если бы у меня не родилась дочь. Ей плакался. Она хороша теперь. На слезах моих выросла.

Оридонцы прибывали со стороны Десницы Владыки в огромных количествах и подступили к Боорбогским горам. Комт призывал брездов сдаваться, чтобы сохранить жизни, но они отказывались. Тогда оридонцы поставили Комта главой над всеми пленными, кого он уговорил выступить против своих, и Комт взял для них все крепости, включая Боорбрезд, ибо не осталось в тех крепостях воинов – всех увел с собой на битву Глыбыр.

– Кичился потом, что если б не он, то всех бы перебили. А по мне, так пусть уж лучше бы перебили, чем так жить, как сейчас живем. Брездов заперли в их лощине. Даже в долину свою они проходят только по позволению, чтобы богам помолиться. Унизили донельзя. Что уж про нас говорить…

– Я слышал, что нравится всем, – осторожно вставил людомар.

– Эйх, – отмахнулся старик. – Это новая поросль. Не жили они никогда так, как мы жили. Тяжеловато было, зато по справедливости. Брезды над нами владычили, но хозяевами нам не были. Когда нужно было – помогали. Они нам, мы им. Со временем уж и позабыли, кто хозяин, а кто нет. Это только там, наверху они между собой раскланивались, распшикивались. А мы, простые которые, нам-то что?

Холкуны и при оридонцах смогли сохранить относительное самоуправление, но везде и всюду их заставляли показывать свое почтение и пресмыкаться.

– Вот есть там такой или такие – не знает никто – их называют Величайшие. А при них стоят Увеличайшие. Есть еще Великие, Привеликие, Высокие и Привысокие – так оно у них, вроде. Самый поганый оридонец, он мне «привысокий», а я ему «молча». Согнали всех в города. Раньше только холкуны по городам жили, а нынче все кому не лень. У пасмасов деревеньки пожгли и всех к нам загнали. Много работы нам дали. Этот… тьфу… уголь им делать. А от него тепла никакого. И нам же его продают потом. Ввели дебы. Зачем? Мы раньше и без них обходились. Рочиропсы поотбирали. Ранее и одежду мы делали сами, и еду почти всю сами, и телегу построить, если надо, сами могли! А теперь нельзя. Теперь каждый город что-то одно может делать. Даже поесть и то покупать надо. По городам поскребом поскребывать. И дошли-то ведь до того, что нет теперь ни холкунов, ни пасмасов, ни брездов – есть молчи. Много-много молчей, которые пресмыкаются и работают за дебы, да еще и радуются тому, что их обворовывают. Земель нас лишили, чести лишили. Так что молчи молча. Эхе-хе! Прилепили нам это потому, как мы все терпеть должны молча. Так и называют теперь молчами. – Старик отхлебнул воды. – А самое-то главное что? При брездах время шло, и все различия промеж нами стирались. Уважали мы их, они нас. А при этих? Уж двадцать восемь зим охолодило равнины, а они как считали нас грязью под ногами, так и поныне считают. Я же вот что думаю…

Но людомар больше не слушал. У него закружилась голова. Двадцать восемь лет! Он наконец-то узнал. Неожиданно для себя, но узнал. И даже если бы ожидал, услышанное его все равно бы оглушило.

Двадцать восемь лет!

Небо раскачивалось у него над головой. Небо плыло. Небо танцевало.

***

Путь в Чернолесье резко замедлился. Старик шел небыстро и часто уставал. Он увязался за людомаром так естественно, что у того не поворачивался язык прогнать его. Шли они всегда порознь: старик по дороге, а охотник в лесу. Попутно ему удавалось сразить стрелой какую-нибудь зверушку. Несмотря на то, что лук старика был старым, но все же чувствовалось, что это боевой лук: бил он точно и смертельно.

– На Синих Равнинах, как припомню, много городов наших было. На пальцах не пересчитать. Каждый город славился своими ремеслами, своими умельцами. Даже тракты промеж ними назывались подобающе: Одёжный тракт – по нему города стояли, где процветало портняжество; Кольчужный и Мечный тракты, а Молочный тракт – энтот и вовсе самым знаменитым был. Никто на моей памяти до конца тракта не доходил.

– Отчего же это?

– Упивались вдрызг, да мерли по пути.

– Молочный?..

– Это токмо для виду было название, – мечтательно улыбнулся Тикки. Но в следующий миг лицо его омрачилось: – Нет уж сейчас ничего. Поросли травой они. Тропами и то не назовешь.

– Зачем ларги-то жгли?

– Условие такое было жизни нашей. Коли жить хотите под нами, то сходитесь туда, куда вам укажем. Сперва, тяжко было очень. Потом многие смирились и привыкли. А те, кои против пошли… эхе-хе… давно уж тех нету.

Старик начинал задыхаться – верный признак того, что скоро станет покачиваться от усталости. Людомара удивлял этот холкун. Неведомо почему, но охотник и сам незаметно для себя отвык от прежнего устройства олюдей. Нравы Нисиоларга исподволь проникли и в него. Не просить помощи, пока сам способен себе помочь; гордость; честь; честность и даже совесть – то основное, чем всегда отличались дикие жители лесов – все это было пожрано большими городами. И странно это было для людомара, ведь пробыл он в Нисиоларге не более большой луны, а так свыкся с извращениями, которые город накладывал на чистую нетронутую душу дикаря.

– Давай встанем. Приляг сюда, – попросил Сын Прыгуна поняв, что сам отдохнуть старик никогда не попросится – не гоже это старому воину, просить такое. – Ты говорил, что у тебя есть или была…

– Есть…

– … дочь…

– Да, есть она.

– Почему же ты у погоста едва смерть не нашел от голода?

Старик насупился. Его лицо на долю секунды приняло оскорбленное выражение.

– Не хочу на ней висеть. Ей и без того тяжело. Мужик ее от испарений грязевых в Приполье городском ног лишился. Обвисли у него и не двигаются. А детей четверо. Хорошо старшой подрос и уже может в Приполье работать. Без него с голодухи бы опухли. Вот я и ушел. Она думает, что нет меня. – Подбородок старика дрогнул, и он посмотрел на небеса.

– И не искала даже?

– Искала, наверное, но не нашла. Я туда ушел, где вовек искать не станут.

Людомар понимающе промолчал. Он не мог удержаться, чтобы не спросить:

– Теперь-то как нам с тобой?

– Я полезным быть могу… только не в городе. Много кем я был, но тебе пригодиться, что я оружейником был. Вторым молотобойцем, но видел, как мечи творят, щитовые обручи – много чего. Хлеб могу печь. Сеять да пахать как знаю.

– И с этим помирал от голода?

Старик усмехнулся: – На то он и город, что с такими умениями можно с голодухи подохнуть.

– В Чернолесье такое же будет…

Неожиданно старик попросил, как просят, наверное, только маленькие брошенные дети:

– Не гони меня, людомар. Мне с тобой новые силы пришли. Мне с тобой весна и заря новая. Всяк, кто заметит тебя, радоваться будет безмерно. Пусть я умру по пути, но умру рядом с надеждой. С ней вместе умирать в тысячу раз легче. Когда она в душе – нет смерти. Как она с тобой в ногу идет, то тебе бессмертие.

Охотник поднял голову: – Что ты такое говоришь?

Старик неожиданно потянулся и обнял его за шею.

– С тобой рассвет пришел на эти земли. Про то всем надо знать, потому как все уж разуверились. Двадцать восемь зим – большой срок. Невыносимо большой!

Сын Прыгуна принюхался. Налетевший ветерок донес ему запах фриира. Людомар безмолвно поднялся на ноги и скрылся в чаще.

Ветер менялся и потому было трудно найти цветок, но он нашел.

На обратном пути, не доходя сотни шагов до старика, он услышал тихий голос, который разговаривал с ним, а Тикки отвечал ему.

– … всяк-всяк может, – проговорил доверительно старик.

– Ты мне «не всяк». Сам оговорился, что прозябаешь здесь. Коль давно здесь, то и видел много.

– Не отрекаюсь от слов, привысокий…

Людомар, сам того не желая, резко присел и вытащил мечи из голенищ. Он начал медленно приближаться к месту общения.

– … когда бы проходил такой, то мне запомнился. А коли не запомнился, значит не проходил.

– Юлишь, старик, – грозно прошипел полу рыком голос. Разрезая воздух промеж стволов деревьев, метнулся громкий шлепок удара.

– Ох! – вскрикнул Тикки.

– Пришла память-то?

– Пришла… Сегодня здесь проходили четверо. Трое туда и один вон туда. А больше я не знаю.

– Который «вон туда» – какой он был?

– Холкун и есть холкун… высокий только. Видать, воин.

– Когда? – голос стал заинтересованным.

– Как солнце поднялось вон над той свидигой.

– Давно, – проговорил еще один голос. – Поспешим.

– Задержал нас, – прорычал первый голос. Раздал глухой удар и стон старика.

Когда людомар вышел к Тикки, тот сидел, почесывая ушибленную ногу, но улыбался.

– Ты правильно решил и не вышел, – проговорил он. – Как в битве побывал! – Удивительно, но у старика прибавилось сил, и он даже с некоторой легкостью поднялся на ноги. – Пустил их не по тому тракту. По твою душу шли, понял ли?

– Кто это был?

– Стервятники. Так мы их зовем. Отряды во главе с оридонцем. Мзду собирают. Народец подворовывают – баб особо; детей иной раз. Но эти… не те-е… Ого! – Его глаза расширились, когда он увидел клинки в руках людомара. – Как хорошо сокрыты силы твои! – Старик улыбнулся и протянул руку к мечу. – Никогда такого в руках не держивал, – сказал с причмоком.

– Зачем они меня гонят?

– Почем мне ведомо? Как расскажет, так скажу. – Тикки с эстетическим наслаждением разглядывал оридонскую сталь. – Говорят, мешают железо со Свет-камнем. Потому такова она. – Он поднял меч на уровень глаз, подслеповато вгляделся в него, вдруг вскрикнул и уронил меч. Старик отпрянул так, словно в его руках оказалась ядовитая змея. Затем он снова поднял меч и внимательно вгляделся в кромку лезвия у его перекрестья. После, тут же перевел взгляд на навершие.

– Дугсак, – проговорил он и возвел округлившиеся глаза на людомара. Лицо старика стало мертвенно бледным.

Охотник внимательно посмотрел на него.

Старик с трудом справился с бушевавшими внутри эмоциями.

– Ты убил Дугсака? Ты убил Дугсака, – поправился он.

Сын Прыгуна и бровью не повел. Это имя ему ничего не говорило.

– Дугсак и Дагеен – хранители Боорбогских гор. Оридонцы. Несколько зим назад Дугсака умертвили на перевале Костей вместе с отрядом. В Синих Равнинах после того убили множество холкунов. Оридонцы свирепствовали бы еще, но неизвестно что или кто их остановил.

– Это его мечи?

– Да. Я здесь прочел. Вот посмотри, хотя людомары не могут читать и…

– Дугсак, – прочел людомар.

– Ты умеешь читать по-оридонски! – вскричал старик. Казалось, этот факт поразил его еще больше, чем то, что людомар якобы прибил какого-то оридонца.

Подобное же удивление одолело и самого охотника. Он никогда не умел читать. По крайней мере до того момента, когда прибыл в Боорбрезд. Сын Прыгуна подавил в себе волнение и ответил как можно спокойнее: «Да».

Некоторое время Тикки стоял недвижим, а потом вдруг опустился бессильно на поросший мхом корень свидиги и расплакался. Он плакал так, как умеют плакать только женщины: с силой, навзрыд, с полной отдачей эмоциям.

***

– Постой же! Постой, людомар!

– Я не пойду в… ларг как ты меня ни упрашивай. Я иду домой. Чернолесье – вот куда я иду!

– Куупларг. Но тебе нужно туда. Ты должен.

– Нет. Хватит на этом. Двадцать восемь зим я был должен. Теперь я буду жить как жил. Я покину проклятые равнины навсегда. Мне здесь не рады. Это не мое место. Каждому свое место должно быть. Мне – Чернолесье, тебе – что захочешь.

– Я пойду с тобой, куда ты укажешь, но идти надо первой в Куупларг. Там пробудем недолго. Там есть мой товарищ. Он нам поможет.

– В чем он сможет нам помочь? Людомару в Чернолесье холкун не помощник.

– Нет. Не зря твое появление. Я слышал, как говорили про рассвет. Но не знаю, как тебе его пересказать. Не сказатель я. Он может нам помочь. Ты – первый луч. После тебя взойдет солнце.

– Мы идем в Чернолесье.

– Мы идем в Чернолесье, – согласно кивал старик. Он запыхался. – Но пройдем через Куупларг. Мой товарищ…

Людомар резко остановился.

– Куда направил ты стервятников? Туда? Что там? Куупларг. Нет?

– Да, – согласился старик. Он задыхался. – Я не подумал… Но это не то… это можно придумать… Дай мне отдохнуть! – неожиданно взмолился он и тут же бухнулся на придорожную кочку. – Подумать надо… поразмышлять… – Тикки потер руками голову. – Ах, как сложно это все! Стар я уже. Не думается совсем. – Неожиданно он пожаловался: – Мысли подобны телегам без двух колес. Толкнешь их вперед, а они в сторону идут. Стар я! Стар!

Сын Прыгуна прошел еще несколько шагов и остановился. Первая злоба на то, что он должен еще дольше оставаться в этимх треклятых равнинах с их полупрозрачными перелесками и рощицами – мысль о такой жизни едва не разорвала его на части. Тем более, что до Чернолесья оставались считаные дни пути.

Он подошел и опустился рядом со стариком.

– Как же такое может быть?! – недоумевал тот. – Помню я сказание, но… не помню. Протух я изнутри. Усох. – Он обернулся к охотнику. – Я тебя заклинаю в Куупларг пройти. Заклинаю всеми богами, твоими и моими! Нет мочи уже… – Старик растерялся (видимо, потерял мысль). – Перемрем мы все, коли и дальше все будет также. Оридонцы уничтожат все и на равнинах и в Великолесье. Не думай, что останешься в стороне. Повсюду доберутся. – Старик всхлипнул. – Мочи нет так жить. Видеть, как все это происходит… У меня все сотоварищи перемерли, когда холкун еще в расцвете сил. Погубили их Приполье и смердящая болотная грязь. Раньше в наших городах старикам возможно было собраться, посидеть и вспомнить. Сейчас же нет стариков в городах наших. Не доживают холкуны до старости. А то, что поросль молодая от жизни такой пищит в великой радости, то они не знают другой. Для них дебы заменой всему стали. Когда столь долго проживешь, как я прожил, особенно такое видится.

Наступила длительная пауза.

– Почему Куупларг? – спросил людомар.

Старик замялся.

– Говори все, как и я тебе говорю, – приказал вдруг охотник. – Не то я встану, и ты останешься один.

– Там есть такие, кто не сложил оружье перед оридонцами. Два города таких – тот и еще один. Не знаю я его названья, но он очень далеко отсюда, на Холмогорье, что в стране реотвов.

Людомар впервые слышал про такой народ, но не удивился: и без этого названия он привык к тому, что названия и запахи растений и животных были ему ведомы лучше, чем народы вокруг Великого леса.

– Если меня гонят стервятники; если они будут в Куупларге, то не путь нам туда, – попробовал он отнекнуться в последний раз.

– К нашему приходу они уйдут оттуда. Да и я не пущу тебя в город. Слишком ты высок для холкуна. Сам пойду. Сам узнаю. Идем?

– Идем, – кивнул людомар. – Если не будет меня в ларге, а только ты, – согласен я.

***

Куупларг отстоял от Чернолесья в двух днях пешего пути. Людомар понял это, когда восточный ветер принес ему запах лесного перегноя. Он смешался с запахом полей, рек и тухлой воды (непонятно, откуда она могла взяться?) и нежно щекотал нос Сыну Прыгуна.

Городок был одним из тех немногих, которым оридонцы позволили сохраниться, какими они были. Но путники не смогли дойти до самого города, ибо на подходе к нему людомар почувствовал запах бивака довольно внушительного войска, лагерем стоявшего подле города.

Как и условились ранее, старик пошел по дороге один, а людомар, не теряя времени и без ведома старика, что было духу бросился бежать в сторону Черных лесов.

Где-то стоя, где-то пригнувшись, а где и лежа он продвигался к заветной цели, от которой был отделен последние три десятка лет. Он бежал и отгонял от себя настойчивую мысль о том, что и в Чернолесье должно было что-то измениться. Нет! Он не хотел об этом думать. Не сейчас! Пусть надежда и сладостное чувство исполнившейся мечты наполняют его душу. Недолго, но пусть это будет, иначе он не выдержит. Он остановится и дико закричит, потому что все, что произошло в последние дни – от этого нельзя не кричать. Охотник хотел вернуться домой, забиться в самую отдаленную глушь Чернолесья. Ему хотелось прижаться к людомаре, потрепать за ухом иисепа, подбросил в воздух тааколов, потрепать за шевелюру маленькую Лоову. Ему хотелось взобраться на вершину мека, сплести гамак и улечься в него. Ему хотелось лежать и смотреть прямо в небеса. В их синеву. В их бездонность.

Он мчался вперед без отдыха. Перекусывал на ходу. Пил откуда придется.

Ветер доносил ему запах леса. Людомар понял, что за небольшим склоном ложбины, по которой он мчался, начинается Редколесье. Вдруг лицо охотника словно бы впечаталось в запах древесной утробы. Терпкий аромат опилок и щепок, перемешанный с болью сотен деревьев, в который Сын Прыгуна во всего размаха влетел, едва не свалил его.

С остервенением людомар поднимался по склону, а когда поднялся, то от неожиданности растерялся, споткнулся, упал и кубарем покатился вперед.

На всем пространстве, на сколько хватало, глаз простиралось кладбище деревьев. Над их поверженными стволами копошились тысячи холкунов и пасмасов. Они усиленно работали топорами, очищая стволы от веток и листьев. На дальней дороге длинной вереницей тянулись телеги доверху набитые бревнами и поленьями.

Людомар потерял дар речи. Словно парализованный он лежал на траве, без сил, с ломящей от напряжения шеей и с не верящими в увиденное глазами.

Как они посмели сделать такое, стучало в его мозгу, как они посмели!!!

Придя в себя, он ловко проскользнул мимо холкунов и углубился в лесоповал.

Холкуны и пасмасы, которых он видел на своем пути, были сильно истощены. Они буквально валились с ног от усталости и апатично смотрели лишь на то место, куда должен был опуститься топор. Пройти мимо них не стало для него непреодолимой задачей.

Ближе к закату он достиг, наконец, первой лесополосы. К счастью, боги были благосклонны к нему и его никто не заметил.

Черный лес встретил его тревожной тишиной. Растения, ощутив рядом с собой людомара, едва уловимыми движениями тянулись к нему, прося защиты. А он шел, опьяненный исполнившейся мечтой, вдыхая изменившийся запах леса.

От радости и восторга он потерял бдительность и не ожидал, что лесополоса закончится. Сын Прыгуна оказался на открытой площадке под взорами сотен глаз.

– ОНИ! – раздался дикий визг, и десятки холкунских женщин бросились в рассыпную.

Людомар перепугался не меньше их. Быстро осмотревшись, он принюхался. Спереди него начинался настоящий сплошной лес.

– Фьють! – пропела рядом с ним стрела и с густым жужжанием впилась в ветвь свидиги.

Ноги сорвали охотника с места и быстро понесли прочь. Вслед ему свистели стрелы. Поднялся невообразимый треск и грохот. Краем глаза он заметил, как в его сторону через завалы бегут странные существа с четырьмя руками. Они неуклюже перебирали короткими массивными ногами, но бежали довольно быстро.

Охотнику не составило труда быстрейшим образом оказаться под сенью деревьев.

Лес встретил его тишиной. Но эта тишь была безмолвием для всех других, но не для него. Людомар чувствовал, как ликовал лес. Он встречал его как своего родного, как своего хозяина.

Необычайно сильное чувство охватило Сына Прыгуна, он остановился и повернулся лицом к погоне. Небольшое усилие и вот снова жажда крови – теперь оридонской крови – стала возрастать в нем с неимоверной силой.

На первого оридонца людомар напал сверху. Он свесился на ногах, мечи сверкнули в глубине леса, как молнии, и голова преследователя слетела с плеч. Тело сделало еще несколько шагов и со всего маха врезалось в ствол дерева.

Второй оридонец увидел его и бросился на него, пытаясь ударить щитом. Людомар взобрался на ветку и перемахнул на другое дерево. Он слышал, как за вторым набегало не менее десятка воинов. Сын Прыгуна и сам не знал, что он делает, но делал он все очень уверенно, словно совершал такое уже много раз.

Делая скачки в разные стороны, он запутал погоню. Оридонцы разделились на несколько группок, перед одной из которых людомар и спрыгнул. Его колющий удар был стремительным, но оридонец успел закрыться щитом. Тогда охотник присел и пронзил ему стопу. Этого было довольно.

Деревья мешали солдатам набрасываться на него всем сразу. Обходя деревья, они теряли его из виду. Людомар пользовался эти, убивая их по отдельности. В бессильной злобе оридонцы изрубали ближайшие ветви, корни и стволы деревьев, а людомар делал прыжок и довольно быстро уходил от них по нижней кроне.

Раздался протяжный вой трубы. Оридонцы, все как один, развернулись и просились вон из леса. На лице охотника растянулась улыбка. Он пробежал к кромке леса, взял приставленный к стволу лук старика, подхватил колчан и, стреляя в спины убегавшим, убил еще восьмерых солдат.

Его поразило, что все это время холкунки – такие же изможденные, как и мужчины – стояли, прижавшись друг другу на другой кромке просеки и со страхом смотрели… в его сторону. Оридонцев они встречали, как своих защитников и гневно потрясали кулаками, глядя как он разил своими стрелами солдат-надсмотрщиков.

Войдя в раж, людомар спустился с ветки, подхватил тяжелый щит одного из убитых и, выражая свое презрение, стал ходить и собираться стрелы в телах убитых. Дикий вой, и злобные крики раздались с противоположной стороны. В его сторону тут же полетели стрелы и проклятья.

Лес зашумел над головой Сына Прыгуна. Послышался птичий щебет. Людомар улыбался. Он улыбался так, словно собирал ягоды на самой тихой, самой глухой поляне Чернолесья.

***

– Привысокий, он здесь. Его видели сегодня вечером у Чернолесья. Он убил четырнадцать наших воинов.

– Скольких похитил?

– Ни одного.

– Предпочитает убивать? – Яабир посмотрел на Кина.

Кин перевел взгляд с воина на Яабира и неопределенно мотнул головой. Его большие зеленые глаза не выражали ничего, как и у всякого оридонца.

Несмотря на то, что Яабир был начальником Куупларгского воинства и дослужился до того, что ему было позволено командовать провинившимися оридонцами, когда сам он был пасмасом, в присутствии чистородного оридонца он всегда ощущал себя слугой.

Воин, который должен был обращаться к нему, стоял навытяжку в сторону Кина.

Кин поднялся на ноги и постучал щитом о пол. После этого молча вышел.

– Это все же он, – сказал он, подходя к своему кеорху.

Его ближайший друг, Эк, из расы брездов стоял, прислонившись к боку кеорха, и лениво жевал что-то съестное.

– Он быстро драпает от нас, – он сплюнул кости, перемолотые крепкими зубами, – но не боится биться с двумя дюжинами оридонцев, а?

– Он в своем проклятом леске, потому такой смелый.

– Мы должны выманить его?

– Да.

– Как?

– Не знаю. Я подумаю. Ты пригляди за Чостом. Он дремс. Между ними и людомарами была связь, я слышал. Не хочу потерять свою лучшую ищейку.

– Не беспокойся, Кин, присмотрю.

***

– А-а-а!

Громкий женский крик далеко разносился, ударяясь о кромку Чернолесья, как о великую стену. Стена деревьев глухо внимала ему, слегка шевеля ветвями, будто бы успокаивала потревоженный криком голос: «Тише! Тише!»

– А-а-а-а-а-а-а! – кричала девушка, бегавшая вдоль границы, где заканчивались владения Синих Равнин и начинался лес. Она задыхалась от бега, иногда падала, потому что ноги подкашивались от усталости. Она оглядывалась назад и смотрела на расстояние, которое пробежала.

Это была молодая холкунка, довольно милая на лицо, но несколько хрупковатая для жизни близ Черного леса. Ее изорванное платье сохранило на себе следы длительного бега. Оно было мокро в соответствующих местах, помято и грязно. В руках девушка сжимала какую-то тряпицу, которой размахивала у себя над головой.

День клонился к закату. Она пришла к Чернолесью рано утром, поэтому не было ничего удивительного, что к вечеру несчастная окончательно выбилась из сил. Ее «а» звучал все тише и тише. Становился прерывистее, а из груди вырывался хрип.

Птицы перелетали с ветки на ветку. Белки скакали по стволам и ветвям иной раз поворачивая к ней свои удивленные мордочки.

– А-а-а! – уже совсем тихо прокричала-просипела девушка, когда прямо перед ней в землю воткнулась стрела. Кровь гулко стучала в голове бегущей, потому она не слышала ни то, как стрела подлетела, ни, тем более, откуда она была выпущена.

Тихо вскрикнув, как будто ударившись о стену, девушка упала навзничь, но продолжала вытягивать к небесам руку с тряпицей. Она зажмурилась, и начала неистово молиться всем богам, пока ее шепот не был прерван вопросом:

– Кто ты?

Она открыла глаза и с ужасом увидела великана, который возвышался над ней, упираясь макушкой в сами небеса.

– Я… я… – Она задохнулась от страха.

Великан оглянулся по сторонам и опустился на землю рядом с ней.

Она разглядела его грубую зеленовато-синюю кожу, правильные овальные черты лица, маленькие ушки и довольно большие глаза. В нем не было ничего особо страшного, и все же она боялась. Ведь перед ней был живой людомар. Впервые в жизни она так близко подходила к смерти. Ей, всю жизнь прожившей в городке и выходивший за его пределы лишь дважды, да и то в толпе холкунов, ей бежать одной к Чернолесью было очень опасно. Но дядя настоял на своем. Он не попросил, но приказал ей. Он был ей вместо отца, и она даже помыслить не могла, чтобы его ослушаться.

И вот она здесь, а он возвышается над ней, подобно скалистому утесу, нависнув всей своей громадой над ее маленьким тельцем.

– Тикки, – выдавила она из себя.

Он кивнул ей.

– Я прождал его две луны. Он не пришел. Что с ним?

Но она больше не могла сдерживаться и залилась слезами.

Охотник взял ее за шиворот, поставил на ноги и слегка встряхнул.

– Ну же, говори!

Мир закружился перед глазами девушки, ноги ее подкосились и она повисла в его руке, а после неспешно осела на землю.

Сын Прыгуна еще раз ее встряхнул, но тело девушки безвольно колыхнулось. Она потеряла сознание. Охотник взвалил ее себе на плечо и неспешной походкой пошел к лесу.

Жил он достаточно далеко от границы с равнинами, но достаточно близко, чтобы вернувшись с донад расслышать странные крики. После он ощутил едва уловимый знакомый запах. Он быстро узнал его – это был запах Тикки.

Ту большую луну, которую Сын Прыгуна провел под сенью Чернолесья, он потратил не зря. Перво-наперво, он стал искать свой донад и нашел его в плачевном состоянии. Это обстоятельство сподвигло его уйти еще дальше вглубь леса и начать строительство донада.

Большой мек он нашел без труда, но без помощников-тааколов строительство продвигалось очень медленно. К моменту, когда он вернулся в холкункой через плечо, ему едва удалось устроить хорошую площадку, на которой можно будет поставить донад.

Однако людомар не унывал. Всякий раз, как на него находило отчаяние, он вспоминал, что и сколько ему пришлось вынести.

Потерю людомары, иисепа, тааколов и других своих всегдашних спутников людомар старался не обдумывать, иначе сошел бы с ума. Он с головой погрузился в привычные когда-то заботы.

Омкан-хууты очень сильно повлияли на фауну Чернолесья. В нем уже не было того многообразия, какое людомар помнил в прошлом. Но и он вернулся в Чернолесье не прежним. Его вооружение, его умения и приобретенный опыт вмиг обесценили все достижения омкан-хуутов. На вкус они оказались весьма сносные, и, так как их расплодилось очень много, то охотнику не составляло труда находить их и уничтожать.

Взобравшись в донад, он уложил девушку на кучу шкур омкан-хуутов и продолжил обустройство.

Она пришла в себя, когда уже стемнело.

– Боги… боги… – запищала девушка, когда поняла, что находится в Чернолесье.

– Откуда у тебя вещь Тикки? – спросили ее из темноты.

Ноздри девушки щекотали соблазняющие запахи жаркого. Недалеко что-то жарилось. Когда людомар приподнял небольшой железный щиток, лицо его осветилось фиолетовым свечением.

– Рочиропс! – выдохнула девушка, уставившись на кристалл.

– Да, это он. Что тебе нужно от меня? Отвечай.

– Мне… ты меня не убьешь? Нет? Меня прислал мой дядюшка. Они схватили Тикки и будут его казнить.

– За что? Кто, они?

– Я не знаю. Они так хотят.

– Когда?

– Сказано, что как довезут все полена.

– Когда?

– Послезавтра.

Людомар кивнул: – Есть хочешь?

***

Обустройство донада занимало много времени и отминало много сил, но людомар занимался этим делом с тем ощущением, которое появляется только, когда делаешь любимое дело. Предстояло сделать немало.

Память сохранила для него услышанное двадцать восемь лет назад так четко, словно бы слова Светлого прозвучали всего несколько дней назад.

Появление Иримы – холкунки, племянницы старинного друга Тикки, внесло в жизнь охотника серьезные коррективы. В Чернолесье он чувствовал себя очень уверенно. Лес благоволил ему. Между ними сложились дружеские отношения, и каждое дерево старалось обласкать его или укрыть своими ветвями.

Синие Равнины были ему чужды. Их пространства пугали его. Он понял это только, когда очутился под сводами свидигских крон. Небо нависало над равнинами так высоко, что вышина эта давила на Сына Прыгуна подобно тяжелому покрывалу. С крон древесных великанов небо виделось совсем другим. Оно было близким, родным и очень мягким.

Испуг девушки прошел с наступлением утра. Людомару пришлось вывести ее на вершину крон, и каким бы ни был ее ужас перед Чернолесьем, но женская душа не устояла перед удивительной красотой леса на рассвете. Она даже не заметила, как охотник покинул ее. Гамак, в котором она сидела, слегка покачивался, а она, широко раскрыв глаза и ротик, во все глаза смотрела на новый пейзаж.

Сын Прыгуна прилаживал очередную ветвь под основание донада, когда девушка шумно спустилась к нему.

– Так ты пойдешь со мной? – спросила она.

– Да, я уже собрался. Тебе понравилось?

– Мне понравилось.

– Ты больше не боишься?

– При свете Ока Владыки нет.

Людомар хмыкнул.

– Ты понесешь вот это. – Он указал на связку копий, стоявших в углу. – Нет. Мы не сейчас выйдем. Ты слишком шумела. Пойдем ночью. Я ухожу на охоту. Вернусь к ночи. Ничего не бойся. Ааги защитят тебя.

– Кто это? – Девушка боязливо оглянулась.

Людомар указал на кусты с длинными прямыми ветвями, коими был усеян ствол мека, его ветви сверху и снизу. Оборона донада была круговой.

– Ты не должна никуда выходить. Не должна их трогать. Они не знают тебя. Они убьют тебя.

– Яд? – выдохнула холкунка.

Охотник кивнул, поднялся и ушел.

Вернулся он к вечеру, неся на себе большого омкан-хуута. Он был частью разделан. Страшные иглы его были собраны в пучок, который болтался на поясе людомара.

Девушка с ужасом попятилась, увидев добычу охотника.

– Его мясо не лучшее, но больше в Чернолесье ничего не осталось.

Сын Прыгуна быстро разделал омкан-хуута, часть взял с собой, другую часть преподнес ближайшему муравейнику. Только после этого они двинулись в путь.

Куупларга они достигли в конце следующей ночи. Ирима прошла в город поутру и вернулась оттуда с телегой.

– Жди меня. Я заберу поленья и вернусь.

Возвратилась она глубокой ночью в рядах вереницы таких же телег и бричек, бесконечным потоком потянувшихся в город.

– Лезь сюда. – Ирима отодрала две нижние доски с бока телеги. Людомар пролез в проем. Она положила туда же оружие и с силой приторочила доски на место.

– Что, сломалась, красавица? – неожиданно проговорили совсем близко.

– Немножко было. Стара тележка. То одно отвалится, то другое.

– Вы только жалиться горазды. Вечно вам все не так. – Голос погрубел, стал недовольным.

– Не жалуюсь я. Ты спросил, я ответила.

– Ты не заметила, кто я?

– Привысокий, как не заметить.

– А почему ты разговариваешь со мной, как с холкуном?

– Прости, – после недолгого раздумья проговорила девушка. Людомар подметил, что она была не очень умна, но сообразительна. – Прости, привысокий, – поправилась она.

– Пойдем со мной, – приказали из темноты.

Девушка молча ушла в темноту, откуда стали доноситься хрипы и грубые стоны. Через некоторое время она вернулась, слегка прихрамывая, молча уселась на телегу и, понукая лошадь, направила ее в город.

Ворота они проехали без каких-либо сложностей. Лишь раз до слуха охотника донесся звук шуршания над головой. Видимо, воин-стражник проверял поленья, но делал это привычно и нехотя.

– Двигай, – приказал он девушке.

По тому, как телегу нещадно затрясло, Сын Прыгуна понял, что они уже движутся по городским улицам. Шум даже в ночном городе стоял необычайный. Жизнь, по всей видимости, не замирала здесь ни днем, ни ночью. Они проезжали мимо шумных кабаков, мимо домов терпимости, мимо выгребных ям, в которых копошились старики-холкуны и калеки, коим уже не было место в работах на оридонцев.

Нестерпимая вонь заставила людомара вспомнить минувшее и обернуть лицо в пахучую подушку-повязку.

Наконец телега остановилась. Раздался скрип досок и людомар, скрепя зубами от боли в отлежанных членах, вывалился из нее. Он тут же поднялся, разминаясь.

– Огромен, – проговорил старческий голос, недалеко от него. – Брезду подобен. Помню я их.

Охотник обернулся и увидел иссохшего согнутого болезнями старика. Он стоял, опираясь на кривой посох и казался больше кочкой, чем живым существом.

– Привезла я…

– Молчи! Иди в дом! С тебя довольно отныне.

Старик поманил Сына Прыгуна к себе, развернулся и уполз в какую-то нору под зданием. Во мраке этой норы старик уселся на ворох тряпья, служивший ему кроватью, и вытянул шею, прислушиваясь к движениям людомара.

– Тихо, – прошептал он и улыбнулся. – Люба мне тишь. И ты мне люб поэтому.

– Я пришел, как ты и просил.

– Ась. Не слышу я. – Старик потянулся вперед, и охотнику пришлось говорить ему прямо в ухо:

– Что делать мне? Зачем призвал меня?

– Я? Ничего мне не надо. Но Тикки просил – я не слишком громко говорю-то? Тикки просил тебя отыскать. Порубят его завтра.

– Где?

– На Головной площади.

***

– Эк, гляди в оба. Он должен быть здесь. Я не мог ошибиться, этот старикашка и людомар как-то связанны между собой.

– Я буду здесь. За глаза мои не волнуйся. Они все так же хороши.

Кин стоял у оконного проема одного из зданий, выходящих на Головную площадь. Как и всегда бывало в дни Отлучки, утром жителей развлекали наказаниями преступников. Среди десятков провинившихся мало кто поймет, отчего зарубят дряхлого старика. Десятки, если не сотни таких же копошатся и дохнут повсеместно в городке и никому нет до этого дела.

Оридонец ухмыльнулся. Те, кто выдумал такое обращение с холкунами и пасмасами заслуживают уважение. За двадцать лет их превратили из свободолюбивых олюдей в пресмыкающийся скот. Убивать пришлось не многих. Основных перебили в двух битвах. А остальные… Интересно, а среди оридонцев все так же или нет? Навряд ли. Так с оридонцами нельзя поступить.

Его глаза заметили ватагу детей, ворвавшихся на площадь и кинувшихся занимать самые лучшие места на подоконниках, выступах и любых других возвышениях.

Даже в этом городке много беспризорников. Кин слышал, что они промышляют воровством, соглядатайством и даже убийствами. Да и места они занимают для холкунов побогаче, потому как те им за это что-то платят.

Кин загляделся на детей. Что-то екнуло в его груди. Система, частью которой он был, была жестока, и он ее большей частью оправдывал. Но когда видел детей – эти милые чумазые рожицы – что-то в нем щемило. У него у самого было трое таких же бесят. Когда он приплывал домой, то не мог нарадоваться на них. Никто не знал среди его подчиненных, что он был нежным мужем и заботливым отцом.

Видимо лицо его в этот момент подобрело, потому что Эк несколько странно на него посмотрел. Кин краем глаза заметил этот нюанс и тут же посуровел.

– Не своди глаз с площади, – приказал он.

Солнце показалось из-за крепостной стены. Оно тускнело в дымке, которая поднималась над грязевыми полями. Площадь постепенно заполнялась горожанами.

Вскоре на нее начали выводить преступников. Им отрубали головы. Обвинения, которые оглашались во всеуслышание, были, когда справедливыми: убил, украл, отравил, а когда и надуманными.

– Чост, ты чуешь его? – Кин подошел к дремсу, туповатому детине, вальяжно развалившемуся на ступенях с третьего на второй этаж.

– Нет. Им не пахнет, – сказал тот, с трудом собравшись при виде начальства.

– Тогда высунись в окно и принюхайся! – заорал на него оридонец и, что было сил, пнул по спине.

Дремс «ойкнул», тут же вскочил и бросился к окну. Его спина получила еще пару ударов палкой за нерадение.

Трупы скатывались по желобу к ногам холкунских воинов, которые поднимали обезглавленные тела и складировали их на бричку. Красная повозка – так называли ее во всех городах.

Неожиданно, произошла заминка. Кин не увидел это – он стоял далеко от окна – но почувствовал. Народный гомон несколько ослаб, и долгое время висела скучная тишина. Затем послышался голос глашатая, вычитывающий приговор.

– Где он? – закричали из толпы.

– Кого рубить будете?

– Пусть пень и рубят.

– Ха-ха! Судят пень. Давно пора! Многих невинных на нем порубили. Ха-ха!

Кин бросился к окну и увидел помост совершенно пустым. На нем безучастно топтался один лишь палач, не понимая, кому отрубать голову.

Вместе с пониманием странности происходящего до слуха Кина донеслись торопливые шаги.

– Где привысокий Кин? – спросили на втором этаже.

– Там.

Шаги стали подниматься по лестнице. Вскоре перед ним оказался холкунский воин.

– Привысокий, холларг зовет тебя.

Кин сжал губы.

– Где старик?

– Холларг зовет тебя, – повторил воин.

– Я это уже слышал! Где старик? Где он? Холларг зовет?! Он не может! Не имеет права! Я оридонец… ты… так ты смеешь обращаться ко мне, как к равному себе?! – Воин побледнел и в следующую минуту кубарем полетел вниз по лестнице.

Кин сбежал за ним. Он все понял. Свою злобу он отыграл на несчастном юноше, едва не забив его до смерти.

Оридонец пошел к холларгу, но уже знал, что ему предстоит продолжить свою погоню за тенью. Он вдруг совершенно отчетливо осознал, что, упустив тонкую нить связи с людомаром, вынужден будет гоняться за ним долгие годы.

***

Тикки умирал. Его бледное лицо было обращено к солнцу. Он смотрел на светило с детским восторгом.

Людомар сидел рядом. Он был без сил. В эту ночь пришлось изрядно потрудиться. Хитрый себялюбивый старик – дядька Иримы – едва не лишился чувств, когда людомар принес к нему Тикки.

– Нет… Нет!.. – Замотал он головой и руками. – Прочь… прочь… я сделал, что он просил… последнее сделал, как он просил… прочь… прочь…

Старик не видел в темноте, как по щекам Тикки потекли слезы.

– Унеси… в равнины, – неслышно для холкунского уха попросил он.

Людомар развернулся и ушел.

Он не слышал, как на ступени лестницы дома выбежала Ирима и бросилась за ним вслед, но охотник двигался неслышно даже с ношей и быстро скрылся в темноте. Кричать она не решилась. Ее возвращение в дом было подобно вихрю.

– Ирима! Ирима, стой! – хрипел дядька. – Пусть уходят. Это лес, Ирима! Что ты делаешь?

Но девушка не слушала его. Она быстро собралась, оттолкнула старика с неожиданной для него ненавистью и выбежала прочь, в ночную мглу.

Старик схватился за сердце и быстрыми мелкими шажочками засеменил к себе в нору.

Жажда крови тогда еще не утихла в груди людомара. Она не была утолена. Его недруги, видимо, не все знали про людомаров. Они не знали, насколько тонким нюхом обладают эти дети лесов. Ему не составило труда, лавируя по городу, найти то место, где явственнее всего слышался запах Тикки.

То было приземистое здание каземата, расположенное во внутреннем дворе казарм городской стражи. Проникнуть внутрь не представляло для лесного охотника никакого труда, тем более, что это были казармы холкунской стражи, которые не особо тщательно охранялись – все же холкуны еще доверяют друг другу (хотя бы это не удалось изменить завоевателям). Каземат охраняло два воина, один из которых сладко спал, а другой кивал носом себе на грудь.

Оба получили тяжелые удары по головам и лишь слегка изменили позы, сделав их более раскрепощенными.

Ключами людомар умел пользоваться из неизвестной прошлой жизни. Это было очередным для него открытием. Когда он вошел в каземат, то на него мало кто обратил внимание: холкуны спали, а те, кто не спал, сидели, апатично уставившись себе под ноги.

Тикки лежал в дальнем углу и оказался по весу легче прежнего.

Даже в темноте людомар разглядел следы многочисленных побоев, покрывавшие тело старика.

– Я ни… чего не… ска… зал, – прошептал ему Тикки гордо. Он попытался сжать кулак, и это последнее усилие окончательно лишило его чувств.

Солнце вставало над равнинами, но Сын Прыгуна знал, что первые лучи осветили Чернолесье. Ему вдруг вспомнились слова старика: «Заря пришла с тобой!» И верно, для него эта заря пришла от людомара. Это его личный подарок Тикки.

Тикки открыл глаза и осмысленно осмотрелся. Губы его растянулись в улыбке. Ветер играл седыми власами старика и ласкал его своими теплыми струями. Людомар держал старика на руках, стоя на краю громадной ветки свидиги, распростершейся над равнинами на высоте в сотню локтей.

Солнце осветило старика и охотника тогда же, когда позолотило вершины лесных великанов. Старик смотрел на розовевший небосклон и улыбался.

– Буду… там, – прохрипел он. – Буду знать… теперь ближе я… ближе… – И он снова улыбнулся.

Внезапно силы нахлынули на него во второй раз. Он быстро заморгал, огляделся и сфокусировал свой взгляд на Сыне Прыгуна.

– Эсдоларг, – проговорил он с усилием, – Эсдоларг. – Его глаза смотрели в немом вопросе в лицо охотника. – Эсдоларг! – Старик ближе придвинулся к людомару.

Охотник усиленно думал. Нет, это название ему ничего не сказало.

– Эсдоларг! – почти вскричал Тикки, беря лицо Сына Прыгуна в свои исхудалые ладони. – Эсдоларг.

– Эсдоларг, – повторил тот.

Старик замер, переводя взгляд с одного глаза охотника на другой.

– Эсдоларг, – засипел он.

– Эсдоларг, – сказал людомар.

Тикки улыбнулся, отпрянул, закатил глаза, дернулся несколько раз и с выходом «эсдоларг», безвольно повис на руках охотника.

– Уйди. Не тронь! – Ирима отбивается от двух холкунов в воинских доспехах. Они хохотали. Девушка плакала. Несмотря на то, что ее тянули назад и к земле, Ирима даже не смотрела на своих обидчиков. Ее глаза блуждали по пустынным равнинам. Она плакала навзрыд.

– Он ушел, – шептала она, – ушел! Пустите, – просила она. Каким-то образом ей удалось вырваться и побежать, но воины настигли ее уже через некоторое время. Они повалили ее.

– Мой черед, – прохрипел, задыхаясь, один из них.

– Справедливо, – кивнул второй, сняв шлем и отирая пот. – Быстронога… – Он никак не мог отдышаться.

Ирима закрыла лицо руками и залилась слезами.

– Нетронутая, что ли? – дыша на нее перегаром, спросил, походя, воин. Она не ответила. – Нетронутая вроде. – Он победно обернулся на своего напарника. Тот многозначительно кивнул и шлепнул девушку по оголенной ноге.

Ирима открыла лицо и сказала сквозь слезы: – Быстрее только! Я спешу…

Холкун ухмыльнулся: – Не задержим.

Он вошел в нее и удивился, как резко она изменилась в лице. Сколько тепла, сколько радости вдруг стало в ее глазах. Она улыбнулась и с жаром прижалась к нему.

Оридонский клинок насквозь пронзил холкуна, не дал ему подняться, и завалил на бок. Нечто огромное нависло над ним. Удар и солдат провалился в вечную тьму.

Людомар отер меч о пучок стеблей. Он отвернулся, дав Ириме привести себя в порядок. После они некоторое время сидели молча среди двух трупов и не смотрели друг на друга.

– Я хочу с тобой, – сказала она, наконец. – Там… я поняла, что хочу быть с тобой.

– Где Эсдоларг? – вместо ответа спросил он.

Она удивленно на него посмотрела.

– Он очень далеко. Я не знаю точно, но тех воинов, которые провинятся, ссылают в Эсдоларг.

– Где он? Можешь ли узнать?

– Надо сходить к Тонилу Землемеру, но… дядя откажется… он не хочет, чтобы на него чего подумали… – Она замолчала.

– Сходи сама.

– Нет. Женщинам к нему нельзя.

– Что нам нужно от него?

– У него есть карты наших земель. Он служит холларгу и привысоким. Боги поведали ему великие тайны земли. Он маг.

Людомар задумался. Потом встал, порылся в одежде трупов и вытащил несколько дебов.

– Хватит этого?

– Он маг, – повторила девушка и отрицательно покачала головой.

– Надо ждать ночи.

– Не думай об этом, людомар. Его дворец околдован. Ты не проникнешь в него. Или он узнает, что ты проник.

– Где Эсдоларг?

Девушка нахмурила бровки и стала усиленно думать. Ее ножки в грязных разорванных сапожка двигались так, словно бы она семенила по воздуху. Внезапно она подпрыгнула и оборотила на него свое довольное личико.

– Знаю! – сказала она и улыбнулась. – Нам надо только подождать.

– Чего?

– Ну как же, когда туда отправят провинившихся холкунов. Или когда через наш ларг будут идти провинившиеся из других ларгов.

– Ты узнаешь, что они идут туда?

– Весь ларг будет знать. Туда отправляют на погибель.

Эсдоларг Прибрежный

Угрюмые утесы бесконечной чередой тянулись вдоль скалистого берега. В иных местах их остроугольные пики отходили немного назад, уступая место абсолютно ровным покатым каменным глыбам, свалившимся на побережье неизвестно откуда. Ветер завывал в ушах, дополняя серость. Он пронизывал холодом и навевал грустные думы.

Где-то вдалеке, казалось, что у самого горизонта кружились над поверхностью Великих вод белокрылые чайки. Они беспокойно парили между небом и землей, не обращая внимания на свою свободу, но лишь на рыбу, передвигавшуюся под водной гладью.

Мысли о свободе в последнее время все больше доставали Дигальта. В самом начале пути он легко отбивался от них потому, что вся его жизнь прошла под чужой волей. Воином он стал, когда ему не исполнилось и двенадцати лет. Брезды быстро взрастают и даже в этом возрасте способны тягаться силами с быком.

Едва на него надели доспехи, как началась бесконечная гонка в разные стороны. Они шли на юг, потом шли на восток, потом снова на юг, затем на восток; немного к северу, слега на запад и опять на юг. Его память сохранила отпечатки всех без исключения дорог Великолесья и Синих Равнин.

Когда талые воды тридцать шестой раз омыли скалистую почву Боорбогских гор (или Брездских гор, как их называли простые жители Владии), и в высокогорье в тридцать шестой раз рассыпалось по полям ароматное разноцветье, он дослужился до звания начальника отряда – пориана. Даже сейчас Дигальт не мог припомнить, отчего ему в голову стали проникать мысли, которых ранее в ней никогда не водилось.

Если бы он был обучен грамоте и знаком с каким-нибудь искусством, то без труда бы определил, что желание, пробудившееся в нем, всегда носило шипящее название тщеславие.

Проснувшись однажды поутру в казарме, Дигальт вдруг осознал, что пориан уже не его звание; что оно уже его не устраивает и ему хочется стать энторианом. Дигальт до сумасшествия возжелал иметь свой дом, чтобы привести в него женщину, завести детей, какую-нибудь скотину и жить, как… как жил Сиине – энториан их отрядов в высокогорье Боорбогских гор.

Дигальт мучился осознанием того, что навряд ли когда достигнет желаемого и до конца жизни обречен делить казарму с доброй сотней таких же как он брездов. За какие-нибудь две луны чувство, взращённое в нем неведомой до того силой, так сильно истрепало нутро воина, что он стал вспыльчив, не воздержан в питье и расхлябан сверх меры.

Брезд даже и не помнил, что произошло. Ему говорили, что он едва не убил оридонца, который привычно насмехался над брездами и вызывал одного из них на бой. Все сотоварищи Дигальта предупредительно отворачивали лица, когда наглый оридонец подходил к ним. Он трепал их за волосы, дергал за уши, и очень удивился, когда отлетал в другую часть комнаты, сраженные горизонтальным ударом наотмашь.

Говорят, Дигальт даже не поднялся со скамьи, однако его силы оказалось достаточно, чтобы зашвырнуть оридонского ублюдка куда подальше.

И вот… угрюмые утесы Эсдоларга Прибрежного показались прямо перед небольшим отрядом, вереницей вихляющего по узкой скалистой тропинке, выдавленной в скалах под многовековым напором ступней.

Солнце стояло в зените, но проку от этого не было никакого. Отряд провинившихся под охраной нескольких дремсов только что вышел из-под сени леса. Темная полумгла сменилась серой полумглой: над Эсдоларгом всегда нависали тяжелые тучи.

Вдалеке доносился шуршащий грохот – это тяжелые волны Великих вод набегали на скалистую стену глубоко внизу и разбивались о нее в бессильной злобе.

– Оне, Вип, – поднял оружие воин в серых одеяниях, появившийся словно бы из-под земли (вернее сказать, из скалы).

– Оне, Балав, – приветствовал его один из конвоиров.

– Что-то зачастил ты сюда. Неспокойно у вас? – спросил Балав.

– Обычно, – пожал плечами дремс. – Их больше стало, не знаю, почему. Пьют больше, хе! – Он обернулся к отряду. – Забирай их с глаз долой. Надоело до тошноты. Пусть узнают, как хорошо в Равнинах.

– Уже скоро узнают, – улыбнулся Балав. Он кивнул своим людям. Обогнув отряд, они заняли места дремсов. – Прибрежье и Холмогорье их многому научат и быстро собьют спесь.

– Поскорее бы боги снизошли до этого.

– За богами дело не постоит. – Балав протянул Випу мешок с провизией на обратный путь и откланялся: – Оне!

Значит, дремсы больше не будут сопровождать их, пришло на ум Дигальту. А кто это такие? Серые фигуры почему-то не предвещали ничего хорошего.

Едва он успел подумать об этом, как над отрядом взвился кнут и опустился на левые плечи сразу нескольких преступников.

– Пшли, презренные черви.

Да, он знал это. Он чувствовал. Дремсы много добродушнее, чем эти.

Отряд ускорил шаг.

***

Ирима сдерживала рвотные позывы. Вязкие, склизкие, вонючие безмерно внутренности скользили по ее телу. Ее лицо выражало такие муки, что людомар не выдержал и рассмеялся.

– Ну что смеешься?! – насупилась она, тут же позабыв про отвращение.

Охотник ничего не ответил, продолжая отирать ее внутренностями освежеванной лювы.

– Тебе нравилось в Чернолесье до этого момента, – проговорил он неопределенно.

– Я не думала, что меня будут купать в этом.

– Ты не должна пахнуть холкуном. Мы сменим тебе одежду.

Девушка поморщилась.

Вот уже много дней они идут вслед за отрядом преступников, направленных в Эсдоларг. Их путь пролегал вдоль Чернолесья, затем вдоль Желтой реки. После этого они пересекли небольшую равнину, перебрались через низкогорье, углубились в лес, которого людомар никогда не знал, и остановились у кромки прибрежных скал.

Отряд, за которым они шли, уже скрылся из глаз, но Сын Прыгуна особо не торопился. Запах преступников скалы сохранят еще несколько дней, и он без труда отыщет их, да и внутреннее чувство подсказывало ему, что Эсдоларг уже близко.

Продолжая натирать кожу Иримы, людомар продолжал внимательно принюхиваться. Ему слышались запахи, которых он никогда не знал: холодный немного горьковатый с примесью соли запах моря, аромат низкорослой прибрежной растительности. Обоняние охотника улавливало пребывание и живых существ, среди которых были и такие, кого он не смог распознать.

– Хватит. Больше не могу! – Девушка резко встала и отошла от него.

Людомар взвалил себе на плечи внушительных размеров нагромождение из чего-то бесформенного и, кивнув ей, вышел на скалистый берег.

Эсдоларга они достигли ближе к вечеру. Им оказался не город, но замок весьма специфической формы и способа строительства. По сути Эсдоларгом была коронообразная скалистая гряда обнесенная массивной, на вид очень старой, каменной стеной. Неизвестно из чего были сделаны богами горы, но их пористость весьма удачно подходила для устройства жилища.

Сын Прыгуна тут же окрестил Эсдоларг просто муравейником. Его острый взгляд заметил крошечные фигурки, которые двигались к одним из ворот. Это были приговоренные преступники.

Охотник огляделся по сторонам. Высокие стройные густые леса на треть покрывали склоны близлежащих скал. Повсюду струились небольшие ручьи, легко переходя от речушек к заводям либо весело спрыгивая с одного склона на другой в виде водопадов. Его нос донес ему присутствие разнообразной дичи. А это значило только одно: жить здесь можно. Поняв это, Сын Прыгуна мгновенно успокоился. Его уши медленно втянулись обратно, и он повернулся к девушке.

– Мы будем там, – он указал в сторону одного из ручьев.

Лес милостиво принял их под свой покров и внимательно приглядывался к вновь прибывшим. Еще не наступила ночь, когда людомар почуял запах хищника этих мест. Он еще не видел его, но знал, что это хищник. Вместе с терпкой вонью до нюха охотника долетал смрад от разлагающейся полупереваренной пищи, костей и внутренностей.

Ночь путники переночевали на дереве, где бесформенный заплечный багаж людомара преобразился в искусственную подстилку для девушки, состоявшую из переплетенных между собой копий.

Ранним утром, дабы не разбудить ее, людомар не слышно спустился вниз и стал искать хищника. Он нашел его довольно быстро. Запах выходил прямо из скалы. Острый взгляд людомара определил, что под густой растительностью склона сокрыта ниша или углубление, или раскол в скале.

Подняться к сокрытому логову не составило труда. За время жизни в лесу людомар похудел, поэтому явился перед пещерой в своей прежней форме.

Расщелина в скале была внушительной, но вьюн, спускавшийся сверху совместно с травой и мхом, надежно сокрыл это прибежище от посторонних глаз.

Людомар осторожно просунул в щель древко копья. Оно ни на что не наткнулось. После этого он просунул туда голову.

Расщелина внутри была достаточно большой для того, чтобы в нее прошел взрослый людомар. Часть ее была открыта небу, но в глубине расщелины охотник разглядел более черное пятно. Там была пещера или глубокая ниша. Оттуда и разило хищником.

Отставив копье, и обернувшись за спину убедиться, что никого за ним нет, людомар снял со спины разряженный лук, оставшийся от Тикки, натянул на него тетиву, наложил стрелу и запустил ей прямо в черноту в дальнем конце расщелины.

Оттуда послышалось недовольное ворчание. Вторая стрела вызвала взрывной рев, заставивший скалы содрогнуться. Людомар встал в проходе и смачно плюнул вперед себя, так, чтобы запах дошел до сокрытого тьмой чудища.

Из тьмы на него зажглись сразу восемь глаз. По их разбросу Сын Прыгуна понял, что нужно срочно менять планы.

Словно черные молнии, подобно стрелам некто выбрался из темноты и метнулся в сторону охотника. Тот быстро подскочил и в мгновение ока забрался на вершину расщелины. Подобно пушечному ядру из жерла он вылетел из расщелины, подпрыгнув на десять локтей, и бросился прочь от нее.

Вслед за ним расщелина явила лику богов тварей, которых навряд ли увидишь где-нибудь еще. Это были крупные, размером с двух пасмасов олюдеподобные существа. Их передние лапы с тремя пальцами, средний из которых был толщиной с руку пасмаса, были настолько длинны, что существо могло бы почесать себе низ спины через плечо. Густая лоснящаяся короткая черно-бурая шерсть не могла сокрыть развитую мускулатуру. Но самым страшным в них были их головы. Голова твари состояла будто бы из трех наростов. Боковые из них выдавались несколько вперед и служили местом для посадки двух вертикально расположенных круглых глаз, а средний нарост выполнял роль верхней челюсти. При этом нижняя челюсть располагалась на середине груди, поэтому раскрытая пасть чудовища раскрывала миру всю гортань животного вплоть до внутренностей. Ноги чудовищ были вполовину короче рук.

Троица, возглавляемая людомаром, помчалась по скалам, не уступая ловкостью друг другу. Пространство мелькало мимо них с умопомрачительной скоростью, а деревья леса слились в одну сплошную размытую черно-зеленую стену.

Охотник сделал большой прыжок и оказался на дереве. Падение задержало его, но он не терял времени даром. Одна из тварей, бросившихся к нему со скалы, взвизгнула, получив метательный нож в одну из ног. Запрыгнув на ветку, где за миг до этого сидел людомар, оно соскользнуло вниз и повисло на лапах.

Вторая тварь продолжала погоню.

Сын Прыгуна быстро взобрался на верхние кроны. Это хоть и замедлило его бег, но он получил неоспоримое преимущество по весу. Но хищник, следующий за ним, оказался не глупее и не стал взбираться вверх. Он шел низом и при помощи своих длинных лам ломал ветки, стараясь сбить с них людомара. Тогда охотник заприметил для себя упругую ветку, ускорил бег, обогнав монстра, запрыгнул на ветку и, оттолкнувшись от нее, прыгнул в противоположную сторону.

Резкая смена направления дезориентировала животное и оно резко остановило бег, проехало по инерции несколько веток, сбилось с темпа и тоже едва не сорвалось вниз.

Людомар помчался к раненному зверю. Тот следовал за ними, тяжело припадая на раненную ногу, и завидев охотника, взревел и замахал лапами, инстинктивно прижимаясь к стволу дерева. Его угрозы не смогли остановить второй метательный нож, вонзившийся в низ живота.

Охотник продолжил бег, соскользнул с кроны на звериную тропу, шедшую вдоль скальной стены, и опрометью побежал обратно к расщелине. Там он подобрал лук, две стрелы (больше он не носил на охоту) и копье.

Чудовище, следовавшее по его запаху, взревело, когда ему в холку вонзилось копье, а две стрелы проткнули плечи. Оно попыталось взобраться на стену, но порванные мышцы не дали этого сделать. Оно сползло вниз, тяжело дыша и жалобно рыча.

Невдалеке послышался шум переламываемых ветвей. Кусты расступились в стороны, и на тропу медленно вышла вторая тварь. Она медленно ковыляла, держась за рану в животе. Кровь обильным потоком просачивалась сквозь пальцы и орошала тропу. Животное подошло к своему собрату и легло рядом с ним.

Людомар стоял над ними, но впервые в жизни не ощущал чувства победы.

***

– Зачем ты напал на них тогда? Всегда хочу тебя спросить, но забываю.

Ирима старательно вычищала наносы из грязи, навоза и груды костей, которые оставила после себя хищная пара.

Людомар сидел у входа в их новое жилище и внимательно оглядывал окрестности. Свою часть работы он только что завершил. Трупы чудищ были разделаны и разбросаны по лесу, а их кровь старательно выкорчевана с тропы вместе с землей.

Он промолчал на ее вопрос.

– Ответь мне. – Она перестала работать и отерла пот.

– Я не понимаю, что ты спросила.

– Когда я поехала к Черному лесу, а на обратном пути спрятала тебя в телеге.

– Я не нападал.

– Холкуны говорили. – Охотник нахмурился, припоминая и повторил, что ни на кого не нападал. – Ты убил пять холкунов. Зачем?

Сын Прыгуна усиленно вспоминал.

– Нет. Не я убил.

– Сказали, что ты.

– Я убил раньше, но их было больше, и это были не холкуны. Это были четырехрукие.

– Ты убил оридонцев?

Повисла многозначительная пауза.

Ирима стояла, застыв, потом улыбнулась, глядя ему в спину и продолжила шебаршить.

– В тот день, когда ты ждал меня у врат ларга, я поехала в заготовильню и пока ждала очереди, услышала, как холкуны говорили, что на них нападают людомары. Они убивают холкунов. Забирают их тела в Черный лес и поедают.

– Людомары не едят холкунов, – поднял верхнюю губу Сын Прыгуна.

– Ты не ешь, но другие…

– Людомары не едят холкунов. Ни я, ни другие. Продолжай.

– Это не первое нападение. Я много раз слышала про такое. Потому мне было удивительно, когда он так посмотрел на тебя тогда… Помоги мне сдвинуть… В последние луны такие нападения не редкость.

– Нападают не людомары.

– Кто же?

– Я не знаю. Не людомары.

– Почем ты знаешь?

– Я не слышал их запах в Чернолесье. Их там нет уже много снегов.

– Холкунов убивают из Черного леса.

– Это могут быть омкан-хууты, огнезмеи могут быть. Не людомары.

На этом их разговор был прерван движением охотника, призывавшего к тишине. На тропу вышло довольно упитанное животное, похожее на свинью с головой гуся. Через некоторое время его туша лежала перед холкункой.

– Не сливай кровь. Оставь для ааги.

Даже Ирима не знала, что людомар принес с собой целый природный арсенал, состоявший из растений убийц, муравьев скоросшивателей плоти, гигантских москитов, прекрасно обезболивающих раны, и других средств.

– Корми его. Он будет знать тебя и не убьет.

– А ты?

– Ааги знают нас издревле. Мы им как братья. – Он поднялся. – Я пойду к Эсдоларгу.

***

– Паршивые псы. – В лицо ближайшего к Дигальту соседа вонзилась струя слюны, выпущенная существом неизвестной брезду расы, стоявшим перед ними. – Кого мне шлют?! Этими даже тропы не охранишь у замка…

Тот, кто стоял перед ними, походил на олюдя, но черты его лица были тоньше, чем у дремсов, а кожа какого-то странного желто-коричневого цвета. Нос ругавшегося был крючковатый, но не худой, а потому не походил на клюв; глаза слегка навыкате, черные как смоль; большие уши трясли мочками при каждом крике.

– Как тебя зовут? – Большеухий неожиданно предстал перед брездом. – Ты не они? Почему ты здесь?

– Я ударил привысокого.

– И все? За это теперь ссылают сюда? У них там, что, много воинов развелось. Был ли ты предан?

– Да.

– Почему ударил?

– Он дразнил нас… и бил.

– Поэтому только?! Дур-рак! – И обернувшись к еще одному такому же на рожу воину большеухий приказал: – Выпускай его в холодную сторону. – Он снова повернулся к Дигальту: – Ты был в Холведе?

– Нет.

– Я беру тебя к себе. По тебе вижу, что воин старый. Мне такие нужны. Меня зовут Перош. – Неожиданно он небольно ударил брезда по скуле. – И не перепутай. – Остальных в колодцы. Там нынче много передохло, а мы хотим пить. – А ты куда? Я же сказал, что ты со мной теперь. Тупой ты?.. хотя, это хорошо… хорошо… очень хорошо. – Перош осклабился, явив взору Дигальта два ряда крупных кривых зубов.

– Иди за мной, – обратился к нему один из стоявших однорожих воинов Пероша.

Они прошли в сырую комнату, оказавшуюся арсеналом, подобрали ему ржавую кольчугу, старинный тяжелый щит, обоюдоострый топор, чрезмерно длинный кинжал.

– Вот еще возьми. – Воин протянул ему большой облезлый шлем. – Не смотри, что он большой. В Прибрежье их носят не на голове, а на шапке, иначе застудишься до коликов между ушами.

Неужели потому уши такие большие становятся здесь, почему-то ужаснулся про себя Дигальт.

– Вон ту стену видишь? С нее видна переломанная пополам сосна. Иди под нее. Скажешь, что от Пероша. Там тебе укажут дальнейшее.

От чего бежал? К тому, чтобы какой-то неведомый кто указывал ему, куда идти и что делать? Чтобы смотрели как на собаку и даже еще презрительнее? Воистину, боги смеются над страждущими!

Брезд вздохнул и медленно побрел на стену, передергивая плечами. Холодало.

***

Ничего необычного в крепости не было. Более всего внимание людомара привлекла полу деревенька полу городок у ее стен. Она словно всем своим существом жалась к замку, стараясь обнять его как можно шире.

Лес остоял от деревни на полет стрелы, выпущенной из добротного боевого лука, но, видимо, это мало успокаивало ее обитателей. Все пространство между лесом и деревней было изрыто рвами, утыкано кольями, рогатинами и другим боевым инвентарем.

Как ни странно, но это намного облегчило людомару задачу проникновения внутрь. С наступлением сумерек, он спокойно дошел до кромки леса и огляделся по сторонам. Невдалеке виднелось преломленное посредине дерево. Его очертания постепенно растворялись в темноте.

Над горами разнесся далекий вой. Из какого-то ущелья выстрелом донесся рев двух дерущихся хищников.

Людомар и сам не заметил, как мыслями унесся к Ириме. Как она там? Запах оставленный чудищами должен был уберечь ее от зверья, но все же.

Он моргнул, отгоняя эти мысли. Они не давали сосредоточиться.

Ему нужен кто-то, кто поймет имя Тикки. Он будет произносить его между прочим, как бы невзначай. Надежда небольшая, но навряд ли Тикки умолял его идти в крепость. Скорее всего, речь шла об этой деревне.

Подобно тени людомар скользил по полю, умело скрываясь за малейшим его выступом. Когда он добрался до первых домов деревни, то без труда определил куда ему идти.

Его удивил многоголосый шепот, доносившийся с улиц. Сын Прыгуна не привык слышать подобное.

Едва он ступил на деревянную мостовую деревни, как невольно замедлили шаг. Он не ожидал увидеть в этом, на вид, маленьком поселении столько много олюдей и брездов. Ему попадались даже мумы – потомки пасмасов и тааколов. Они деловито вылезали из нор, коих по обеим сторонам дороги было безмерное количество, и бежали в разные стороны – каждый по своим делам.

Дома здесь не играли ту роль, которая отводится жилищам везде и всюду. Нет, дом в этой деревне был тамбуром для прохода в дюжину дверей, ведущих вертикально вниз. Стены помещений были усеяны мелкими желтыми кристаллами. От них исходил теплый свет.

– Двигай быстрее, – подтолкнули его.

Людомар намеренно сутулился, чтобы показаться ниже. Но это оказалось напрасной предосторожностью. Большое количество брездов: воинов и просто поселян, добавляло местному люду высоты и мощи. Охотник выпрямился и вошел в одно из строений, спустился по лестнице и очутился в харчевне, служившей одновременно и спальным местом.

К нему подошла пухлая пасмаска – он впервые видел пухлую пасмаску – и спросила, что ему принести. Он попросил поесть и выпить. Она не удосужила его дальнейшим расспросом и ушла. Рядом зашевелился спящий холкун. Он был пьян, и его кусали блохи – людомар чувствовал их запах.

– Дебы давай, – приказала пухлая пасмаска, тяня к нему ручку-плюшку. Она была настолько белой и какой-то чистой, что смотрелась неуместно в грязи харчевни.

Сын Прыгуна вытащил деб, добытый у убитых воинов.

– Много. Дай меньше.

– Меньшего нет.

– Тогда жри больше, – решила пасмаска и поставила перед ним все, что было у нее в руках: три жарких с овощами, четыре кружки с напитком, пахнущим омерзительно, и два клубня какого-то растения, скорее всего прикуска.

Близлежащий холкун снова зашевелился и сел. Его мутные глаза медленно сфокусировались на еде, и он потянул к ней руку. Путь его руки к еде преградила воздушная на вид ручка пасмаски. Она подошла и с такой силой шибанула холкуна по голове, что тот рухнул под стол и снова затих.

– Жри быстрей. Чего расселся?

– Не кричи на него, Лэлла, – проговорил густым басом какой-то олюдь. Он сидел недалеко от людомара. – Он не знает наших обычаев. Он новый здесь. Верно, говорю?

Сын Прыгуна кивнул и произнес: – Тикки.

– Ха! Какое у вас смешное согласие. Ты откуда? – подсел к нему басист.

– Из Куупларга.

– Чего здесь надо?

– Пришел… – Людомар услышал, как общий говор стихал, едва он произносил слово – все вслушивались в его слова, – чтобы… жить…

– Правильно это. А чего там не жилось?

– Долги, – нашелся Сын Прыгуна.

– Еще один долгокоп, – утробно загоготал холкун-басист. – Ну, тогда братья мы с тобой.

– Не набивайся ему в братья. Здесь половина таких как он, – донеслось откуда-то слева сзади.

– Мне сказали, что здесь не ищут, – стал развивать тему людомар.

– Верно сказали. Только не ищут потому, что долго не протянешь здесь. Прибрежье да Холмогорье долго нашего брата не терпят. Хрясь! – Он рубанул ребром ладони себе по горлу и ухмыльнулся. – Ты, вижу, не из сдающихся, – добавил он шепотом. Людомар запахнул плащ-рубище, сокрыв рукоятку ножа, и промолчал. – Куда желаешь вступить? – Спросив это, самовольный собеседник взял кружку с напитком, которую принесла Лэлла, и опрокинул в себя. Его бороду, усы и грудь украсили маслянистые разводы.

Выпив, он крякнул: – Лэлла, продери тебя судорога, хороша митта. Почему такую не льешь мне?

– Ты уплати долг мне, буду лить. А без этого только помои твои.

– Тьфу, толстуха злобливая.

– А по морде хочешь.

– Успокойся уж. Не со зла я. – Он взял другую кружку, но не смог сдвинуть ее с места. Людомар держал ее крепко. – Охо-хож-ты! – с натугой выдавил из себя холкун, тяня кружку. – Силен, – сдался он.

– Куда я должен вступить?

– А выпить дашь?

– Дам. Но после.

– Я за так говорить не приучен. У меня горло сведет. Мы здесь все молчуны.

– Молчи, – вспомнил людомар.

Собеседник поперхнулся и замолк. Он стал медленно мотать перед собой указательным пальцем.

– Никогда не упоминай здесь это! Ни-ког-да!!! – И он провел рукой по горлу: – Не то…

Оказалось, что деревенька на поверку была внушительных размеров городом, уходившим вниз в пористую скальную породу на добрую сотню локтей. Внизу были прорыты улицы, помещения под все что угодно. И весь этот муравейник населяло невероятно множество самых разнообразных существ.

– Холвед близко от этих мест живет. За Меч-горой. Он здесь особо могуч. Когда приходят холода, то сила такая, что деревья трещат, а некоторые надвое разламываются от самой макушки к корню. Тр-рах, и расползлось! Мы тогда носа не кажем наверх. Только воины ходят, да охотники, кто посмелей. С Великих вод находит такой ветер. Мы называем его Брур. Те, кто долго здесь, рассказывают, что он брат Холведу. Разлучены они были Великой водой по приказу Владыки, ибо в резвости своей губили все вокруг. Но когда Великие воды замерзают, Брур перебирается к Холведу и они устраивают пирушку. Тогда носа не кажи. Отвалится.

На этом вторая кружка закончилась, и холкун приступил к третьей.

– В одиночку здесь не прижиться. Внизу все поделено между ремесленниками, охотниками, воинами и торговцами. Каждый из них содержит и свою челядь, но это как водится тааколы и мумы.

– Здесь есть тааколы?

– Видимо не видимо. В отличии от остальных земель торговцы здесь в подчинении воинов. Но это переменно. Из-за них и происходят между всеми склоки. В холода от скуки пьют много, а потом как пойдут резаться, только и успевай уворачиваться. Воинов здесь больше всего. Охотников поменее, но тоже много. Ремесленников и торговцев самое мало, но зато дебов у них поболе, потому и нанимают тех же воинов защищать себя. Стравливают их друг с другом себе на потеху. – Холкун отвалился к стене, бесцеремонно оперся на второго холкуна, которого удар Лэллы отправил под стол и который только что вылез оттуда и коленопреклонным задремал на лавке. Выпивоха довольно отирал усы. Было заметно, что его мысли путаются и ему с трудом удается найти точку опоры, чтобы собрать их воедино.

Людомар пододвинул к нему четвертую кружку. Ее вид тут же навел порядок в голове холкуна.

– Что надо делать, чтобы меня приняли? – спросил Сын Прыгуна и произнес походя: «Тикки из Нисиоларга». Мимо прошел холкун, не обративший внимание на его слова.

– Что? – не понял выпивоха.

– Как стать одним из вас?

– А-а-а… ты куда хочешь-то? Охотник? Это хорошо, но к ним труднее всего попасть. Э-э-э… я сведу тебя с гродом, он все сделает. Дебы есть?

Людомар кивнул.

– Это все что нужно, – как-то уж совсем болезненно улыбнулся холкун. Он неожиданно побледнел и затрясся. В следующий момент холкуна вырвало, но людомар успел заметить, как ненавидяще он посмотрел на него.

– Чего не жрешь-то? – подошла Лэлла. Удивительно, но интонация ее голоса изменилась до неузнаваемости. Вроде бы все та же грубость, все та же бесцеремонность, но что-то другое сквозило во всем ее виде.

Холкун медленно поднялся и, шатаясь, отошел. Сын Прыгуна нахмурился и переваривал услышанное. Он медленно двигал челюстями, перемалывая жаркое. Время тянулось мучительно медленно. В конце концов, он доел и поднялся, чтобы выйти.

Неожиданно, проходящий мимо пасмас бросился ему в ноги. Потолок харчевни метнулся вбок, а пол больно ударил людомара по затылку.

– Навались! – прорезалось сквозь всеобщий шум, и в ту же секунду еще несколько тел закрыли собой ровный желтовато-оранжевый свет рочиропсов харчевни.

Сын Прыгуна инстинктивно сжался в комок, удерживая на хребте двух или трех холкунов с пасмасами. Они неистово лупили его руками и ногами; путаясь в полах плаща, пытались дотянуться до его тела ножами.

Людомар резко выпрямился, отбрасывая ногами двух холкунов; еще двоих над своей головой он схватил руками за шиворот и дернул к себе, лишив равновесия. Они повалились на своих товарищей, ища у них опоры. Эти доли секунды охотник потратил на то, чтобы схватить скамью и зашвырнуть ее в них. Низкие своды помещения, его переполненность, не дали скамье пролететь бесследно. Раздались взвизги, ругательства и, вскорости, вся харчевня дралась, побивая каждый каждого за все тяготы своей жизни в Эсдоларге.

Сын Прыгуна вскочил на ноги и двумя сильными ударами отбросил в сторону пасмасов. В этот момент он получил сильный удар в спину. Обернувшись, он увидел перед собой холкуна, которого поил за свой счет. Холкун даже не попытался бежать. Сильный удар охотника заставил его лицо расцвести алым. Подобно снопу он повалился на пол.

Поняв, что, довольно, людомар принялся прокладывать себе путь к выходу и выбрался наружу. Осмотрев себя и ощупав, он не нашел никаких серьезных повреждений.

Холодный воздух Прибрежья быстро остудил его боевой пыл, и он наскоро подавил жажду крови, которая почти захватила его душу. Нехотя, она снова сокрылась в дальних уголках его существа.

Поправляя сбившуюся маску и прихрамывая, он пошел куда глаза глядят.

На холоде думалось хорошо. Сперва он подумал об Ириме и о том, что еды он ей оставил надолго. Потом о том, что она достаточно умна, чтобы не высовывать нос из расщелины. И только лишь после этого он повернул мысли в сторону произошедшего.

Дебы имели над всеми в Прибрежье, также как и на Синих Равнинах, неимоверную власть. Не стоило ему говорить об их наличии. Скорее всего, потому на него и напали. Мерзкие холкуны. В кого они превратились?! Он помнил их тогда… когда помнил. Они были прижимисты, но не в нынешнем смысле. Их хозяйственность заключалась в делах: они работали, гордились своей работой; их городки были образцами чистоты и порядка. Что же такое с ними сталось за эти годы?

На улицу прямо перед ним вывалила толпа дерущихся. Еще одни!

Драка была нешуточная. Двое из вояк уже корчились на земле в лужах крови. Один из дерущихся схватил другого и единым движением вонзил ему нож в самое сердце. Несчастный захрипел и повалился навзничь.

Вдруг убийца перевел ошалевшие от опьянения глаза на людомара и бросился на него со словами: «И ты-ы-ы!» В этом хрипе, в этом зверином рыке не оставалось ни капли разума.

Нож промелькнул рядом с рукой людомара, а его обладатель наткнулся на кулак охотника и отскочил, словно мячик ударившийся о стену. «А-а-а!» – закричал он истошно и в бешенстве заколотил руками и ногами по земле.

Сын Прыгуна хотел было запрыгнуть на ближайшую крышу и скрыться, но усилием воли остановил себя. Тикки не для этого умер. Что-то в его глазах молило людомара выполнить просьбу. Немую просьбу. Казалось, тот взгляд передавал боль всей жизни.

Охотник плотнее запахнулся в свою хламиду. Глухо звякнула кольчуга под ней. В следующий миг толпа, безучастно следовавшая мимо, растворила его в себе.

***

Прошла уже большая луна с тех пор, как Сын Прыгуна впервые ступил на дощатый настил улиц Эсдоларга Прибрежного. Постепенно он частью привык, частью свыкся с особенностями проживания в этом странном городишке, где жизнь и смерть соседствовали за близстоящими столиками, переплетаясь в нераспутываемый клубок.

Сложнее всего было привыкнуть к жителям, точнее к тому типу их отношений, который порождал Эсдоларг. Недаром они называли себя не молчами, как на всех остальных землях, но гродами. Дружба, любовь, ненависть – все эти чувства были здесь неоднозначными. Иначе и нельзя было назвать их. Дружили гроды весьма странно: они могли пройти вместе огонь и воду, и медные трубы, но на совместной попойке исполосовать друг друга ножами за одно неуважительное или еще какое-нибудь «не.. –ительное» слово.

Про любовь людомар знал меньше, но одно понял довольно быстро. Семьи в привычном даже для высоких охотников понимании Эсдоларг не знал. В конце концов, до Сына Прыгуна дошла мысль о том, чем руководствуются гроды. Интерес. Вот и все, что их связывало.

Среди них выделялись воины и охотники. Среди этих братств людомар распознал зачатки и дружбы, и семьи.

Хождение по кабакам и харчевням Эсдоларга довольно быстро включило людомара в число жителей Эсдоларга. Все сплетни, каждое событие и происшествие – все это он узнавал из нетрезвых разговоров, песен, криков и ругательств.

Наиболее полюбилась ему харчевня, над входом в которую была прибита облезлая лапа, похожая на лапы чудовищ, которых он убил, чтобы отобрать у них пещеру. Помещение харчевни было просторным, но и цена не самой последней. В ней собирались большей частью охотники и воины. Иной раз заходили и торговцы, но это было наиредчайшим событием.

Людомар занимал дальний угол харчевни и просиживал в ней долгие часы. Его знали здесь под именем Тикки из Нисиоларга. Сам себе Сын Прыгуна напоминал паука, который расставил паутину и тихо сидит в укрытии, ожидая ее едва заметного подёргивания.

Несколько раз ему казалось, что холкуны, брезды и даже один дремс поводили головой, заслышав его крик: «Жрать Тикки неси! Тикки из Нисиоларга! Жра-ать!» Но далее ничего не происходило.

Он старательно изображал пьяного, пролеживал вечера, уткнувшись лбом в стол, но все было напрасно. К нему привыкли и прониклись тем типом доверия, которое имеется только в Эсдоларге, когда могут рассказать сокровенное, а после и прирезать за то, что развесил уши. С ним часто разговаривали на тему охоты и хвалились тем, что он и так давно знал по запаху, исходившему от собеседников.

Людомару нравилось, что им никто не интересуется. Что гроды одеты и поступают, как им заблагорассудится. Воистину, Эсдоларг был островком свободы. Жестокой, бесчестной, но все же свободы.

Холода усиливались. Зима пришла настолько стремительно, что не одна сотня обитателей Эсдоларга нашла свой покой по дороге из него или к нему.

– Холвед проснулся, – шептались жители, ежились и спешили поскорее уйти с улицы.

В тот вечер людомар, как и много раз до этого, прошелся по нескольким злачным местам, окончив свое путешествие в харчевне «Лапа неизвестно какого чудовища». Все шло как и всегда. К нему подсел один из ставших знакомым пасмасов с изуродованным ударом когтей хищника лицом. Он завел длинную историю о своих похождениях у подножия Меч-горы и Острокамья, что за Холведской грядой, в центре которой и располагался Эсдоларг. Рассказ его был, попеременно, и веселым, и грустным, и скорым, и нудно-медленным.

К ним подсаживались другие охотники и даже один воин-брезд, которые внимательно слушали пасмаса, дружно взрывались, гогоча во все горло, и трясли головами, сочувствуя утрате родного брата.

Сын Прыгуна тоже хохотал, но раздумывал над одним и тем же. Холода ожидались сильные. Как Ирима перенесет их в пещере. Появилась неожиданная необходимость провести ее в город и спрятать здесь. Но как? Этого он не знал.

От мыслей его отвлек звук возни у входа. Внезапно раздался ужасающий треск и вместе с кусками деревянных ступеней в харчевню вкатился кусок льда.

Все, кто находился в ней, вскочили на ноги. Наступила мгновенная тишина, которую разорвал дикий рев сверху. Один за другим, а то и парами в помещение стали вбегать пьяные олюди и брезды. В руках их сверкало оружие.

– Гроды! Гроды, прошу вас! – попытался вмешаться хозяин харчевни, но его уложили ударом в лицо.

Несколько женщин, которые обслуживали столики, тонко завизжали и мгновенно скрылись за толстенной дверью в кладовую. Туда же попытались проскользнуть несколько не особо храбрых пасмасов, но им не открыли, а потерянное время стоило им жизни – трусливых убивали первыми.

Без объяснения причин нахлынувшая толпа бросилась вперед. Посетители обнажили мечи, топоры, ножи и даже дубины.

Дигальту было очень хорошо. Он только что принял на грудь не меньше полведра либвы – местной бражки и рвался в бой. После целого дня, проведенного на посту у сломанной сосны, он жаждал тепла и всеми силами старался скорее им обзавестись. Часть теплоты дала либва, еще чуть-чуть добавили женщины и, в дополнение, нужна была хорошая драка. Желательнее всего, рубка. По-эсдоларгски.

Он и сам не понял, как его стало все устраивать, но Эсдоларг обладал тем волшебным очарованием, каким обладает безысходность. Город заставлял позабыть все прошлое, отринуть амбиции или мечты о будущем, жить настоящим и наслаждаться им на полную катушку.

Первый пасмас, который встал на его пути, упал, сраженный кинжалом под ребро. Как и всегда! Любимый удар: топор сверху, а кинжал снизу. Отбивают всегда то, что больше. Хе-хе!

Рядом с ним дрался Фетзук – саарар из личной охраны Пероша. Он только что отошел от горячки, в которую погрузился едва не замерзнув, спьяну уснув на улице. Лицо саарар горело, а глаза лихорадочно скользили по посетителям харчевни. Он выбирал жертву.

Фетзук был моложе Дигальта, но ему не было равных во владении боевыми топориками, которыми он дрался, зажав их в каждой руке.

– Берегись! – выкрикивали со всех сторон. – Сторонись! Ах ты… ойх!..

Тяжелая мебель харчевни летела на нападавших со всех сторон. Дигальту успели два раза попасть по голове, но раны горели на ней, согревая. Он улыбался.

Рубка шла уже некоторое время, когда позади Фетзука появился один из саараров, пришедших вместе с ними, и что-то взволнованно шепнул ему.

Дигальт никогда не видел, чтобы его друг так менялся в лице. Физиономия воина сначала побледнела – это было заметно даже сквозь темную кожу, а после покраснела, даже раскалилась.

– А-а-а! – заорал он. – Где? – Он обернулся на саарара. Тот указал в угол.

Фетзук, как оказалось, до этого момента и не рубился вовсе, а так – играл. Когда же он стал драться по-настоящему, что быстро устлал дорогу в угол харчевни трупами шести противников.

– Где ты? Маэрх! Маэ-э-эрх! – почти визжал Фетзук как резанный, не замечая никого вокруг. – Найти… найти-и-и-и! – Он не докричал, ибо проглядел удар. Об его шлем ударился топор, и на лицо воина хлынула кровь. Он зашатался и осел.

Рыкнув, Дигальт бросился к нему. Единым ударом он погрузил в вечный сон брезда, нанесшего удар, поднял друга на руки и вытащил вон.

– Маэрх! – бредил тот. – Возьмите его… вяжите… руки смотрите… он… он… – С этими словами саарар затих в беспамятстве.

Людомар ничего этого не слышал, потому что в том оре, который стоял в харчевне, расслышать что-то членораздельное было трудно даже для него. Он протиснулся за столик хозяина и сидел на полу, ожидая, когда резня окончится.

На пол то и дело грузно падали убитые и раненные. Он видел их бледные и красные лица, синевшие от натуги или потери крови. Они умирали на его глазах.

– Маэрх! – отзвуком донеслось до него. Он невольно повел ухом, но тут же ухватил его рукой и прижал к голове. Поправив обмотку на голове, охотник хотел было встать, однако на нем вдруг кто-то повис. Удар по голове и окружающее пространство поплыло перед глазами. Еще миг и тьма окончательно сокрыла происходящее.

***

Неясный сон снился людомару. Неясный и непонятный. Ему снились бревна, плотно прижатые друг к другу неведомой силой. Они расплывались перед его глазами. Пространство смазывало их. Бревна кружились перед взором охотника в безмолвном хороводе, перемежаясь одно с другим. Ему снились ступени. Они напрыгивали на него, а он пытался увернуться. Снилось и еще нечто красно-бурое, тягучее. Пахнущее отрывисто и непонятно.

В голове что-то гулко стучало. Иногда звуки прорывались в его сознание с оглушительным грохотом. Ему казалось, что он щурился от грохота. Резкие отрывистые хлопки перемешивались в сознании охотника с трубными протяжными стонами…

Он очнулся. Голова была тяжела. Сын Прыгуна с трудом приподнял ее и ощутил покалывание в подбородке. Отлежал его о грудь. Во рту остался приторно-обволакивающий вкус жаркого, перемешанного с бражкой. Он с трудом отлепил язык от неба.

Там, где он обнаружил себя, было очень темно. Настолько темно, что даже людомару было сложно разглядеть предметы у противоположной стены.

Где-то гулко капала вода. Сын Прыгуна слышал, как тяжелые капли падали на твердую поверхность и, скапливаясь на ней, прорывалась единым потоком еще раз вниз и вальяжно растекалась по полу.

Охотник не знал, сколько времени он провел в полу беспамятстве. Явь для него мешалась с картинами из полузабытья. Все это вмиг рассеялось, едва визгливый звук открывшейся двери пронзил тишину мглы.

Послышались шаги, и сквозь щели слегка приоткрытых век людомар увидел, как тьма стала отступать под напором желтого свечения. Ему открылись почерневшие от времени ступени лестницы, жалобно скрипевшие под грузными телами; рассохшийся бочонок, на котором лежало нечто непонятное и крюк в стене, исполнявший в свое время какую-то роль, но давным-давно отведенный пауками под свои нужды.

– Он еще не очнулся.

– Я не сильно его приложил.

– Ты уж несильна-а! Скажешь тоже. Этакий громила уж который час не отлипает носом от пупка.

– Тише. Он, по-моему, на нас смотрит.

– Хыть… и впрямь людомар. Невероятно!

Три пары ног приблизились к Сыну Прыгуна. Его подбородок был сжат словно бы в железных тисках. Рука подняла его лицо и направила на лица пришедших.

На людомара смотрели два относительно молодых и одно старое пасмасское лицо. Олюди внимательно оглядывали его.

– Ты слышишь нас? – просил старик. – Ты понимаешь?

Охотник медленно закрыл глаза.

– Говорить сможешь?

– Да, – выскреб из себя Сын Прыгуна. При этом по его горлу словно бы резанули кинжалом. – Пить дай, – попросил он с расстановкой.

Ему поднесли попить.

– Мы не навредим тебе, людомар. Мы друзья. Но связали тебя, ибо знаем, как можешь поступить, коли не разберешься.

– Уж мы-то помним последних твоих… Серьезныя ребята-а, – кивнул второй пасмас, чуть моложе.

– Мы развяжем тебя, как обговорим с тобой, – продолжал старик. – Согласен ли говорить с нами?

– Да.

Старик закряхтел и попросил подтащить к нему бочонок.

– Меня зовут Битат. – Он тяжело опустился на бочок. – И я спрашиваю тебя, зачем ты здесь.

– Я пришел… просто пришел…

– Мы начали со лжи, людомар. Как тебя зовут?

– Омкан-бат.

– Побиватель омканов? Хорошее имя.

Настало время людомару удивляться.

– Вижу твои глаза, – подметил старик. – Ты думаешь, откуда он знает наш говор. Я проводил долгие разговоры с людомаром Светлым из Редколесья. То были блаженные времена. Дни спокойствия, я так их называю. Ты мне не веришь. Ты вправе мне не верить, но знай, что и я не буду верить тебе. И это не ускорит ничего. Не ослабит путы на твоем теле.

– О чем ты хочешь знать?

– Зачем ты здесь.

– Почему не веришь, что я здесь… по воле Зверобога… случайно здесь…

– Я знал людомаров. Вы никогда не покидаете леса. Здесь не тот лес. Не ваш. Не Зверобога лес-то. Да и ваш еще достаточно безопасен, чтобы бежать из него. Как говорили в нашей деревне, если рыба лежит на берегу, то это неспроста. Да, мой мальчик, я из прибрежных пасмасов. Более… – Он уселся удобнее. – Хочу сказать тебе… Я из тех, которые пиратствуют в этих водах уже много зим.

Людомар посмотрел на него с интересом. Он слышал о пасмасских пиратах, но никогда бы в жизни не подумал, что встретит одного из них. Они были из разных Вселенных.

– Мы подвели черту, – продолжал старик. – Ты знаешь, что мы пираты. Мы не знаем, кто ты. Если не узнаем… не уравновесим опасность знаний каждого из нас, то завтра на одной из улиц найдут еще одного грода с вспоротым животом.

– Тикки из Нисиоларга, – вдруг сказал охотник. Он и сам не понял, зачем произнес это.

– Он прислал тебя сюда? – неожиданно изменился в лице старик. Оно становилось холоднее и жестче, но едва он прослышал имя «Тикки», как жесткость мгновенно исчезла.

– Ты знаешь, кто это? – спросил людомар.

– Допустим.

– Никто меня не присылал.

– Он живет у погоста города. Рассказывает про дочь и внуков. Про то, что воин…

– Он прислал меня.

– Что он хотел передать?

– Ничего. Он умер, произнося название этого города.

Троица переглянулась. Один из пасмасов не вытерпел и прохрипел:

– Удачненько же я заглянул к Шуду. – Второй улыбнулся ему, и лишь старик оставался безучастным.

– Ты его убил?

– Нет. Оридонцы.

– Прознали про него? – старик невольно дернул ногой и сильнее сжал пальцами ободы бочонка.

– Они искали меня. Через меня про него прознали.

– Как это?

– Не знаю и сам, но догадались, что мы с ним связаны были.

– Как?

– Не знаю.

– Как вы были связаны?

– Он попросил дать ему поесть. Умирал от голода у погоста.

– Хм… неужели в Нисиоларге перестали умирать?

– Я не знаю.

– Откуда ты?

– Из Чернолесья.

– Почему ты не исчез с другими людомарами.

– Исчез, но не с ними.

– С кем же?

– Не знаю.

– Такого не может быть.

– Может. – Людомар нахмурился. – Я не помню двадцать восемь зим. Прошлых зим…

Старик приподнял правую бровь.

Сын Прыгуна принялся обстоятельно описывать свой поход в Немую лощину и выход из нее.

– Беллер, – вздохнул один из пасмасов. – Он заколдовал тебя. Я знаю про это. Они часто так делают. Я слышал. Делают… делали из свободных олюдей слуг себе. Проклятые маги!

– Не мешай ему, Урт. Пусть говорит.

Людомар продолжал рассказывать о своих приключениях. Чем больше он говорил, тем чаще переглядывались пасмасы между собой. Неожиданно один из них подошел к нему и перерезал ножом веревки.

***

Сизое снежное небо низко нависало над Эсдоларгом. Верхние этажи крепости тонули в густых курчавых облаках, сползших в долину со склонов гор. Полумрак рассеивали лишь маленькие точки желтых и оранжевых кристаллов, которые перемещались по улицам вместе с запоздалыми путниками. Руки, державшие их, тряслись от холода и суеверного страха.

«Холвед проснулся!», перешептывались все вокруг. «Брур спешит к нему!» Сказав это, гроды ежились, словно от удара, и тут же спешили скрыться в помещениях. Все Прибрежье обелетела весь о том, что Великие воды покрываются льдом.

Людомар открыл глаза, сел, зевнул и огляделся.

– Пора, – услышал он из темноты. Над ним нависало довольно крупное животное. От него разило таким разноцветьем кисло-прелых запахов, что охотник прослезился.

Битат приоткрыл дверь и позвал Сына Прыгуна. Он указал ему на кучу шкур и приказал одеть их. Пока людомар одевался, пасмаска, появившаяся неизвестно откуда, принялась порхать вокруг него, что-то подшивая и подтягивая. Это выглядело тем более неестественно, что женщина была стара и невероятно полна.

– Подними… вытянись… не двигайся… оттяни, – проговаривала она сквозь зубы и каждый раз добавляла «ыгы», когда что-то проделывала со шкурами.

Старик смотрел на приготовления отстраненным взглядом. В его глазах охотник увидел тоску по горам, по бесконечным дорогам, оканчивающимся далеко за горизонтом, о безразмерном пространстве, которое сужается от старческого бессилья до размеров комнатушки.

Помимо людомара в путь выходило еще только двое пасмасов. Все они были пиратами, прибывшими в Эсдоларг на зимовку. Самым опытным из двоих был Урт, так сказал старик. Имени второго спутника охотник не знал.

Когда они вышли на улицу, на городок пышной периной опускалась снежная ночь.

– Лучше и придумать нельзя, – проговорил Урт, окутывая себя клубами пара. – Хороша ночка будет! – Он передернул плечами, потер себе лицо и, повернувшись в темноту дверного проема, кивнул.

– Малой волны, – донеслось до них оттуда и в свете рочиропсов блеснули слезами глаза Битата.

Выходили полем. Тропой известной одному только Урту. По тому, как он уверенно шел по ней, людомар понял, что пираты не теряли времени даром и даже зимой проворачивали какие-то дела.

До кромки леса они добрались без происшествий.

Зимний лес оказался необычайно красив. Ночью он выглядел не так мрачно, как всегда. Снег оживлял его. Делал приветливее.

Людомар смотрел на лесное пространство с чувством воодушевления. Он не знал, что его ждет там, где взгляд уже не мог оглядеть, а обоняние учуять. Но чувство чего-то хорошего, сильного, чего-то очень радостного и, самое главное, правильного переполняло его.

Они шли привычной ему тропой. Точнее, только он видел тропу там, где ее вовсе не было. Сын Прыгуна шел так стремительно, что пасмасы еле поспевали за ним. Второй, имя которого оставалось для людомара неизвестным, делал зарубки на корнях деревьев.

К рассвету они вышли на небольшую прогалину, где охотник оставил своих сопровождающих и в одиночку достиг пещеры.

Он вошел нее той разновидностью походки, с какой возвращаются домой после выхода на крыльцо. В пещере было тепло и чувствовалось наличие живого существа. Уже на третьем шаге людомар заметил, что путь в основую часть убежища преграждает забор из довольно толстых веток. Ирима собственноручно изготовила его из подручных средств.

– Ирима, – позвал он.

В темноте зашевелились. Он был изумлен, когда из-за забора показалось лицо старухи. Она в ужасе отпрянула, когда заметила перед собой черную громадину закутанную в меха. В темноте произошло шевеление. Послышалось недовольное бормотание, и людомар разглядел лицо Иримы.

Она улыбнулась, увидев его.

– Не бойся, старуха. – Она потянулась. – Это холкун. Он мой. – Ирима посмотрела на него оценивающим взглядом, словно бы он был зверем редкой породы, обладание которым считалось почетным. – Ты пришел. У меня… нас все хорошо.

– Я принес еды, и… они просили передать им тебя…

Холкунка нахмурилась и по-хозяйски осмотрелась.

– Нет, – сказала она по-будничному просто. – Кем бы они ни были, я не пойду к ним.

– Идет Холвед.

– Кто это?

– Бог льда и снега.

– Равнинные боги уберегут меня.

– Глаз Владыки не заглянет к тебе еще долгое время.

– За мной… нами приглядят другие боги. Они прислали мне их.

Сын Прыгуна стоял, переминаясь с ноги на ногу. Это была слишком сложная для него ситуация. Людомары никогда не были коллективными жителями и правила общения и совместного общежития давались им с трудом. Что делать, он не знал.

– Ждет там…

– Кто? – она нахмурилась. – Кого ты привел мне?

– Он не знает… я оставил… там… ты не хочешь быть… с такими как ты?

– Нет, – холкунка удивленно вскинула брови. – Если бы я хотела, то осталась бы в Куупларге. Он не шел за тобой?

Сын Прыгуна отрицательно покачал головой.

– Он уйдет обратно, – предупредил охотник, – никогда не придет сюда. Они боятся этих мест. Они сказали. Там, где звериная тропа сворачивает к водопою, там будешь находить еду от них… я знал, что не пойдешь…

– Не для того из ларга сбежала я, чтобы в ларг вернуться. Воздух свободы уже заразил меня. Я буду здесь. – Она помолчала. – Ты не спросил меня, кто со мной. – Ирима подошла к нему и прильнула. – Тебе не интересно?

– Кто с тобой?

– Со мной старуха и двое детей. Они пасмасы, кроме девочки. Она холкунка. – Ирима замолчала, ожидая реакции.

Сын Прыгуна молчал.

– Их прогнали из Эсдоларга. Ее сын, старухи этой, был убит, а больше их некому кормить. Их выгнали из дома. Они пошли в Синие Равнины. Это в такой-то холод?! Я их встретила, когда вышла… – Она осеклась.

Людомар нахмурился. Он наказывал ей не выходить.

– Я ухожу надолго. Как ты будешь есть? – спросил он.

Она подняла брови, что означало, не знаю, но не пропаду.

– Ты смела, – сказал людомар, и Ирима горделиво вскинула голову, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Кто пришел ба… – из темноты донесся детский голос.

– Тшш… – зашипела старуха.

Раздался испуганный возглас ребенка и тихое хныканье.

– Тише… тише, – зашепелявила старуха. – Послышалось пение колыбельной и слова молитвы.

– Не бойтесь его, дети. А ты не пугай их, – обратилась к своим новым подопечным Ирима. – Ты выглядишь как те… – Она расставила руки и оскалилась. – Не беспокойся обо мне. Твой бог наставил тебя на тропу. Ты должен идти по ней. Я буду ждать тебя. И молиться. Мы будем… возвращайся… – Холкунка снова прильнула к нему.

Людомар снял со спины большой кусок мороженого мяса и положил у ее ног, неуклюже обнял ее в ответ на ее объятия, и, несколько суетясь, вышел вон.

В лицо ему тут же ударил сильный ветер. Начиналась поземка. Дышалось легко. С высоты своего положения, людомар мог оглядеть большое пространство. Он смотрел смело. Снежная круговерть его не страшила. Вдохнув полной грудью, он сделал первый шаг вниз и быстро спустился.

– Возьми меня, Урт, – взмолился второй пасмас. Только сейчас людомар разглядел, что он молод.

– Нет. Путь далек и труден, ты не дойдешь.

– Я выдержу.

– Не возьму.

– Ты мне говорил такое же, когда впервые выходили в Великие воды. Ты говорил, не смогу я. А я смог. Ты знаешь. Почему не возьмешь?

– Потому что это Холвед. Когда же мы достигнем перевала, Холвед встретится с Бруром. Будет веселье. Ты хочешь, чтобы твоими костями они размешивали свое пойло?

– Я не отдам им свои кости. Возьми.

– Не иди за нами. Я приказываю тебе идти прочь. – Урт развернулся и пошел вперед. Сын Прыгуна последовал за ним. Молодой пасмас скрылся за деревьями.

Людомар впервые видел такого пасмаса. Он двигался не хуже дремса. Каждое движение его рук и ног было правильным и осторожным. Он почти не шумел.

Весь день до глубокой ночи они шли молча. Урт изредка сверялся с одному ему известными метками на деревьях, и кивал охотнику, следуем дальше.

Когда они улеглись на привал, Урт впервые заговорил. Его слова были отрывисты и очень тихи.

– Держи меч наготове, – прошептал он, – мы пришли в земли грирников.

Людомар кивнул, вытащил из-за голенищ мечи и вложил их в рукава своего мехового балахона.

– У грирников не было здесь земель, – сказал он и вопросительно посмотрел на Урт.

Тот дернул губами, не знаю. На этом их общение окончилось.

Следующую ночь путники шли так быстро, как только могли. Повсюду им попадались признаки того, что они попали на территорию олюдоедов. Россыпи олюдских костей, составленные в небольшие пирамидки; подобия походных храмов из камней и черепов; лоскуты одежды убитых холкунов и пасмасов; цельные скелеты, составленые анатомически точно, со знанием дела, и даже творчество грирников: сочетание олюдских скелетов и скелетов животных, составленных в невообразимые композиции, где части тел тех и других были перемешаны, и миру явлены скелеты новых существ.

– Еще два перехода, – сказал Урт в конце второго дня шествия по землям каннибалов. Его глаза слипались. Он с усилием отрывал от окаменевшего мясного ломтя кусочек, чтобы тут же проглотить.

– Спи, – сказал ему Сын Прыгуна, – я буду смотреть.

– Ты отдохни, – не согласился тот.

– Я не хочу спать.

– Так это правда, что вы можете не спать три луны? – Впервые холкун проявил какое-то личное отношение.

– Да.

Урт ухмыльнулся и почесал лоб. Нельзя сказать, чтобы он был поражен. Усталость скрала все эмоции.

– Тогда я буду спать. – Он повалился на бок и тут же заснул.

Ночь была мглистая. Ее тишина была обволакивающе пугающая. Слух людомара шарил в пространстве, но не мог ничего уловить, ибо увязал в тумане.

В середине ночи они снова двинулись в путь и к концу поднялись на высоту, где тучи были не властны.

– Здесь самое опасное. Открыто все. Не укроешься. Будем бежать. Я отдохну. Ты?..

Они спрятались в небольшое углубление за валуном, и даже людомар заставил себя немного вздремнуть.

Сын Прыгуна не знал, сколь долго он продремал, но его разбудили крики и звон стали.

Урт уже был на ногах. Прячась за камнем, он осторожно выглядывал, смотря вниз по склону. Его застывшая на фоне ослепительно белого снега фигура напоминала памятник напряженному вглядыванию.

Людомар присел позади него и принюхался.

– Что ты унюхал-то? – спросил холкун. В его голосе звучала нервная дрожь наблюдателя за боем.

Ниже них шагов на двести, на линии облаков и чистого безоблачного простора двигались полу размытые тени. Их было три или пять. В том хороводе, который они устроили, трудно было угадать число.

Снова воздух резанул звон стали.

– Охраните нас боги, – шептал себе под нос Урт. – Охраните нас от топпи. – Тут он заметил людомара рядом с собой. – Топпи, – несколько испуганно кивнул он на тени, – души пожранных грирниками олюдей. Они мстят всем, кто идет этой тропой.

– Это не топпи.

Урт удивленно посмотрел на Сына Прыгуна.

– Я слышу их шаги, их дыхание. – Людомар принюхался. Наконец-то ветер принес ему еще одно послание. – Среди них тот, – сказал он, – которого ты прогнал…

– Откуда ты знаешь?! – вскричал Урт, вставая из-за камня. Охотник потрогал свой нос. Холкун ударил себя кулаком по лбу и обозвал неприличным словом.

В следующий миг он уже вытащил топор и внушительных размеров нож, и мчался вниз по склону. Людомар осмотрелся по сторонам, будто выходил на охоту, и последовал за ним.

Холкун скрылся в облачности лишь не пару мгновений, и тут же вышел спиной, таща перед собой юнца-холкуна. Вслед за ними из тумана, подобно призракам стали появляться высокие, но тощие фигуры каннибалов. Они были одеты в шкуры и обвешаны костями, и другими побрякушками, выточенными из скелетных костей. Вид их был грозен. Рожи грирников были размалеваны красным, а волосы подняты пучком на голове.

Урт умело отбил ножом удар костяной дубинкой одного из олюдоедов. Удар топора другого был отбит юнцом.

– Поднимайся и прикрывай мне спину, – приказал ему Урт.

Тот неуклюже встал и, еле дыша то ли от ужаса, то ли от усталости, занял оборону сзади.

Каннибалы один за другим продолжали выходить из туч. Когда десятый вышел на залитый солнцем снежный склон горы, Урту стало ясно, что в позиционной борьбе он ничего не решит. Опытный мореход, не раз сражавшийся на кораблях, он мыслил не эмоциями, а позициями. Когда тебя окружают, нельзя стоять.

– Отходи к людомару, – приказал он, держа топор наготове.

– Лютомай, лютомай, – послышалось со всех сторон. Урт изумленно оглянулся, проследив взгляды дюжины грирников. Их глаза в ужасе взирали на фигуру, спокойно спускавшуюся со склона.

Много веков назад каннибалы наравне с дремсами и людомарами обитали в Редколесье, но своими привычками отбили охоту общаться с ними. Они питали лютую ненависть и к тем, и к другим. Людомары охотились на грирников, как и на любую другую дичь в Чернолесье. Очень немногие знали об этом.

За несколько столетий отсутствия грирников в Чернолесье, и у людомаров, и у грирников притупился обоюдный инстинкт, однако в тот момент, когда высокий охотник спускался вниз, он шел к каннибалам, как хищник к жертвам. И он, и они поняли эту расстановку внутренним чутьем.

Высокий гортанный стрекочущий звук разлетелся над горами. Оттолкнувшись от их склонов, он нырнул в облака, поднимая под ними неведомую дремлющую силу. Сердце Урта екнуло, едва он услышал этот звук.

– Убить, – прорычал один из грирников и указал топором на холкунов.

Четыре каннибала бросились на них. На сердце у Урта стало легче: четверо – не дюжина, смочь можно! Он принял бой.

Еще с десяток грирников, утратив к холкунам всякий интерес, пошли навстречу людомару. Тот скинул с себя балахон из шкур, убрал рипские мечи за голенища и остановился. Сын Прыгуна увидел, как Урт, умело увернувшись от удара дубиной, ухватил ее топором, а нож воткнул в горло грирника. Обильно поливая снежный наст кровью, тот рухнул и утонул в снегу.

Еще от одного удара Урта спас молодой холкун. У него видимо была повреждена рука, потому что меч остановил удар топора, но выпал из руки. Холкун застонал.

Грирники оживились, когда людомар принялся отступать. Им было невдомек, что он подальше отводил их от места начавшейся схватки. Один из каннибалов, все же, заметил, что одни из его сотоварищей стало меньше, и пополнил квартет нападающих.

– Ты еще не сдох?! – прорычал предводитель грирников. Охотник отмолчался. – Мы тебя убьем… – Раздался дружный рев, и вся свора разом бросилась на людомара.

В него полетели топорики, копья и даже ножи. Он выставил вперед шкуры, и они с достоинством приняли на себя весь удар. После этого он бросил их и отбежал еще дальше.

Между тем, холкуны оказались в окружении. Одному из грирников удалось ранить молодого холкуна в ногу. Поэтому он сидел в снегу, размахивая мечом и не подпуская каннибалов к спине Урта.

Тот бился с двумя одновременно, изредка переходя на драку с тремя. Он больше не имел возможности менять позицию. Бросить молодого холкуна было нельзя.

– Зачем ты пошел за нами? Я приказал тебе… – Урт отбил удар. – Не ходить… – Отбил еще один.

– Не сдержался… – Молодой холкун принял удар, крякнув. – Прости меня…

– Ты не сможешь вечно бежать, – прорычал предводитель каннибалов. – Его черные глаза пристально следили за людомаром. – Ты на наших землях. – Он не успел договорить и с интересом следил, как охотник сорвался с места и с невероятной скоростью понесся на правый фланг наступающих.

Цепь каннибалов пришла в некоторое расстройство, когда Сын Прыгуна обрушился на ее правую часть. Вооруженные топором или дубиной грирники не могли противостоять двум мечам. Двое из них дико вопя и захлебываясь в крови корчились в снегу держась за широкие проколы, оставленные в их телах мечами.

Людомар же с бешенством набросился на ближайших врагов.

Жажда крови – чувство, взорвавшееся в нем, чувство, ожидавшее этого момента слишком долго, пело и ликовало. Если бы у него были легкие, оно бы орало как одержимое.

Удары мечей, ног и даже головы, наносили грирникам тяжелейшие травмы. Их тела были сильны только в сравнении с телами пасмасов и холкунов. Для людомаров переломать им ребра не составляло особого труда.

Удар топора, дубины, меча быстро блокировался правой рукой, в то время как левая рука подрезала жилы на руках, ногах или проникала в бока и животы. Враги хрипели. Он видел в их глазах проснувшийся ужас. Жертва окончательно распознала хищника.

Предводитель грирников не успел пробежать и десяти шагов, когда шестеро из дюжины его людей были убиты, а людомар быстро сменил направление и набросился на двух оставшихся в живых каннибалов, продолжавших атаковать холкунов.

Первого он отбросил весом своего тела в сторону, а второму срубил голову. Еще прыжок и барахтавшийся в снегу грирник захрипел, скрючиваясь в животе. Меч вошел в него как в масло.

Троица повернулась лицом к вершине и увидела, как семеро оставшихся в живых врага, огибая их, бежит к подножию, желая сокрыться в тумане облаков.

– Надо торопиться, они вернутся, – проговорил Урт. Его лицо было залито кровью. Он еле держался на ногах. – Поднимайся… – Он обернулся на молодого холкуна. Тот лежал позади него, держась за бок, из которого торчала рукоятка метательного ножа. Холкун виновато улыбался. – Покажи, – подскочил к нему Урт.

По его глазам людомар понял, что мальчишка больше не жилец.

Урт отвернулся и заскрежетал зубами.

– Прости меня, дядя, – проговорил неожиданно молодой холкун. – Прости меня… – Он побледнел.

– Прощаю. Поднимайся. Людомар, ты сможешь его нести? – Урт умоляюще посмотрел на охотника. Тот кивнул.

– Остался еще пеший переход. Надо спешить. Уйдем отсюда.

– Они не вернутся, – сказал Сын Прыгуна.

– Вернутся. Всегда возвращаются. Ты разозлил их. Никто не бил их здесь, сколько помню. Но не это… Поднимай его… Не эти самые страшные. Страшнее их негты. Пролилось слишком много крови. О, боги, уберегите!..

Урт неожиданно свернул и потащил ничего не понимающего людомара к скале.

– Прячься!

Сын Прыгуна увидел, как взрыхляя снег длинной лентой в сторону трупов грирников, мчится нечто. Чудовище двигалось под толщей снега.

– Нам нужно взобраться повыше. Там меньше снега, – Урт в ужасе смотрел на подснежных хищников. Их становилось все больше и больше. – Пока они заняты, мы можем успеть.

– Он умер, – проговорил людомар, протягивая Урту тело племянника. От него пахло смертью, охотник почувствовал это.

– Надо… надо… – повторял тот, растерянно глядя в остекленевшие глаза молодого холкуна, на его безвольно повисшую голову и открывшийся рот. – Голову придержу… Он оживет… оживет… – Урта словно ударили в грудь. Он попятился и привалился спиной о скалу. Облако пара сокрыло его лицо. На глазах появились слезы.

– Куда нам подниматься? – спросил людомар.

Урт словно бы оцепенел. Его пришлось слегка встряхнуть, чтобы он пришел в себя.

– Положи его… здесь, – попросил холкун.

Людомар положил тело юноши в углубление за валуном.

– Ты должен дойти один. Я отвлеку их, – проговорил Урт. Его глаза стали сухими. Они смотрели вниз по склону. Там из тумана выходили десятки грирников. Этого было много даже для людомара. – Вот возьми, – холкун достал из-за пазухи потертый медальон и протянул людомару. – За этим перевалом Меч-гора. Вон она виднеется. Видишь? Иди туда. Обойдешь ее, и за ней будут три ущелья, проходи в то, что слева. Полдня пути и сверни вправо у бревнокамня. Как пройдешь его, то постучи металлом о металл четыре раза, а потом еще два и два. После этого, жди. За Меч-горой земли грирников кончаются. Там ничейные земли до самого Холмогорья. Тебе нечего боятся их. – Он кивнул в сторону врагов.

Холкун вытащил и разложил перед собой все свое оружие и оружие племянника.

– Спеши, – приказал он Сыну Прыгуна, – спеши, иначе наша жертва будет напрасна.

Охотник кивнул и стал взбегать вверх. Оттуда он увидел, как грирники со злобой изъеденной вшами собачьей своры набросилось на негтов, пожиравших их товарищей. Не обращая внимания на то, что червовидные чудовища калечат их одного за другим, каннибалы убили двух из них и еще столько же отогнали в сторону.

Сын Прыгуна не стал ждать развития событий, перемахнул через вершину и поспешил вниз.

– За Синие Равнины, за холларга, за Глыбыра, за Владыку-у! – донесся до его слуха вопль Урта. Он потонул в реве сотен глоток грирников. Послышался звон стали.

***

Меч-гора оказалась массивной скалой, на которой каким-то непостижимым образом расположились террасы. На каждой из них располагалась небольшая крепость-поселение. Это были убежища грирников. Из нескольких мест в Меч-горе били горячие источники. Их тепло создавало возможность культивировать небогатые сельскохозяйственные культуры.

Урт не сказал Сыну Прыгуна, что окрестности Меч-горы кишели грирниками. По меньшей мере, десяток раз людомару приходилось вступать в неравные схватки с ними. После этого он менял направление движения, петлял как заяц в лесу. Его путь за Меч-гору занял день и целую ночь.

Наконец, весь измазанный кровью каннибалов он вышел на ничейные земли. Они представляли собой низкогорье, изрезанное ущельями и усыпанное камнями. Кое-где были заметны следы жизни: низкорослый кустарник, карликовые деревья, но все эти признаки были настолько хилы и редко разбросаны по серости каменного взгорья, что их наличие оставалось незамеченным даже людомарским глазом.

На самом подходе к ущельям, из которых тянуло непросыхающей сыростью и трупным запахом, людомар решил отдохнуть. Он забрался в расщелину и, укутавшись в шкуры, заснул.

Было безветренно. С небес сорвался и крупными хлопьями стал падать снег.

***

– Пошел прочь! – Зазевавшийся пасмас с невольным криком отлетел в сторону и затих. – Дорогу!

Эсдоларг Прибрежный принимал пополнение, какое никогда не впускали его врата. Это был целый отряд, состоявший из одних только воинов. Возглавлял их оридонец, возвышавшийся на великолепном кеорхе, закованном в первоклассную броню.

– Прямо из Немой лощины, – скороговоркой говорил пасмас, сопровождавший отряд первому попавшемуся олюдю, спросившего, откуда прибыли.

– Ссылают и таких?! – поразился тот. – Неправильно… – Покачал головой и продолжил путь.

Да, Кина сослали. Сослали из-за проклятого людомара, которого он не поймал; которого он не видел; которого, скорее всего, никогда и не было! Проклятый Цур. Только и ждал момента спихнуть его, Кина, в какое-нибудь дельце. И как только такая возможность подвернулась…

Людомар, хе-хе, какой людомар? Где людомар? А был ли он вообще?

Вся эта ситуация очень раздражала Кина. Боги, она просто выводила его из себя. Никогда за всю свою долгую жизнь Кин так много времени не посвящал мыслям непонятно о чем.

Людомар исчез вместе со стариком из Куупларга или старик вместе с людомаром, и с людомаром ли?

Кин скрежетал зубами от злости. Его сослали. Все это видели. Запомнят.

Здесь, в этом захолустье он проведет не одну зиму. Что ему здесь делать? Гонять грирников? Устраивать охоту на местных бродят? Что?

Его сослали. И потому даже в этом захудалом городишке, его захудалый голова не соизволил встретить оридонца. Как же это злило Кина!

Врата замка тяжело открылись, пропуская отряд внутрь.

Кин отвлекся от своих мыслей, заметив переполох, который навело его присутствие. Буквально все куда-то спешили, даже бежали бегом. На каждом лице читалась тревога, а на иных и интерес, азарт.

– Опомнились, – проговорил Эк, выглядывая из груды шкур, в которые был укутан.

Оридонец усмехнулся.

Через некоторое время они, однако, поняли, что причиной переполоха является не их визит.

– Привысокий, – вышел к ним саарарский воин.

– Кто ты? – спросил его Кин.

– Я Перош…

– Знаю тебя. Ты владетель твердыни. Что это?

– Маэрх поблизости, – проговорил Перош. – Я привел крепость в боевую готовность.

– Кто такой маэрх?

– Это людомар. Мой телохранитель…

Кин резким движением остановил Пероша. На лице оридонца заиграла торжествующая улыбка.

***

– Маэрх, – во всю ширь своего и без того большого рта, улыбался брезд. Он был стар. Почти также стар, как и стены, которые его окружали.

Людомара ввели и оставили в просторной пещере, служившей залой для приемов. Странно, но ему многое было знакомо здесь. К примеру, вот этот рассохшийся стул. Он мог поклясться, что видел его раньше. Охотник даже вспомнил, что одна из его ножек постоянно подгибается. А эта чаша? У нее отбит край, и он знал, почему. Вон та шкура скрывает под собой вход в залу.

Сын Прыгуна пребывал в раздвоенных чувствах, постоянно озираясь по сторонам. Наконец, его взгляд остановился на старом брезде, внимательно следившим за ним. Единственный глаз брезда сверкал при мерцании мелких желтых рочиропсов россыпью разбросанных перед местом, которое только с натяжкой можно было назвать троном.

Обстановка была убога и аскетична. Находившиеся в зале воины почтительно молчали.

– Почему ты оглядываешься? – спросил брезд с трона. – Ты чувствуешь опасность? Маэрх, ты меня слышишь?

Перед глазами людомара вдруг бешенной чередой пронеслась вереница воспоминаний: искрящееся в кубке вино, гвалт криков, стонов и музыки, пьяный угар и разнузданность попойки; большое скопление воинов, их рев и лязганье оружия; тишина и полумрак пещеры, уныние и плачь…

– Маэрх…

Охотник вздрогнул.

Брезд медленно поднялся с трона и сильно припадая на правую ногу подошел к нему. Тяжелая рука легла на плечо людомара. Сын Прыгуна отметил про себя, что не удивлено отсутствием правой руки у старика.

Брезд заглянул ему в глаза.

– Ты пришел. Мы все рады тебе. Не опасайся ничего.

– Где я? – спросил людомар.

***

– Итак, ты ничего не помнишь. – Брезд нахмурился. Он снова сидел на троне, подперев голову левой рукой и жуя губами.

– Нет. Двадцать восемь зим неведомы мне. Но я узнаю это место, как если бы бывал здесь не раз.

– Ты бывал здесь двадцать восемь раз. Воспоминания о тебе до сих пор помнят эти скалы и земли на много переходов вокруг.

– Что я делал здесь?

– Ты пришел и был с нами.

– Что мы делали?

Брезд нахмурился. Его рука легла на подлокотник и сжала его так, что дерево жалобно заскрипело. Среди воинов в зале пронесся шепот. Звякнула кольчуга, послышался кашель, и снова стало оглушительно тихо.

– Что делали мы? – апатично вопросительным тоном произнес брезд. Он надолго ушел в свои мысли. – Мы пытались вырвать Владию из кровавых лап оридонских; потом пытались мы отогнать саараров прочь от Желтой реки; затем испробовали отстоять крепость нашу – Холведскую гряду и, уж когда совсем плохо стало нам и обессилели мы, попытались отогнать грирников от Острокамья и долины Последней надежды.

По рядам воинов снова прошел шепот непонимания.

Людомар свел брови и склонил голову. Он покачал ей, ничего не помню.

– В этих землях ты зовешься Маэрх, – продолжал старый брезд. – Имя твое наводит ужас на всех прихвостней четвероруких. Вместе с нами ты сражался против них у Эсдоларга, у Меч-горы, у Белого водопада. Мы били их, но отступали… били и отступали. До тех пор, пока нас не загнали сюда. Эти земли мы еще можем отстоять. У нас еще достаточно сил.

Сын Прыгуна поднял голову и посмотрел в глаза старика.

– Не суди меня за то, что говорю: ничего этого я не помню. Память стала принадлежать мне только в Немой лощине у кромки Брездских вод. Они выбросили меня у большого камня, что на изгибе вод к замку…

– Ты был в Боорбрезде?! – вскричал старик, приподнимаясь на троне.

– Оттуда я помню себя.

– Как ты пробрался туда?

– Я не знаю.

– Вот куда уходил ты всякий раз. – Заметив, что людомар непонимающе смотрит на него, брезд пояснил: – Перед пробуждением Холведа ты уходил от нас, а после возвращался. И бился за Владию вместе с нами. – Старик снова затих. Неожиданно он тихо попросил: – Расскажи мне про Немую лощину. Что ты помнишь?

– Не так много. – И охотник принялся обстоятельно повествовать о том, что видел, слышал и чувствовал в землях, которые брезд называл Владией. Его слушали с величайшим вниманием. Изредка до тонкого слуха Сына Прыгуна долетало скрежетание зубов и хруст кулаков, сжавшихся в бессильной злобе.

Пока он говорил, в залу внесли столы, расставили их и покрыли скудной едой.

– У нас осталось не так много. Отведай с нами то, что имеем, – пригласил его брезд.

Людомар уселся за стол и с удовольствием поел горячей пищи. Его ежеминутно отвлекали, дергая то за правую, то за левую руку. Он отвечал на вопросы, рассказывал, уточнял или пожимал плечами.

Горькая брага способствовала общению.

– Я знаю, что ты не спишь много дней кряду. Когда ты поешь, дай мне знать. Сделаем отметки на поземелье, – наклонился к нему брезд.

Охотник кивнул. Ему поднесли ушные затычки: и впрямь, его здесь знали!

Поднимались тосты за Маэрха, за будущие победы, за хорошее знамение, – за все что угодно. Воины: брезды, дремсы и холкуны усиленно пили, а потом затянули длинную тягучую песнь о трудном пути лишений, о потерянной родной земле, об оставленном и забытом. Многие плакали. Некоторые сидели, нахмурившись, низко склонив голову над столом. Их массивные руки безвольно лежали на столе. Воины смотрели на них, как на бесполезное оружие, не способное ничего изменить.

Уныние! Всеобщие уныние и подавленность вдруг как-то бочком проникли в торжественность залы и заняли в ней почетное место.

– Иди за мной, – подал ему знак старый брезд, заметивший, что людомар больше не ест и не пьет.

Они прошли сквозь длинную анфиладу пещер, служивших их обитателям местом пребывания, о чем свидетельствовал терпкий запах обжитости, вышли на небольшую площадку, сокрытую от посторонних глаз громадными сосулями – по весне водопад снова станет водопадом – и спустились вниз, туда, где вода в должное ей время набирается в природную впадину.

Людомар онемел от удивления. У его ног раскинулась Владия. Он обозревал Боорбогские горы и Синие Равнины, Десницу Владыки и Чернолесье. Неведомая рука настолько искусно, с такой любовью воссоздала изо льда карту бывших земель брездов, что Сыну Прыгуна оставалось лишь молча лицезреть это творение, восхищенно задержав дыхание, так, словно бы он кружит, подобно птице, над Владией.

– Укажи, что изменилось, – попросил его брезд. Он кивнул куда-то в сторону и из ниши в скале вышел молодой холкун. Он только проснулся, поэтому тер красные от недосыпа глаза.

Охотник осмотрел карту и указал на ее недостатки: здесь больше нет леса, он отступил вот туда; реки тоже нет (а ведь она была!) и здесь есть новая твердыня. Простое, вроде бы, занятие, затянулось надолго.

Брезд с явным удовольствием рассматривал свои миниатюрные владения. Когда тьма сгустилась настолько, что карта стала плохо видна, он приказал принести рочиропсов. Казалось, старое тело было покинуто молодым воинским духом. Оно не чувствовало усталости, холода и течения времени. Людомар стал мелко дрожать от холода, когда брезд отвел глаза от карты. На его лице, вдруг, отразилась такая усталость и разочарование, что он постарел еще больше.

– Стало хуже, – спокойно произнес он. – Они заперли нас новыми крепостями вот здесь и здесь. Они отыскали тайную тропу по склону хребта. – Старик взглянул на своего молчаливого слушателя. – Ты не понимаешь, – с горечью произнес он. – Теперь не понимаешь, я вижу. – Он приступил к нему и взял ладонью за тыльную часть шеи. – Когда-то ты был мне лучший советник. Тяжело потерять тебя. – Неожиданно его лицо приобрело заинтересованное выражение. Он бесцеремонно обошел людомара и, приказав стоять и не двигаться, приподнял ему волосы на затылок. – Беллер, – прошептал он и возвратился к Сыну Прыгуна с напряженно-подозрительным взглядом. – Ты говоришь, что ничего не помнишь. Совсем ничего?

– Воспоминания приходят, как сон, видение…

– Беллер-мон, что ты знаешь про это?

– Ничего.

– Подумай. Представь.

– Ничего.

– Навел! На-авел! – закричал брезд и когда по каменным ступеням послышались шаги спешащего слуги, старик улыбнулся людомару. – Навел, – обратился он к подбежавшему холкуну, – призови Голсиб-беллера. Пойдем со мной, Маэрх, – старик повернул лицо к Сыну Прыгуна, – здесь становится холодно.

Они прошли в небольшую пещерку, сплошь увешанную шкурами, где старик водрузил свое тело на большой тюфяк и застонал, вытягивая ногу.

– Ты звал меня, боор? – В помещеньице мягко вошел беллер. Он был достаточно молод. Даже седина не тронула еще его шевелюру и густую бороду.

Старик указал на людомара и произнес: беллер-мон.

Маг повернулся к Сыну Прыгуна с таким видом, словно увидел чудо.

– Беллер-мон! Никто не способен нынче… – проговорил он, походя и кладя руку охотнику на шею. Он отдернул ее так, как если бы обжегся. – Беллер-мон, – пробормотал Голсиб-беллер, побледнев.

– Кто бы мог это сделать с ним? – спросил боор и вкратце обсказал историю людомара.

– Тесож-беллер, – сказал маг, – или Доранд-беллер. Только они.

– Я помню его, – сказал Сын Прыгуна.

– Кого?

– Доранд-беллера. Перед нашим выходом от боора он говорил со мной, а после подошел и… – Охотник замер. Воспоминания двумя скудными каплями влились в него. – Он протянул черный рочиропс холларгу из Онеларга. После того, как резры напали на нас в водах… после холларг передал рочиропс мне. После я… – Тут воспоминания прервались, и как людомар не силился, не мог упомнить даже толики того, что было дальше.

– Мон, – кивнул беллер. – Доранд-беллер избрал его.

– Для чего? – спросил боор.

– Про то известно только одному ему.

– Ты можешь открыть мон?

– Нет. Доранд несравненно сильнее меня. Я не смогу, боор.

Брезд сжал губы и разочарованно, но с надеждой посмотрел на людомара. Неожиданно он засмеялся. Его смех был похож на ломающееся от урагана сухое дерево.

– Ты не узнал даже и меня, – проговорил он, когда смех перестал сотрясать его тело. – Сколь много удивительного снова стоит тебе познать, людомар.

Охотник не ответил. Беллер тоже стоял молча, погруженный в свои мысли.

– Не хочешь ли спросить, кто я? – старик приподнялся на своем ложе.

– Кто ты?

– Я Глыбыр Большелобый, Глыбыр Свирепый, Глыбыр Хитрец – кому как угодно меня называть. Взгляни, Голсиб-беллер, ха-ха-ха, он и не подумал склониться предо мной. За то и люблю людомаров!

***

Дурные вести приходили из Острокамья и из окрестностей Меч-горы. Холмогорье снова дало отпор саарарским войскам. Проклятые реотвы заманили саараров в ловушку меж холмами и смыли их войско, разрушив запруду и направив водный поток прямо на воинство.

Шестьдесят четыре саарара захлебнулись. Четыре с лишним тысячи молчей утонуло вместе с ними, но кто их считает!

Кин ходил по неровному полу замка и размышлял. Он и сам не ожидал, что это место может ему понравиться. Однако оно пришлось ему по душе. Холведская гряда как нельзя лучше подходила его характеру – теперь он понимал это.

Оридонец подошел к столу и склонился над шкурой, на которой были начертаны земли вокруг Эсдоларга. Перош сидел на скамье, уперев подбородок руками.

– У нас нет столько войск, привысокий, – сказал он. – Да и Холвед не позволит нам возвести твердыни там, где ты хочешь.

– Холвед нам и поможет, – проговорил Кин. – Здесь и здесь должно стоять твердыням. – Он ткнул толстыми пальцами в два места на карте. Его нижние руки уперлись в стол и он стоял некоторое время, раскачиваясь.

Людомар снова будто бы растворился в снежном буране, свирепствовавшем за стенами крепости все то время, которое оридонец пребывал в Эсдоларге. Тускло мерцали оранжевые рочиропсы, желтые россыпью лежали по периметру стола. У входа в помещение захрапел Эк. Его топор, соскользнув с колена, гулко ударился о каменистый пол.

– Реотвы не пойдут сюда, привысокий. Уже много зим, как могли бы, но не идут. Им не нужны эти земли, – сказал саарар.

– Зачем людомар появился здесь?

Перош вздохнул и снова уткнулся в карту. Появление людомара было не к добру. С этим не поспоришь.

– Они что-то замышляют. Мы должны знать, что. Если мы не знаем, значит, твои лазутчики слепы или неопытны, или и то, и другое.

Саарар поднялся и отошел в сторону. Он еле сдерживал бешенство, обуявшее его. Этот проклятый оридонец подмял под себя управление крепостью, распоряжается так, словно он здесь у себя дома, строит невыполнимые планы и фантазирует на одному ему понятные темы.

Между тем в землях Холведа жизнь идет гораздо проще, чем в голове у этого Кина. Эсдоларг – надежный оплот власти оридонцев в Прибрежье у Холмогорья. Реотвы никогда не переходили перевалы. У них нет сил на это. Пару раз они появились под Меч-горой, перебили несколько тысяч грирников и ушли. Сюда они не сунутся. Сам Холвед создал Эсдоларг, охраняет его и бережет. Лишь оридонцы и саарары способны брать такие крепости. К чему создавать еще две, когда и одной…

– Мы построим их изо льда. Перевалы пребывают в вечной мерзлоте, как ты говоришь. Воспользуемся этим, – Кин отошел от карты. – Сообщай мне каждую весть, которую принесут тебе.

Перош заскрежетал зубами.

Оридонец принялся подниматься по лестнице, ведущей наверх. Переходя из одного помещения в другое, он добрался до вершины замка. Комнаты здесь были залиты лучами солнечного света, а искусственный деревянный выступ, прозванный Звериным клыком, был покрыт небольшой толщей земли, на которой произрастала сочно-зеленая трава. Это был мир вершин. Только лишь они довлели над бескрайним морем клубящихся туч, скрывавших Эсдоларг от света Ока Владыки.

Кин вышел на площадку и присел за небольшой столик. Ветер обдувал его лицо. Он был хладен, но под лучами солнца тело ощущало холод не столь остро. Где-то там, возможно прямо напротив него на вершине одной из скал, пики которых торчали из сизо-белого моря облаков, может быть там сидит сейчас людомар и смотрит на него. Он способен учуять присутствие Кина даже на таком расстоянии, так сказал Фод.

За спиной оридонца раздались шаги. Он обернулся. Эк лениво подошел к нему и развалился прямо на траве. Выдохнув блаженно, брезд мгновенно уснул.

Странный этот тип Фод. Вовсе не похож на оридонца, хотя выглядит, да и является им. Словно одержимый он бросился в погоню за людомаром. В его-то годы!

Кина сослали сюда за нерадение, но Фод сам пришел сюда вместе с ними. Да, они нашли здесь неожиданное удовольствие, какое находят те, кто жизнь посвятил опасности, но Фод!.. Нельзя было сказать, что он лез на рожон, махал мечом или занимался чем-то подобным. Он скорее напоминал оридонцу большеглазую змею, коих немало в Оридонии, которая обвивает телом пространство вокруг завороженно замершей жертвы.

Охота на людомара, которую устроил Фод, больше походила на фанатичное преследование этого животного…

– Привысокий, прибыл гонец от грирников.

Кин посмотрел на слугу Пероша. Хм, саарары… За что он их так не любит?

– Приведи.

– Привысокий, грирники шлют тебе свои поклоны и дары, и просят тебя, как и обещал, передать им захваченных в плен.

Перош вышел на площадку и, щурясь от солнца, безучастно оглядел красоту под ногами.

– Передай, – кивнул оридонец.

– Перво-наперво, отберите командиров. Они могут знать многое об интересных нам… олюдях. – Перош посмотрел на Кина. Тот кивнул гонцу, выполняй.

– Привысокий, счетовод хочет говорить с тобой, – прибыл еще один служка.

Перош улыбнулся. Если этому оридонцу хочется поуправлять крепостью, пусть берет ее всю, а не то, что ему весело брать. Быстрее надорвется. Развернувшись, саарар ушел, с удовольствием наблюдая, как вереница слуг, становится все длиннее. Настало время немного отдохнуть.

Холмогорье. Гиры. Битва

Радостное безоблачное небо распростерлось бездонной бирюзой над головами идущих. Стаи птиц кружили над холмами, склоны которых, подобно щекам юнца, покрылись первым зеленоватым пушком. В воздухе витали ароматы весны. Журчание ручьев, кативших свои прозрачные воды с гор, возвышавшихся за холмами, перемешивалось с пронзительными криками и клекотом пичужек. Горя в лучах полуденного солнца маленькими переливающимися шариками, перелетали от дерева к дереву ленивые жучки и другая насекомая братия.

Земля под ногами идущих дышала в такт ходьбе. Она с облегчением принимала на себя их вес. Ее утомила долгая зима. Невыносимые ледяные оковы холода больше не властвовали повсюду, а потому прикосновение теплых ступней путников воспринималось ею как благодать.

Людомар дышал глубоко и ровно. Эта была первая весна, которую он узнает после посещения Боорбрезда. Как давно – словно бы тысячу лет назад! – он не слышал ароматов пробуждающейся жизни. Все его нутро трепетало от радости и умиротворения.

Предстояло сделать очень многое. Слишком большим и невыполнимым казалось задуманное. Но это было несколько дней назад. Там, в ущельях у Меч-горы, где лишь ветры вносят некоторое разнообразие в черно-бурый пейзаж поигрывая трухой от истлевшей растительности – там замышленное казалось громадным, даже циклопическим.

Но все поменялось, едва он ступил на нежный ярко-зеленый ковер Холмогорья.

Их было девять, тех, кого Глыбыр отослал к своим союзникам в Холмогорье. Помимо людомара в отряде присутствовали два холкуна – Унки и Бохт, один пасмас по имени Лоден и шестеро брездов под предводительством сына Глыбыра, Гедагта. Брезды были приученными молчунами, поэтому единственное имя, которое Сын Прыгуна слышал от Гедагта, было Кломм. Людомара все они называли Маэрхом.

Было что-то общее между всеми, кто шествовал вместе с высоким охотником по пышно-зеленой перине Холмогорья. Сильные, выносливые и необычайно высокие – так описал бы восьмерых воинов всякий, кто увидел отряд. Даже пасмас и тот был на полторы головы выше обычных своих соплеменников.

Они шли с раннего утра и лишь к середине дня пересекли границу между Серыми отрогами и Холмогорьем. Отроги каменными клыками впивались в по-весеннему нежное тело Холмогорья, деля его на несколько частей, и тем неожиданней было для Сына Прыгуна оказаться на границе грязнокамья и яркости бушующей жизни.

Громкий далекий рык отвлек людомара от приятных размышлений. Он повел ушами и принюхался. Ветер ничего не донес ему.

Он вступил в новый мир. Мир неведомый. Мир с таким невероятным количеством неузнаваемых запахов, что их чересполосица заставляла голову кружиться, а мозг вскипать от любопытства.

– Привал, – скомандовал Гедагт.

Отряд свернул с тропы в сторону. Прошел еще несколько шагов и развалился на прелой земле, подложив под себя щиты.

– Фуф-ф-ф! – выдохнул облегченно пасмас, отвязывая от пояса мехи с водой.

Сына Прыгуна поразило общение таких разных существ между собой. Он и сам не заметил, как жесткая, даже жестокая иерархия, принятая во Владии при оридонцах, проникла в его кровь. Ему было непривычно видеть, как пасмас может обратиться к брезду, как к равному. Охотник беспрестанно думал о подобных вещах, часто забывая, что находится уже не в уютной пещере Глыбыра, а на открытом враждебном ему пространстве.

Много думать было о чем. За то время, пока он и Глыбыр провели вместе, старый брезд обстоятельно рассказал ему обо всех тех годах, которые они провели бок о бок в ущелье в долине Последней надежды.

Глыбыр не подозревал, что Комт – его верный и самый умный полководец Комт – предаст его. Никому и в голову не могло прийти, да и Комт ничем не выдавал своего желания править.

– Ему только бы возвысить голос об этом на Великом круге в тот день, когда избрали меня. Я думаю… я уверен, поддержали бы его, ибо достойнее он меня. Говорят, много позже, говорил он, оправдываясь, что не сделал этого потому, как недостойно такое. Вместо недостойного он выбрал мерзость, он пошел на предательство, – Глыбыр говорил с горечью. – Когда бы он даже мне о таком сказал, я бы уступил ему. Никогда не был для меня трон в Боорбрезде священным. Стул это. Красивый, но стул. Не стоил он такого предательства. Таких бед, какие эта поганая душонка принесла всем нам.

Не ожидал он, что я побью врагов вдесятеро больше себя, потому и зазывал меня все дальше в Серокаменные пески. Саарары и грирники тогда не были для меня опасностью, потому и пошел, подгоняемый его понуканиями. Когда же встретились впервые с оридонскими армиями, то я и думать не знал, кто это. Понял тогда только одно: когда такое есть, то нужно отступать.

Все земли перед нами, всюду, куда хватало глаз, везде стояли оридонцы. Тогда они казались мне непобедимыми. Я их не знал. Тогда сказал я Комту, чтобы он оставался с пешим войском, я же с груххами бросился на них. Они же, о-о, трусы, выставили на меня саараров да грирников, скованых единой цепью. Пока бил я их, растерял всю силу. А после, когда на меня кеорхи пошли, так и вовсе смят я был и сброшен с грухха. Порвало мне клыками кеорха ногу и руку. На ногу до сих пор припадаю, а руку подрубили брезды… те, кто вынес меня оттуда. – Боор осушил глиняный кубок с вином, замолк и поник головой. Посидев так некоторое время, он снова заговорил:

– В тот самый момент, когда кеорх сбросил меня… как вчера было, помню… я оглянулся на войско и увидел самое страшное в моей жизни. Я увидел, как знамя Боорбрезда опускается, клонится долу в знак повиновения. Комт… Комт! – Мощнейший удар обрушился на и без того рассохшийся стол. – В ночь после битвы достали меня из-под павших, перенесли дальше в пески. Когда открыл глаза, то вскричать хотелось, ибо нависли надо мной саарары. Несколько их было. Биться с ними хотел, но успокоили меня. Сказали мне, что не враги. Их оридонцы сделали себе слугами. Был у них свой Комт. В рубке, которую я учинил, погиб их Комт.

Возрыдал я тогда. Впервые с младенчества возрыдал. Понял я, как с моим народом обойдутся. Комта же возненавидел, хотя заранее узнал, какая участь его ждет. Те саарары перенесли меня далеко вглубь Десницы Владыки. Великие воды омыл их корабль и оказался я на чудесной земле, которой не было продолжения, ибо всюду омывала ее вода. Там я набрался жизни; там же видел, сколь велика сила, которая пошла во Владию. Много, много кораблей проплывало мимо той земли. Тучами проходили они, сокрывая бортами своими сами воды. Кого только не видел я на их бортах: неведомые до того изделия, живность разная и войска, войска, войска… Столько войск не могло и привидеться в самом дурном сне.

Саарар, который заботился обо мне, Эмпорош, говорил про оридонцев, что пришли они из Темных земель, куда не ступало копыто коня саарара. Силы их безмерны, ум их велик. С таким противником будет тяжело сражаться. Всякий раз на закате он оплакивал все новых павших, коих доставляли ему на ту землю. Тысячи тысяч. Говорил он: «Извести нас хотят они так: чтобы мы один против другого шли и резались. Но они не ударятся в битву, в стороне будут стоять. Силы будут сторожить свои, хранить. После только войдут в битву». Как же хорошо я помню эти его слова! Пусть саарарские боги говорят с ним ласково. Пусть ублажают его, ибо даже в минуту смертельной опасности не предал он своих, хотя и предал, излечив меня.

Да, он погиб здесь, со мной и тобой. Ты этого не помнишь? Эмпорош был храбрый, сильный воин. Но стрела не отделила героя от предателя. Рука собрата его, саарара, не дрогнула, когда бил он по тому, кто сберечь хотел народ саарарский. У Меч-горы мы передали его богам.

Он возвратил меня во Владию. Он завещал мне отогнать оридонцев туда, откуда они пришли. Не смог… не смог я… – Глыбыр нахмурился и отвел лицо в сторону. Оранжевые отблески рочиропса играли на его глазах, плясали в слезах, наполнивших их.

– Комт погиб здесь же, на Острокамье. Мой сын убил его. Гедагт убил его. Я этим горд. Я отмщен. Но предательство его страшнее смерти, ибо оридонцы все еще здесь, во Владии.

Когда мы с Эмпорошем прибыли сюда, Эсдоларг был еще брездскою твердыней. Оридонцы собрали в землях наших всех, кто мог держать оружье, и погнали их на нас. Все повторилось, как и тогда, в Деснице Владыки. Увязли мы в рубке против своих, растеряли силы, погубив многих. Лишь только после этого ввязались они в битву. Мы были биты, но… не это меня гложет. Мои две глупости сгубили много жизней. Война то. Так бывает. Единственное, что не могу себе простить: не понял я тогда, не уяснил, возгордился в силе своей, в дурости своей, что драться можно, что силы есть… не понял я, что лучше отступить. Все повторилось так же, как и было, а я то не увидел. Был слеп от злобы.

Возненавидела меня Владия, как побивателя собратьев. Оридонцы… оридонцы… Не занимать ума им. Хитры, коварны… не занимать ума.

Эсдоларг отдали они брездам и пасмасам. Я отошел сюда. На перевале переморозил руку, и отсекли уж всю. То боги мне сказали, чтобы думал я мозгами, а не руками воина. Тогда я только понял это.

Немало брездов перешло ко мне. Немало пасмасов, холкунов. То были отцы тех воинов, которые стояли в чертогах Славы, где принимал тебя вчера. А после Эсдоларг опустел. Прогнали оридонцы мой народ и из него. Лишь от тебя узнал, куда изгнали. Теперь там саарары и всякие отбросы от народа моего.

Когда предстал передо мной ты, возликовал я в душе, ибо слова твои о том, что Владия жива… народ мой жив, вознесли меня к ногам богов от счастья. Ты стал мне лучом света в вечной мгле. Ты говорил мне о жизни на Синих Равнинах. С тобой я знал, что надежда еще есть.

Эсдоларг был единственным препятствием мне для прохода на Синие равнины. Бивал не раз я саараров. Но силы их все прибывали, мои же убывали. Когда же появились грирники, то даже и они могли теснить нас. Теперь нет сил даже и на них… и нет надежды. Ты рассказал мне, что дети тех, кого предал я… да-да, это я предал их своей дуростью, своею пылкостью и ражем боевым… дети преданных мною уже не знают прошлой жизни, клянут ее во всем. И что рабское друг к другу положение лишь радует их безмерно. За справедливость держат они преклоненье пред оридонцами и дебами, и нет понятия, кто же из них сильнее – первые либо вторые. Ты говорил мне про тот разбой и побивание, которое устроили саарары над народом моим; про города, больше похожие на муравейники; о Чернолесье избиваемом безжалостно во имя дебов…

Все помню. Каждое слово твое во мне кричит. И потому так больно мне и без раны. Больно так, что иной раз и невыносимо!..

– Маэрх, поднимайся. Мы идем дальше. – Людомар открыл глаза. Он задремал, и Лодену пришлось расталкивать его.

***

К ночи они вышли, наконец, на колейную тропу. Она была промята в земле колесами телег, скрип которых слышался вдалеке даже и сейчас.

– Закроют врата. Не успеем, – сказал Унки. – Последняя телега. Я ее слышу.

Отряд ускорил шаг.

Низкорослые кущи деревьев и кустарника на склонах холмов превратились из жизнерадостно-зеленых манящих под свою сень сводов в черно-синие неприветливые убежища для всякой нечисти.

Лоден, шедший в середине отряда каждый раз испуганно озирался по сторонам. Холкуны также выглядели обеспокоенными. И только брезды также размеренно отмеривали трапу своими широкими тяжелыми шагами.

– Ты когда-нибудь дрался в пещерах? – услышал людомар голос одного из брездов. Память тут же отнесла охотника на много дней назад…

– Ты дрался в пещерах когда-нибудь? – спросил его тогда Глыбыр. Они вместе медленно прохаживались по долине Последней надежды. Как и всякая последняя надежда долина была убогой и серой; как и всякое «последнее» она была чрезвычайно маленькой и запиралась со всех сторон массивными скалами.

– Я не помню. Ты скажи.

– Не помню и я, – прокряхтел брезд и кашлянул. Он припадал на ногу и всем телом опирался на людомара. Уже через десяток шагов такой прогулки у последнего онемело плечо. – Когда-то отец мне задал такой вопрос. Я тогда не понял его наказ. Он мне наказал никогда не драться в пещерах. Почему, просил его я. Он мне ответил: «Пещеры созданы сжимать. Когда загонишь себя туда, не сможешь надеяться ни на богов, ни на себя, но лишь на камень. Каждый новый поворот будет для тебя открытием». Понимаешь ли ты?

Сын Прыгуна покачал головой, нет, не понимаю.

– Мы сейчас в пещере. Все. Я слишком поздно понял, что значили слова отца. Я привел всех вас в эту пещеру.

– Мы здесь укрылись…

– Нет, не о том. – Брезд нахмурился и сильно сжал плечо охотника. – Не о том я говорю. Там, в Деснице, передо мной лежала прямая твердь. На много полетов дремсских стрел. Воля передо мной лежала. На таком просторе моя многотысячная армия была похожа на песчинку, бросаемую ветрами в разные стороны. Кхм… После поражения от оридонцев, оказался я на острове, который омывали Великие воды. В тот момент мне бы и понять намек богов. Но я не понял.

Эсдоларг, в котором высадились мы с Эмпорошем после, был меньше того острова, но и там простора хватало для большой армии. И вот я здесь. В этих пещерах не уместится и десятая часть той армии, которая была у меня в Эсдоларге, и даже сотая часть прежней армии, вышедшей из Боорбрезда.

Ты молчишь. Ты не понимаешь. Запомни же, что скажу тебе. Никогда не дерись на равнине так же и тем же, чем дерешься в пещере. Каждому пространству свое оружье, свое знанье. Я этого основного не понял, и потому сейчас даже грирники осмелели настолько, что нападают на меня. Эти проклятые олюдоеды с тощей кожей на узких ребрах…

Отряд вышел на межхолмье, пересек его и как-то неожиданно для всех его участников оказался перед стеной деревьев.

Людомар с интересом рассматривал растения. Это были не те великаны, коих он привык видеть в Чернолесье; это были даже не те худосочные деревца, которыми славилось редколесье. Лес, который он увидел, был разбитным. Ни одного прямого ствола. Все криво, все вкось: корни, стволы, ветки, – все это, переплетаясь между собой, образовывало непроходимую стену.

Колейная тропа упиралась в массивные ворота, которые стояли, слегка выдвинувшись от стены леса. Пространство вокруг них было освещено желтым светом рочиропсов.

– Никто не пройдет, – донеслось с ворот, едва отряд подошел к ним.

– Мы от Глыбыра Свирепого, откройте.

– Никто не пройдет. Пусть Око Владыки осветит вас и коли вы не нечисть да живы останетесь, пройдете, – снова ответствовали им.

– Самое плохое… самое плохое, что могло произойти, случилось… самое плохое… – Лоден стал ходить из стороны в сторону. Он сжал голову руками, снял шлем и бросил его себе под ноги. Остановился. Покачался с пятки на носок и сел.

– Отойдем, вона, к вершине. Сядем спина к спине и, вона, переждем ночь, – проговорил один из брездов, имени которого людомар не знал.

– Лоден, поднимайся, – обратился к пасмасу Гедагт, – мы идем на вершину.

– Какая разница, где на нас нападут? – проговорил пасмас подавленно. – Пусть здесь… уж лучше.

– Здесь нельзя, нечисть сбирается на огни. Поспешим.

Сын Прыгуна принюхался, и хотел было направиться к лесной стене, когда Унки остановил его.

– Даже и не думай, – сказал он тихо. – Это холмогорский ядовитый корень. Едва дотронешься до него, как рука сама себя пожрет. Его сок разъедает металл. Не думай про такое. Пойдем со всеми.

Отряд поднялся на вершину ближайшего холма и принялся неистово зачищать вокруг себя траву и кустарник.

– Отбрасывайте подальше. Скорее, пока Око Холведа не открылось. – торопил Лоден. Все работали по его указке молча, но в бешенном темпе.

На их счастье, ночь была пока безлунная.

– Заспался властелин, – покосился наверх Бохт. Его перебитый большой нос указывал направление взгляда. Он с хрустом в спине выпрямился и отер по на лбу. Под его ногами шагов по пять в каждую сторону не осталось ни одной травинки. То же проделывали и все остальные.

Людомар не срывал травы, он подрезал дерн и аккуратно сложил его в стороне.

– Свари сонку, – приказал Гедагд одному из своих брездов. Воин кивнул, быстро снял с себя шлем, достал рочиропс, побрызгал его водой, залил воду в шлем и поставил его на кристалл в углублении земли. Затем он достал сухую траву, потер ее в руках и ссыпал в шлем. – Передайте каждый рочиропс, у кого есть.

Людомар привычно полез за пазуху, но только тут вспомнил, что оставил кристалл Ириме. При воспоминании о ней и о толпе, которая подле нее собралась, на душе его потеплело. Он знал, что она не пропадет. Дети и старуха много есть не будут, а он оставил ей мяса поболе своего веса. Охотник осмотрел себя: нет, какого как он они долго не доедят.

– Садимся? – спросил Лоден, становясь в центр оголенной земляной проплешины.

– Да, – кивнул Гедагт и все сели спиной друг к другу. – Держи, – Гедакт протянул Сыну Прыгуна длинную веревку. – Перевяжи себе ремень и пусти дальше.

Когда каждый оказался связан с отрядом, был назначен часовой – Лоден и так бы не смог заснуть – все выпили сонку и улеглись, подложив под бока обнаженные мечи и топоры…

– Почему саарары не приходят сюда?

– Оридонцы не допускают их. – Глыбыр откинулся на навале из шкур и со стоном вытянул ногу. – Не спрашивай, я сам раньше не знал, а теперь знаю, почему. Оридонцы не хотят ничего менять в Острокамье да и в Прибрежье. Земли эти для них подобны выгребной яме, куда они выбрасывают всех олюдей, брездов да и самих саараров с грирниками. Многие подыхают в этой земле. Но все по справедливости делается. Справедливость такой видится всем во Владии.

Молчание заставило старика продолжать.

– Саарары, коли захотят, то сметут нас своею силою. С грирниками они не намного сильнее, но все же… силы наши грирники отнять способны. – Он закряхтел. – Давно это было. Тогда ты к нам пришел всего в третий или в четвертый раз, но нашли на нас саарары и грирники всей своей силою. Бежали мы в Холмогорье. Оттого меня там знают. Вылились словно бы вешенный поток их войска на холмы да полесье холмогорское, накатило на города-крепости реотвов. Тысячами лежали их павшие повсюду, но войска все прибывали и прибывали. Когда совсем отчаялись мы, они вдруг развернулись и прочь ушли. С тех пор на Холмогорье более ни одного набега не было от них…

Нечто большое обрушилось на спину и голову людомара. Он открыл глаза и поднялся, сбрасывая с себя чье-то тело. Вокруг зашевелились.

– Началось, – проговорил испуганно Бохт.

– Держите его! – вскричал Гедагт. Несколько рук разом схватились за веревку, которая тянулась к одному из брездов и Лодену. Оба как ошалелые тащили отряд куда-то в сторону. – Она заманивает их. Держи-и-и!

Охотник вскочил на ноги, но тут же споткнулся и едва не перелетел через Унки, который полз куда-то с холма. Людомар схватил холкуна за ноги и стал притягивать к себе.

– Отпусти, – зашипел тот, поворачивая к нему свое искаженное до неестественности лицо. – Отпусти! – прорычал уже холкун не своим голосом.

Людомар невольно отпрянул. Ему показалось, что Зверобог говорит с ним, настолько грубым стал голос холкуна.

– Не отпускай! – бросился к ним Бохт. Он старательно отворачивался от глаз Унки, хотя последний норовил заглянуть в его глаза.

– Иди ко мне! Иди-и! – заорал Унки истерически. Он нащупал, наконец, своими глазами глаза Сына Прыгуна.

Тот почувствовал, как на его голову наваливается словно бы мягкая тяжесть. Будто бы ему на макушку положили теплую лепешку глины, и она начала постепенно разогреваться. Людомар моргнул, помотал головой, и странное ощущение прошло. Глаза снова увидели ночь и сумрак холмистой кущи.

– Не уйдешь… не отдам…

– Отдай… отда-а-а-ай.

У ног Сына Прыгуна катались по земле двое холкунов. Они сцепились в смертельной хватке и, изрыгая проклятия и накликивая различные беды на голову друг друга, боролись не на жизнь, а на смерть.

– Не смотри туда, Маэрх! – бросился к нему Кломм, но охотник уже посмотрел в заросли.

Оттуда на него смотрели два блекло-мерцающих зеленоватых глаза. Постепенно, их свет стал усиливаться, а сами глаза увеличиваться. Они заняли уже почти все пространство перед ним и внимательно рассматривали его своими вертикальными зрачками в желтоватой оболочке.

Людомар тряхнул головой, заморгал, срезал веревку со своего пояса и пошел к глазам, ставшим снова маленькими. Но вот они во второй раз начали увеличиваться. Он снова заморгал и затряс головой.

– Держи его! – закричали брезды разом. – Упустили! Маэрх… Маэрх, услышь нас.

Охотник внимательно вглядывался в куст, за которым находился неведомый зверь. Его глаза смутно различили две небольшие фигуры, сидящие на ветвях куста. Он продолжал приближаться к ним.

– Маэрх, стой… Не иди за ним, Кломм. Держись за веревку. Боги…

Вдруг людомар увидел целый выводок странных существ, похожих на олюдей, но с непропорционально длинными конечностями и большими ступнями. Он с трудом разглядел их маленькие ручки, которыми они перебирали ветви. Существа что-то шептали ему.

Едва он подошел достаточно близко, как два существа, скрывавшихся под корнями дерева-куста, шмыгнули в его сторону. Глаза людомара различили, как на их маленьких мордочках раскрылись огромные пасти с острыми клыками.

Сын Прыгуна резко отскочил в сторону, дезориентировав маленьких хищников, а потом стремительно бросился на них. Мгновение и два бездыханных тельца лежали перед ним.

Еще несколько существ метнулись к нему, но охотник уже вошел в то состояние, когда даже самое быстро движение было для него достаточно медленным. Мечи тут же оказались у него в руках, и пять разрубленных и изувеченных телец стали биться в конвульсиях у дерева-куста.

Глаза тут же пропали, и шорох донес ему весть о быстро убегавших счастливцах, оставшихся в живых.

Когда он вернулся к лагерю, то увидел брезда, ноги которого были разодраны в клочья пастями нечисти. Он лежал у ног своих товарищей и тихо стонал. Кровь ручьями стекала с него и пропитывала землю. Рядом сидели два взлохмаченных холкуна, не смотря друг на друга. Они еще не отошли от ненависти друг к другу и поэтому продолжали бурчать что-то непотребное себе под нос.

– Маэрх, я преклоняюсь перед тобой, – подошел и склонился перед ним Гедагт. – Ты сразился с нечистью и победил. Это достойно преклонения и почета.

– Он сам нечисть… вот она его и не взяла, – буркнул то ли Унки, то ли Бохт.

– Не слушай их. Они еще во власти ненависти.

– Братья, – прошептал раненый брезд. Он вдруг поднялся на руках и смотрел в небо. – Я вижу богов. Они говорят со мной. Они зовут меня. – Он рухнул на спину и затих.

Брезды проговорили над ним скудные молитвы и забросили в ближайшие кусты. Оттуда почти сразу донеслось чавканье.

Людомар смотрел на оставшихся в живых и понимал, что они такие же, как и он. Жизнь и смерть соседствуют в их жизни бок о бок и потому они не боятся переходить из одного состояния в другое. Они тепло встречают и легко провожают друзей и боевых товарищей. Охотник смотрел на них: на то, как они снова укладывались спать, словно ничего не произошло; как пили воду из мехов; как почесывались, зевали и перекусывали. Он почувствовал по отношению к ним большую теплоту и симпатию. Тогда ему впервые показалось, что он надолго связал свою судьбу с их судьбами.

***

Город, который Лоден назвал Оогодом, был надежно защищен самой природой. Ему не понадобились даже стены, ибо холмогорский ядовитый кустарник, высотой с добротную крепостную стену защищал Оогод по периметра в такую ширину, что не хватило бы и трех полетов дремсских стрел, чтобы пересечь ядовитые заросли.

Реотвы жили как и холкуны в трехэтажных общинных домах. Были шумны и словоохотливы. По внешности своей они походили на олюдей, но были более приближены к грирникам. Высокий рост никак не повлиял на их комплекцию. В отличие от грирников реотвы отличались хорошей мышечной массой. Они разводили домашних животных и птицу. Более того, выращивали особый сорт дерева, плодоносившего круглый год. Они называли его «матерь» ибо его сочные сладкие плоды не раз вызволяли их из цепких рук голода.

Ядовитый холмогорский кустарник они искусно культивировали, а холмистая местность позволяла им ставить свои замки так, чтобы из них был виден враг, подходящий к стенолесу.

– Не оступись, – предупредили Сына Прыгуна. – Укол или царапина и мы закинем тебя к древокусты как и брезда сегодня ночью.

Несмотря на высокий боевой дух, брезды были подавлены. Они плелись позади всех и молчали.

Колейная тропа петляла в стенолесу и порой проходила под аркой деревянных башен, стоявших на всем протяжении пути. Такую крепость не скоро возьмешь. Понятно, отчего саарары не суют сюда носа.

Когда охрана у ворот прослышала от холкунов о ночном происшествии, то посоветовала им забрать с собой шкурки убитых существ.

– За зунов много платят у нас. Даже дебами платят. Но лучше бери наш реотвийский лук али бердыш. Не найдешь лучше оружья во всех землях. Погляди, – бахвалился охранник перед Бохтом, – вот он наш бердыш. Видал… вот, как топор он – прямое лезвие вот, а к верху загибается вдруг сразу. Дык я такое использую… подлазный удар делать. Вот… от живота свово да вверх. Здеся вот посмотри. Чекан. Он мне руку прикрывает спереди, а само лезвие – с боку. Я люблю, чтобы не выше меня он был. Иные же высокий берут бердыш. Мал я ростом. Без этого тоже бы взял такой. Ух и страшна же сила его. Ты как придешь, дык у нашего нэкза посмотри воинов. – Охранник клацнул языком. – Великаны! А при них бердыши. Они ими ствол с меня ростом ударом одним перерубают вот так. – И он показал на себя от макушки к пяткам.

Все это время Гедагт получал проводника к нэкзу. Наконец, они двинулись в путь.

Проводником оказался словоохотливый паренек. Он был высок, худ и вообще каждым движением походил на каланчу.

Лоден тут же вступил с ним в разговор о саарарских пиратах – самой больной теме в этих землях.

– Очень тревожат наши города они. Особливо с Великих вод. Едва Холвед закрывает глаза, Брур уходит за воду и Владыка покрывает нас зеленым покрывалом, заявляются в наши гавани, грабят и убивают.

– А чего ж, наши-то не помогают?

– Теперь уж нет. Нету сил у ваших. Раньше мы вам с охотой платили, но теперь, слыхал я, перестали. Пасмасских пиратов бьют по всему побережью.

– Верно то, – со вздохом согласился Лоден. – Прошло наше время.

Они шли мимо жужжащих на разные голоса домов, проходили оживленные улицы и переулки, пока не остановились у красивых резных и легких на вид ворот.

Проводник перекинулся парой слов со стражником. Тот кивнул.

– Вы можете идти. Нэкз будет ждать вас завтра, – сказал проводник, попрощался и ушел прочь.

– За мной, – проговорил привратный страж. – Не оглядывайтесь и никуда не отходите. Коли вас без меня встретят – зарубят без промедления. – Он говорил медленно и с таким придыхом, что, слушая его, людомар ощущал тяжесть у себя в груди.

Они прошли просторный внутренний двор, в центре которого возвышался деревянный идол посредине обложенного камнями восьмиугольника, внутри которого лежали подношения, и поднялись на резное деревянное крыльцо, выкрашенное в красные и синие цвета. После этого отряд проследовал по открытой веранде, прошел несколько смежных палат и оказался в малюсеньком помещении, имевшем три ряда лежанок по стенам.

– Здесь будете, – уведомил их страж. – Закрою вас. – С этим он запер тяжелую дверь снаружи тяжелым запором.

Восемь внушительных туш, коими были воины и людомар, едва могли пошевелиться в тесном помещении. Благо коек было девять, поэтому кое-как улеглись. Делать было совершенно нечего. Наряду с тревожно проведенной ночью, вопрос о том, что делать, разрешился сам собой. Уже через пару минут комнату сотрясал дружный храп.

Людомар не спал. Ночь, которую он провел спокойнее всех, была достаточна для него. В условиях мириада новых запахов и неизвестных звуков, его мозг не мог задремать или даже забыться.

Он снова начал размышлять над разговорами с Глыбыром, когда его внимания привлекли звуки, доносившиеся издалека. Сын Прыгуна расслышал топот сотен копыт и храп лошадей; он слышал топот десятков ног, которые неспешно спустились с верхних этажей и стали удаляться. По тому, как скрипели двери, охотник понял, что внушительных размеров толпа реотвов вышла вон из дворца.

Заговорили на реотвийском. Зычный голос из-за дальности можно было разобрать лишь через слово.

– Мы… сегодня… пусть боги… пути… стоит у… нашего оружия… обрящем или… жизнь, но… не жалейте…

Вдруг людомар изменился в лице и сел на своей полке. Он не мог понять, что его так удивило в этих словах, кои он еле-еле разобрал. Некоторое время охотник сидел неподвижно и только лишь потом понял свое полу удивление полу испуг.

Он никогда не знал других языков, кроме людомарского, отличавшегося скудность и общего равнинного наречия называемого олюдским. Даже брезды говорили на нем, как на самом простом и информативном. Теперь же он осознал, что прекрасно понимает еще и реотвийский язык. Не веря сам себе, Сын Прыгуна снова прислушался.

– Посильнее здесь три… оттирай хорошо, неказистая ты, ух!.. правильно тебя сегодня отсекли за нерадивость, правильно… – расслышал он старческий голос, покрываемый шомканьев щетки по полу.

– Бабушка, я не знала про то. Кабы знала, я бы и не стала, – девичий голос наполнился слезами.

– Ты чего, Маэрх? – Людомар слегка вздрогнул и посмотрел вниз. Оттуда на него выглядывало побитое лицо Унки – хорошо же братец его отделал! – Не спишь али… Что ты там слышишь-то? Не то, что ли, что-нибудь?

– Что ты там, а? – высунулся уже и Бохт. Вид его лица был не менее плачевен. Левый глаз заплыл полностью. Под правым была ссадина. – С кем говоришь? – Он посмотрел наверх и увидел людомара. – Ты чего? – обратился он к нему.

– Слышит чего-то, не видишь. Уши выше головы полезли. Заметил, что коли так, значит, вдалеке что-то происходит.

Глубокий вздох известил, что и Гедагт был разбужен шушуканьем. Заскрипела полка и две слоноподобные ноги свесились с нее.

– Топор, Маэрх что-то слышит.

– Чего?

– Зунобоец что-то слышит.

– Зунобоец? А-а-а, зунобоец. Ну вот, Маэрх, к тебе и прозвище прилипло, хе! – Брезд поднялся на ноги, поглотив собой все пространство, потянулся и спросил: – Чего слышишь-то?

– Много всадников отправляются куда-то.

– Всадников?

– На конях.

– Тебе послышалось, реотвы не любят лошадей, как и груххов. Им быки по душе. Пехом они любят драться.

– Нет, то была конница, – уверенно проговорил Сын Прыгуна.

Брезд нахмурился и невольно огляделся по сторонам.

– Если конница, то только саарары. Но… если саарары… хм… – Он почесал спину.

– Нас предали, – первым догадался Лоден. Он лежал на своей полке с бледным лицом. – Я говорил, что это рано или поздно произойдет. Холмогорье не сумеет всегда защитить себя. Пасмасские пираты разбиты. Холмогорское прибрежье открыто для флота саараров и оридонцев. Да прибудут с нами боги! – Он перевернулся на другой бок и затих.

Гедагт тихо перебудил остальных брездов. Был устроен тихий военный совет

– Они не знали, что мы придем. Потому не думаю, что они сейчас нас им отдадут, – прошептал Унки. Бохт кивал головой в такт его речам.

– Не знали, если среди нас там, в долине, нет того, кто им сообщил, – сказал Лоден.

– Когда бы так было, то нас еще у врат сцапали, – сказал один из неизвестных людомару брездов.

– Правильно говорит, – поддакнул Бохт.

– Торговать нас будут. Саарары за нас многое дадут за сына Глыбыра. Мое слово – торг будет о нас. Пока он идет, время наше. – Лицо Унки стало твердым как камень.

– Топор, нам сейчас надо дверь ломать и ноги уносить прочь, – настаивал Лоден.

– Выяснить надо, чего будет. Может, послышалось все это Маэрху, а мы уж и развели… из ничего, – вмешался Кломм. – Нам шкуры нужны для нашего дела. Хорошо или плохо, но должно нам с нэкзом на эту тему говорить. Без этого нам недолго протянуть в долине. Грирники али саарары – не велика разница. Коли торговаться будут – пусть. Мы свою торговлю поведем…

– Да, – кивнул Гедагт, – не знают они, что мы знаем про них. Пусть так и будет. Захотят кость с двух сторон объесть. Это всегда за ними было.

– Не верю я про них, – нахмурившись, проговорил безвестный охотнику брезд. – Не может быть, чтобы предали они.

– Воевать легко, когда чужими руками, – сказал Кломм. – Тяжелее, когда твои порты и гавани горят. Коли кони саараров попирают эти земли, означает это, что их войска на побережье. Холмогорье лакомый кусок для оридонцев. Владию они съели. Черед за реотвами пришел. Не вытерпят они. Мы попривыкли к лишениям. Они нет. Не вытерпят.

– Правильно говорит, – кивнул Бохт.

– Чего делать-то будем? – спросил Унки.

– С нэкзом повстречаемся, – заговорил Гедагт, – Вид будем делать, что неизвестно нам ничего. Про шкуры говорить будем. Коли он нам начнет цены гнуть да под разными предлогами держать здесь, тогда понятно все – уйдет помимо их воли. Ежели будет добр, быстро все разрешится, шкуры нам дадут, то, значит, показалось Маэрху.

Порешив так, все снова улеглись на полати и захрапели. Странен народ в Прибрежье, задумался людомар. Только что проговорили про жизнь свою или смерть и спать легли, словно бы о чем-то несущественном говорили.

Время медленно текло за стенами комнатенки. Охотнику показалось, что прошла вечность прежде, чем за дверьми послышались тяжелые шаги и дверь открылась.

– За мной идите, – приказал им страж-великан с тяжелым бердышом.

Он провел их в просторную залу, подпертую четырьмя колоннами, у которых стояли точно такие же воины-великаны, а также множество реотвов в больших шапках с накладными ушами, свисавшими едва ли не до пола.

На резном деревянно-костяном троне восседал очень толстый реотв, на голове которого возвышался золотой колпак с длинными цепочками, опадавшими на грудь и плечи. Одежды его были также сплошь увешаны золотом и драгоценными каменьями.

Вошедшие низко поклонились.

– С чем пришли? – спросил увенчанный золотом реотв.

– Просить тебя пришли, нэкз, о милости, – неожиданно выступил вперед Лоден.

Реотв улыбнулся.

– В который раз без подарков приходите, а о милости просите, – проговорил он. В зале засмеялись.

– Не осуди, нэкз, знаешь ты, что нечего нам тебе дать. Все, что имеем, то на нас повязанно.

– Не сужу вас, не сужу, – махнул пухлой ручкой правитель. – С чем на этот раз прибыли.

– Не многого просим от тебя. Не оружья, не металла и не людей. Просим тебя выдать нам шкур на утепление. Тяжело эту зиму пережили. Едва не перемерзли все.

Наступило молчание. Правитель и советники при нем о чем-то шушукались.

– Хорошо, – наконец заговорил он, – шкур нам и самим не хватает, потому не взыщите. Отдадим, какие есть.

– Не осудим, ибо знаем, что отдашь лучшее, что можешь отдать, – еще раз поклонился Лоден. Брезды, холкуны и людомар тоже неуклюже поклонились.

Сын Прыгуна поймал на себе несколько заинтересованных взглядов и заметил несколько многозначительных кивков головы.

С тем их и отпустили.

Следующие два дня отряд отъедался богатыми дарами нэкза, а еще через день получил заверения властителя о том, что шкуры будут переданы им перед зимой.

– Даже и не верится, что прошло без треска, – выдохнул Унки, когда их выставили за врата дворца. – Всякий раз с облегчением покидаю это место, хотя и жирно там от еды. – Он потер раздувшийся живот.

– К кузням пойдем, – прорычал Гедагт. Он был чем-то недоволен, но никто не спрашивал его об этом, хотя все заметили это.

Кузни располагались почти у самой лесостены и представляли собой длинную улицу, грохочущую железом на все лады.

– Поди сюда, Зунобоец, – потянул людомара за полу плаща Лоден. – Хочу тебе оружье показать, какое тебе пригодиться может. Вон оно, смотри. Реотвийский меч.

Реотвийский меч мало походил на меч. Это было древко с насаженными с двух сторон бердышами имевшими с обухов, один, чекан, другой, крюк. Полотна топоров были так искусно изогнуты, что образовывали кривые пики.

– Коли таким драться уметь, то четверых можно…

– Я с шестерыми дрался на таком.

Людомар и пасмас обернулись. Перед ними стоял реотв среднего роста, крепыш. Его одежда была подрана и грязна, но лицо безмятежно спокойно, хотя и хранило следы недавних побоев.

– Не меч это, – продолжал он, – а реотвийский тесак. Рыбачий тесак, мы его называем. Им грести как веслом можно.

– Вот, – многозначительно вытаращил глаза Лоден. – Даже грести можно.

– Вы только что от нэкза вышли, я видел, – снова заговорил реотв, вынуждая обоих олюдей повориться на него. – Приведите меня к нему, – он указал в сторону Гедагта, внимательно рассматривающего тяжелый топор.

– К чему он тебе? Почему сам не подойдешь?

– Да больно грозен, – смешался реотв. – Про вас слух идет, что убить вам легче, чем сказать. Не хочу погибать вот так. Не для того столько пройдено, чтобы сдохнуть от брездской оплеухи. Если вы подведете, выслушает он, да?

– Может быть, и нет, – замялся Лоден.

– Нет, мне нечего дать тебе, – понял его реотв. – Больше могу сделать. Жизнь вам сохранить. Ведешь, иль нет?

– Ох, ты какой?! Пойдем. Топор, вот к тебе пробивается. Глянь же.

Гедагт скосил глаза на реотва.

– Чего надо?

– Буду вас на выходе с кузнечной улицы ожидать, а коли рыбачий тесак дадите, так и вовсе с вами пойду.

Брезд удивленно обернулся на него всем телом. Однако реотв смотрел на него открыто и прямо.

– Как звать тебя?

– Нагдин, но реотвы кличут Рыбаком.

– Хорошо, Рыбак, мы увидим тебя на выходе.

– Тесак будет даден.

– Хм… увидим тебя.

Лицо реотва приняло разочарованное выражение. Он хотел еще что-то сказать, но остановил себя усилием воли.

Когда они выходили с улицы, Рыбак ждал их с наивеличайшим вниманием. Его горящий взор быстро скользнул по рукам брездов – нет тесака, по рукам холкунов – нет его, на пасмаса он даже и не глянул.

– Что ты хотел нам сказать?

– Ждут вас у Междохолмья. Саарары, – уныло произнес он. – Дайте чего-нибудь на прожитье и идите… – Он вдруг замер. С улицы вышел замотаный в тряпье высокий, то ли холкун, то ли брезд – только очень худой. В его руках сверкал на солнце реотвийский тесак.

– Нехорошо ты потратил, – покачал головой Бохт, имея в виду шкуру зуна, которую людомар отдал за тесак. – Дорого слишком.

Сын Прыгуна ничего не ответил. Он протянул тесак Рыбаку.

– Восьмерых выдержишь – идешь, – поставил он условие.

Гедагт резко поворотил на него голову, но не стал говорить ничего и согласился. Он лишь усмехнулся, считая условие людомара невыполнимым.

***

Врата, открывающие взгляду вид на Междохолмье и живописную картину вступления весны в свои права, выпустили пополнившийся отряд за лесостену. Отойдя на небольшое расстояние, все сложили свою поклажу на землю и выстроились напротив Рыбака.

Сначала с ним дрался только Лоден. Потом к нему прибавились оба холкуна, а после и брезды. Нагдин Рыбак легко передвигался, не давая подойти к себе со спины, и очень ловко отбивался от ударов сразу семи топоров и мечей. Пот градом катил по нему. Одежда прилипла к телу, явив под своими прорехами голое тело.

– Все, – рубанул воздух новым топором Гедагт. – Идешь, – кивнул он, развернулся и пошел по тропе.

Тяжело дыша, Нагдин поднял в земли грязную котомку и реотвийский большой лук с колчаном стрел, и зашагал в хвосте отряда.

Было решено принять бой, но у каждого из них до последнего момента сохранялась надежда на то, что нэкз не мог предать их, и слухи о саарарах – всего лишь слухи.

До ночи они осторожно продвигались вперед, держась чащи.

Рано утром, скудно перекусив, но более легкой походкой – дом близко – отряд двинулся к Острокамью. Солнце взошло почти над самой их головой, когда был объявлен привал.

– Как держать-то? – поинтересовался Лоден. Он уже который час не отставал от Рыбака. Последний показывал ему, как драться тесаком. – Ага. Дай-ка я… вот так? Ага…

– Отец говорил тебе, что дальше делать? – спросил неожиданно Гедагт у людомара. Он присел рядом с ним на землю.

– Я уйду в Чернолесье до следующей зимы.

– Хм… Вернешься?

– Да. Таков уговор.

– Мы не будем атаковать грирников, знаешь?

Людомар кивнул.

– Мне это не нравится, – признался брезд. – Мы каждый…

– Н-н-м, – застонал один из брездов, нащупывая у себя в боку стрелу.

– К оружию! – закричал Кломм. – Щиты! – Он поднял свой щит и бросился к Гедагту. Послышались глухие удары – это щит Кломма сотрясся от попаданий стрел.

– Саарары! – воскликнули разом холкуны.

Бохту стрела угодила в плечо. Раненого брезда быстро добили еще пять стрел. Он дико заревел и так и не смог подняться с земли.

Отряд пребывал в замешательстве. Стрелы со свистящим шелестом мелькали между деревьями.

– Нэкз… протухшие потроха… – выругался Гедагт, прикрываясь своим щитом.

Людомар тоже быстро поднял щит и укрылся за ним.

– Окружай их, – послышались голоса на саарарском.

Сын Прыгуна без удивления понял, что он распознает и саарарский язык. Однако времени на ступор не было.

– Они окружают нас, – донес он сотоварищам.

– Бежим, – приказал Гедагт, – на вершину. Все… быстро!..

Воины бросились наверх, забираясь в гущу растений.

– Не теряйте друг друга из виду, – донеслось до людомара из-за кустов.

Где-то слева от него лязгнул металл о металл.

– Не задерживаться! В бой не вступать! Не отставать! – слышался голос Гедагта.

Сына Прыгуна нагнал Нагдин. На его лице отражалась радость. Он покосился на людомара и улыбнулся. «Сейчас мы им…» – одними губами проговорил он.

На вершине холма заросли стали такими густыми, что пришлось продираться по ним, прорубая себе путь. Отряд собрался в прорехе, неведомо как образовавшейся в растительности и принял первую волну нападавших.

Вперед выступили два брезда. Саарары, вынужденные двигаться по одному, неожиданно наткнулись на них и были быстро изрублены. Со всех сторон слышался хруст и звуки срубаемых веток.

– Лоден, прорубай просеку к Оогоду, – проговорил Гедагт.

– Нет, – встрял в его приказ Рыбак. – Будем рубить вон туда, – он указал налево от себя. – Там есть ручей. Он сбегает на другую сторону холма. Там внизу нас ждет конница. А врата Оогода закрыты, поверь. Нэкз предал тебя. По ручью спустимся на другую сторону от конницы…

– Делай, – разрешил брезд.

Людомар подошел к кромке проплешины. Здесь звук рубки дерева был особенно громким. Жестом он попросил у Рыбака лук. Натянул тетиву и едва в свете солнца мелькнула желто-коричневым кожа лица саарара, пустил туда стрелу. Раздался стон и хруст веток под опускающимся на землю телом.

В ответ в охотника полетели две стрелы, но он увернулся, ибо загодя расслышал звук натяжения тетивы. Сын Прыгуна выстрелил на звук. Не попал. Выстрелил еще раз и снова распознал тихий стон. Попал.

Он обернулся.

Брезды и холкуны дрались уже на проплешине. Им противостояли не менее двух дюжин саараров. Взревев, рухнул на колени еще один брезд. Он продолжал биться. Людомар направил стрелу прямо в глаз его противнику. Тот закричал, схватился за стрелу, торчавшую из глазницы, но тут же умолк, зарубленный ударом топора.

Щиты холкунов и брездов были изрублены в щепы и утыканы стрелами, как ежи. Они поднимали щиты врагов и прикрывались ими. Раненный Бохт занимался тем, что отбивал левой рукой удары с левого бока Унки. Он был бледен и дрожал телом от усталости.

Стрела вылетела из леса и вонзилась в бок Гедагта. Он рыкнул, но продолжал сражаться. Людомар ясно различил среди ветвей лица двух саараров. Через несколько мгновений оба они лежали, наполовину вывалившись на проплешину. Стрелы торчали из их тел.

Реотвийский лук был прекрасен в бою. Его мощи не могла противиться броня саараров. Любое место, куда попадала стрела, оказывалось пробитым.

– Сюда, скорее! – выскочил на проплешину Рыбак. Он бросился к людомару, выхватил лук из его рук и стал с невероятной сноровкой осыпать стрелами саараров.

Унки подхватил под руки Бохта и потащил прочь. Охотник подскачил к нему и взвалил раненого холкуна себе на плечо. Три брезда продолжали сражаться.

– Топор, отходи! – крикнул Гедагту выбежавший на проплешину Лоден. Он едва успел прикрыться щитом, как в него угодила стрела.

Саарары дрались умело. Их количество пребывало.

Людомар пробежал по просеке и едва не упал, поскользнувшись на мокроте, с которой начинался ручей. Довольно быстро он спустился вниз, опустил потерявшего сознание холкуна наземь, а сам просился обратно. Его сбил с ног Унки. Они вместе скатились и плюхнулись в небольшое озерцо, образованное ручьем.

– Побереги-и-ись! – донесся крик Лодена, и он выскользнул из-за листвы и тоже шлепнулся о воду.

Следом скатился раненый брезд, Гедагт и, последним, Кломм.

Слегка поредевший отряд тут же скрылся в зарослях склона соседнего холма. Когда же саарары попытались скатиться за преследуемыми по ручью, то первые двое упали в озерцо пронзенные стрелами. Остальные не решились становиться мишенями.

За холмом послышался топот конницы.

***

Лишь к ночи погоня отстала. Людомар шел позади отряда и чутко вслушивался в каждый шорох за своей спиной. Но далекие шаги, конский топот и ржание коней, наконец, стихли. Его слуху остались лишь хруст перегноя и бурелома под ногами товарищей, да тяжелое дыхание раненного холкуна.

Гедагт также иной раз выдыхал с хрипотцой, но мужественно шел вперед, придерживая рукой пораненный бок. Второй рукой он опирался на плечо брезда, одного из тех, имен которых охотник так и не узнал.

Прямо перед людомаром шел Кломм. Он нес на руках Бохта.

Нагдин возглавлял шествие и тихо переговаривался с Унки и Лоденом.

– К концу ночи дойдем, – говорил он. – Я там часто бывал. Ты не смотри, что на мне нет ничего. Ежели надо будет, все найду. Там мне как дома хорошо. Лиар поможет. Он мне как отец. Лишь бы дошли только.

– Предал нас нэкз, поверить не могу, – сокрушался Лоден. Слышались его протяжные вздохи.

– Не суди его за это. Нынче почти все побережье под саарарами. Нас отодвинули от Великих вод. Даже богине Великих вод должны мы молиться под присмотром саараров. Платим за это. Слышал я, что несколько городов наших взято уже ими. А здесь они из-за вас появились. Недавно. Еще до вашего прихода пришли.

– Слышишь ли, Топор? Предатель в долине у нас, – повернулся к Гедагту Лоден.

– Не время сейчас, – прохрипел тот. – Не трать сил на болтовню.

– Силы у меня есть. Кто бы это мог быть?

– Нет среди нас предателей, – проговорил Унки. – Мы первые ушли из долины после снега. Никто раньше нас не вышел. Как же узнали они?

– То-то и оно, – многозначительно протянул Лоден.

– Я слыхал от дядьки своего, что через птиц общаются, – заговорил молчавший до того брезд, имени которого людомар не знал.

– Давно такое есть, – подхватил Лоден. – Только птицу тяжко сокрыть.

– Нет среди нас предателей, – настойчиво повторил Унки.

– Тихо! – прервал их Сын Прыгуна. Все тут же затихли и остановились.

До слуха людомара донеслись мягкие шаги больших лап, которые приближались к отряду. Они подходили полумесяцем сзади с намерением напасть сразу с трех сторон. Уши охотника поднялись над затылком. Он вслушивался в полную силу. Его слух уловил даже легкое поскребывание, с которым когти лап касались земли. Вот шкура, жесткая и короткая, подобно щетине протренькала своими волосками по ветке.

– Здесь есть высокие деревья? – спросил он.

– На той стороне другого холма начинается лес, – сказал Рыбак, – он…

– Бежим, – прервал его Сын Прыгуна и подхватив холкуна с рук запыхавшегося Кломма, бросился вперед.

Кломм подбежал к Гедагту, подхватил его с другой стороны, и троица брездов устремилась вперед.

– Беги позади них, – прошептал Нагдину охотник. – Я уже знаю, где лес. Я чувствую его.

– Кто это? – спросил тот.

– Я не знаю. Ветер дует на них.

– Что ты услышал?

– Большие и мягкие шаги…

Рыбак побледнел, но остановился, пропуская вперед всех остальных. Дрожащими руками он стал накладывать стрелу на тетиву.

Неожиданно пространство сотряслось от одиночного рыка.

– Гиры, – икнул Рыбак. Ветер переменился и людомар услышал запах испуга Нагдина перемешивавшийся с густым запахом гирских шкур. До него впервые долетал подобный запах. Это были новые животные, которые никогда не встречались ему на Синих равнинах и в Чернолесье.

Тропинки между деревьями не было, но людомар несся вперед, скользя между стволами древокустов, точно зная, где искать лес. Его спасительный запах доносился из-за холма. Путь был не близкий и где-то далеко внутри охотник понимал, что им не избежать схватки с гирами. По крайней мере, ему не избежать.

Начался склон, поэтому бежать стало легче.

Вдруг позади себя Сын Прыгуна услышал треск деревьев, жалобные стоны придавливаемых кустов вперемежку с ругательствами и хрипом. Три брезда дружно кубарем катились вниз. Неизвестно было, кто из них поскользнулся или споткнулся. Один неловкий утянул с собой всех.

Холкун и пасмас остановили их падение, подняли на ноги и толкали вперед. Дезориентированные и ошалевшие от стольких тягот, наваливших на них в столь короткий срок, брезды без сопротивления поддавались им.

Уже совсем близко раздался рык. Ему ответствовали еще три рыка.

Итак, хищников не менее четырех.

Людомар хотел было передать Бохта Кломму, но разглядел в ноги и услышал, что все его лицо в крови, а дыхание сбивчиво и отрывисто. Сын Охотника ускорился и быстро взбежав на начало подошвы следующего холма, осторожно положил на него бесчувственное тело холкуна.

– Унки, – окликнул он другого холкуна. – Здесь его оставлю.

– Да, – захлебываясь от усталости кивнул тот.

– О, боги, спасите!.. – Крик Рыбака разнесся далеко над Холмогорьем.

Людомар бросился к нему на помощь, обходя хищников слева. Вонь, исходившая от них; смрад из смешавшихся запахов крови, экскрементов, истлевшей плоти в зубах и еще неведомо как смешавшихся запахов, – в эту тягучую плотную массу вошел охотник.

Как же жалел он в этот момент, то у него не было людомарской пики, сокрывшей в себе два копья и плевательную трубку! Этого бы хватило, по меньшей мере, на двух зверюг.

Но у него были лишь два коротких меча, два небольших кинжала и четыре метательных ножа. Каждый подразумевал близкое сближение. Драться в зарослях было очень опасно, поэтому охотник надеялся только на внезапность и на то, что Нагдин сможет отвлечь внимание всех хищников сразу.

Рыбак справлялся с этой задачей как нельзя лучше. Окончательно потеряв самообладание, он орал что было сил, призывая к себе друзей, собратьев, богов, предков, обильно сдабривая их приход проклятиями и грозными посулами.

Послышался рык с нотками боли. Значит, хотя бы один из хищников ранен стрелой.

Людомар быстро заходил на погоню сзади. Вот он уже напал на их след и шел по нему. Затем он переместился на сторону, откуда почувствовался запах свежей крови. Хищник в нем быстро оживал.

Вскоре он заметил во тьме медленно идущее животное, похожее на приплюснутую с боков собаку с небольшим горбом на спине. Ее голова была огромна и выпирала скулами из-за тонкого тела. В загривке зверя виднелось древко преломленной стрелы, преломленная часть которой болталась, ударяясь о бок животного.

Сын Прыгуна быстро приблизился, вскочил на зверя как на лошадь и молниеносно вогнал в его горло оба меча. Хищник словно бы наткнулся на стену, сел на задние лапы, беззвучно открывая пасть, и повалился на бок.

Округу сотрясло сразу несколько рыков.

– Защищайтесь… не дайте… – Голос Кломма потонул в трубном реве зверюг.

– Раздери меня гром, сколько же их?! – Крик Лодена также потонул в реве.

– Где Маэрх? Маэрх, тесак тебе в печень! – орал не своим голосом Рыбак.

Людомар остановился у кромки зарослей у подошвы холма и наблюдал, как небольшая группа олюдей, брездов и реотва, встав полукругом, что есть сил отбивается от наседающих гиров. Хищников было семь. Они теснили друг друга, расталкивали один другого плечами и устрашали воинов своими рыками.

Отряд орал им в ответ. Все забыли об усталости, о ранах – обо всем на свете. Для них теперь установился только очень узкий мир, их вселенная сузилась до размеров межхолмья, сдавленная с двух сторон древокустами и ограниченная с трех сторон мордами гиров.

Звери не знали, как подступиться к защищавшимся. Они тянули длинные лапы и пытались ранить руки или выбить мечи и топоры. Двое из гиров были уже ранены. Отряд медленно отступал.

Появление людомара осталось незамеченным для всех. Оба хищника очень удивились, когда их с силой дернули за хвосты и подрезали жилы задних ног. Охотник успел поранить еще троих прежде, чем был замечен и своими, и хищниками.

– Маэрх, – весело вскричал Лоден и улыбнулся во всю ширь оцарапанного лица.

Обернулись на коварного врага и гиры. Один из них, самый крупный, без промедления бросился на него, но не долетел, ибо был сбит стрелой Рыбака. Людомар, между тем, кубарем откатился в сторону и тут же метнул в зверя меч. Лезвие меча застряло между ребрами гира у передней лапы.

Не дожидаясь пока вожак стаи придет в себя, Сын Прыгуна бросился на ближайшего хищника. Тот отвлекся на него и тут же получил мощнейший удар топора по спине. Гир взвизгнул, протащил еще несколько шагов свой перерубленный зад и распластался на земле. Оставшийся целым единственный гир сиганул в ближайшие кусты.

Вожак еще пытался поразить всех своим грозным ревом, но когда сразу три громадных топора воткнулись в него, отбросив тело на пару шагов в сторону, тут же затих. Четверо подранков были быстро добиты воинами.

– Он… будет… мстить… – через силу выговорил Нагдин и рухнул наземь от усталости.

Его примеру последовали и другие. Все в отряде, кроме людомара, оказались переранены. До конца ночи, охотник бродил по округе, собирая полезные коренья и травы, которые после подложили под кровавые повязки на ранах.

В путь двинулись лишь поздним утром, содрав шкуру с одного из гиров. Рыбак сказал, что запах зверюги отпугнет лошадей саараров.

Ближе к концу дня голодные оборванные и измазанные в своей и чужой крови они достигли леса, и уже глубокой ночью набрели на овраг в ручьем, бегущим понизу. В начале овражка была искусно сделана небольшая запруда, лежал плоский камень, а нависшая над запрудой с вершины склона оврага трава скрывала вход в жилище Лиара.

***

– Здесь, – проговорил тихо Нагдин, спускаясь к запруде и скрываясь под нависшим над ней краем оврага.

Дома никого не оказалось. Но Лиар гостеприимно не запер рассохшуюся от влаги дверцу, подбитую изнутри разлезшейся на куски кожаной заплатой.

Внутри жилище оказалось на удивление удачно устроенным и даже уютным. Никто из вошедших не ожидал увидеть аскетичную красоту, чистоту и некое подобие планировки. Дом Лиара состоял из трех комнат, каждая из которых имела дымоход и длинное узкое оконце, пропускавшее скудный свет. Земляной пол был чисто подметен. Вдоль стен тянулись лавочки, уставленные растениями в горшках.

Холкуны тут же зажгли рочиропсы и разложили их по углам главной комнаты. Их тусклый свет выхватил из тьмы очертания самодельной мебели – довольно искусно выполненной.

– Лиар разрешает спать в этой комнате, – Рыбак указал направо. – Там все для этого устроено.

Брезды провели туда Гедагта и Бохта и уложили их отдохнуть.

Рыбак, между тем, по-хозяйски стал распоряжаться всем, до чего смог дотянуться. В углу стоял высокий ящик. Реотв подошел к нему и открыл. Все, кто был в комнате, вздрогнули от его вопля.

Людомар обернулся и увидел, что левая рука Нагдина безвольно висит вдоль туловища, быстро заливаясь кровью. Холкун и пасмас бросились к нему, а Сын Прыгуна остался стоять на месте. Он будто бы застыл, не в силах пошевелиться. Его глаза не отрывались от предмета, лежавшего у ног Рыбака.

Это был хар – людомарская короткая пика, помещавшая в себе два тонких копья из камнедрева, и ниус – плевательную трубку с ядовитыми дротиками. Именно пика, выпав из ящика, двумя своими остриями поранила реотва.

Нагдин побледнел. Охотник видел это и с ужасом ждал. Наконец, Рыбак стал зеленеть и переходить в синий. Значит, хар был готов к бою. Только этим можно объяснить, что его острия были смазаны ядом.

Словно молния бросился людомар к пике, схватил ее и обнюхал. Так и есть – яд!

– К воде! – приказал он. На него удивленно обернулись, но видимо вид охотника был таким, что холкун и пасмас решили сначала сделать, а уж потом спрашивать.

Они выволокли реотва наружу и подтащили к воде.

– Не давайте ему много дышать. Топите его! – Сын Прыгуна кричал последние слова, потому что мчался в лес, глубоко вдыхая в себя окружающие ароматы.

Краем глаза он заметил, как неясная тень метнулась параллельно его бегу, но решил сейчас не придавать этому значения. Время работало против него.

Хар, который он продолжал сжимать в руках, отличался от его собственного, оставленного неведомо, где, много зим назад. На этом, новом для него харе, помимо двух острых лезвий был еще один крюк, небольшой, но массивный, и тонкое лезвие ножа, прикрепленное вдоль древка. По всему было видно, что в этих землях хар претерпел влияние традиций реотвов – известных любителей бердышей.

Пика очень помогла ему взбираться на голые у подножия стволов деревья, служа охотнику крюком-зацепом. Сын Прыгуна кружил по лесу, раздувая легкие до боли, пока не услышал тонкий запах лежалой травы, которая ему и была нужна.

Рык раздался сзади него и топот тяжелых лап, но людомар уверенно передвигался по ветвям деревьев. Добравшись до нужного ему места, он стрелой метнулся вниз, срезал пожухлую после зимы траву и мгновенно забрался назад.

Не обращая внимания на тень крупного существа, которое промелькнула между стволами с угрожающим рыком, Сын Прыгуна направился в обратный путь.

Он едва успел пережевать траву на ходу и смазать этой кашицей язык и небо Рыбака. Лицо последнего было иссиня-черным и лишь белки глаз сверкали на этом фоне подобно ярким звездам на ночном небе.

– Уйдем в донад, – сказал охотник. – Здесь кто-то есть.

Они скрылись в норе входа, плотно закрыв за собой дверцу.

Едва Нагдин занял свое место среди раненых, как людомар принялся внимательно осматривать найденных хар. Очень скоро он разглядел полу затертые знаки, значение которых не распознал. Охотник вертел пику и так, и сяк, но кроме этих двух непонятных символов на ней ничего не обнаружил. Та же самая процедура с копьями и плевательной трубкой дали такой же результат. Два символа на них были четче, но все равно не понятны.

– Людомар, если ты еще можешь не спать, оборони нас, пока мы спим, – обратился к нему холкун. От пережитых треволнений его веко подергивалось, а рот постоянно открывался в широченных зевках.

Лоден и вовсе без предупреждения развалился на одной из лавок, сняв с них растения, и тут же захрапел.

Сын Прыгуна кивнул, хотя и сам чувствовал, что валится с ног от усталости.

Снаружи раздалось причмокивание. Некий зверь спустился к запруде на водопой. Охотник погасил кристаллы, осторожно пробрался к двери, открыл ее и выскользнул к воде. Ему не хотелось даром терять время.

Ночь стояла лунная. Он расположился на ближайшем к оврагу дереве, чутко поводя ушами и вглядываясь в полумглу леса.

Ожидания людомара были с лихвой вознаграждены. За ночь он набил немало дичи, слетавшейся к воде, поэтому, когда утром Кломм, тяжело дыша и прихрамывая, вышел из второй комнаты, он с удивлением заметил кучу свежеощипанной и свежеосвежеванной дичи. Лицо брезда озарилось улыбкой. Что могло быть приятнее еды после стольких дней беспрестанной борьбы.

На запах жареного мяса отряд слетелся к очагу довольно быстро. Даже Рыбак, бледный и истощенный донельзя, вышел, шатаясь и держась за стенку. Его подхватили под руки и усадили поблизости от готовящейся пищи.

– Случилось однажды мне бывать в Острокамье в ту пору, когда Холвед впервые начал ворочатся на своем ложе, – заговорил Унки, и время быстро побежало, сдабриваемое хорошими шутками и полуфантастическими рассказами.

Людомар дождался, когда ему вручат самый лучший кусок мяса, быстро расправился с ним и скрылся в комнате справа.

Едва его колени коснулись мягкой постели, состоявшей из лежалых шкур и свежих веток, как сознание быстро покинуло его. Подобно пораженному обухом, он пал ничком, и земля разверзлась перед ним, принимая в свое лоно.

Полет. Бесконечный полет вниз. Кружение и раскачивание. Он не знал, сколько длилось это расслабляющее безумие. Его разбудил возбужденный говор голосов.

– Не велю перед домом моим лихоимством заниматься, – слышался старческий голос. Он был строг и скрипуч. И чем более он становился строг, тем сильнее скрипел.

– Лиар, не знал он про то. Кабы сказали ему, то не стал бы… – пытался защищаться Рыбак.

– Каждый, кто в леса эти пришел жить должен по закону этого леса. Нельзя священный источник поганить лихоимной кровью!

– Мы принесем жертвы и… помолимся, – вмешался Лоден. В голосе его сквозили нотки раздражения.

– Жертвы не помогут. Слишком многое принесли вы с собой. Беду принесли вы в Холмогорье. Говорит легенда, когда падут…

– Нам не интересны твои легенды, старик, – вмешался рык Гедагта. – Мы пришли за помощью…

– … восемь из девяти хранителей мира, тогда прекратится старый мир и начнется новый…

– … ты же не хочешь нам помочь. Кабы мы…

– … мир. Обрушится небо на Холмогорье и возопят изгибы тверди, и сотрясутся. Тогда окрасятся воды Священного источника кровью безвинных…

– … не оказались среди гиров…

– … лихоимец принесет беду…

– Стой. Старец, что ты говоришь?! – вмешался Лоден.

– … лихоимец, кто порушит законы Священного леса, – почти закричал Лиар.

– Мы не нарушали законы Священного леса, – в тон ему затрубил Гедагт.

– Тихо, – рявкнул Лоден.

Все вмиг притихли.

– Что ты говорил про защитников?

– Охранители Священного леса. Они не пускают беду на его порог. Когда падут они, то выйдет нечисть под свет Очей Владыки и Холведа. Тогда сотрясется…

Но Лиара уже никто не слушал.

– Их не было восемь, – прошептал Бохт Унки.

– Мы показалось, что их было несколько десятков, – кивнул тот.

– Может, речь о нас? – присоединился к ним Лоден. – Нас было девять.

– Там о восьми речь была.

– О девяти. Восемь из девяти, старик так и сказал, восемь из девяти.

– Маэрх получается… лихоимец? Тот самый?

– Нескладно все это… нескладно, – Бохт впервые изменил себе и проявил скепсис.

– Старик, ты говоришь о каких-то хранителях, – пробасил Кломм. – Кто они? Ты знаешь?

– Известно, кто. Девять великанов, братьев Холведа и Владыки, коих сбросил отец долу и втоптал их за строптивость в грязную твердь. С тех пор стоят они, а самый непокорный, Мирн, до сих пор тянется мечом к отцу своему, имя которого не должно слетать с уст наших, ибо грех великий…

– Ну уж тогда, – облегченно вздохнул брезд.

– В прошлую луну мы убили семь гиров у межхолмья, что прямо за лесом, – проговорил Нагдин.

– Что?! – возглас старика, казалось, сотряс стены норы. – Гиров? Вы убили гиров?!

– Они напали на нас.

– Нельзя убивать гиров!

– Они напали на нас, – Рыбак растерялся.

– Как вы могли убить столько? Они и есть хранители!

– Ты же сказал…

– Это не для твоего слуха. Когда… сколько? Семь?! Точно семь? – в голосе старика появилась надежда.

– Семь-семь…

– Восемь, – проговорил людомар, выходя из комнаты.

Он увидел небольшого старичка со свойственной всем реотвам небольшой бородкой и усами, которые никогда не вырастали длинными. Старик был почти лыс, ибо те тощие лохмы, ниспадавшие из-за его ушей было сложно назвать волосяными прядями.

– А-а, – вытянул он, словно бы жизнь покидала его, и опустился прямо на пол. Некоторое время Лиар с ужасом смотрел на Сына Прыгуна, а затем неожиданно тихо залепетал: – И придет он из земель темных, и явит вам лишь свои глаза. В глазах его будет гореть тьма смерти… в глазах его… – Старик задрожал. – Лихоимец… ты…

Все, кто находился в комнате, с удивлением переводили глаза со старика на охотника и наоборот. Людомару показалось, что за один миг, из-за одной только тихой фразы Лиара, громадная пропасть разверзлась промеж ним и отрядом. Все они вместе со старцем оказались по ту сторону комнаты, а он по эту. В одиночестве.

Лиар перевернулся, встал на четвереньки и пополз к углу комнаты, где стояла вода. Не доползя до него нескольких шагов, он вдруг охнул и резко изменил маршрут. Старик с каким-то остервенением бросился на ящик в углу и вдруг отпрянул. Он посмотрел на свои руки.

– Кровь пролилась, – лишь Сын Прыгуна расслышал его слова.

Старик открыл ящик и стал судорожно лазить в нем, бормоча: «Где? Где же?»

– Он у меня, – ответил ему охотник и выставил перед собой хар.

– А-а-а, – во второй раз пораженно протянул старик. Он неестественно вытянулся, потом сжался, снова выпрямился и, наконец, сжавшись в комок, затих. Тело его начало все сильнее сотрясаться рыданиями.

– Что ты принес нам, лихоимец! Какую же беду ты принес нам! Все окончено… и новый мир пожрет старый, и не останется даже и половины того, что было!.. О, что же ты принес нам!…

Если бы не природное хладнокровие людомаров, Сын Прыгуна смутился бы. Однако людомары были из той категории олюдей, которых все вокруг, даже сами олюди считали дикарями. Они мало верили приметам. Поклонялись лишь двум богам: Владыке, око которого оглядывало Чернолесье днем, и Зверобогу, следившему на лесом в ночи.

Холкуны стояли угрюмо-молчаливые, почесывая свои длинные, ставшие как у пасмасов бороды. Столетиями между ними и пасмасами шел спор о том, чья борода роскошнее: холкунья или пасмасская. Холкуны бороду аккуратно «облопативали» и очень этим гордились; пасмасы оставляли расти как есть, но он редко вырастала ниже груди, ибо питались пасмасы всегда плохо. Бороденки вырастали хлипенькие, жиденькие.

И вот теперь, после длительного похода, холкуны ничем не отличались от пасмаса Лодена. Его борода и их бороды были даже одинакового цвета, одинаково же подраны.

– Да, это он, – разрушил затянувшуюся паузу голос Гедагта. – И мы знаем это. Что же с того? – Он усмехнулся. – Ты плачешь о мире? Или плачешь о себе? Ты боишься крушения небес или этой своей норы? Мир поглотит себя, говоришь ты? Мир уже давно рухнул. Владия под игом оридонцев. Саарары хозяйничают там, у предлесья твоей Священной рощицы, и если им вздумается, то приведут свои орды сюда, к тебе, к ручью твоему. А когда ты им скажешь, что его святость, то я не возьмусь судить, чем тебя прибьют. Мир давно рухнул, старик. Плакать надо было раньше.

– Нет, это не так… не говори так, – дрожал Лиар, сворачиваясь в еще больший комок.

– Здесь изменения тебя не достанут. Будь покоен, – подошел к нему брезд и поднял за шиворот. – Не бойся мира. Он тебя не тронет. Скажи нам одно, и мы покинем тебя. Успокойся же ты! – Он грубо встряхнул старика. – Саарарцы перекрыли нам путь к гряде через Холмогорье. Нэкз Оогода предал нас. Реотвы предали нас. – Он покосился на Нагдина. – Почти все… Как нам пройти на гряду?

Лиар отирал слезы и икал.

– Идите через Си… сизые болота или Чер… Чернолесье. Тог… Тогда обойдете… ик… Холмогорье…

– Ар-р-р!

Старик рухнул на пол, потому что Гедагты мгновенно выхватил топор из-за пояса. Все остальные последовали его примеру.

Рык донесся от запруды.

Один за другим олюди и брезды повыскакивали нарушу. Они увидели ужасающую картину: над трупом брезда, последнего, имени которого людомар не знал, склонился гир и медленно выдирал из его тела клоки плоти.

Заметив врагов, он не стал оставлять добычу, переступил через бившегося в конвульсиях брезда, и принял боевую стойку.

– Р-р-ра-а-а! – Заорал Кломм и бросился вперед, но зверь сделал ложный выпад, подловил брезда на этом, отскочил в сторону и отвесил ему такой удар лапой по голове, что тот кувырком покатился в запруду.

– Нет! – рыкнул людомар, останавливая холкуна и пасмаса. Он почуял своего ночного преследователя.

– Я сказал, что он будет мстить, – взволнованно прошептал Лоден.

Сын Прыгуна вышел вперед и стал распутывать узел между наконечниками пики. Все это время он не отводил взора от гира. Тот молча смотрел на него. Его черные глаза светились ненавистью и злобой.

Он слишком поздно понял, что делает его противник, а когда понял, то попытался напасть на людомара, но тут же повредил лапу о выставленную пику.

Два копья пронзили его тело, войдя в него плавно, так, словно гир был безкостным. Чудовище взревело, подалось вперед и получило в себя второе копье. Пика пронзила его грудь и подняла от земли на дыбы. Зверь попытался достать охотника лапами, то тот умело увернулся, в мгновение ока перепрыгнул к задним лапам хищника и вонзил в них оба свои меча. Животное тут же осело назад, загоняя пику глубже в грудь, и дико заревело. Оно так и подохло, стоя на полу дыбах, и едва касаясь лапами земли. Кровь обильно стекала наземь, заливая все пространство под пикой.

– О, Владыка-а-а, – благоговейно пролепетал старик, следивший за битвой.

– Тьфу! – выбрался из воды Кломм и с уважением посмотрел на гира. – Хорошо эт он меня… – Он помотал головой.

Людомар обошел труп зверюги и приблизился к нему со стороны копья. Повалив тушу набок, он попытался вытащить пику из груди хищника.

Внезапно, кровь гира обагрила пальцы, тыльную сторону и запястье людомара. Он в изумлении смотрел на то, как кровь сама, словно бы живое существо взбиралась по его рукам. Под кольчугой он чувствовал ход крови. Ему стало невыносимо горячо. Казалось, кровь начала бурлить, а острейшая невыносимая боль сошлась на затылке.

– А-а-а! – закричал, не в силах сдерживаться, людомар. Он схватился за разбухавшую безмерно голову. В глазах стало темно. Время замерло. Он повалился на землю.

Воины бросились к нему, подняли и втащили в дом.

Сын Прыгуна не знал, сколько времени он пролежал недвижим, но ему стало хорошо так же внезапно, как и поплохело до этого. Он поднялся с ложа, плохо понимая, что произошло, оглядел остеклевшими глазами встревоженные лица воинов, и произнес ровным, но властным голосом:

– Мы уйдем, как разомкну глаза… – И тут же повалился на спину, погрузившись в глубокий сон.

***

Кроны деревьев весело бултыхались в солнечных лучах, размешивая их своими густыми ветвями. Множество птиц и зверья мельтешило всюду, куда бы ни обращался слух. Такого разнообразия, такого богатства, как в этом лесу, уже невозможно было найти в той части Чернолесья, которая выходила к Синим Равнинам.

Теснота между деревьями была небольшая, однако ее нельзя было назвать редколесьем. Отстоявшие друг от друга стволы позволяли во множестве произрасти иной, менее высокой растительности. Она буйствовала у корней исполинов, взбегала по их мощным торсам высоко вверх и игриво свешивалась с ветвей, образуя местами внушительные пространства, обвешанные разноцветными занавесями.

Цветы всех форм и расцветок радовали глаз. Их ароматы кружили голову. Не было ни одного цветка, который бы угрожал живому существу.

Наложение лесного и холмистого рельефов образовывало порой настолько удивительные картины, что даже дети города – холкуны – невольно останавливались, ибо дыхание спирало от всеобъемной радости, при виде красоты и торжественного мирного спокойствия природы.

Пространство было наполнено невероятно красивыми звуками, издаваемыми птицами и мелкими дневными зверьками. Трели, клекот и мелодичный свист ублажали слух идущих. Каждый из них знал себя в этом мире, каждый звал себеподобного, чтобы не окончилась жизнь. Весна вступила в свои права, изгнав холод прочь за Великие воды и в Доувенское Загорье.

Лоден, Унки и Бохт шли, словно опьяненные. Их лица отражали великое умиротворение, поселившееся в душах. Стороннему наблюдателю могло даже показаться, что они просветлели глазами. Брезды, придерживая друг друга, ковыляли позади отряда. Длинные переходы не были их коньком. Все чаще воинам приходилось останавливаться для привала, и его отрицательно сказывалось на настроении Гедагта. Он был задумчив и раздражен.

Рана на его боку загноилась и нестерпимо болела. Лиар предупреждал его, когда давал травы.

– Они истянут проклятье из раны. Но ты будь готов к боли и не унывай.

Перед их уходом старик, казалось, смирился с предначертанным и больше не стенал впустую над какими-то легендами, бормоча их словно сумасшедший.

Кломм шел небольшими шажками, отяжеленный телом своего товарища, но сносил треволнения и усталость с достоинством воина. И даже его лица коснулась улыбка, когда он отнимал глаза от земли под ногами и возводил их вверх.

– Какая же благодать! – неизменно выдыхал он на привале, с наслаждением вытягивая ноги и оглядывая прелестницу природу. – Раскинулась всей красой пред нами. Невозможно не залюбоваться.

Гедагт, глядя на него, криво усмехался. Он-то прекрасно знал, отчего вдруг Кломм стал таким романтичным. У него и самого подобное чувство попыталось пробиться сквозь боль, но было с рыком отброшено ей в самые дальние уголки сердца.

Лишь людомар и Рыбак шли впереди, будто бы не замечая окружающих умопомрачительных по красоте пейзажей.

Гонимый внутренним беспокойством, Сын Прыгуна уверенно двигался вперед. Никто не знал, что высокий охотник, которого воины знали до битвы с гирами, стал другим. Он никому не рассказал об этом. Он сам себе запретил рассказывать об этом. Слишком страшной была правда, слишком невыносимой, чтобы обрушивать ее на головы сотоварищей.

Нагдин устало следовал за людомаром, опираясь на свой тесак и поминутно отирая пот со лба. Лиар сменил ему одежды, поэтому Рыбак не выглядел больше как оборванец. После отравления, реотв сильно ослаб. Его мучили тошнота и слабость живота. Дошло даже до выпадения волос. Людомар успокоил Рыбака, сказав ему про яд и про то, как его остатки скажутся на нем.

Изредка Сын Прыгуна покидал отряд, чтобы вернуться поздней ночью, неся на плечах добычу. Охота в этих местах была символическим занятием, потому что зверье не знало людомаров и не боялось их.

Лес бесконечной прореженной чащей тянулся во все стороны. Все, кроме людомара, потеряли представление, куда идут. Высокие деревья не позволяли определить, с какой стороны поднимается солнце. Отряд видел его лишь тогда, когда оно всходило высоко над лесом.

Почва под ногами становилась тверже. Все чаще и чаще воины спотыкались о края плоских валунов, слегка вздымавших почву. Они были покрыты мхом и синим лишайником. Взбираясь высоко на вершины деревьев, людомар видел сквозь белесую пелену тумана и низко висящих облаков серые массивы гор, прорисовывающиеся в далеком далеке.

– Почему мы свернули? – удивился Бохт. Он единственный из всего отряда заметил, что их путь вдруг резко изменился.

По одному ему известным причинам Сын Прыгуна вдруг свернул круто влево и, не замедляя шаг, продолжил путь.

Нескончаемая вереница дней, в течение которых они двигались сквозь лесную чащу, неожиданно прервалась порывом сильнейшего ветра, врезавшегося в лесную чащу, заставив деревья застонать от натуги, и растерявшего в борьбе со стволами свою былую силу.

– Ветер, – прошептал Унки, подставляя свое сильно исхудавшее лицо под порывы прохлады. Лес приучил его кожу к влажности и духоте.

– Объяснись, Маэрх, – подошел к людомару Гедагт. – Лиар указал нам идти к Меч-горе через Чернолесье, округ Холмогорья. Мы же пошли не туда. Это не Черные леса. Куда ты нас ведешь?

– Мы у Великих вод, – ответил охотник, медленно пережевывая свежеосвежеванную тушку мелкого зверька.

– Зачем мы здесь?

– Я не верил Лиару… и не верю.

Брезд помолчал некоторое время, размышляя про себя.

– Я тоже, – согласился он, – но почему ты не сказал мне об этом.

– Ты должен хранить силы и мысли при себе.

Левая бровь брезда взметнулась на середину лба.

– Не проси объяснить это. – Людомар проглотил пережеванный кусок мяса и отпил воды. – Сам пока не понял я… что это.

К ним подошел Кломм и грузно повалился наземь. Небольшое деревце заскрипело, принимая на себя вес его торса. Гедагт тоже сел.

– Поведай же то, что тебе понятно, – проговорил он.

– Мы должны идти к Великим водам.

– Почему?

– Не знаю. – Сын Прыгуна поднялся. – Оно ведет меня туда. Нам нужно идти туда.

– Боги, – ткнул локтем Гедагта Кломм. Тот нахмурился, но все же кивнул.

– Мы идем с тобой, – сказал он. – Веди нас.

Еще через два дня они вышли на холмогорское Прибрежье. Оно было поделено на неравные доли большими реками, стекавшими сюда с Холведской гряды и Доувенских гор, и обрывалось в Великие воды каскадом водопадов, над которыми клубами вздымалась водяная пыль. Равномерный строй водопадов, низвергавшихся в море, был надвое разделен скалистым мысом, уходящим на несколько полетов стрелы в Великие воды.

Путники, сокрытые от посторонних глаз густой прибрежной растительностью, рассматривали открывшуюся им великолепную панораму.

– Нам нельзя выйти к Великим водам. Нас могут увидеть, – сказал Нагдин. – За теми расщелинами… там… сокрыта рыбацкая деревня. Наши лодки повсюду. Мы не останемся незамеченными.

– Если мы спустимся там, – Бохт указал на едва заметную тропку, вьющуюся вдоль реки.

– Когда есть тропа, то недалеко и ноги, возделывавшие ее, – проговорил Кломм. – Мы не пойдем там.

– Посмотрите, – людомар указал вдаль.

Темная синева моря скрывала своими волнами приземистые корабли без мачт и парусов. Острый взгляд Сына Прыгуна без труда разглядел их. Всем остальным пришлось некоторое время всматриваться.

– Это саарарские гуркены, – сказал Рыбак. – Сколько их, Маэрх?

– Семнадцать.

– Семнадцать. – Реотв что-то забормотал про себя. – Четыре тысячи воинов. Проклятье, – он тяжело опустился и сел прямо на землю. Все обратили на него немые вопрошающие взоры. – Мы никогда не победим их, – прошептал Нагдин с неожиданной подавленностью, – никогда!

– Не надо так думать, – подошел к нему Унки. – Боги не любят, когда подобное лезет в голову. Зачем им помогать тебе, если ты заведомо обрек себя на поражение?

– Я не… – Лицо Рыбака дрогнуло. По нему пробежала тень то ли неимоверной усталости, то ли отчаяния. – Не… Простите меня, – тихо промолвил он, опустив голову. – Простите.

Слова реотва угнетающе подействовали на отряд. Все, кроме людомара, попросились на привал. Силы вдруг разом покинули их.

Шел третий день с тех пор, как охотник не спал. Сил у него было достаточно, чтобы продолжить путь, но остальные воины выглядели жалко. Оборванные, истощенные, грязные и подавленные длительными скорыми переходами и безвыходностью своего положения; оторванные от родных мест, вынужденные скрываться от всех и вся они представляли собой ту разновидность отряда, которому больше подходило название «шайка».

Углубившись в чащу, людомар принялся кружить вокруг места привала, выискивая дичь и все, чем можно питаться. Довольно скоро он набил несколько упитанных птиц, с десяток странного вида зверушек, величиной с ладонь, а также набрал вкусно пахнущих древесных червей, прибавлявших силы.

Сложив все добытое в свой плащ, он взобрался на вершину дерева и подвесил его там. Прокормить пять дородных воинов было делом не простым.

Продолжая прочесывать лес, Сын Прыгуна отошел достаточно далеко от лагеря, когда услышал шум, напоминавший волновавшееся море. Поднявшись на вершину ближайшего дерева, людомар оглядел небосклон. Небеса явили ему редкое в этих краях явление абсолютной безоблачности. Спустившись вниз, охотник прислушался к шуму, а после пошел в его сторону.

Ему пришлось пройти довольно далеко и оказаться на краю одного из водопадов, чтобы утолить свое любопытство. С вершины уступа бросавшего струи воды на скалы далеко внизу, людомар разглядел два небольших войска готовых к бою.

Они располагались на втором по удаленности от моря выступе, в месте как нельзя лучше подходящем для массового убийства. Оно было ровным, лишенным растительности и достаточным для того, чтобы вместе несколько сотен воинов.

Спиной к людомару стояла нестройная толпа реотвов, одетых вразнобой. Глаза Сына Прыгуна различали и железные шлемы, и простейшие кожаные обручи, не защищавшие даже от удара кулаком; кольчуги с доспехами и простые мужицкие рубашки, от пота прилипшие к телу; мечи и наскоро сделанные сучковатые дубины.

Напротив этого военного сброда ровными рядами стояли саарары. Все воины имели одинаковые шлемы, их тела закрывали кольчуги и тяжелые ростовые щиты. Вперед были выставлены длинные пики.

Реотвы неистово орали, понукая себя на битву. Многие из них прыгали и хохотали, доводя свой боевой пыл до бесноватости; иные просто орали проклятья и нелицеприятные посулы врагам.

Между этими небольшими армиями стояли несколько человек и о чем-то оживленно переговаривались. Они махали руками, кричали и топали ногами.

После, пребывавшие посредине разошлись в разные стороны, армии некоторое время постояли друг напротив друга и, по звуку труб, начали медленно сближаться. Реотвы ударили о строй саараров, как горох бьется о землю при падении. Они оставили за собой не более десятка убитых и бросились наутек. Саарары их не преследовали. Бежавшие воины останавливались, снова приближались к противнику, кричали ему обидные фразы и тут же бросались прочь. Саарарские пехотинцы не реагировали на эти выкрики.

Внезапно внимание людомара привлек треск, донесшийся справа. Сквозь шум водопадов он отчетливо расслышал его. Охотник обернулся и увидел нескольких оридонцев в легких доспехах. Они внимательно наблюдали за битвой внизу, и когда она закончилась, поднялись на ноги и снова скрылись в чаще.

Последовав их примеру, людомар вернулся в лагерь

– Стой, – остановил его на подходе голос Унки. У холкуна был тонкий слух. – Маэрх?

– Да, поднимай всех. За нами погоня.

– Погоня?! Но как?..

– Буди всех.

Воины просыпались нехотя и тяжело поднимались с земли. Их качало от усталости.

– Кто они? Ты видел? – спросил Гедагт.

– Оридонцы. Видел двоих.

– Вдвоем они сюда не сунуться. Отряд поблизости.

– Я видел битву внизу. Реотвы и саарары.

– Битву? – вмешался в диалог Нагдин.

– Да. Реотвы разбиты.

– Это жители рыбацкой деревни. Не удивлен, – он как-то даже радостно усмехнулся.

– Ты смеешься над смертью собратьев? – насупился Кломм, слышавший их разговор.

– Нет. Я сожалею о том, что саарары раньше не заявились сюда.

– Что бы было тогда?

– Меня бы раньше услышали, – с горестью проговорил Рыбак.

– Тише!.. Ложись! – приказал людомар. Когда отряд залег, он взобрался на ближайшее дерево на уровень ниже нижних ветвей и принюхался. Обоняние донесло ему терпкий запах дремсов.

Соскочив вниз, охотник лег подле Гедагта.

– Дремсы, – произнес он и увидел, как брезд тяжело закрыл глаза, понимая, что бегать придется не долго.

– Нужно разделиться, – предложил Кломм.

– Нет, – вмешался Лоден. – Маэрх говорил про битву. Там уже никого нет. Пойдем туда, и наши следы затеряются на том поле.

Вдалеке уже слышались шаги, когда воины поднялись на ноги и поспешили за людомаром.

***

Кин с неудовольствием поглядывал на небо, запертое в тесную клеть древесных ветвей. Он ненавидел леса. Как и всякий оридонец ему были любы бескрайние просторы, небольшие рощицы низкорослых деревьев, холмы и безбрежность Великого океана. Там, где он жил пространство всегда оканчивалось водой. Чувство безопасности дарила только вода. Пусть даже бущующая, но простая, понятная, честная и более открытая, чем бесконечные темные леса проклятой Владии.

Фод шел рядом с ним. Его глаза горели лихорадочным огнем. Он не отрываясь смотрел на небольшой отряд дремсов, который шел впереди, выискивая следы беглецов.

Кин давно уверился, что Фод из той плеяды оридонцев, коих без тени сомнения можно назвать фанатиками. Он сочетал в себе удивительно несочетаемые черты характера. Несомненным было, что Фод очень умен. Его познания распространялись настолько широко, что мировоззрение Кина казалось небольшим островком в сравнении с бескрайними пустынями, которые тянулись во владениях Дагта, каждый день пожиравшего свое дитя-солнце. Но, в определенные моменты, Кин это знал, Фод мог уподобиться наитупейшему существу: зациклиться на одном движении, на одном занятии, на чем-то одном настолько сильно, что отрывание его от этого дела доставляло оридонцу невыносимую боль.

Вот и сейчас Кин видел в глазах Фода тот взгляд, который говорил ему, что Фод зациклился на одном – на погоне. За несколько дней, прошедших с тех пор, как они прошли перевал у Меч-горы и козьей тропой миновали владения брездских недобитков, Кин и Фод не перекинулись ни единым словом.

Верный слуга Фода, которого Фод называл просто «ты», имел ровно ту же особенность характера, и так же как и его господин блестел глазами, упершись взором в спины дремсов.

«Кто они такие?» – в который раз задавался вопросом Кин. В этих оридонцах, внешне, не было ничего не обычного, однако нечто тайное, темное и пугающее исходило от их тел.

Чувства Кина разделяли и все остальные воины в его небольшой армии, состоявшей из шестидесяти трех бойцов.

Фод и Ты пришли в неистовство, когда отряд набрел на обглоданные зверьем трупы гиров. Оридонец с изумлением подметил, как Фода затрясло от страха или от ярости – трудно отделить эти чувства одно от другого! – и он бросился перебирать кости зверей, облепленные мошкарой. Фод что-то бормотал себе под нос, что-то напевал, словно бы молитву. Ты неистовал рядом. Он кружился вокруг места скопления костей, подпрыгивал и отвешивал небольшие поклоны убиенному зверью.

– Странные они, – процедил сквозь зубы Эк.

– Прикуси язык, – предупредил Кин. – И без тебя то видно. А потому прикуси язык.

– Привысокий, мы нашли их последнюю стоянку. Они были на ней только что, – подбежал к нему молодой дремс.

– Как ты обращаешься к нам? – проговорил стальным голосом Фод. Его нижняя челюсть тряслась от злобы.

Дремс удивленно посмотрел на Кина. Тот кивнул, и дремс присел на корточки, склонил голову и, упершись руками в землю, занял преклоненную стойку.

– Говори, – разрешил Фод.

– Мы нашли их, привысокий.

– Где они?

– Недалеко впереди нас, привысокий.

Фод кивнул своему слуге, и они ускорили шаг.

Дремс поднялся во весь рост и проводил их злобным взглядом.

– Терпи, – хлопнул его по предплечью Кин. – Как и я…

Он также ускорился и вскоре стоял подле бесновавшегося Ты. Тот снова ходил кругами, приплясывая и вынув из ножен короткие кривые ножи-когти.

– Крови… крови твоей… – бормотал он, потрясая головой так, словно ему в уши залезли муравьи.

Дремсы, все без исключения сидели на корточках со склоненными головами.

– Ты подаешь им плохой пример, Кин, – проговорил надменно Фод. – Они всегда должны знать, кто они. Ты отучил их от этого.

Кин сжал зубы и согласно кивнул. Слова о том, что именно поэтому его отряд считается лучшим во Владии и Цур опирается на него в своем властвовании на Синих равнинах, – слова об этом оридонец с трудом проглотил. Его страх перед Фодом усиливался.

– Пусть все изготовятся, – приказал Фод. – Ты, иди вместе с дремсами. Не дай им попасть в засаду. Если ОН с ними, то они уже прослышали о нас.

Приказ, приготовиться к бою, быстро разнесся в хвост колонны. Послышался лязг вынимаемого из ножен оружия и веселый говор. Кин разделил свою армию на три части и только после этого двинулся вслед за дремсами.

Они вышли к реке и двигались у водной глади. Кин запретил своим воинам выходить из-под сени деревьев, поэтому они шли вдоль реки в лесу. Он не прогадал, ибо первая же стрела, вылетевшая из чащи, угодила в плечо одного из дремсов, но опытный глаз Кина заприметил, что по траектории целили не в дремса, а в Ты. Последний метался по берегу реки, как ужаленная под хвост белка, и торопил дремсов. Когда же стрела сразила ближайшего к нему воина, Ты замер и возопил, что было мочи. У Кина невольно приоткрылся рот, когда Ты, не раздумывая, бросился в ту сторону, откуда вылетела стрела.

– Оставь его, – остановил Кина Фод, положив руку на затылок. – Им движут боги. Они охранят его.

Старый воин покосился на Фода и согласно кивнул. У него был иной опыт «охранения» богами подобных вояк, но он вновь предпочел попридержать его у себя.

Ты беспрепятственно достиг кромки леса и скрылся в нем. Округу продолжали оглашать его вопли. Дремсы у реки растерянно выглядывали из-за щитов, прикрывая ими раненого.

– Прикажи им бросить его, – сказал Фод, указывая на раненого. – Они должны делать свое.

Кин кивнул.

– Вперед, – крикнул он войску. Фод бросился вперед вместе с воинами. – Эк, – остановил Кин брезда, – отряди двух воинов. Пусть перенесут раненого от реки в лес. Тихо сделай.

Эк кивнул.

Погоня шла по следу довольно долго прежде, чем выйти на край скальной плиты, налегавшей на другую подобную же плиту в нескольких десятках метрах ниже.

Оридонец быстро распознал, куда людомар уводит своих воинов.

– Эк, найди Чоста, дай ему двадцать бойцов. Пусть, что есть сил мчится и обойдет вон ту долину с другой стороны. Сам возьми еще двадцать воинов и веди их к деревне. Видишь ее дымы?

– Ты не спешишь! – подскочил к нему возмущенный Фод. – Ты не хочешь догнать их?

– Я спешу.

Начался бешеный спуск вниз.

***

Людомар изо всех сил притянул тело к буро-красному камню берега реки. Его одежда была мокра от водяной пыли, коей ближайший водопад осыпал его, несмотря на то, что охотник отстоял от него на расстоянии полета стрелы.

Прислонив свою щеку к холодному скользкому камню, Сын Прыгуна закрыл глаза и попытался отвлечься от дурных мыслей.

Остальной отряд сидел прямо в воде, выставив вверх только свои носы.

Людомар различал топот множества ног, хруст ветвей под ними и тяжелое дыхание воинов. Когда эти звуки сместились в сторону равнины, он вывел воинов на тропу и стал подниматься обратно.

– Смотрите, – сказал Унки, показывая на воинский отряд, который двигался по другой стороне реки в сторону деревеньки.

– Они разделились. Их можно перебить, – предложил Бохт. – Я вижу дремсов. Они никудышные воины.

– Мы вернемся туда, где и были. Маэрх правильно сказал нам. У них не достанет сил, чтобы предугадать нас, – прохрипел Гедагт, взбираясь по крутому склону.

– Он умен, тот, кто ведет их, – вставил свое слово Лоден.

– Вы слышали крикуна. Визжит как девка по весне. Кто это среди них? Никогда не слыхал подобного, – спросил Унки.

– Мне дела нет до него, – ответствовал Бохт, прикусывая поломавшийся грязный ноготь.

Они снова взобрались на лесное плато и повалились без сил прямо в траву.

– Дремсов надо перебить. Всех, – проговорил Кломм. – С ними мы не уйдем от погони.

– А где Рыбак?

Этот вопрос застал всех врасплох. Никто и не заметил, что Нагдин исчез, хотя всем стало понятно, куда он исчез.

Воины вопросительно переглядывались, спрашивая друг друга, что будем делать. И каждый взгляд отвечал, надо идти в деревню; и каждый взгляд понимал, насколько это опасно и что не вернется никто; и за каждым взглядом пронзительно кричала воинская порука, не бросать своего в беде, а за этим возвышенным чувством тихо скрипело, не могу, нет сил.

– Как мы это сделаем? – проговорил, наконец, Лоден.

Отряд ответил ему молчанием.

Людомар с трудом поднялся на ноги, надо идти. Остальные, так же пошатываясь, встали. Он без труда провел их к плащу с перебитой дичью, начинавшей уже попахивать падалью, но иного не оставалось. Пища была честно разделена между всеми, и хотя ее оказалось мало, но были рады и этому. Глубокий сон всей тяжестью навалился на воинов.

Охотнику снились дни давно прошедшей жизни. Лицо людомары было удивительно похоже на лицо Иримы, а Лоова умещалась в ее руках точно так же, как и…

Далекий звук разбудил охотника. Он приподнялся на локте и прислушался. Рог призывно трубил. Он словно бы просил помощи. Он звал.

– Песнь Великих вод, – вскочил на ноги Лоден. – Это песнь Великих вод.

– А? Песнь? Ты чего говоришь? – быстро сел Кломм.

За ним проснулся Гедагт и холкуны.

– Песнь Великих вод. Это песнь пасмасских пиратов. Наша, – Лоден улыбался. Людомар разглядел это в темноте.

Воины быстро собрались и бросились на звук.

Они подбежали к кромке лесного плато, как раз в тот момент, когда на реке внизу появилась лодка, сверкавшая множеством рочиропсов разных расцветок. На лодке неистово гребли несколько реотвов. Их потные плечи, руки и лица отблесками переливались в свете кристаллов.

За лодкой быстро шел саарарский корабль. На нем были подняты все паруса, а многочисленные весла вздымали пену по бокам.

Над рекой снова разнесся призывный трубный рев. Он неожиданным образом повлиял на пасмаса.

Лоден бросился в реку и поплыл, не обращая внимания на крики товарищей. Вскоре водопад сокрыл его голову от глаз воинов.

– Я туда не поплыву, – предупредил Бохт. – Мне рано к богам.

– Мы переплывем реку и спустимся там, – Гедагт указал на другой берег.

– Течение, – только и сказал Кломм.

– У меня есть вервь. – Людомар стал быстро отматывать веревку с пояса и из-под поножей. – Она хотя и тонка, но крепкая.

Веревки оказалось достаточно, чтобы перетянуть через реку.

– Я пойду. – Унки обвязался веревкой, вошел в воду и поплыл. Его голова мелькала промеж белых бурунов, пенившихся переваливая через подводные камни реки. Пару раз его едва не утянуло в водопад, но он удержался за выступы под водой и все же выбрался на другой берег. Некоторое время он лежал недвижим. Кольчужка на его спине вздымалась высоко вверх. Наконец, Унки поднялся и подошел к одному из валунов. Несколько мгновений он возился подле него, а после показал руками, что веревки не хватает.

– Меня пустите, я легкий. Меня он удержит, – попросился Бохт. Гедагт согласно мотнул головой.

Второй холкун с трудом перебрался на другой берег.

Следом за ним поплыл людомар. Неожиданно на реке показалось дерево. Оно было большим с широко расставленными крючковатыми сучьями давно не видевшими листьев.

– Берегись, Маэрх… береги-и-ись! – Кричали ему с обоих берегов, но он, борясь с течением и с усталостью, не слышал их голосов.

Вдруг натяжение веревки ослабло. Людомар оглянулся назад и заметил, что брезды отпустили ее из рук и машут ему, плыви быстрее.

Холкуны принялись неистово тянуть ее на себя, поминутно бросая тревожные взгляды на реку. Только тогда людомар заметил плывущее дерево.

Он собрал все оставшиеся силы и поплыл вперед. Ему показалось, что опасность миновала, когда один из сучьев дерева зацепил его за пояс и потащил за собой. Людомар видел, как холкунов потянуло в реку, но они не бросали веревки. Еще мгновение и их утянет поток.

Сын Прыгуна разжал руки и окончательно оказался во власти дерева и воды. Выхватив меч, он стал перерубать ветвь. Вода мешала наносить удары со всей силы. Его ноги скользили по каменистому дну. Наконец дерево поддалось ему. Охотник порывался поплыть к берегу, но понял, что это бесполезно. Течение стало таким сильным, что лишь дерево сможет служить ему защитой. Он схватился за ветви покрепче и стал взбираться на дерево. Оно было скользким от воды и вертелось под тяжестью тела людомара.

Кромка, где вода низвергалась вниз, приближалась.

Уже у самой границы воды и высоты, охотник с глухим рыком, напрягая все силы, сумел-таки взобраться на дерево, прильнуть к нему и слиться с ним воедино. Густой водяной туман принял их обоих, как сакральную жертву, и сокрыл собой от глаз холкунов и брездов.

***

– Быстрее, в лес! – Нагдин выскочил из лодки и бросился бежать.

Восемь реотвов, один за другим выскакивали вслед за ним, и бежали что было сил. Вслед им летели стрелы и камни, посылаемые саарарскими пращниками и лучниками.

– А! – отрывисто вскрикнул один из бегущих, споткнулся и упал. Из его спины торчало древко стрелы.

К нему бросились двое товарищей, но попали под вторую волну стрел и камней и пали рядом.

Рыбак врубился грудью в лесную чащу. Пробежав еще пару шагов, он остановился и подождал остальных.

– Куда дальше? – спросили его.

– Бегите туда, – указал реотв себе за спину. – Я останусь здесь. Шумите сильнее… – Он умолк на полуслове, внимательно наблюдая за тем, как гуркен саараров врезался носом в берег и слегка взобрался на него. С борта корабля посыпались солдаты. Весла оставались в воде. Нагдин улыбнулся. – Бегите дальше, но как услышите звук этого рога, возвращайтесь на это же место. Избегайте прежней тропы.

– Бежим, реотвы! – прикрикнул старший из рыбаков на остальных, и они скрылись за ветвями кустарника.

Лес на втором плато был негустым, поэтому Нагдину пришлось отойти достаточно далеко в сторону, чтобы надежнее спрятаться.

Воины, выпрыгнувшие с борта корабля, образовали отряд, который рассыпался по прибрежной лесной полосе.

– Здесь… они пошли здесь! – донеслось до слуха реотва.

Саарары вмиг стянулись к зовущему товарищу, ровно в том месте, где Рыбак собирал реотвов, и углубились в чащу.

Нагдин сорвался с места и побежал вдоль берега в сторону Великих вод. Там он нашел место, в котором лес и река почти соприкасались, перебрался в воду и быстро перебирая руками и ногами пополз в сторону корабля.

Немногочисленная стража, оставленная подле гуркена, была всецело поглощена высматриванием врагов с другой стороны. На это Рыбак и делал расчет.

Он уже почти коснулся весла корабля, когда кожаный шлем на его голове был кем-то бесцеремонно сбит. Нагдин увидел, как мелководье с жадностью пожирает шлем, пробитый стрелой.

– Шлем обережет тебя однажды. Но единожды будет так, – промелькнули в его сознании слова Лиара.

– Тревога! – закричали с другой стороны реки.

Стража у корабля обернулась на крик. На берег вышли несколько брездов и один оридонец, бесстрашно бросивший в реку. Он дико визжал, сжимая в руках крюк-ножи.

– Держи его, – кричали брезды, указывая на реотва с другого борта судна.

Ничего не понимающие стражники, поняв по жестам, что что-то происходит с другой стороны корабля, принялись обходить его и заметили, как Рыбак взбирается на борт.

Нагдин свалился на палубу и едва не попал под топор бросившегося к нему саарара. Это был старый моряк, оставшийся здесь потому, что не мог бежать. Его редкая бородка мелькнула перед глазами Рыбака, а топор глубоко вошел в палубный пол. Реотв кувырком откатился в сторону, поднялся на ноги, набросился на старика, сбил его с ног, оглушил ударом кулака по голове и вышвырнул за борт.

Из-под палубы, в открытый люк, начали один за другим вылезать саарары. Они замешкались, и этого времени рыбаку хватило на то, чтобы снять с ремня рог и громко затрубить в него. Не закончив трубить, реотв отпрыгнул в сторону. Копье пролетело в локте от его груди.

Отбросив рог, он снял со спины тесак, обмотал его перевязь вокруг ручки и занял позицию на корме судна.

Трое саараров бросились к нему и попытались разом зарубить топором и мечами. Но куда бы они ни били, их оружие неизменно звенело о полотна тесака. Один из нападавших вскрикнул. Его живот оказался рассечен резким ударом тесака. Обагряя палубу своей кровью, он повалился ничком. Второй саарар получил сильный удар плашмя по кисти правой руки и тут же отскочил с искривленным от боли лицом.

Мельком Нагдин заметил, как на палубу восходят лучники. Оттолкнув третьего саарара, он бросился вперед и два лучника, спасаясь от него, выбросились за борт. Еще один распрощался с головой. Его тело безвольно повалилось вниз, подминая под себя следом идущих лучников. Рыбак закрыл люк и затащил на него трупы двух саараров. Послышался всплеск – это саарар с отбитой рукой выбросился за борт.

– А-а-а! – захрипел, захлебываясь кровью один из стражников, попытавшийся взобраться на корабль. Нагдин перерубил его надвое, когда тело стража перемахивало через борт корабля.

Оставшиеся четверо воинов, посылая ему проклятья, предпочли отступить.

– Бж-ж-нт! – хищно впилась в борт стрела, выпущенная с другого берега реки.

Один из стражей бросился к лесу, но у самой его кромки столкнулся с двумя выбежавшими реотвами. Произошла короткая схватка и саарар забился в предсмертных судорогах, вспоротый со спины острым рыбачьим ножом.

Солдаты на другой стороне реки бросились в воду, чтобы помочь саарарам. Стражи у корабля бросились наутек.

Рыбак снова закинул тесак себе за плечи, взял у убитого саарарского лучника колчан со стрелами и боевой лук, подбежал к корме корабля и стал осыпать стрелами плывущих к кораблю солдат. Одна из его стрел разорвала левую щеку бесноватому оридонцу, но это, казалось, только придало ему сил. Он еще громче закричал и с бешенством поплыл к кораблю.

На противоположном берегу, меж тем, скопилось около двух десятков солдат. Дремсы, коих в отряде было пятеро, сняли с плеч луки и принялись осыпать стрелами корабль.

– Чего вы на борту? – напустился на реотвов Нагдин. – Вниз. Стаскивайте гуркен в воду.

– Мало нас. Не сможем, – закричал ему один из реотвов.

– За мной! – Рыбак спрыгнул у носа корабля и налег на него своим плечом. Остальные последовали его примеру. Судно не сдвинулось с места.

– Весла опущены… весла опущены-ы-ы!

Нагдин удивленно помотал головой. Ему слышался знакомый голос.

– Рыбак, весла.

Реотв обернулся. К нему бежал Лоден. Его лицо было залито кровью, но он мчался так, словно за ним гнались все демоны Владии.

– Нужно освободить гребцов. – Подбежал пасмас. – Это невольники… весла опущены… не саарары… наши они окажутся. Подсоби…

При помощи реотвов пасмас взобрался на палубу, отвалил трупы саараров от люка в палубе, резко распахнул его и впрыгнул в него, как бросаются со скалы в воду.

– За ним! – закричал Нагдин и последовал за Лоденом.

Он грузно упал на труп саарарского надсмотрщика, срыгнувшего ему в лицо кровь и блевотину. Недалеко от него лежал саарар, которого прижимал к себе один из гребцов. Он душил надсмотрщика цепью от кандалов. Еще несколько подобных сцен было видно по всей длине корпуса судна.

Лоден дрался сразу с двумя воинами. Благо узость прохода между скамьями гребцов не позволяла врагам наседать всем сразу.

– Протухшие вши! – орал один из саараров, изрубая беззащитных гребцов. – Как посмели… – Он не договорил. Нож, брошенные рукой одного из спустившихся реотвов, проткнул ему бок.

Рыбак сорвал с плеча тесак и, дико заорав, бросился на саараров. Держа его наперевес, он прыгнул и повалил сразу четверых или пятерых. Вслед за ним на павших врагов набросились последовавшие за Нагдином реотвы. С глухим рыком они резали саараров. Кровь потоками текла по палубе.

Через мгновенье все было кончено. Еще некоторое время потребовалось, чтобы освободить гребцов.

– Наверх, в воду, снимайте гуркен с берега! – приказал им Рыбак.

Корабль нехотя, с тихим недовольным ворчанием покинул твердь, чтобы снова оказаться на зыбкой поверхности воды.

Несколько реотвов бросились к лодке, но вынуждены были возвращаться с пол пути, потому что на берег начали выбегать саарары из отряда-погони.

– Ха-ха-ха! – хохотали на борту корабля. Со слезами на глазах все смотрели на берег. Некоторые из бывших невольников еще не могли опомниться от счастья и с недоверием смотрели на свободные руки и ноги.

– Вы все меня услышали? – меж тем подскочил к Лодену Нагдин.

– Да.

– Где Маэрх и Гедагт?

– Я не знаю. Меня снесло и бросило в водопад.

– Боги рады тебе раз остался жив.

– Я благодарен им до сих пор. Сам не верю спасению. Владыка направлял меня, когда я бросился в водопад.

– Не забудь помолиться ему, как спасемся все! – вмешался в их разговор совершенно посторонний пасмас.

– Ты из пиратов? – переключился на него Лоден.

– Да, много зим назад я попал в неволю.

– Знал ли Битата ты?

– Нет, а что?

– Ничего…

– Глядите… там на дереве в реке.

Все взоры устремились на ворох из скрюченных ветвей, возвышавшихся над гладью реки. Ветви резко били по воде, вздымая сомн брызг.

– Это тот оридонец. Но кто с ним?

Лоден внимательно всматривался в переплетение сухих веток.

– Маэрх! – воскликнул он. – Это Маэрх. Посмотри, Рыбак.

Реотв бросился к борту и перегнулся через него.

– Это он, – закричал он. – Но мы не можем вернуться. Нам нельзя останавливаться.

На останках дерева, безвольно носимых водами реки, происходила, меж тем, непримиримая схватка. Людомар и бесноватый оридонец повисли по разным сторонам ствола и старались достать друг друга ударами кинжалов. Оридонцу очень помогало наличие четырех рук, но охотник не утратил своей изворотливости, поэтому ловко уходил от колющих выпадов противника. Он внимательно вслушивался в дыхание и рыки оридонца за стволом дерева, поэтому когда расслышал как булькнула вода, сам тут же погрузился под воду.

Кольчуга, поножи, да и остальная одежда тянули его ко дну. Короткая подводная борьба доказала людомару, что драка с оридонцем завершится очевидным поражением. Его тело выдержало два удара ножом, и если бы не железная защита, всплыть бы ему мертвым наверх и сопровождать труп дерева своим трупом.

Не находя выхода, людомар оставил попытки всплыть и стал погружаться глубже и глубже. Оридонец следовал за ним, стараясь ударить в шею.

Началась схватка легких.

Уже почти потеряв сознание, людомар заметил, как оридонец прекратил преследование и стал всплывать. Сын Прыгуна последовал за ним, но мир вдруг померк перед ним. Тело его отяжелело и пошло ко дну.

***

Бесформенное нагромождение бревен, в котором с трудом угадывались прежние очертания пристани. Небольшой челн покачивался у самого берега. Весла на нем были подняты вверх.

– Самое страшное произошло. Чудовище возродилось. Мы не смогли остановить его, – проговорил ледяным голосом Фод. Он смотрел на водный горизонт, и его лицо не выражало абсолютно ничего. – Ты отдал его реке. Он не лежит у моих ног. Ничего не говори, я не верю тебе.

– Самое страшное произошло. Чудовище возродилось. Я не смог остановить его, – слово в слово повторил за ним Ты. Он стоял подле Фода, неистово раскачиваясь, словно бы отбивая бесчисленные поклоны. – Не остановил его… не смог… я… я… – По ожесточенному лицу его текли обильные слезы.

– Я направляюсь в Оридан, чтобы объявить Высочайшему конклаву о великом зле, порожденном рекой, – продолжал Фод, словно бы ни к кому не обращался.

– Нет, привеликий, не зови меня с собой. Я исправлю это. Я уничтожу зло. Дай мне еще один шанс, – застонал Ты. – Я остановлю воды реки и положу пред тобой тело презренного.

– Не зову тебя. Оставайся здесь навсегда. Останови воды. Изыщи его, если сможешь. Сможешь ли? Нет. Ты не сможешь. Река поглотила его, чтобы исторгнуть из своего чрева наистрашнейшим чудовищем. Я приказал тебе не отдавать его реке. Но ты отдал. Смотри же на дело рук своих. – С этими словами Фод взошел на борт и сел на скамью челна. – Кин, повесь того, кто стоит во главе этого флота. Такова воля Конклава.

Кин согласно склонил голову.

Челн отчалил от берега.

Кин проводил его глазами и развернулся, чтобы идти к своему отряду.

– Ты не можешь уйти. Мы должны догнать его. Мы должны остановить реку и изловить чудовище. Не упусти его, – преградил ему дорогу бесноватый.

– Иди прочь! – грубо оттолкнул его Эк, и Кин молча прошел мимо.

– Я догоню его. Великое зло! Великое зло не хочешь пресечь ты! Боги покарают тебя, – завизжал оридонец. – Я видел, как река проглатывает его. Я задыхался… я не мог. – Он замер, захлебнувшись чувствами, и рухнул на колени. – Остаюсь и вижу дело рук своих… остаюсь и вижу дело рук своих!..

Неожиданно он достал два ножа-когтя и вонзил их в себя.

– Ярчайший, гляди на меня. Я остаюсь здесь… исполню последнее веление твое… ибо слово твое – это кровь моя. Когда бросаешь меня, кровь истекает из меня. – Руки оридонца продолжили терзать тело, разрывая его ножами.

Никто не обернулся, когда тело его рухнуло и заскользило к воде в потоке своей собственной крови.

– Проклятый Фод. Я говорил ему не трогать того отшельника… как его?

– Лиар

– Да. Он бы многое рассказал. Я видел, что он способен. Чтоб мне скособочиться, если то, что здесь произошло, не имеет какое-то грозное значение для Владии и для нас всех.

– Кин, мы всего лишь упустили пиратов. Вместе с ними пара отъявленных головорезов. Тот, за кем мы гнались, захлебнулся в реке. Это, может, много, но что они сделают нам, если только и делали, что бегали от нас?

Оридонец остановился и упер свой хмурый взгляд в брезда.

– Конклав не интересуется делами пиратов и головорезов. Тот, который утонул… ты говоришь, что утонул – ты это наверняка знаешь? Видел его труп? Нет? Цуру приказали выслать за этим людомаром целую энторию. Мою энторию. Ты думаешь, что меня взрастили для погонь за парочкой разбойников?! Или, думаешь, Цур сделал это от нечего делать? – Кин фыркнул. – Этому людомару, – продолжал он, – удалось без особых трудностей пройти из одного конца Владии в другой. Так словно это не есть оридонская земля. Чернолесье благоволит ему. Старые боги Владии благоволят ему. Об этом зле говорил Фод. Старые боги Владии вернулись во Владию. Это и есть то, чем взволнован Конклав. – Кин перевел дух. Его лицо приняло прежнее выражение.

– Что мы будем делать, привысокий? – спросил Эк.

– Я не знаю. Идти обратно мы не станем. Возвращаться в Эсдоларг я не хочу…

– Хы… мне там понравилось.

– Мы вернемся к Немой лощине. Мне нужно видеть Цура и говорить с ним. Грядут большие перемены.

***

В круглой зале по периметру которой стояли двадцать четыре странного вида статуи, изо ртов которых вырывалось пламя огня, сидели в круг на массивных тронах семь фигур. Никто бы не смог разглядеть их лиц, даже если бы и приблизил свое лицо к их лицам.

Холодный ветер крутил хоровод позади их тронов, играя с языками огня во ртах страшного вида статуй.

Немного позади семи тронов, там, где владычествовала ветряная круговерть, стояли фигурки существ, походившив на пирамиды. Руки существо были раскинуты в стороны против движения ветра, и на вершинах фигурок горели рочиропсы кипельно-белого цвета.

Неясный гул носил ветер вокруг тронов. Он завывал, просачиваясь между рук пирамидальных фигурок.

Внутри круга из тронов лежал труп девушки, заколотой небольшим кинжалом. Орудие смерти висело над ее телом.

– Это последняя из них, уту-нанш, – раздался голос с одного из тронов. – Мы нашли ее там, где указал провидец.

– Сколько еще они оставили после себя?

– Остались лишь два, уту-нанш. Но мы знаем, где они.

– Их будут хранить сильнее, чем прежних. Старцы соберут все силы.

– Да будет так! Мы явим им нашу силу, и они убоятся.

– Конклав донес мне, нанши, что Владия разродилась злом.

– Ты знаешь, кто из них?

– Да, тот, который опаснее другого.

– Пророчество сбылось на треть, уту-нанш. Не пора ли нам явить их?

– Да. Иди и собери их. Пусть плодятся во множестве.

Ледяная битва

Кучевые снежные облака беспорядочным потоком вливались в долину подле Меч-горы со стороны Великих вод. Они прижимались одно к другому своими мягкими боками, толкались и вызревали до туч – до тех пор, пока не наступало время им обрушиться густым снегопадом на подлежащие земли.

Облака были добродушными пушистыми и приветливыми. От них пахло свежестью и чем-то сладким. Они вели под руку своего лучшего дружка – ветер. Вместе они резвились на просторах Великих вод, вместе пугали богобоязненных мореходов, напрыгивая на их корабли и закидывая их охапками воды и тумана. Но здесь, в долине при Меч-горе ветер менялся вместе с облаками. Он превращался в свирепый холведей – буран, вихрями увивавшийся за любым путником, которому непосчастливилось оказаться в этот час на северной части Холведской гряды. Даже туман, извечный житель гор, и тот, разорванный в клочки свирепостью велиководских дружков, укрывался от их азарта по ущельям и трещинам в горах.

Ледяной замок возвышался поверх тяжелых снежно-сизых туч, заполонивших долины гряды. Стены из толстого льда возвышались над настом вечных снегов на высоту в тридцать локтей и были достаточно толсты, чтобы по ним прошли парадным строем с десяток пехотинцев.

Творец этого чуда, Кин, был быстро возведен жителями и гарнизоном Эсдоларга на пьедестал ненависти. На работах погибло около сотни строителей: замерзли насмерть, сорвались со склона и упали в пропасти, были съедены негтами, сошли с ума, повстречав топпи.

Кин нарушил свое же слово и вернулся в Эсдоларг. Неведомо, что притягивало его в эту крепость. Неведомо, что держало его здесь. Много раз порывался он объявить об отъезде, но всякий раз какое-то смутное чувство, похожее одновременно и на злость, и на надежду останавливало его. Оридонец понимал, что все, включая Пероша – бывшего головой крепости – ненавидели его. Ненавидели люто. Ненавидели так, как умеют ненавидеть те, кто смог свыкнуться с жизнью в тяжелых условиях. Их нелюбовь была бесхитростной, но зато сильной и однонаправленной. В глазах каждого из них оридонец видел мечту избавиться от него. Она горела в их зрачках, как нетленная надежда. Кин с улыбкой представлял иногда думы этих простых солдат. Его забавляло думать, что ненависть к нему согревает их души черным огнем.

Своим воинам он приказал быть настороже. Перед началом зимы до него дошло послание от Цура. Впервые за многие зимы оно было написано тайнописью. Лишь месяц спустя, прибыл гонец с шифром. Он передал его под видом дарственной шкатулки.

Кин Хмурый заперся у себя в покоях и потратил ночь, чтобы расшифровать послание. Он так и не уснул в тот день, просидев его остаток на скамье перед столом с разбросанными табличками. Его тяжелый непонимающий взгляд буравил стену перед собой; невидяще скользил оридонец глазами по искусной вышивке гобелена, свисавшего с потолка до самого пола.

«Ты, кто читает это сейчас, знай, что Мы порешили так, а не иначе. То есть воля богов наших. Владия стала источником опасности. В ней зародилось и разрастается зло. Мы приказываем тебе убить всех. Земли, что под твоей пятой должны стать пустыней. Земли, которые станут пустыней, должен ты покинуть. Уведя тело, да оставь глаза свои в них, ибо зло может быть не повержено. Выполняй»

Кин смотрел на гобелен, не замечая его сочных красок. Пред ним висел кусок материи, искусно превращенный руками мастера в осанну жизни, хвалу ее величию и торжественности. Оридонец лучше всех понимал, какая задача поставлена перед ним. Приказ был невыполним.

Его больше всего волновало не странное повеление, но что за ним сокрыто. Навряд ли проклятый старый Цур, невзлюбивший его, Кина, за ум и расторопность, отпустил бы к нему такое послание без злого умысла. Этот приказ предназначен вовсе не ему. Это приказ для Цура.

Зачем же он переправил его Кину? Этот вопрос больше всего волновал оридонца. Весь день и всю следующую ночь он не сомкнул глаз прежде, чем понял, что это не что иное, как крик о помощи. Цур не мог открыто попросить своего давнего злейшего врага, помоги мне, а потому неуклюже, насколько мог деликатно, делал это. Поняв помыслы Цура, Кин усмехнулся и встал с постели. Он подошел к большому окну и открыл огромные ставни. В комнату ворвался холодный ветер.

Ночь стояла ясная. Внизу замерли снежные тучи. Мириады звезд блистали на небосклоне.

Время пришло. Пора покинуть Эсдоларг.

***

Снежный наст с неохотой отдавал ветру снежинки, который сумели подняться на вершину перевала вместе с резвыми тучами, перемахнувшими через него. Ледяная крепость молчаливым белым титаном возвышалась над горой. Свет луны отражался от ее стен, делая строение горящим серебром. Это явление здесь в горах завораживало, делало крепость таинственной. Грирники первыми опустились перед ней на колени. Они поклонились ей, как своей праматери.

– Красота-а-а! – протянул Унки, слегка приподнимая голову над снежным покровом.

Он стоял у подножия горы, но в просветы между туч стены крепости были хорошо видны. Еще несколько десятков пар глаз вперились в ледяную твердыню.

– Ты заблудился? – рыкнул на приземистого дремса Гедагт.

– Нет, боор. Я сейчас найду. Нужно немного потерпеть. Он здесь, – отвечал тот.

Звякнула сталь. Гедагт обернулся и посмотрел на воинов, замерших на тропе позади него. Их было не больше сотни, но это были лучшие бойцы, которых он смог собрать в единый кулак.

– Божественное творение, – вздохнул Бохт. Он и его брат, а также все, кто был в отряде, были замотаны в шкуры с головы до пят. Шкуры делали их похожими на комки, скрадывая олюдские формы. Из комков во все стороны торчали пики, топоры и двуручные длинные палицы.

– Нашел, боор. – Брезд стал рыться в снегу. – Помогите мне. Двое. Еще двое. Берись за эту выемку. Потянули.

Открылся узкий проход.

– Куда, ты говоришь, он нас выведет? – спросил Кломм.

– Вон туда, – дремс указал пальцем в сторону от замка на перевале. – Чуть ниже, но зато негты не будут донимать. Я нашел ее после прошлой зимы. Здесь случился малый оползень. Все, что под нашими ногами сдвинуто вон оттуда.

– Тихо! В путь, – прервал дремса Гедагт. – Боги Владии да пребудут с нами!

– Боги Владии, будьте с нами, – повторил Кломм и каждый, кто пропадал в черноте тоннеля.

Дремс хмыкнул согласно и первым скрылся в чреве горы. Пройдя десятка два шагов, он полил водой рочиропс. Тот вспыхнул ярким желтым светом. Дремс вытащил из-за пояса кинжал с полой рукояткой, насадил ее на древко своего дорожного посоха и выставил получившуюся пику впереди себя.

Отряд стал медленно пробираться вперед, продвигаясь по узкому проходу. Особенно тяжело пришлось брездам. Их громадные туши в этом тоннеле оказались совершенно неповоротливыми.

Пару раз с границы света от кристалла срывалось нечто живое и с шипением скрывалось в какой-нибудь поперечной трещине. Дремс тут же принимал боевую стойку и тяжело дышал, переводя дух.

– Вперед, вперед иди, – толкал его сзади Кломм.

– А-а-а! – вскричал один из воинов и осел. В его горло вцепился длиннобрюхий паук, вылезший из щели в стене прохода. Ближайший товарищ резким ударом раздавил хищника, но раненный так больше и не поднялся. Его труп волочили за собой до самого выхода.

– Дошли, – облегченно выдохнул дремс и навалился плечом на камень у себя над головой. Он с трудом сдвинул его. В затхлость тоннеля пахнуло морозной свежестью. Прохлада ободрила воинов.

– Быстрее выходите, – торопили задние передних.

Один за другим олюди и брезды стали выбираться вон.

Громада крепости возвышалась слева от них. Ее стены начинались в полутора сотнях шагов выше по склону.

– Давай сигнал, – сказал Гедагт, когда все выбрались наружу.

– Давай! – крикнул в тоннель Унки.

– Можно! – донесся до него еще один крик из утробы тоннеля.

– Начина-а-й! – услышал он совсем уж далеко.

Несколько воинов оставшихся у входа, принялись бить длинным древками о снежный наст, призывая к себе всех негтов.

Отряд, меж тем, двинулся к крепостным стенам. Склон, да и сама стена удачно прикрывали подход воинов, наложив на весь путь черную тень.

– Врат на эту сторону нет, – сказал Унки. – Тем лучше… Вытаскивай, Бохт.

Холкун вытащил из заплечного мешка несколько крюков.

– Не забросим отсюда. Высоко, – задрал голову вверх Бохт. – Я по стене пойду. Как зацеплю, дерну веревку.

– Я с тобой, – сказал Унки.

– Нет, я один.

– Пусть один идет, – сказал Гедагт. – Быстрее будет. Начинайте уже! – Было видно, что молодой брезд волновался.

Бохт подышал на пальцы, ухватился ими за деревянные ухватки у крюков и с силой вогнал крюк в ледяную стену.

– Подсоблю давай, – брат подставил ему спину, а потом и плечо.

Холкун стал медленно карабкаться наверх. Ветер на высоте оказался довольно сильным, поэтому его стало сбрасывать со стены. Несмотря на холод холкун пропотел так, словно побывал под палящими лучами солнца.

Через долгое время, измотанный он сделал последний рывок и оказался на вершине стены. Бохт потянулся на руках и, хотел было перевалиться через стену, когда едва не уткнулся носом в шлем настенного стража. Холкун задохнулся от неожиданности и замер. На расстоянии ладони от него находилось лицо такого же холкуна, как и он. Это был молодой воин, заснувший на посту. Он спал стоя.

Осторожно перебирая руками, Бохт переместился в сторону от него и перелез через стену. Он выбросил вниз веревку, но ее никто так и не дернул. Отсюда ее не ждали.

Вернувшись к стражу, Бохт с жалостью посмотрел на него, поднял нож, целясь в горло, замахнулся, но опустил нож и привалился к стене. Он тяжело дышал. Пусть бы лучше напал на меня, думалось ему, тогда бы убил не задумываясь. Но бить его спящего не смогу. Разбудить? А ежели поднимет крик?

Спящий солдат резко вдохнул и быстро захрипел. Нож вошел в его горло очень быстро. Только этим и мог один холкун помочь другому.

Веревка была сброшена вниз и по ней тут же стали взбираться.

– Ты чего так долго? – спросил его Унки.

– Вот, – указал на убитого Бохт.

Унки нагнулся к нему и разочарованно выдохнул:

– И так мало нашего брата. На одного меньше стало.

Со стены были сброшены еще несколько веревок. Вскоре весь отряд оказался на стене.

– Стоило ли возводить такую-то твердыню, чтобы не охранять ее, – покачал головой Лоден. В том комке шкур, который он представлял, пасмаса можно было узнать только по голосу.

Брезды выдвинулись вперед, холкуны прикрывали их по бокам, а пасмасы шли следом, натянув луки и вскинув копья.

Путь им преградила башня, вход в которую был закрыт деревянным щитом, выполнявшим роль двери. За дверью слышались голоса и дружный хохот.

– … холодно. А ему хоть бы что! Стойте здесь, говорят, передать велел. Намертво…

– Коли мы здесь при Холведе останемся, оно и будет намертво.

– Слышал сегодня от Омга, что нам припасы возит, будто оридонец треклятый восвояси улепетывает. Не понравилось ему у нас. Не для оридонского здоровья наше-то житье-бытье. – Раздались смешки.

– Слышал я, будто ему послание доставили, вот он и сорвался с места. Не довольны им, вроде, в их Оридонии или как ее зовут они.

– Оридан…

– Нет, это главная твердыня ихняя, а земли как зовутся?

– Оридония…

– Вот и я говорю, что она…

– Спустимся прямо отсюда, – прошептал Гедагт брездам. – Много их там. Шум поднимут. Нам в самое сердце надо. С ними потом разберемся.

Снова были выброшены веревки, и отряд совершил спуск.

Внутренний двор крепости представлял собой жалкое зрелище. Несколько покосившихся кибиток-домов, грязный хоздвор – вот и все, что обнаружили нападавшие.

– Не здесь сердце их, – пробормотал Гедагт.

– Боор, смотри туда, – Кломм указал топором на приземистую башенку, прилепленную к стене на другой стороне замка. Ее назначение было непонятным, хотя на первый взгляд она закрывала собой врата твердыни.

По тому, сколько грязи было у ее дверей и окон, можно было угадать, что она необычайно обитаема.

– Как войдем, мы с ближайшими схватимся, а вы бросайте свое оружье в дальних, дабы шуму поменьше было и возни, – обратился боор к Унки. Тот кивнул и передал его команду холкунам и пасмасам. – Дави их к стене, ребята, – обратился к своим брездам Гедагт. Лицо его порозовело от боевого ража.

– Стой, боор, – ухватил его за плечо Кломм. – Идут вон. Увидят нас. Прячься!

Отряд отошел в густую тень между строениями.

– Под той стороной стены пройти должны, – указал на тень от противоположной стены Лоден. С ним все согласились.

Они добрались до дверей приземистой башенки и разделились надвое, потому что двери было две.

Брезды вошли вальяжно, не суетясь, словно бы свои. Внутри было душно и пахло терпким потом, мочой, фекалиями и жареной едой. Солдаты сидели вокруг очагов с рочиропсами и грелись. Первые несколько мгновений никто не обратил внимания на вошедших.

Гедагт улыбнулся их беспечности и расплющил голову первому попавшемуся воину. Вбежавшие следом холкуны и пасмасы закидали сидевших дротиками.

На Гедагта набросилось сразу три солдата. Он защитился от их ударов, выставив топор поперек, а после набежал на них и своим телом сбил с ног. Брезд слышал, как хрустнула рука под весом его наваливающего тела. Один из воинов охнул и застонал. Боор вытащил нож из-за голенища и прирезал всех троих. На том дело в этой комнате было сделано.

В соседней зале враги оказались расторопнее. Им удалось даже убить двух пасмасов, но когда им в тыл ударили Гедагт и Кломм, строй воинов быстро рассыпался.

– Пощадите! – выкрикивали некоторые. Но пощады не было.

– Тревога! Тревога-а-а! – заорали с крыши башенки.

Гедагт вздохнул. План был хорош, и почти выполним.

Двери наверх оказались забаррикадированы.

– Оставь здесь пикинеров. Пусть выставят пики к дверям, чтобы не ударили в спину, – сказал боор, проталкиваясь к выходу. Оттуда в помещение уже затаскивали двух раненных стрелами воинов. – Не выходить! Будем драться здесь!

Двор замка быстро заполнялся вражескими воинами. Они бежали со всех сторон и немыслимо было представить, как вся эта орава уместилась в замке.

У дверей приземистой башни закипела схватка.

– Не держи вход. Пусть зайдут. Нам полегче будет, – советовал Кломм своим брездам.

– Окна гляди. Ставни ломают, – кричали с одной стороны.

– За дверями шум. Скоро отопрут. Сюда! – кричали с другой.

Единственным, кто бездеятельно стоял во всей этой суматохе, был Лоден. Он оперся на пику-топор и с интересом наблюдал за происходящим.

В окна стали влетать копья. Они поранили одного воина. Окна стали закрывать щитами. Холкуны-пикинеры отступали под натиском эсдоларгских войск – не новичками были их враги! – а после вперед выходили брезды. Хватало всего двоих, чтобы быстро зачистить пространство перед дверью. Но эсдоларгцы быстро разгадали задумку и едва брезды в третий раз вышли вперед, их забросали копьями. Похожие на ежей трупы брездов снопами повалились к двери. Помещение сотряслось от рева Гедагта и Кломма, а также остальных брездов. Несколько из них, в нарушение приказа, выскочили во двор, но пали, не успев никого убить.

– Двери! Они сзади нас! – разнеслось по комнате.

Двери с верхнего этажа и впрямь открылись и на лестницу перед ними хлынули войска. Холкуны приняли их на пики, но стали отступать.

Лоден только и ждал этого момента. Ухватившись за топорище, он подошел к лестнице и, что было сил, ударил снизу вверх. Один из вражеских воинов завопил и повис на периле. Второй, заметив этот коварный удар, зарычал и спрыгнул вниз, но второй удар Лодена прибил его навеки к земле. В пасмаса полетели топорики и метательные ножи. Он быстро скрылся под лестницей.

– Пустите-ка меня, – в толпу пикинеров вошел Кломм. Он был весел. В руках своих он сжимал отнятые у врагов топоры. Первым же ударом обеих рук он уложил сразу троих солдат.

– Держите своего взад! – прокричал еще один брезд и закинул в свалку на лестнице труп убитого эсдоларгца.

Кломм продолжал пробиваться вперед. За ним, как за тараном двинулись пасмасы и холкуны. На второй лестнице происходило примерно то же самое.

Дойдя до двери на втором этаже, Кломм остановился и спрыгнул вниз, предоставив пикинерам самим входить в комнаты. Те остановились и ждали, пока через их головы в помещение залетали дротики и копья. Только после этого вступили в схватку.

Унки и Бохт сражались у окна. Его расширили почти до величины двери.

– Копье! Руби! Назад! Берегись! – кричали они друг другу и мельтешили перед глазами лезущих в атаку врагов. Их удары, перемежавшиеся с выставлением щитов, не наносили противнику большого урона, но, главное, не давали врагам пробиться внутрь.

Гедагт и другие брезды перебегали от одной свалки к другой, чтобы не дать эсдоларгцам продавить оборону.

Внезапно одна из стен башни покрылась трещинами и просела.

Кломм, сражавшийся рядом с Унки и Бохтом, первым заметил это.

– Держите их. Еще немного держите их, холкуны, – крикнул он братьям, бросаясь в сторону лестниц. Брезд скоро протолкался внутрь помещения на втором этаже.

Выставив два топора пыром, он принялся с неистовой силой и быстрой наносить удары воинам твердыни, заставив их спрятаться за щитами.

– Дави их… – хрипел он. – Дави-и-и…

– Боор, – подскочил к Гедагту Лоден, – они стену рушить будут.

– Ага, – отмахнулся тот.

– Боор, стену башни. Уходить надо из-под сводов.

Только тут Гедагт понял его правильно.

– Разнеси мою команду всем, Лоден. Уходим наверх.

Лоден бросился прочь, передавая команду другим воинам.

Гедагт с брездами отступил на второй этаж. Бохт бросился за ними. И в этот момент над головами сражающихся раздался громкий хруст и стена первого и второго этажа башни ввалилась во внутрь, погребая под своими обломками воинов обеих сторон. Раздался всеобщий крик ужаса и пространство поглотила снежная пыль и грохот.

– Унки-и! – закричал Бохт, бросаясь на лестницу, но тут же наткнулся на угол крупного куска потолка. – Унки-и-и! Бра-а-ат…

Битва перекинулась уже на третий этаж. Получив надежный тыл из свалившейся стены и провалившегося потолка, брезды успешно делали то, что они любили больше всего. Десятки трупов устилали полы ледяных комнат. Они лежали вповалку один на другом. У дверей и иных проемов убитые обеих сторон образовывали целые завалы, через которые было сложно перебираться.

Вдруг над крепостью разнеслось "дву-у-у-н". Труба неистово ревела, разнося свое слово далеко над обеими долинами гряды.

– Скоро помощь к ним придет! – говорил между ударами топора Лоден.

– Не уйдем. Не бросим, – прохрипел Кломм. Было видно, что он сильно устал.

Приземистая башенка была отвоевана у гарнизона, и сражение происходило теперь на лестничных пролетах в стене.

– Врата стерегите! – раздался зычный голос Гедагта.

– Не знает усталости, – восхитился Кломм. Именно этой своей неутомимостью в бою и выделялся Гедагт среди остальных брездов. – Передышка нам нужна, боор! – крикнул он. – Сменять бы друг друга!

Гедагт оглянулся на его крик. Весь он был красным от крови. И на этом фоне глаза его горели недобрым огнем. Даже вид его пугал врагов. Нанеся еще несколько ударов, боор вдруг покинул битву.

– Чего говоришь-то? – подошел он к Кломму.

– Беречь силы надо. На помощь они позвали. Торопимся мы. Сменяться надо.

Несколько мгновений Гедагт что-то прикидывал и согласно кивнул головой:

– Проходы становятся узкими. Там и одного нашего хватит. Так и сделаем, как ты говоришь.

Отряд или то, что от него осталось, был разделен на четыре части. Две из них остались в резерве, а еще две были поставлены так, что одна нападала, а другая прикрывала тыл всего отряда.

– Врата бросить надобно, – подбежал к боору воин-холкун с большой седой бородой. – Не удержим все сразу, боор.

Гедагт насупил брови. Было видно, что ему почти физически больно отпускать недобитых врагов, но он сказал:

– Бросай ворота, холкуны.

– От ворот… броса-ай! – заорал холкун, убегая.

Едва врата оказались отбиты, как большая часть гарнизона бросилась бежать вниз по склону. Около четырех сотен воинов бежали, утопая в глубоком снегу. Отступление товарищей произвело на оставшихся воинов удручающее впечатление. Некоторые из них бросали оружие и сигали со стен вниз, разбиваясь вдребезги.

Замок постепенно погружался в тишину. Лишь в дальних его концах слышался еще звон оружия, да изредка кого-нибудь вышвыривали со стен.

– Кломм, – из темноты стенного коридора неожиданно появился Гедагт. – Тех, кто стоял без дела, направь на разбор завалов башни. – Мы не оставим им никого из наших.

Кломм кивнул и бросился исполнять приказ. Более того, он приказал тут же приступить к изготовлению салазок, на которых можно будет перевозить раненных и убитых к тайному ходу.

– Держаться будем здесь, пока не перетащим всех, – обратился к воинам Гедагт.

– Твердыню будем рушить, боор? – спросили его со стороны пасмасов.

– Нет. Пусть стоит. Им ловушка, нам подмога. Али не понравилось вам брать ее? – прищурился Гедагт.

– Поверженная твердь люба поболее бабы поверженной, – проговорил кто-то из воинов, и все захохотали.

– Сносите припасы. Оружие все сносите. Шкуры берите. Пригодится все нам, – напутствовал их Гедагт. Его голос был весел. Однако Лоден, стоявший рядом с ним, вдруг, с удивлением отметил, что тело боора дрожит от усталости.

Бохт, меж тем, без устали молотил топором по кускам льда, которые погребли под собой его брата. Спасателей становилось все больше и больше.

Наконец, начали извлекать изуродованные раздавленные тела. Выживших не было.

– Унки, – шептал Бохт. По лицу его катились слезы. Он снял шкуры, чтобы они не мешали ему двигаться. – Унки!

Наконец боги даровали надежду: один из вытащенных оказался живым. Помятым, но живым.

– Гри-и-ирники-и-и-и! – закричали со стен. Острые глаза дремсов издалека заметили приближение отрядов олюдоедов.

– Нас осталось пять десятков. Двадцать воинов разбирают завалы башни. Остальные поранены, но на стенах и у врат. – Кломм говорил спокойно, но всем и каждому было ясно, что долго удерживать крепость не удастся.

***

Значительно поредевший отряд возвращался от Меч-горы. Холкуны понуро брели, опустив голову. Словно бы выражая их душевное состояние, поникли книзу острия пик и копий.

Дико выла метель, засыпая отряд густым пушистым колючим покрывалом. Ветер бросал снежинки в глаза идущим солдатам и сглатывал их тяжелые вздохи.

Лоден шел в двух шагах от основной колонны и внимательно поглядывал по сторонам. Он проиграл столько битв, что проигрыш еще одной ничем не тронул его, ничем не задел.

На Бохта было больно смотреть. Казалось, земля притянула его тяжелыми кандалами, накинув их не только на руки и ноги, но и на шею холкуна. Он так и не отпустил, не выкинул прочь нож, которым перерезал брату горло. Бохт нашел его. Бохт его вытащил, но Унки был сильно раздавлен. Его правой руки не было, а левая представляла собой куски разорванной плоти. В животе зияла большая рана, которую проделала ледяная сосуля, растворившаяся в теплоте его чрева.

Отряд Гедагта никого не унес с собой. Раненых пришлось добивать, а павших – оставить на съедение грирникам.

Олюдоеды не полезли на штурм, а сделали то, чего никто от них не ожидал. Они окружили замок и ждали, пока его защитники сами выйдут к ним.

Гедагта атаковали саарары, пришедшие из Эсдоларга. Большей частью это были воины, бежавшие прочь при первой схватке. Их бросили вперед и безучастно смотрели, как ряды их редеют под стрелами дремсов.

Твердыня не пробыла в руках боора и одного дня. Он разумно оставил ее, пробившись вниз по склону. Негты не тревожили отступавших, объевшись трупами, коих в округе у крепости лежало не менее семи сотен.

Предгорье Меч-горы также не препятствовало проходу отряда, и хотя отступавшие позаботились о своей охране, но за все время пути на них никто не напал.

К началу третьего дня отряд дошел до долины Надежды.

Гедагт вошел в расщелину, скрывавшую собой врата убежища беглецов, обнялся с отцом, вышедшим ему на встречу, и в тяжких думах, сам не зная, почему, пошел в небольшую каморку, подле которой стояла стража.

Он вошел в нее, заняв своим телом почти все пространство, и уселся у богато обставленного ложа, на котором лежало тело людомара.

– Не открывал глаз? – спросил боор, когда по тени в двери догадался, что пришел отец.

– Нет, сын. – Глыбыр положил свою тяжелую ладонь на плечо молодого боора. – Всему свое время. Богам угодно было, чтобы вы спасли его. Лоден, Бохт, погодите, Гедагт здесь, – обратился он себе за спину.

– Мы придем позже, боор, – отвечали ему те. – Не поднимался ли Маэрх?

– Нет.

Грустные выдохи и шаги удалились прочь.

– Мне тяжело без него. Он вселил в меня надежду. Боги Владии вернулись к нам с ним. Они снова здесь. Я думал, они помогут нам овладеть ледяной крепостью, а потом и Эсдоларгом. Мы не сделали даже и первого… Отец, боги изменили нам?

Старый Глыбыр улыбнулся. В его улыбке не было ничего, что помогло бы облегчить душу Гедагта.

– Нам неведомы думы их, мой мальчик. Их дела навсегда покрыты тайной для нас. То, как они нас ведут – это только лишь их путь. Мы можем идти или нет.

– Я иду, отец. Я иду! Не вижу только, куда…

– Возможно, ты не туда пошел, куда указывали они.

– Укажи мне.

– Я не знаю, сын, сам не знаю. – Глыбыр потянул молодого боора к выходу. – Дурные вести принес мне гонец из Синих равнин. Не ропщи на богов, – строго предупредил он. – Не наше это дело, их судить!

Пасмас, донесший послание из одного из городов на равнинах, лежал в беспамятстве и умирал. Холвед играл с ним и заманил в ледяную ловушку. Его нечаянно нашли охотники, когда подумали, что это дичь, попавшая в силки.

– Пусть боги будут добры к нему в кущах Кугуна. Пусть отойдут ему лучшие земли и воды, – Гедагт склонил голову. – И вестники наши, и мы…

– Молчи, – вдруг грубо окрикнул его отец. – Никогда род наш не будет склонять голову пред опасностью али перед тяжестью неподъемной. Умри, но не жалься богам!

Гедагт нахмурился и замолчал. Трепка пошла ему на пользу.

– Сядь вон туда, – указал на один из тюков Глыбыр. – Гонец принес нам послание от холкунов. Передают они нам, что саарары армии по Прибрежью собирают и ларгам приказано отрядить им по несколько тысяч воинов. Армии собираются огромные. Куда метят оридонцы, то понять без труда можно. Поход будет в земли реотвийские.

– Они предали нас! – Гедагт от возмущения вскочил на ноги. Его лицо пылало. – Нэкз Оогода предал нас саарарам. Не понесу я ему эту весть,

– Сын, – голос Глыбыра загремел под сводами зала, – боором быть – не только битвами ходить. Разумным быть должно и холодным в мыслях своих боору. Не горячись. Оно ведь нам на руку выходит.

– Не думаешь ли ты, отец, что реотвы драться смогут.

– Не знаю, смогут ли, но будут, потому как откупиться уже не получится. Не для того столь великие армии собираются, чтобы дань собирать, да грозить кому-то. Такими армиями крушат. В полную силу бьют.

– И к нам придут, или…

– Придут. Из Эсдоларга придут. Я знаю. Не трать слова на это. А потому мы уйдем из долины в Холмогорье. Род реотвов с дальних отрогов отдал нам замок свой. Далеко это отсюда, но в нашем положении…

– Отец, – в глазах Гедагта появились слезы, – мы принимаем дар уже и от реотвов. Сколько же еще даром подобных мы примем?!

– Сколько потребуется. Не время и не место гордости твоей. – Тяжелый кулак Глыбыра опустился на стол, и тот крякнул под ним. – Теперь иди и отдохни.

Гедагт словно пьяный вышел из залы. Невидяще, будто бы слепой, добрался до своей пещеры и рухнул на груду шкур, изгнав из них нескольких ящериц.

Кломм посмотрел на своего командира, вздохнул и обернулся к Лодену и Бохту.

– Вы все слышали, други. Не быть нам здесь по весне. Не время печалиться. Боги требуют от нас непереносимое вынести, неподъемное поднять. На том наша Владия всегда стояла и стоять будет. Когда не мы, то некому!

Лоден кивнул и посмотрел на подавленного Бохта. Тот по-прежнему сжимал в правой руке окровавленный нож.

– Погрести его нужно, – сказал он, указывая глазами на нож. – На нем кровь Унки. Пусть за него ляжет здесь. Ему и поклонимся.

Бохт замотал головой, замотал нож в грязную тряпицу и сунул себе за пазуху. Проделав это, он тут же опустился наземь и отвернулся.

***

Путь в Доувенское Предгорье был тяжел. Еще тяжелее он был от того, что беглецы из долины Надежды проделывали его в зиму. Несмотря на то, что зимы в Холмогорье были мягче, чем на Холведской гряде, все же морозы были крепки. Поэтому даже воду приходилось вырубать топорами.

Боги Владии пребывали со своими последними защитниками, ибо в пути с ними не приключилось ничего из ряда вон выходящего, и к началу весны они благополучно достигли отрогов.

Реотвы, встретившие их, были представителями тех старинных родов, которые напрочь отметали мысль о проживании в городах. Их самым любимым местом для жизни были высокогорные равнины, которые тянулись здесь на десятки километров.

Замок, который был отдан Глыбыру, представлял собой полуразвалившуюся трехъярусную пирамидку, состоявшую больше частью из тела небольшого холма, закованного в непрочную каменную кладку. Как фортификационное сооружение замок не представлял собой никакого укрепления, однако прибывшие были довольны и этим.

– Едва зеленью опорошит поля эти, будем сеять и пахать. Строить будем, – сказал Глыбыр. За долгие годы лишений, он научился радоваться малому.

Гедагт отправился с посланием к нэкзам реотвийских городов, а после прислал с Лоденом сообщение о том, что "не быть двум боорам в одной твердыне. Ты и правь!" Он поступил на службу к нэкзу города Рогода. Кломм и Бохт остались при нем.

Выслушав слова Лодена, Глыбыр спросил лишь одно: – Ты останешься со мной?

Пасмас утвердительно кивнул головой.

Когда весна опала на предгорья, пришельцы с Холведской гряды развили такую кипучую деятельность, что реотвы только диву давались. Постепенно на месте завалюхи, более походившей на навал из камней, поросших сорняком, стали появляться очертания будущего замка.

Глыбыр смотрел в будущее. С трудом, но ему удалось наладить сообщение с Синими равнинами.

В конце весны саарары и оридонцы вторглись в Холмогорье с двух сторон: с моря и со стороны Меч-горы.

Старый боор перестал получать весточки от сына, которые ему передавал Кломм. Старик еще больше сгорбился от неведения и стал больше времени проводить в комнате, где лежало тело людомара. Он о чем-то разговаривал с ним. Часто в голосе Глыбыра чувствовалось отчаяние, мольба и слезы, нотки которых проявляются в голосе мужа только лишь, когда он становится дряхлым стариком.

Небо неслось над этой суетой, с беспристрастностью великого бога оглядывая тлен, который постигал живых тварей, копошащихся под его бескрайними крылами. Владыка продолжал оглядывать свои земли, являя им желтое, жаркое око дня, и серое, холодное око ночи.

Владия погрузилась в ужас очередной войны.

Доранд. Исчезновение

Мерный успокаивающий звук падающей с высоты воды, приглушенный словно бы молоком густого тумана доносился до его слуха. Пение птиц, их щебет – все это было сокрыто словно бы за тяжелым занавесом.

Людомар чувствовал необычайную легкость во всем теле. Оно казалось невесомым. Его будто бы не существовало.

Сын Прыгуна слышал течение каждой струйки воды. Ее трения о каменистое замшелое дно. Не было почему-то того гула, какой стоит подле каждого водопада. Здесь вода словно бы низвергалась в никуда.

Было и не жарко, и не холодно. Было никак. Но очень уютно.

Он открыл глаза и увидел себя сидящим верхом на водопаде. Охотник посмотрел вниз, но не увидел ни своего тела, ни водопада под собой. Вода срывалась вниз, и ее потоки пропадали из вида далеко внизу, и даже глазам людомара было неведомо, где кончается свободный полет струй.

Сын Прыгуна поднял голову и осмотрелся. Бескрайне глубокое бирюзово-голубое небо поглотило пространство перед ним. Лишь вода и небо. Только эти две стихии, коим ни что на земле не может противостоять. Где заканчивалось небо оставалось таким же неизвестным, как и то, куда ниспадали воды гулкого мягкого водопада.

Людомар сильно наклонил голову и увидел, что он является частью водопада; что ноги его – это две прозначные струи, сквозь которые видно зелено-серое каменистое дно, а тело его – сгусток воды, который приподнялся вместе с ним, дабы посмотреть на небеса.

Быть частью водопада было хорошо и безмятежно. Охотник вдруг ощутил себя могучей, но спокойной стихией. Он почувствовал, что тело его начинается где-то далеко в отрогах гор. Оно маленькое и очень холодное. Оно бежит по каменным склонам, весело и бесстрашно бросается вниз с отвесных обрывов. Хрустальным голосом оно поет одному ему понятную журчащую мелодию.

– Ты уже здесь, Маэрх. Я тебя ждал. Давно ждал.

Вопрос, возникший из ниоткуда в его мозге, нисколько не испугал людомара. Он был естественен и даже ласков.

– Я пришел, как ты и велел мне, Доранд, – отвечал он мысленно, не ощущая тяжести сознания.

– Поведай мне, как сейчас там, где я оставил и тебя, и себя.

Людомар обратил свой взор на небосклон. Там, прямо над ним кружились облака. Они порхали, как порхает стая птах, видоизменяясь в множестве своем по одной ей известной причине. Неожиданно облака превратились в лицо беллера из Боорбрезда. Лицо было добрым и улыбалось.

Людомар с необычайной ясностью вспомнил каждую минуту прожитой жизни. Эти яркие воспоминания вереницей проходили перед ним. Он видел себя словно бы со стороны.

Охотник видел Чернолесье и себя, идущего по его кронам. Волосы развивались на ходу, а лицо было счастливо-упоенное. Радость поднялась в его душе, и он почувствовал, как улыбнулся. То было прекрасное время.

– Так оно и было, – ответил на его мысли беллер. – Но ты хочеш спросить меня, отчего я забрал многие зимы из твоей жизни.

– Да. Я хотел спросить такое.

– Они были твоим сокровенным знанием, потому я не оставил их тебе. Силы, которые будешь принужден остановить ты, силы эти настолько мощны, что имя твое, мысли твои не должны принадлежать тебе. Ибо ежели увидели бы они тебя и мысли твои во взоре твоем, постигла бы тебя участь, страшнее которой нет участи. Я слышу тебя. Ты спрашиваешь, когда?

Я ошибся, решив, что время настало. Ты готов – это верно, но они не готовы. Все они. Там, откуда ты пришел сюда. Я не расскажу тебе больше ничего, потому что не время для такого. Но ты будешь при мне здесь, пока не будет на то повеления богов. Тогда открою я глаза твои и вдохну слова в уста твои; тогда увидишь ты, чего не видел ранее; заговоришь о том, чего никто никогда не слышал. Тогда поднимешь ты топор против силы, которую не победить сейчас тебе.

Да, ты будешь ждать. Ждать, ибо это тоже есть благородное занятие. Слишком сильны еще те, кому ты должен указать путь. Ждать – это не бездействовать. Ждать – это знать, когда каждое движение твое придется в пору. Когда оно принесет победу!

Людомар закрыл глаза, но свет не померк. Он по-прежнему проникал к нему, и хотя свечение было ярким, не было ни рези в глазах, ни какого иного дурного ощущения.

– Поведай мне, что кинул я в ту зиму, – снова проникли в его мысли слова беллера.

Перед глазами людомара встала темная комната, увешанная многолетней паутиной и усыпанная пылью; звук далеких голосов и перестука; запах тлена и затхлости.

– Здесь я нашел покой, – выдохнул облегченно Доранд. – Вот я лежу. Смотри. Вот мои кости. – И он указал на скелет, который охотник переступил, выходя из закутка. – Но… продолжай… я слушаю и я смотрю… – Беллер приблизил свое перистое облачное лицо к глазам людомара и заглянул в них. – В тебе та жизнь, какую проживу я после…

***

Сильные слегка искривленные ноги, покрытые бурым волосом, со следами многочисленных ссадин и сине-бардовых широких рубцов с силой отталкивали от себя покрытый крупными валунами пол. Плепки шагов разносились эхом по гулким коридорам, тянущимся бесконечно длинными проходами вдоль стен. Тяжелое дыхание, бряцанье оружия и неясное бормотание заглушали шорох легких шагов неотступно следующих за спиной бегущего.

Воин и девушка – именно их бег нарушал торжественную тишину замка – выбежали к балюстраде балкона, нависшего над довольно вместительной залой, заполненной воинами, торговцами и существами, внешний вид которых напоминал более всего олюдя, много дней продиравшегося сквозь колючки. Все обратили свои взоры на нарушителей степенности течения замковой жизни.

Оказавшись перед лицом такого количества олюдей, воин невольно стушевался и остановился, тяжело дыша. Девушка оказалась смелее, ибо, не переставая бежать, она бросилась на лестницу и стала спускаться по ней настолько быстро, насколько это ей позволяли сделать тонюсенькие ножки.

– … вижу в этом страшный замысел. Доколе такое продолжаться может? Скажи нам, боор?

– Вы сами избрали себе такую судьбу. Не раз говорил я вам о таком. Не прислушались вы, а когда все свершилось, о чем предупреждал, то стоишь ты здесь предо мной и вопрошаешь. Хм… Раньше я бы посмеялся над твоим положением. Но зимы обелили меня. Зимы принесли мне спокойствие, именуемое мудростью. Что хочешь услышать от меня? Совет? Нет, не будет тебе совета, ибо ни один совет не уместен. Падете вы, как и мы пали. То рок ваш.

– Позволь нам забрать твоих воинов. Они сильны и опытны. Будет нам прок от них. Мы заплатим, сколько скажешь, боор.

– Вот и скажи, что боги насылают несчастья к горести, – усмехнулся Глыбыр. – Прозрели вы. Теперь не дебы считаете, но воинов. Разве дебы не могут защитить вас? – Стоявший перед ним немолодой реотв потупился. – Глаза твои и есть ответ. На горе народа моего вы стали тем, кем стали. Прекрасные ларги, армии, даже политика – это то, о чем вы всегда мечтали. Вы мечтали о том, что там, за Меч-горой, или как вы ее называете, с вами начнут говорить, вас начнут слушать. Для того вы смотрели, как падаем мы. Не понимали, что за нами последуете, ибо, ежели становой хребет пал, то никому, даже горе не удержатся. Да, да, ты смотришь на меня, и знаю я, о чем ты думаешь. Нашел мне такое говорить, так ты думаешь. Но ты совет просил. Дослушай же меня. Мои слова и есть совет, хоть ты и ничего в них не услышишь от того, чего хотелось бы тебе…

Девушка подбежала к высокой женщине-брездке и упала у ее ног, прижимаясь к коленям щекой.

– Белоокая… – тяжело хрипела она, переводя дух. – Белоокая, услышь меня, молю!

Женщина, к которой припала девушка, была одета в шкуры, опоясанные широкими ремнями, покрытыми драгоценными каменьями, золотом и жемчугом. Обод же на ее голове был искусно вырезан из священного дерева, сок которого приводил к богам – балинас. С обода на оба глаза опускались ремешки с инкрустированными в них фиолетовыми рочиропсами. Руки Белоокой были скрыты под металлическими рукавицами очень умело изображавшими лапы зверя с когтями.

– Встань, Оная, – проговорила женщина, еле поводя губами. Она глубоко вдохнула и задержала дыхание. Ее тело на миг напряглось настолько, что жилка выступила на лбу и еще одна на шее.

Глыбыр, восседавший на простом каменном троне, укрытом шкурами, повернулся к ней и сделал разрешительный знак рукой, иди.

Завидев это движение, Белоокая тут же развернулась, при этом сделала поворот так, словно бы и не двинула ни единым членом, будто бы ее развернули на круге и медленно поплыла прочь из зала. Девушка заторопилась за ней.

– Твой нэкз меня через тебя просит отдать то, что ценно для меня. Не дебы, что привез ты и положил у моих ног; не лесть твоя – ничто из того, что сказал ты мне, не ценно для меня. Они вот… Обернись и посмотри. Они, мои сыны, вот, что ценнее ценного для меня. Беда пришла ко мне давно. Она и научила, что важнее для меня. Когда они при мне, то нет нужды мне в дебах и во всем ином, что нэкз дает мне за армию мою. – Брезд замолчал, переводя дыхание.

– Дозволь мне говорить, боор. Отбросил лесть я и буду говорить с тобой, как если бы ты был мной. – Посол от нэкза города Оогод переступил с ноги на ногу и поморгал. – Все безнадежно… мы уже… по ту сторону Великих вод. Мы у богов реотвийских и знаем это. Иные ларги нам отказали, ибо возрадовались нашему падению. – Глыбыр устало закрыл глаза и тяжело кивнул, все повторяется. – Нам помощи ждать неоткуда. Ежели и ты откажешь нам, не будет в том ничего, что могло бы сразить нас. Нэкз знает, что и армия твоя, да даже ты, коли возглавишь ты ее, то ничего другого мы не сыщем – только смерть. Напротив наших стен стоит армада, коих не видывало еще Холмогорье. И нет препятствий для такой могучей силы. Преодолеет она все. Порушит все. Возьмет, что надо. Нет ей сопротивленья.

– Так для чего меня зовете?

– Ты мне сказал, то в горький час нам боги указуют на тех, кто нам друг, кто враг, а кто и брат. Ты брат нам. То мы видим. Нэкз призывает тебя к себе, ибо ларг наш сильнее защищен, чем замок твой. Нэкз сам сказал об этом. Его слова тебе передаю. Он мне сказал: «Боор Глыбыр вкусил за эти зимы всю гореч, что могут боги даровать несчастному. А потому придет он к нам, как брат пришел бы к брату, чтоб вместе под мечами пасть». Его слова в твои вложил я уши.

– Хорошую судьбу ты протянул мне! – ухмыльнулся боор. – Услышал я тебя. – Глыбыр склонил голову вбок. Его советник – старый вояка – что-то быстро зашептал ему, красноречиво поглядывая на посла. Боор кивнул его словам. – Ты мне сказал, что льстить не будешь, но снова льстишь. Не держишь слова ты. Но я не злюсь. Нет-нет, – он остановил посла, который открыл было рот, чтобы что-то сказать, – не говори. Я старый воин, не обижайся на меня. Не дипломат я. В послы гожусь я мало. Так говорить, как ты я не умею. Тебя заслушаешься. Из уст твоих я словно бы услышал песнь. Добро. Но вот он, мой ответ тому, кому ты служишь. – Боор уселся поудобнее. – Я не приду к тебе, нэкз. И воины мои не придут. Хоть брат ты мне, хотя бы был даже и сын – не приду. Боги умудрили меня. Боги многому научили меня там, в узких лощинах Холведской гряды, в холодной и пустынной долине Надежды. Я не приду. Это передай.

Посол поклонился, прикусив губу.

Меж тем, к боору подошла та самая девушка, которая бросалась в ноги Белоокой.

– Мой боор, близкостоящая-к-богам зовет тебя, – прошептала она. Глыбыр кивнул.

– На том покончим, – он поднялся с каменного трона. – Останься здесь на эту ночь, но завтра уходи.

Посол поклонился. Его хищный взгляд пробежался по округлым формам молодой девушки, уводившей боора прочь.

– Этот старый увалень хорошо зажил, – прошипел он своему спутнику. – Ты видел сам, как он говорил с посланцем нэкза.

– Я видел, надотец. Все видел.

К выходящему послу подошел один из воинов, стоявших в зале. Это был холкун. Он был стар, но сила была явственно различима в его оголенных по плечо руках.

– Он отказал тебе. Ты не послушал, что я тебе сказал. Сделал так, как нэкз указал. Он отказал, – воин презрительно улыбнулся.

– Мы братья и горько видеть мне, как брат отказывает брату, – лицо посла вмиг изменилось, и он принял расстроенный, почти покаянный вид. – Мы помогали вам, Орыг. По мере сил мы помогали вам. Он сказал мне, что предали мы вас. Нет… нет… – Посол многозначительно помолчал. – Мы помогали, предали же вы! – С этими словами его согбенная фигура, прихрамывая и кряхтя, вышла вон из залы.

Старый воин сжал зубы и недобрым взглядом покосился в сторону трона.

– Что он сказал? – подошел к нему другой воин.

– Что мы предатели.

– Хе-хе! Я так и знал, что так подумают.

– Я не предатель, Выг, и никогда им не был. – Оба посмотрели на пустой трон. – Он уже не выглядит сиротливо без Глыбыра, – Орыг обернулся и посмотрел внимательно на товарища. Тот кивнул и сказал:

– Гедагт уже там. Он бьется с ними. И Владыка дарует ему вечный покой и веселый пир на лугах Кугуна. Мы же засели здесь в этой халупе неизвестно зачем. Чего мы ждем?

– Я слышал, что ты согласился про трон, – Орыг притянул к себе Выга. Тот некоторое время непонимающе смотрел на него, а потом улыбнулся, я с тобой.

***

– Как?.. Где?.. Дремсов призовите… Ищите! Ищите-е-е! – Голос Глыбыра громыхал под сводами замка с такой силой, словно вернулось то время, когда он возглавлял великое войско в Деснице Владыки. Но даже в приснопамятной битве, где войско его предало своего боора, последний крик Длинномеча не был таким истошным. Исторгнув его, старик схватился за грудь и повалился навзничь. Его подхватили и отнесли на ложе. Несколько служанок и воинов остались подле него, хлопоча о том, чтобы боор не отнесся к богам раньше времени.

– Этого не изменить, – бесстрастно проговорила Белоокая. Она отвела в стороны ремешки с глаз и оглядывала абсолютно белыми очами пространство вокруг себя. – Они ничего не найдут. Даже я не вижу его. Не трясись. На все воля богов. Страху нет места, Ония.

Девушка, стоявшая подле нее и державшая жрицу за талию, чтобы та не упала, дрожала то ли от страха, то ли от волнения. Ее хорошенькое бледное личико было полностью обескровлено, а губы походили более на едва созревший плод сливы.

В коридоре начался невообразимый шум, который быстро прекратился. В комнату заглянул дремс. Его растрепанные шевелюра и борода приникли к полу, затем он и вовсе опустился и лег животом на каменную кладку.

– Натоптали-то, натоптали, – пробурчал он, втягивая носом воздух. Вдруг его быстрый взгляд скользул по стройным ногам девушек, хлопотавшим у ложа боора.

Раздался звонкий щелчок, и глаза дремса быстро переместились на пол.

– Чего бьешься-то? – сказал он обиженно.

– А ты не гляди, – отвечал ему воин из боорской стражи.

Подобно большим тараканам или гусеницам, или паукам несколько дремсов ползали по полу в комнате, коридоре и даже на переходе из коридора в залу.

– Тьють, – раздался неожиданный звук. Заслышав его, дремсы разом подскочили на ноги и бросились к собрату, который его издал.

– Боор! Боор! – пробился через девушек к телу Глыбыра один из стражников. – Разойдитесь же вы. Дайте пройти.

Девушки расступились.

Глыбыр медленно открыл глаза и вопросительно посмотрел на воина.

– Нашли след. Его след. Дремсы говорят, что его.

Бледное лицо старика вмиг налилось кровью. Он грузно поднялся.

– Приведите дремса.

К нему подвели одного из чумазых воинов.

– Говори.

– Боор, там меж камней есть след от его ногтя. Он им коснулся камня и ноготь сбил. Я то унюхал. А больше нет следов. Людомары бесследны и без… запаха нет у них, боор.

Глыбыр выслушал его, посидел несколько мгновений, не шевелясь, а после вдруг подался вперед, ухватил дремса и притянул его к себе. Повисла тягостная пауза, разорвавшаяся вклочья громовым хохотом брезда. Боор смеялся, хотя по щекам его катились слезы.

– Его ноготь… он сам ушел?.. Сам? Ну же, говори!

– Сам, – послышалось приглушенно c груди брезда, куда было прижато лицо дремса. – Иначе…

– Сам… Са-а-ам!!! Счатье! Великое счастье, дети мои… сыны мои! Счастье нам! – Глыбыр хохотал и плакал, смотря ошалевшими от радости глазами на массивные каменные своды потолка комнатушки.

Анитра и дикарка

Заливистый девичий хохот широко разносился над гладью озера. Он смешивался со щебетанием птиц, терялся в шелесте прибрежного камыша и возвращался обрывистым эхом к берегу, с которого и начинал свой путь.

Солнце светило ярко. На небе не было ни облачка. Жара скрадывалась водой озера. Побережье являло собой образец умиротворенности.

Высокая трава, скрывавшая собой побережье озера, зашевелилась и из нее словно бы из-под земли выскочила невысокая, но стройная холкунка. Ее гибкое нагое тело ослепляло белизной прибрежный пейзаж. Птахи на ближайшем дереве всполошились, обменялись короткими звонкими посланиями и, вспорхнув, улетели прочь.

– Не щипай, я умру от смеха, – хохотала девушка. Ее небольшие спелые грудки весело резвились вместе с густыми каштановыми волосами. В руках она держала преломленную травинку. Видимо, именно эта травинка и была причиной неугомонного смеха.

– Не щипай? Я тебя щекотала.

– Я и говорю, не щекочи.

– Ты сказала, не щипай. Хочешь, чтобы я тебя щипала? – Из зеленого нутра травы выпрыгнула еще одна обнаженная дева, волосы которой были того же каштанового оттенка, что и у первой. – Не убежишь! – И она бросилась за подругой. Та взвизгнула, всплеснула руками, хотела что-то сказать, но азарт заставил ее передумать. Она снова взвизгнула и бросилась наутек.

Их веселые голоса, звонкий смех и мелькающие промеж деревьев белые тела, быстро затерялись в лесу.

– Тирра, не заблудитесь! – понесся вслед за ними голос со стороны озера.

– Не заблудимся-я-я! – ответил лес.

– Дурехи, – проговорили из-под травяного покрова и томно выдохнули. – Имни, дай мне попить. Жарок взор у Владыки.

– Я тоже попью, – заговорил еще один голос.

– Анитра, скажи, Владыка видит нас?

– Да, ты же видишь его око.

– Прямо нас? Именно нас? Вот как мы есть?

– Да. Прямо нас. Как мы есть.

Голосок взвизгнул: – Надо одеться!

– Зачем, – рассмеялась Анитра. – В храме не скажи такое…

– Но Владыка… он же мужчина…

– И да, и нет. Он праотец наш. Все мы от его сыновей и дочерей пошли. И может быть… он не мужчина…

– Анитра, а он кто?

– Не понимаю.

– Мм… – голосок замялся.

– Ха-ха! Имни, говори, как хочется, я же еще не жрица. Когда ей стану, так и будешь смущаться.

– Мне уже сейчас страшно, Анитра. Как про тебя объявили в храме, я похолодела вся. Сердце едва из груди не выскочило. И рада была, и плакать хотелось. Ведь никогда мы с тобой больше не обнимемся, и не поцелуешь ты меня, как раньше. Не будем спать рядом и от других девиц прятаться. Помнишь, как весело было?

Анитра не ответила.

– Мне тоже больно, хола, что мы с вами… не будет как раньше было, – второй голос стал очень печальным.

– Имни, Авилия, зачем вы снова меня в грусть гоните?

– Не грустно тебе, – неожиданно сказала с укором Имни. – Видим, что не грустно.

– Не грустно, – согласилась Анитра, – но не от этого. – Над травой появилась макушка, покрытая растрепанными темно-русыми волосами. Потом две достаточно большие ладошки с длинными тонкими пальцами, которые стали приглаживать волосы. – Посмотрите на Владию. Имни, посмотри наверх. На озеро посмотри. Вспомни, как мы здесь веселье водили, как бегали, как домой не хотели идти. А вспомни, как твой брат нас здесь нашел и отстегал веткой…

– У меня до сих пор шрам на попе есть небольшой, – вставила слово Авилия. – Посм…

– Ты уже всем об этом рассказала, – перебила ее Имни.

– … многое здесь останется от нас. Но… – Анитра протянула руки и обняла подружек. – Мы сейчас встанем и уйдем отсюда, а уже завтра трава, что под нашими телами смята была, снова поднимется и ничто не оставит в памяти этой земли наше присутствие. Зима пройдет и, возможно, леса эти падут под ударами топоров пасмасов. Две зимы пройдут, три… – Она притянула девушек к себе. – Что останется здесь?

– Ничего, – несколько удивленно проговорила Имни и всхлипнула.

– Ничего, – согласилась Анитра, – но в нашей памяти этот день и каждый из дней, который мы провели здесь, останется таким, каким был он…

– … когда мы здесь были? – уточнила Имни.

– Да. Навсегда. Пусть зима сменяет зиму. Много-много зим, но этот день будет всегда для нас солнечным. Вода на озере – навсегда такая, какую я вижу сейчас…

– … вон там цветок видишь?

– Да.

– И я вижу, – вставила Авилия.

– Давайте запомним его навсегда, – попросила Имни. Ее голос продолжал дрожать.

– Мы запомним.

– А-а-а! – донеслось из леса. Все трое мигом подскочили. Три прелестные головки, шесть прелестных плечиков и спелых бутона грудей появились над травой. – Не догонишь! Не догонишь! Я быстрее! Я быстрее!..

– Вот дурехи, напугали, – Авилия упала в траву, поджала ножки в истоме и сладко потянулась. Неожиданно она подскочила и обратилась к Анитре: – А можешь этот день… как же сказать!.. чтобы он навсегда был?

– Время остановить? – переспросила девушка.

– Да. Навсегда.

– Нет. Не могу.

– Это жаль, – Авилия выпятила губки, сложила их трубочкой и замерла. – Это жаль! – повторила она, выходя из мечтаний. – А как бы было хорошо!

– Пойдемте, искупаемся, – предложила Анитра.

– Вода холодная.

– Тебе, Имни, всегда вода холодна. Сейчас Тирра прибежит, и мы тебя в воду скинем. Визжи не визжи, а скинем.

– Убегу я. Не догоните.

– От меня? Ха-ха! Посмотри, какая я высокая. Вмиг догоню.

– И верно, догонишь ведь.

– И защекочу. Слышала, как Тирра пищала. Так и ты пищать будешь.

– Я согласна. Буду купаться.

Девушки поднялись на ноги.

Анитра действительно была выше своих подруг почти на полторы головы. Дочь брезда и холкунки – редкий плод запретной любви, ибо холкунки редко вынашивали большие брездские плоды – она представляла собой тот редчайший случай красоты, когда природа передает ребенку только лучшие качества родителей. Во Владии становилось все больше подобных ей детей, и они даже получили свое название – холбры.

От отца ей достался рост и достаточно большая для девушки сила, а от матери мягкие черты лица, женственная холкунская фигура и густая копна волос. Кожа Анитры имела легкий сероватый оттенок, свойственный брездам, но ее бархатистость, доставшаяся от матери, сглаживала этот недостаток, а загар и вовсе сглатывал нехорошую, по меркам холкунов, сероту.

Анитра первая из трех девушек залезла в воду и поплыла. Движения ее рук были сильны, но сила сохраняла плавность и мягкость, она не скрадывала собой женственность.

– Ну же! – Обернулась Анитра к подружкам и поманила их в воду.

Имни и Авилия были холкунками. Обе очень красивы и стройны – холкунские женщины портились фигурой после рождения детей, превращаясь в ходячие бочки, а к старости усыхая до скелетной худобы.

– Ви-и-и-и! – закричала Тирра. Она была пасмаской, а потому тело ее сохраняло прекрасные женские пропорции, но было приземистым. Она доходила холкункам до плеча и была слегка полновата. Зато пасмаски не полнели после деторождения. – Ви-и-и-и! – восторженно звенела она, врываясь в спокойную водную толщу озера.

Девушки стали брызгаться и обливать друг друга; хватать одна другую за бока; хохотать и делать все то же самое, что делают все девушки всех рас, попавшие в прохладную воду в столь жаркий солнечный день.

Устав, они выбрались на берег, снова скрылись в траве, развалились на ней, подставляя солнцу свои юные упругие тела. Разговоров больше не было. Лишь сонное сопение и еле слышное дыхание.

Анитра тоже закрыла глаза, видя под веками ярко-красные, розовые, оранжевые и желтые круги в синей, черной и серой окантовке, которые рисовал Владыка на ее глазах. Она ощущала тепло его дыхания.

Ей до сих пор не верилось, что в Куупларге будет новая жрица и этой жрицей выбрана она. Гордость тайными тропами пробиралась к ней в душу, но она страшилась ее и гнала прочь.

Взгляд Владыки с небес, вдруг, стал казаться ей уж каким-то совсем пристальным и даже осязаемым. Хотя пространство качалось перед ней, Анитра заставила себя выйти из полудремы и открыть глаза.

Прямо напротив ее груди виднелось озорное загорелое лицо. Черты лица были немного угловатые, но вздернутый нос и широчайшая улыбка скрадывали эту не красившую лицо деталь. Крупные зубы резко контрастировали с небольшим почти детским подбородком.

– Йиф! – испугалась невольно Анитра, но разморенное тело не дало ей возможности отпрянуть. Эта нега позволила девушке узнать лицо.

«Что ты тут делаешь?» – спросила она одними губами, расширив глаза.

«Я соскучилась по тебе», – отвечало лицо.

«К лесу», – все так же сказала Анитра.

«Что?»

«Уйди к лесу. Я туда приду»

«А-а-а. Поняла. Жду тебя» – И лицо неслышно скрылось в траве.

– Пха-а-а! – выдохнула Анитра, припадая спиной к земле. Сердце бешено билось в груди. Она почувствовала, что даже немножко разозлилась, что не пристало будущей жрице. Девушка поднялась на ноги и дотронулась до щеки Имни. Та лениво открыла глаза и отрицательно покачала головой, не хочу, иди сама, я мало пила.

– Зачем ты пришла сюда? – Анитра ступила под сень леса и ощутила, как горит ее кожа. Это было приятное чувство.

– Мы давно не виделись. Я и пришла, – отвечала девушка. Она была жгучей брюнеткой, черноглазая, поджарая, если это определение возможно применить к девичьему телу. В нем чувствовалась сила. Она была одета в тряпье и шкуры. На поясе ее был приторочен длинный кинжал, за голенищем сапога торчала рукоятка ножа, а за спиной висел холкунский лук и колчан с недлинными стрелами. Опиралась она на небольшое копье. Ростом девушка доходила Анитре до нижней части груди и смотрела на нее с обожанием.

Анитра невольно рассмеялась. С тех пор, как она познакомилась с этим удивительным существом, прошло довольно много времени – две зимы, но людомара Лоова – так девушка представилась ей – не переставала удивлять холбру. Такой непосредственности, такой честности и душевной чистоты Анитре не приходилось видеть ни разу в жизни. Честно признаться, до этой встречи холбра считала себя очень целомудренной, однако по сравнению с людомарой даже ее чистота представала в довольно темных тонах.

Во-первых, «дикарка» – так про себя Анитра прозвала свою тайную подружку – никогда не врала. Каждое ее слово было настолько откровенно, что часто холбру пробивал горячий пот стыда, когда она слушала девушку. Во-вторых, Лоова всегда выражала свое отношение напрямую и не скрывала эмоций. В этом ей не было равных. Например, дикарка сразу же сказала, что ей понравилось в Анитре.

– У тебя очень светлые глаза, – сказала она ей. – В них ум. За это я люблю тебя. – Потом она перевела взор на груди девушки. – У тебя очень большие груди. Я никогда не видела таких. Можно укушу?

– Нет, – в ужасе отпрянула тогда Анитра.

– Сама знаю, что нельзя, но хочется, – Лоова весело рассмеялась, потом вдруг посерьезнела и сказала потупившись: – Ты мне так нравишься, что я хочу тебя зарезать и съесть. – Она почесала бок. – Не понимаю, никогда раньше не хотела такого.

Через некоторое время страх Анитры перед Лоовой прошел. Она пришла к выводу, что этот милый ребенок с очень взрослым и серьезным лицом просто не умеет выражать свои мысли.

Их первая встреча произошла на дороге, когда холбра невольно заблудилась, отойдя в лес от повозок своего отца. Это превратилось бы в трагедию, если бы не людомара. Они успели перекинуться словами, Анитра успела испугаться и похохотать, да еще и была выведена обратно к повозкам так, что ее отсутствия практически никто не заметил.

– Как ты нашла меня? – спросила Анитра, с наслаждением прислоняя нагое тело к прохладному стволу дерева.

– Я услышала, как ты покинула город, а потом дожидалась, пока все твои подружайки уснут. – Лицо Лоовы приняло обиженное выражение: – Как ты можешь с ними общаться, они тупые?!

– Не говори так, людомара. Они не тупые. Они ведут себя так, потому что мы друг друга знаем много зим. Нам хочется порезвиться…

– Со стороны противно смотреть. Хорошо, что ты ведешь себя не как они. Не то я бы ушла.

– Ха-ха! Правда, ушла бы?

– Наверное. Не знаю. Мне кажется, что смогла бы…

– Бедняжка, – улыбнулась Анитра. Она обняла чумазую девушку. – Ай! – неожиданно вскрикнула он, и оттолкнула ее. Лицо Лоовы выражало недовольство.

– На вид они кажутся сочными и сладкими, но это не так. Они соленые. – Она сплюнула. – Я больше не буду просить их попробовать.

Анитра посмотрела на свою укушенную левую грудь, а потом укоризненно подняла глаза на Лоову. Та покраснела.

– Ты обещала, – проговорила холбра.

Дикарка тяжело вздохнула и еще больше покраснела. Анитра не смогла сдержать улыбку.

– О чем мы будем говорить? – перевела она разговор на другую тему.

– Мы еще штук двадцать украли, – встрепенулась Лоова.

– Это опасно, – нахмурилась Анитра. – Можешь ли бросить это занятие?

– Нет. Без меня Чернолесье обречено. Я его хранитель. Чего ты улыбаешься. Я убивала омканов сама. Вот, посмотри на острие – это кровь омкана.

– Вы кого-нибудь из наших убили?

– Нет. Одному пришлось по голове сильно вдарить, но не убиваем теперь.

– Спасибо тебе.

– Я обещала. – Разговор явно не клеился. Людомара продолжала во все глаза смотреть на Анитру. – Можно я буду говорить тебе, как ты мне нравишься и какая ты красивая? – спросила Лоова.

– Больше не о чем говорить?

– У меня все. Я только это и пришла сказать.

– Ой, а я чуть не забыла сказать тебе, что вскоре стану жрицей в храме Владыки в Куупларге.

Ни одна жилка не дрогнула на лице дикарки. Она, может быть, даже не слышала ее слов.

– Ты слышишь?

– Что?

– Я жрицей буду.

– Что это такое?

– Это честь. Великая честь.

– А-а-а…

– А-а-а? – вдруг разозлилась Анитра. – Ты не можешь больше ничего сказать?!

– Ты красивая, зачем тебе жрица.

– Я буду жрицей. Я буду…

– А-а-а!

Холбра посмотрела на Лоову хмуро, но потом вдруг рассмеялась.

– Я не могу на тебя злиться. Ты… просто не могу зла держать. – Она подумала. – Так и будет, всякий раз, как в меня будет входить злоба, я вспомню этот час, личико твое, – все вспомню и тут же рассмеюсь. И все плохое сразу же вон выйдет.

– Ты будешь думать обо мне в храме?

– Да.

– Тогда я рада, что ты жрица. Это хорошо.

Анитра улыбнулась:

– Не только о тебе буду думать, но и о тебе тоже.

– А о чем ты еще будешь думать?

– О Владии. Я буду служить Владыке и всем иным богам во всех обличьях. Дабы хранили они Владию. Извели войну из нее. Буду думать о Карларге, Палларге и других городах, которые на путь ступили неверный…

– Стой, – подняла руку Лоова. Ее брови были скептически приподняты. – У тебя голова не лопнет?

– Не знаю, – опешила Анитра. – Не думаю…

– У меня, когда много думаю, в голове, словно пузырь надувается. Вот здесь, – она потрогала свой затылок. Лоова снова серьезно подумала, что-то прикинула про себя и вскинула глаза на холбру: – Я буду приходить к тебе в храм. Я не знаю, где он, но я найду.

– Нет, нельзя. Не думай даже о таком! Это опасно!

– Ий! – отмахнулась вальяжно Лоова и села прямо на землю. – Не опаснее, чем под носом у оридонцев красть пасмасов.

– Если тебя поймают…

– Меня убьют. Не страшно. Испугать хотела?

– Нет.

– Вот и не страшно. Ты про ларги говорила. Чего они там?

– Восстания в них. Дурные олюди смутили их против оридонян…

– Как? Как ты сказала?

– Оридонян.

– Смешно так. Продолжай.

– Теперь у врат их стоят армии оридонские…

– А вот и врешь. Нет там оридонцев. Только саарары. – Лоова поймала муравья и засунула себе в рот, поморщилась – кисленький. – Мы двух поймали из лагеря. Они говорят, что пока ничего не получается с ларгами. Много убитых.

– О, Владыка, прости их. Вразуми их! Пусть разрешится все мирно…

– Ну что ты говоришь?! Никогда битвы так не разрешаются! Всегда режутся до крови и смерти.

– Я лишь прошу.

– Зачем просить невозможное? – Лоова снова почесалась. – Когда уйдете, тоже искупаюсь, – сказала она и зевнула.

– Что еще саараряне говорили?

– Кхи. Так смешно называешь их. Что говорили? Ничего. Мы их зарезали, чего им еще говорить. – Она провела ребром ладони по горлу.

Анитра недоверчиво покосилась на нее:

– Не верится мне, что ты в таком участвуешь, Лоова. Нельзя такое тебе.

– Отчего это?

– Не твое дело. Ты женщина. Женщина – это свет, это жизнь, а не… нельзя тебе в таком участвовать.

Дикарка в полном недоумении посмотрела на холбру и вытащила нож.

– У меня есть рука. У меня есть нож. Враги есть. Чего же, не мое?

– Девушка ты, а девушка…

– Ани-и-итра-а-а! – послышалось с луга. – Где ты-ы-ы?

– Фру-e! – сделала вид, что ей мерзко Лоова. – Спеши. Они зовут тебя.

– А ты?

– Хочешь со мной пойти? – с надеждой спросила дикарка.

– Нет.

– Чего ж спрашиваешь, а ты?

– Просто. Не знаю, чего это я.

– Странная ты, – констатировала Лоова.

– Мы очень долго не увидимся. Я не смогу часто уходить из храма.

– Плохо. Если хочешь, я могу тебя украсть.

– Не хочу.

– Хорошо, не буду.

– Мне жаль с тобой расставаться, Лоова.

– Мне плакать хочется. – Девушка неожиданно подошла к Анитре и поцеловала соски ее грудей. Всхлипнула и отступила назад. – Красивая ты… люблю тебя… – Снова шмыгнула носом. – Прощай!

***

– Боги! Лоова! Ха-ха-ха! – Анитра открыла от удивления рот, но глаза выдавали, что этот жест был наигран. – Ты здесь?

– Здесь, – довольно проговорила маленькая дикарка, спрыгивая со стены, окружавшей храм, в густой сад, окутанный душистыми запахами авроны – пахучего цветка, используемого холкунами для отправления ритуалов. Она чихнула. – Ну и вонь у тебя здесь! – Снова чихнула.

Анитра стояла на перекрестье двух дорожек, которые расходились в восемь сторон сада. Она сложила руки ладошками перед собой, сведя их внизу живота, и с нескрываемым нетерпением смотрела, как Лоова выбирается из садовых зарослей. На ее голове красовался венок из целой плеяды разноцветных авроньих бутончиков, делавших девушку похожей на ходячую клумбу.

– Тьфу! – смачно сплюнула Лоова и стала выбирать из волос мусор из пыльцы, листьев и иных «подарков» оставленных ей садовой флорой. – Как поживаешь? – просила она между делом. – Скучала?

– Очень скучала по тебе. Каждый день думала. Волновалась.

– Чего волновалась? Сказала, что приду – значит, приду.

– Не о том, я… о деле, которое… о деле твоем.

Лоова на миг задумалась и улыбнулась:

– А-а-а, ты о воровстве. Не, – отмахнулась она, – об этом не переживай. В этом я очень могу. Никто и никогда не заподозрит. – Она снова сплюнула. – Чего думала обо мне? Как думала?

– Как? – Анитра отвела взгляд. – Вспоминала нашу с тобой встречу. Необычайно нравишься ты мне. Сама не знаю, почему так. Как о тебе подумаю, тепло становится. Словно ты… дочь мне… – Девушка не заметила, как улыбка быстро сползла со щек Лоовы. Она погрустнела. Анитра продолжала: – Хотела тебе рассказать о горести моей. Да сейчас уже не то. Прошло уже.

– Обидели тебя здесь? – нахмурилась дикарка.

– Ни-ни, такого ничего даже и не помышлялось. Просто… – Анитра всплеснула руками, вздохнула и только этим выдала бурю чувств, клокотавших в ней. Она отняла взор от небес, посмотрела на Лоову, вдруг как-то вся засветилась, смягчилась и поманила ее за собой.

Они прошли в дальнюю часть сада, где уселись прямо в траву. Здесь, в этом закоулке сада, в густой тени растений, которые делали ночную полутьму еще более черной, именно здесь яснее всего возможно было разглядеть различия между двумя девушками. Грациозность, с которой Анитра сидела даже на голой земле, резко контрастировала с вальяжностью, с которой Лоова развалилась поодаль; плавность движений жрицы оттенялась резкостью и по-мужски точными движениями маленькой дикарки.

– Поймешь ли, не знаю, – начала Анитра, – но грустно мне здесь. Не так я думала про храм. – Анитра вздохнула. – За его дверьми мне виделись чудеса. Мне виделся свет. Всякий раз, когда я входила внутрь, нечто внутри меня воспаряло. Я видела лучи, свет отовсюду. И только, когда…

– Как скучно ты говоришь, прекрати это! – неожиданно прошептала Лоова. Она помолчала. – Когда ты говорила… до этого, твои слова мне нравились. Ты умеешь долго и очень красиво говорить. Ласково. Сейчас же ты как подыхающая кобыла или корова мычишь. Мне не нравится… и хочется тебя ударить.

Жрица умолкла, ошарашенно вглядываясь в черный силуэт, лежавший рядом с ней. Ей не верилось, что дикарка способна сказать такое. Так больно ранить ее. К горлу подкатил ком.

– Не вздумай плакать, – зашипела Лоова. – Не выношу рева. Тьфу! – Она села. – Чего ты мне хочешь сказать, я поняла. Бежим. Я готова.

Анитра ощутила те чувства, которые рождаются у женщины, когда ее совершенно голую застает врасплох чужой мужчина. Если бы не ночь, Лоова с удивлением отметила бы, как жрица вспыхнула щеками, потупилась и тихо зашептала молитву.

– Почему ты замолчала? – спросила Лоова. – Тебе будет мешать эта тряпка, ну и венок придется выбросить. Тряпицу мы укоротим. Нож у меня острый.

Анитра вцепилась пальцами в землю и сжала их что было сил. Ей показалось, что она пережила самое страшное предательство в своей жизни. Губы ее сжались.

– Зачем ты пришла, Лоова? – спросила она на выдохе.

Дикарка шмыгнула носом, покопалась у себя за поясом, почесала копну волос и спокойно сказала:

– Дурные вести. К смердящей яме идет саарар по прозвищу Кол.

– К какой яме? Что ты хочешь от меня?

– Смердящей ямой я зову ваши ларги. Здесь вонь невыносимая.

– О, боги, – поняла, наконец, Анитра, – саараряне идут сюда? Зачем же?

Со стороны Лоовы донеслось «гы-гы»: – Люблю тебя слушать. Говоришь длинно, красиво и ласково. А иной раз, ну дура дурой становишься. Зачем идут саараряне? Ха-ха. Бить вас. К чему им еще столь долго тащиться и претерпевать здесь!

– Погоди же, – Анитра напрягла память. Утром этого же дня в храм заходили холкуны из городского совета. Они и верховные жрецы о чем-то долго говорили у ног идола великого бога. Владыка внимал им, как и всегда, молча. Она, помнится, тогда удивилась, чего бы столь уважаемым мужам делать в храме в этот час, всегда бывший женским часом. Старухи-вдовицы также удивленно смотрели на вторжение мужчин, прильнув спинами к холодным стенам храма.

– Знаем мы о том, – неуверенно, припоминающе проговорила она.

– Это хорошо, – проговорила Лоова. – Я пришла за тобой. Бежать надо.

– Бежать? Я не убегу. Я верно буду служить Владыке…

– Они возьмут эту яму, как взяли и две до нее. Ты окажешься у них. Убивать тебя они не станут. Ты красивая. Будешь чудачествам их потакать в какой-нибудь каменной башне на берегу Великих вод.

– Да будет так, коли…

– Чего?! – неожиданно прорычала Лоова. – Не будет так. Никогда. Не позволю я такому быть.

– Владыка убережет меня. Храм они не тронут.

– Я была на пепелищах в двух других смердящих ямах. Там сожжены даже храмы. Я шла по жареному мясу из холкунов.

– О, боги! Что ты мне рассказываешь?! Этого не может быть! Не могут даже и саараряне дойти до такого!

– Я отведу тебя. Посмотришь сама. Я буду ждать тебя. Оденься и пойдем.

– Я не пойду, слышишь. Владыка избрал меня, чтобы я перенесла… – Глухой удар прервал грозящую быть пламенной речь Анитры и девушка, протяжно выдохнув, повалилась набок. Лоова ловко просунула дубинку под пояс, тут же подхватила жрицу и прильнула к ее щеке своей щекой.

– Никому не отдам тебя, – прошептала она.

***

Ночь наполнялась тихим гомоном невидимых обитателей, облюбовавших для своих смертельных игрищ даже городские стены. Среди этого еле слышимого гама незамеченными для слуха стражи остались несколько тонких писков, которые раздались с разных сторон крепостной стены.

Пожухлая трава где-то у самой подошвы холма, на котором стоял Куупларг, вздохнула, шелестя и поникая под тяжестью невидимого тела, и всякое шевеление стихло. В воздухе послышалось неясное гудение и с самой вершины стены на землю опал конец веревки. Еще некоторое время он призывно колыхался на весу перед тем, как замереть.

– Кэ, – сказала трава у стены, и в тот же самый миг из нее легко выпорхнуло тело, которое начало проворно взбираться на стену. Веревка снова бешено заколыхалась, заиграла, будто радовалась своему ночному знакомцу. – Кэ, – раздалось снова, и еще одна тень стала взбираться по стене.

Два олюдя задержались на кромке каменной ограды, осматривая проход по ее вершине с высоты настенных зубцов, меж которыми они находились, и лишь затем спрыгнули вниз. Там их ждала Лоова.

Несмотря на то, что была ночь, и лунный свет блекло струился в пристенной части города, лицо девушки блестело в его лучах как божий лик.

Лоова тяжело дышала. Пот градом лил с ее лба, но она счастливо улыбалась.

– Вот она, – сказала дикарка, указывая на куль из материи, который лежал подле ее ног.

– Как ты только ее сюда затащила?! – удивленно изрек один из олюдей.

– Не твое дело. Ты свое дело сделай, – отрезала девушка. – Я буду здесь стоять. – В ее руке сверкнул клинок.

– Тяжелая она… твоя жрица, – с натугой проговорил один из мужчин, взваливая тело Анитры себе на плечо.

– Не урони. Не то…

– Да знамо то, что сделаешь, – усмехнулся второй. – Не боись за нее. Как тебя бы несли, так и ее понесем.

Спуск занял продолжительное время.

Когда, наконец, все оказались внизу, Лоова снова остановила своих соратников.

– Отыскать надобно, – пробубнила она себе под нос непонятное, и стала пристально вглядываться в темноту. Ее спутникам пришлось долго и терпеливо ждать, прежде чем девушка нашла то, что искала.

– Сюда тащите ее, – вынырнула она словно бы из-под стены и быстро зашагала прочь. Двигаясь за ней, мужчины были вскоре остановлены небольшой выпуклостью в стене. – Алтарь это, – шмыгнула носом дикарка. – Клади сюда ее руку с отметиной.

– А какая это?

– Не знаю, погляди сам.

– Вижу. Вот здеся.

– Клади ее.

Куль глухо застонал, а из пореза на ладони засочилась кровь.

– Я ничего не скажу, бог ларга и всех холкунов. Ты сам поймешь, к чему такое сделано, – склонилась к камню Лоова и погладила его холодный гладкий бок. – Уйдем теперь, – обернулась она к сопровождающим, и троица быстро зашагала прочь, унося с собой последнюю надежду Куупларга.

Боголесье

Высоко, так высоко, что даже и зоркий глаз с трудом различал, летела птица. Ее расставленные в стороны крылья отливали вороненой сталью под лучами солнца, стоящего в зените.

На небе не было ни облачка, что нечасто увидишь в этих местах, ибо Чернолесье томилось жаром, исходившим от дневного светила. Лишь у самого горизонта, там, где за линией, отделявшей небеса от земли, располагались величественные Доувенские горы, собирались с силами боги Стредва и Рабоба, чтобы, когда придет срок, закрыть землю от очей Владыки, а после обрушить на нее потоки воды, душить туманом и мутузить громами. Однако, до тех пор, пока они маячили далеко на горизонте; пока высоко в небе кружил ражеван – птица Солнца, не стоило беспокоиться о том, что нега и разморенность, в которых пребывали Великие леса, будут нарушены.

Меки, свидиги, найомы и бурги нежились под лучами солнца. Медленно шевелили они своими роскошными кронами, захватывая ими ветряные струйки неведомо как заплутавшие на просторах Чернолесья. Видимо, отстали от своего повелителя Брура и сбились с пути. Их дуновения теребили листья на могучих ветвях и ерошили молодую поросль на макушках деревьев. Они забирались в самые потаенные уголки в кроне, донося до обитателей запахи земли и небес.

Запахи, бесчисленным многообразьем, множественными перемешанными друг с другом потоками, пронизывали Великие леса. Их истоков не увидел бы и ражеван, их окончания не нашел бы даже людомар. Запахи в Чернолесье были посыльными, беспечно разносившими сведения обо всех и обо вся, что происходило в лесах. Иногда, они становились причиной смерти, иногда спасали.

Разбрасывая запахи своими невесомыми крылами, с кроны неподалеку вспорхнула гигантская зеленая бабочка. В полете цвет ее крыльев быстро менялся, приобретая золотисто-изумрудные оттенки. Лишь на первый взгляд бабочка была беспечна, но людомар знал, что она один из самых трудноуловимых обитателей Чернолесья. Если было необходимо, она отбрасывала крылья и стремглав падала вниз, мгновенно теряясь в листве. Недаром даже людомары прозвали ее «невидимое».

Глаза людомара, его зелено-черные зрачки вкушали представшую взору панораму. В них проносились века и целые эры, которые были пережиты Чернолесьем; в них тонула красота леса и его многообразие; в них отражалось все, что творилось вокруг, и поверх этого разнообразия было разложено лазурно-золоченое покрывало небес.

«Радость поет во мне, что вижу тебя», – медленно вливалось в уши. – «Эта песнь для тебя. Слушай же ее». И Чернолесье пело. Неслышно для всякого иного уха, но не для его. Тонкие звуки и трели отражались в ушных перепонках, перескакивали в жилы и неслись по ним во все стороны, разнося по телу мелодичное ликование.

Людомар стоял на вершине мека и смотрел прямо перед собой. Он был сосредоточен, но той особой степенью собранности, которая заставляет кровь щекотать жилы, а тело дрожать.

«Радость поет во мне…» – слышал он, оглядывая лес у своих ног, и ощущая, как нежно-зеленые листочки вершины кроны мека, исподволь касаются его ног, оглаживая их, словно бы покрывая поцелуями.

Чернолесье принимало его в свое лоно; оно радовалось ему; оно любило его, как и прежде. Словно бы не прошло многих лет с момента их последней встречи.

Щебет птиц, их клеток и озабоченное стрекотание дополняли гармонию, воцарившуюся в груди людомара. Ему казалось, что он стал частью мека. Ему хотелось остаться на этом месте навсегда. И стоять здесь даже и тогда, когда Холвед и Брур вернутся во Владию.

«Я нашел его. Приди ко мне», – ворвалось в уши Сына Прыгуна. Он вздрогнул и заморгал, подобно существу, очнувшемуся от долгого сна.

Едва слышно зашуршала крона, пропуская охотника внутрь себя. Мгновение, и лишь листва, слегка покачиваясь, осталась в одиночестве созерцать эпохальную красоту пейзажа.

***

Сын Прыгуна спускался с мека с быстротой, на которую способны только людомары. Он будто бы и не спускался вовсе, а шел по ровной, только слегка зауженной тропинке. Его пружинистое тело, передавая каждое движение волнообразным движением мышц, воздушно скользило с ветки на ветку.

Путь ему преградила белесая пелена тумана. Подобно тому, как хлопья тумана поутру задерживаются, цепляясь за кусты и прячась в высокой полевой траве, рваные клочки тумана расположились близь ствола мека, промеж двумя его ветвями.

Когда людомар приблизился к ним, они не растяали и не были отнесена в сторону от движения его тела. Наоборот, полупрозрачное облако обрело очертания овала и приблизилось к охотнику.

«Вижу силу в тебе, Маэрх», – всплыло в сознании последнего. Он едва заметно кивнул, послав мысленный утвердительный ответ.

Субстанция оторвалась от дерева и полетела прочь, ведя охотника за собой.

Они шли довольно долго, прежде чем людомар остановился и принюхался. Лицо его на миг напряглось, а после снова расслабилось. Только лишь этим выдал он свое волнение.

Сделав прыжок, охотник очутился на ветке свидиги, густо облепленной подлеском-паразитом, делающим нижнюю кромку ветвей похожей на землю, поросшую кустарником. Среди этих, на вид небольших, зарослей лежало тело, столь большое по своим размерам, что всякий, кроме людомара и дремса, никогда бы и не помыслил о том, что такое чудовище может сокрыться на ветке.

Перед людомаром лежал омкан-хуут. Он не дышал. Его массивные челюсти были сжаты, а ноздри расширены. Сын Прыгуна невольно остановился. Ему показалось, что омкан-хуут вот-вот откроет глаза и взглянет на него. Руки охотника сильнее сжали посох, который ему зачем-то вручил Доранд. Это было единственное орудие в его руках.

«Не опасайся сил его. Я забрал их у него. Пред тобой лишь суть во плоти. Он слабее младенца».

Сын Прыгуна медленно выдохнул сквозь зубы и присел на корточки рядом с хищником. «Он хорош», – подумал охотник. «Не касайся его, и прочь стань», – посоветовали ему.

Едва людомар перепрыгнул на другую ветку, как за его спиной донесся рык и сопение, словно проснулся вулкан, изрыгнув из себя дым и пепел. Что-то шумно соскользнуло вниз и грузно плюхнулось под корни свидиги.

Сын Прыгуна спрыгнул к омкан-хууту и увидел, как он лежит, подняв голову и внимательно оглядывая одну из своих шести лап.

– Коли мыслишь для меня, то брось это. В этой… плоти не слышно мне тебя, – произнес зверь, сильно коверкая слова. Если бы не тонкий слух людомара, сказанное Дорандом через омкан-хуута могло бы показаться полной белибердой.

– Изранен ли ты? – спросил охотник.

– Не изранен я. Худо мне, ибо чужое приобрел я… не свое. – Омкан-хуут неуверенно встал на ноги. Он стал разминать затекшие члены и ходить туда-сюда. Затем поднялся на задние лапы, оперся на ствол небольшой найомы, произраставшей прямо из корня свидиги и, захрустев в спине, потянулся.

– Бренность утомляет меня, – выдохнул омкан-хуут, становясь на все шесть лап. Неожиданно, его тело собралось и пружиной взметнулось вверх.

Людомар проследил полет до ближайшей ветки, и внимательно наблюдал за тем, как зверь сначала сорвался с ветви, но успел зацепить ее когтями передних лап и теперь старательно на нее влезал.

– Мы пойдем промеж корней, – наконец прорычал омкан-хуут, спускаясь с ветви на землю. – Не держу при себе. Ты волен идти дорогой, привычной тебе. – Доранд повернулся и стал удаляться.

– Еще не пришло время сказать мне, куда мы идем?

– Нет. Боги молчат, а потому и мои уста сомкнуты.

Фигуры двух самых опасных хищников леса растворились в полумгле чащобы.

***

– Ты обмолвился, что оставил я позади себя дорогое мне, – сказал людомар, беспрестанно поводя ушами, приподнявшимися выше его затылка.

– Ты хочешь познать то, чего не должно тебе знать.

– Многое скрываешь обо мне ты, Доранд. Нет доверия ко мне?

– Ты силен телом и умом охотничьим, но слаб головой. То, к чему уготовили тебя боги; то, что записано напротив твоего имени в табличках Неогла – оно сильнее тебя окажется.

– Ты знаешь это?

– Да. Но не думай, что обижаю тебя, говоря такое. На правду нельзя обиду держать.

– Не в обиде я.

– Тогда, слушай и услышь. Пребывал я в пещере Неогла. Он встречал меня там, и так говорил мне: «Зачем пришел ты ко мне, беллер?» Отвечал я ему: «Многоликий указал мне на урочище твое и наказал увидеть письмена будущего». Тогда отступил Неогл и дал мне путь, и смотрел я письмена твои, Маэрх, и видел я тропу твою, и что на ней тебе под ноги брошено.

Когда спину мою тепло укрыло, подобно одеялу в зимнюю ночь, обернулся я и увидел Многоликого. Он явился мне в образе служки, и с тревогой в глазах смотрел на меня. Так сказал он мне: «Тот, на кого возложено бремя, под коим согнусь даже и я, да погибнет под ним, ежели не прибудешь с ним в час, когда ощутит он плечами своими тяжесть бремени». С тех пор при тебе я, а ты при мне.

– Ты видел мое будущее. Отчего ты рядом со мной. Коли мне ничего не грозит, то не нужен ты мне. А ежели смерть мне, сможешь ли уберечь меня?

– Да.

– Письмена… ты говоришь, их составляет…

– Неогл.

– … Неогл. Что сказал он?

– Он нем. Владыка лишил его языка в чреве матери, ибо с языком не совладал бы он от знаний своих. Потому ничего не сказал.

Людомар задумался и остаток дня, и всю ночь шел молча рядом с омкан-хуутом.

Ночное Око Владыки смотрело на них с иссиня-черной вышины, внимательно разглядывая путь под их ногами. Его взор осветлял кроны деревьев и серебристыми ручейками стекал вниз, разливаясь там небольшими лужицами. В них изредка мелькали маленькие тельца ночных обитателей Чернолесья. Все вокруг дышало видимым покоем, укрывающим собой беспрестанную смертельную схватку между хищником и жертвой.

В этом нескончаемом потоке жизни и смерти лишь омкан-хуут и людомар казались чужаками, ибо им ничего не угрожало, и они могли позволить себе не замечать и не видеть.

Идущими они встретили рассвет и очередной закат.

Едва солнце скрылось за зелено-синими валами лиственного моря, омкан-хуут остановился, вперив глаза перед собой.

– Пора, – проговорил он.

***

– Знаешь ли ты, что видят глаза твои? – спросил Доранд. За прошедшие дни он довольно хорошо овладел телом хищника и говорил более членораздельно, чем раньше.

– Гиилу, – только и проговорил охотник. Его глаза остановились на растении, напоминавшем медузу, перевернутую вверх тормашками. Тонкие стебли-щупальца исполняли одной ей известный танец, медленно извиваясь в стремлении к небесам.

Здесь, у корней лесных великанов было жарко и влажно. Воздух был сперт настолько, что, казалось, будто бы лес потонул в величественном море с удивительно прозрачными водами. Среди такого представления гиилу выглядел не совсем уж и странно.

– За ним Боголесье. Урочище Мемабана. Людомары Зверобогом называют его. В их ли ты числе? – спросил Доранд.

– Да. Мне не ведомо большинство богов, каких взрастила для вас Владия.

– Сын лесов, – омкан-хуут попытался улыбнуться, но у него вышел оскал и грозное шипение. – Ведомо ли тебе, что за гиилу?

– Смерть для олюдей и всякого, кто проникнет туда без ведома Зверобога. Смерть и тебе, коли пойдешь туда.

– Я был там. – Омкан-хуут принюхался. Людомар удивленно посмотрел на него. – Из земель Мемабана произросла нечисть, заполонившая Великолесье.

– Я слыхал об этом, но не верил.

– Нет, не подходи к нему, – остановил омкан-хуут охотника. – Он не должен узнать тебя. – Рука, которую людомар приготовился вложить в щупальца гиилу, была отдернута языком омкан-хуута. Сын Прыгуна в недоумении посмотрел на Доранда. – Дабы пройти путь, проложенный тебе, и свернуть там, где не установлено тебе, должен идти ты в Боголесье без ведома Мемабана.

Людомар долгое время молчал, стоя над гиилу, продолжавшим танцевать свой размеренный танец, словно бы ощупывая пространство над собой.

Тьма поглотила лес, окрасив духоту у его кореньев тяжелой непроницаемостью. Людомар прекрасно видел в темноте. Его глаза и глаза омкан-хуута светились в темноте. Они были устремлены на гиилу.

– Когда Владыка откроет новый день, и опадет роса на листву, что у наших ног, тогда преступим мы черту, что сторожит гиилу, – произнесла тьма рыком омкан-хуута.

***

– Ступай же, – морда зверя ткнулась в спину Сына Прыгуна, но тот не мог пошевелиться, скованный многовековым страхом вторгаться в урочище Зверобога без разрешения последнего. Этот страх, как оказалось теперь, въелся в кожу охотника, проник в самые отдаленные закоулки его существа, и восстал всюду разом, едва Доранд направил людомара в земли Зверобога мимо гиилу.

Тугой и, в то же время, вязкий комок зародился где-то в глубинах живота Сына Прыгуна и подступил к самому горлу. Он обволакивал носоглотку так плотно, что стало тяжело дышать. Мелкая дрожь пробежала по телу охотника. Второй раз в жизни он испугался.

Омкан-хуут напирал, и людомар поддался ему. С трудом держась на ногах, ставших вдруг одновременно тяжелыми и ватными, он вступил в Боголесье.

– Всякое, что явится тебе – то лишь плод мыслей твоих. Оно не пред тобой, но в голове твоей. Не верь явлению. Не видь, что видишь; не слушай, что услышится тебе. Иди и не ставь ноги рядом, покуда не достигнем Прозрачной реки, и не коснутся руки твои Камня Кровяного, – напутствовал его Доранд.

Омкан-хуут остановился у кромки, которую охранял гиилу, некоторое время смотрел вслед уходящему людомару, а после в один прыжок оказался на ветвях свидиги, забрался на самую вершину ее и, вздрогнув, рухнул там бездыханным.

Белесая пелена, вырвавшаяся из его ноздрей и открытой пасти, превратилась в едва заметную глазу струйку. Подобно змее, она поползла над головой людомара, извиваясь среди ветвей и листьев Боголесья.

Сын Прыгуна неуверенно ступал по тропинке, петлявшей между деревьями. Охотник сжался в комок и невольно втянул голову в плечи. Ему казалось, еще шаг и удар разгневанного бога настигнет его. Но шаги шли один за другим, и ничего не случалось. Сын Прыгуна весь превратился в слух, но не слышалось даже и малейшего шевеления. Лес вокруг, словно бы замер, в изумлении взирая на кощунство, которое совершал людомар.

Осторожно переступив упавший поперек тропы ствол бурги, охотник, хотел было продолжить свой ход, но остолбенел, когда услышал позади себя голос, заставивший все его существо, каждую клеточку его тела напрячься, а после возликовать.

– Ты снова уходишь? – спросил голос. – Ты снова оставляешь меня одну. – «Остановился ты? Зачем? Ты слышишь что-то? Не слышь того. Не отвечай и не увидь» – влилось в сознание охотника. – «Иди вперед. Замкнись в себе. Здесь ты не слышим для врага. Никто не навредит тебе. Покрой непроницаемостью тело свое, уши свои». – После того, как покинул меня, Черные леса плакали вместе со мной. Тааколы плакали вместе со мной. Лоова плакала вместе со мной. Твой донад обрушился сразу после того, как омкан-хуут поглотил меня. Твой донад был растащен сурнами, едва омкан-хуут пожрал Лоову. Ты не защил нас, он и подавно. Иисеп оставил нас, как покинул ты меня. Черные леса плакали вместе со мной…

Стиснув зубы и пошатываясь, людомар шел дальше. «Не останови свои ноги одна подле другой! Иди вперед!» – стучало у него в голове, а голос за спиной неотступно следовал за ним, ни на минуту не затихая:

– После того, как покинул меня…

Охотника била мелкая дрожь, а челюсти были сведены так, что у ушей и на висках вздулись желваки. Нестерпимая боль от судорожно сжатых мышц иглой пронзала все его тело. Ему казалось, что даже мозг его пылает в голове, сочась кипящими каплями ниже, в грудь. И там, в груди, разливалось жаркое озеро, испарения которого мешали дышать, оседая на стенках легких и царапая их.

– Остановись! – визгливо крикнули ему в лицо.

Охотник остолбенело замер. Перед его лицом вспыхнуло изображение девушки-холкунки. Он словно бы видел ее раньше, но образ растаял раньше, чем людомар смог его распознать.

– Ты услышал меня, – заговорил все тот же знакомый голос. – Погляди же на меня. – Сердце людомара бешено забилось, ибо он разглядел среди листвы лицо и плечи людомары, Дочери Прыгуна. Она смотрела на него ласково. Так, как всегда смотрела, когда встречала его с многодневной охоты. – Радость живет во мне, – заговорила она. «Не гляди туда, Маэрх! Ступай вперед! Покрывалом безвестности, да укрой себя, Маэрх! Не смотри…» – Ты не оставил меня. Ты вернулся и будешь со мной. Разве ты не помнишь меня? Ты смотришь так, словно ты не помнишь меня. – Ее лицо приобрело черный оттенок. Глаза наполнились слезами. – Ты навсегда покинул меня? Ты ушел сам? Мне не нужно было ждать тебя? Ты не думал возвращаться, – проговорила она тоном, каким делают неприятные открытия. Ее глаза на миг закрылись, а после распахнулись во всю ширь. Губы ее дрожали. – Ты бросил меня. Бросил!

– Я не бросал, – не выдержал людомар. «Замолчи, Маэрх! Замолчи!» – гремело в сознании, но желание оправдаться и снять боль, волной, бесконечной по ширине волной нахлынувшую на охотника, было сильнее: – Нет, не бросал. Там, у Боорбрезда… если бы знать мне, мара, что покину тебя и донад мой… если бы знал я…

– Ты знал, – неожиданно прорычала людомара, – ты знал, что будет так. Ибо отец наш говорил тебе, ты помнишь: «Не будь в смердящих ямах более двух криков содионов ночных. Не говори и не иди за теми, кого породили смердящие ямы!» Ты знал, но пошел. Ты преступил слова отца твоего. Ты забыл и меня.

– Не думал я…. «Маэрх, отвернись от того, что видишь ты! Сомкни уста, Маэрх!» Кабы знать мне, то отказал бы я Светлому… отказал… знать бы только!..

– Ты лжешь мне. Ты ушел, ты забыл, и смотри, что сделали со мной. – Людомара выступила из-за кустов и явила изумленному взору охотника свое полу изодранное, полу съеденное тело. Куски плоти ошметками вываливались из нее, а кожа лоскутами свисала вниз. Она придерживала свою разваливающуюся плоть рукой, до локтя изъеденной лювами. Одного она успела прихлопнуть, и зверек висел на ее руке, впившись в кожу своими челюстями. Во второй руке ее было сжато маленькое тельце. – Он нашел меня. Я не смогла убежать от него. Ты покинул меня. Ты бросил… иисеп бросил!.. Мы…

– Нет… – Сын Прыгуна в ужасе отступил назад.

– Он бросил не только тебя, – донеслось сверху. Охотник поднял глаза и рассмотрел девушку-холкунку в изодранном платье. Она стояла на нижней ветке дерева и прижимала к себе посиневшего от холода ребенка. – Ты не узнал меня? Часто ли бросаешь тех, кто доверился тебе? Мы замерзли в той пещере…

– Ирима… «Маэрх, не говори! Не говори с ними! Закрой глаза руками своими. Кричи, чтобы не слышать их…»

– Ты узнал меня. Да, я Ирима. Ты сказал ей, что не хотел бросить ее. А я? Меня ты тоже не хотел бросить? Ты принес мне еду и ушел. Ты думал, что они будут приносить мне еще, но они забыли меня, едва ты погиб на перевале. Он убил меня, когда я искала поесть. Смотри, что он сделал со мной. – Ирима повернулась. Во всю ширь ее спины зияла дыра выеденной плоти, а на месте сердца поместилась свалявшаяся шерсть.

– Ты оставил меня ради нее? Кто она? – спросила людомара.

– Я…

– Ты, которая называет себя Ирима, что ты делаешь здесь? – крикнула холкунке людомара. – Я не знаю тебя.

– Ты знаешь меня, – отвечала та, – он не дает тебе знать меня.

– Почему не хочешь ты, чтобы я знала ее? – обернулась на охотника людомара. Но Сын Прыгуна не мог ответить. Что-то защемило ему сердце. Перед глазами плыли круги.

– Знаешь ли ты, что он сгубил меня и ее? – К ногам упало тельце Лоовы. Ее пустые глазницы уставились прямо в глаза охотника.

– Он заморозил нас. – О ногу Сына Прыгуна ударился и отскочил обледенелый трупик мальчика. Смерть застала его в нелепой позе. Тем страшнее было смотреть в его широко открытые глаза и разинутый в застывшем крике рот.

– Ты не можешь говорить с ним за меня! – дико завизжала людомара.

– Я могу. Я кричу, и он слышит меня! – не менее громко заорала Ирима.

Людомара бросилась к холкунке, схватила ее за выпиравшую ключицу и вырвала ее. Ирима ухватила руками ребра людомары и с громким хрустом выломала их.

– Он бросил меня…

– И меня он бросил…

– Мы погибли в мученьях…

– Мы замерзли…

– Ты бросил нас… бросил-бросил-бросил…

– А-ар-р! – натужно выдохнул охотник, смотря на то, как мертвые дети у его ног ожили и стали ласкаться к нему, прижимаясь к его ногам своими холодными тельцами.

Внезапно, что-то мощное обрушилось на людомара и повалило на землю. Оно схватило его за шиворот и поволокло прочь. Потом, вдруг, бросило и огласило лес громоподобным рыком.

Проваливаясь в пустоту, Сын Прыгуна увидел омкан-хуута. Животное кусало само себя и рвало свою грудь когтями. Оно дрожало всем телом и дико выло. Но после собралось, впилось зубами где-то у шеи людомара и снова его понесло.

В поисках утраченого

Мушка жужжала прямо над ухом. Кожа на щеке ощутила прикосновение маленьких лапок. Они пробежали от уха к открытому рту. Маленький хоботок прикоснулся к губе, ощупал ее и…

Сын Прыгуна мгновенно сжал челюсти, плюнул, открыл глаза и резко сел. Он захлебнулся от собственного могучего вдоха и закашлялся. Нутро было пустым и сухим, как рассохшаяся бочка. Перед глазами плавала муть, перемежаясь всполохами диковинных расцветок.

Лес жил своей обыденной, скрытой от всех, но насыщенной донельзя жизнью. Глухой рокот бился среди многочисленных ветвей, бередя листья, и заставляя отжившие свой век лепестки, опадать вниз.

Рядом с людомаром покоилось тело омкан-хуута. Его морда смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами. Сын Прыгуна внимательно осматривал тело своего всегдашнего врага, ставшего на несколько дней надежным другом.

Большая птица с клекотом врубилась с лету в верхушку кроны над его головой, и затихла там, еле слышно перебирая лапками.

Людомар продолжал смотреть на омкан-хуута. Что-то странное порождал хищник в его душе. Это нечто нарастало в Сыне Прыгуна, подобно снежному кому, но он по-прежнему не мог разобрать причин внутреннего бурления.

Вдруг, глаза омкан-хуута шевельнулись. Людомар впился взглядом в морду хищника. Его тело невольно напряглось.

«Показалось…» – едва успел подумать он, когда явственно различил, как дрогнули ноздри зверя.

– Ты пребывал в кущах Кугуна? – спросил он голосом, сломавшемся на последнем слове.

Омкан-хуут встрепенулся. Иглы на его загривке и шее пришли в движение. Челюсти задвигались. Хвост стал мести полог леса. Хищник молчал.

– Доранд… – Сын Прыгуна поперхнулся на полуслове. На него смотрели глаза животного. Глаза убийцы. Он отчетливо почувствовал это.

Омкан-хуут стал медленно подниматься. Его глаза неотрывно смотрели на людомара. Сын Прыгуна поднимался на ноги вместе с ним. Борьба взглядов становилась все сильнее и сильнее.

– Р-р-р! – заклокотало в груди омкан-хуута, и вырвалось наружу тонкими струйками, просочившимися между зубов.

Еле уловимое движение, и мощная лапа хищника выбросилась вперед. Людомар ловко увернулся. Его посох хрустнул под ударом лапы и отлетел куда-то в бок.

Омкан-хуут вдохнул полной грудью. Над его челюстями заходили желваки, готовясь выбросить вон самое страшное оружие зверя – его язык.

Сын Прыгуна задохнулся от того, с какой силой кровь ударила по его жилам. Он зарычал и изготовился.

Подобно двум вспышкам молний, тела врагов метнулись друг к другу и сшиблись. Людомар извернулся в воздухе и упал на бок, прижимая к себе тело омкан-хуута. Он хотел было продолжить борьбу, но вдруг ощутил покалывание во всем теле. Мгновение и его отшвырнуло от хищника.

Охотник упал навзничь и остался недвижим. Его словно бы парализовало.

Омкан-хуут лежал на боку неподалеку и бился в конвульсиях. Из него вырывались булькающие звуки и странный хруст. Наконец, он затих.

– Маэрх, – донеслось с его стороны, – слышишь ли?

– Да, – выдавил из себя Сын Прыгуна.

– Это хорошо.

Первым поднялся омкан-хуут, подошел к людомару и поставил лапу на его грудь. Сын Прыгуна тут же ощутил, как оцепенение сходит с него.

– Не думал я, что они найдут нас здесь. Не думал, что ищут нас, – проговорил омкан-хуут.

– О ком ты говоришь?

– Чернецы. Я бился с одним из них в теле этом. Я победил его, но изгнал лишь мысль, но не дух. – Доранд в теле омкан-хуута тяжело опустился на землю.

– Ты покидал меня?

– Я был в кущах Кугуна. Он призывал меня. Он спрашивал меня, и я отвечал ему.

– Где мы?

– Ровно там же, где были.

– У Боголесья?

– У его кромки.

Людомар сел, опершись спиной о корень мека.

– Не смог я, – сказал он полу утвердительно, полу вопросительно.

– Не смог. И не должен был смочь. То моя вина.

– Ты скажешь мне?

– Да. Но мы должны идти. Я скажу, пока идем.

Они поднялись на ноги, и пошли прочь от Боголесья.

***

– Ты говорил с собой. Нет страшнее пытки, чем говорить с собой. Духи прошлого, которые живут в тебе – вот, что всегда терзает, любого из нас терзает. Они являют нам видения прошлого. Те, которых мы боимся более всего. Они задают вопросы. Много вопросов. Они спрашивают о том, о чем мы спросить себя боимся. Они заставляют отвечать. Это ли было там?

– Да, – тихо проговорил людомар. Перед его глазами, вдруг, всплыла вся картина произошедшего.

– Избежать этого можно лишь не говоря с ними, не слыша их и не видя. Но разве такое возможно?! В табличках, что видел я в урочище Неогла, прочел я о судьбе твоей. Мало тебе осталось, а потому бежать нам надо, ибо тот, кто идет рядом с тобой, твоя тень, будет всегда идти, и ежели ты побежишь, то сможешь ненадолго вырваться вперед. Того и хотел я, когда привел тебя в Боголесье.

Но Мемабана посмеялся над моей самонадеянностью. Он жестоко покарал творение мое в тебе. Я едва не сгубил тебя верой в силу моей магии.

Омкан-хуут умолк, и они долгое время шли молча.

– Магией своей закрыл в тебе я прошлое твое. Думал, без памяти окажешься ты сильнее, ибо не увидишь ничего, а ежели увидишь, то не вспомнишь. Но Боголесье перехитрило тебя, равно как и меня. Оно обратилось туда, где я не смотрел. Оно заглянуло так глубоко, где мне не видно. Оттуда исторгло оно воспоминания твои, а по ним, как по ходу подземному, пробралось и проникло в закрытую мной крепость твоего прошлого. Потому вспомнил ты и узнал лики тех, кого видел перед собой и с кем говорил.

Людомар невольно потупился, прореживая рассеянным взором пространство под своими ногами. Перед его глазами снова разыгралась сцена, которую он видел в Боголесье. С трудом отогнал он картину прочь от себя.

Омкан-хуут молчал, смотря прямо перед собой.

– Я прошу тебя, но ты ответь мне, – попросил Сын Прыгуна. – То не будет вопрос, какие я задавал тебе до того. О другом спрошу я. Ответишь ли?

– Отвечу.

– Я вспомнил то, что сокрыл ты от меня. Открылись мне врата, закрытые тобой… – Охотник нахмурился, умолкнув, а потом продолжил: – Сколь много не окидывал я взором прошлое мое, не могу отыскать в нем магии. Когда она пришла ко мне? До сих пор нехорошо мне от того, что вижу вокруг себя. Много раз бывал я в Чернолесье, много раз бился с омкан-хуутами и сурнами. Бился и с огнезмеем. Но не было в том колдовства. Честно бились. Насмерть… Сейчас же, словно бы другое Чернолесье я вижу пред собой. Везде и всюду лишь магия и колдовство. Твои преображения, мои видения. Не было такого раньше у меня. Отчего так?

Омкан-хуут остановился и медленно повернул к нему свою голову. Его глаза внимательно посмотрели на Сына Прыгуна.

– Лес ли нашептал такие мысли в уши твои? – спросил Доранд.

Людомар опустил голову и поскреб пальцами лоб: – Не знаю… может быть и он…

– Коли так, как говоришь ты, то отвечу я тебе. – Омкан-хуут снова двинулся в путь. Солнце с трудом пробивалось сквозь густую верхнюю крону, засеивая путь идущих яркими желтыми звездочками. Иной раз обоим казалось, что они ступают по ночному небосклону. – Когда я был очень мал, когда бурга, что росла подле нашего дома в Боорбогских долинах, была еще маленьким росточком с одним единственным листком, клейким и мягким, тогда и я, как ты, жил в мире, где не было места магии и колдовству. Как и ты, как и все во Владии, кто не беллер, преклонялся я пред величием невозможного. Мой отец, беллер, иногда показывал мне малую магию, иссушая лужи после дождя или передвигая предметы, которых не касался. Тогда мне казалось это вселенской магией. Кричал я радостно и топал ногами. Тогда ночь была темна, таинственна и страшна, а день под очами Владыки – радостен, светел и добр.

Но время пришло мне прибыть в Боорбрезд и обучаться там магии и колдовству. Свое первое заклинание произносил я дрожащими губами, а потому не вышло у меня. Отчаяние напало на меня. Немало приложил усилий, чтобы стать беллером, и стал. И магия, и колдовство подчинились мне, но…

Людомар внимательно смотрел на беллера в обличье омкан-хуута. Они почти поровнялись. На губах охотника дрожал вопрос, но он сдерживался и не задавал его.

– … лишь день я ощущал в себе их силу. Тогда все поменялось, знаю это, но после все осталось прежним. Очами новыми взглянул я на мироздание вокруг себя.

– Можно ли такое, чтобы все изменилось и осталось прежним? – не понял Сын Прыгуна.

– Да. Ты не поймешь, пока не станешь беллером, но став им, сразу все поймешь. Владыка создал множество миров в одном огромном мире. Все это множество увидит тот, кто посвящен. Кому не ведомо знанье это, тот никогда не узнает о многомирье, хотя и проживет в нем жизнь ровно такую, как и те, кто ведал все о мире.

– Я не понимаю…

– Когда я был ребенком, то первый дождь, который видел я, казался мне колдовством, величественной магией. Да разве ведомо такое было мне, чтобы вода с небес срывалась. Чтобы реки низвергались вниз, подобно водопаду, вершины коего не видно в небесах! Когда отец иссушил лужу под взглядом моим – мне показалось, верх величия увидел я, верх силы. И, ежели бы жить продолжил я, как жил, не беллером, но мальчиком, который стал бы мужем не ведавшим, что магия пронизывает мир, то всякий раз, едва завидел бы я фокус с лужей, его бы магией я называл.

Но беллером стать мне было суждено, и я им стал. Столь долго беллером я был, что даже перевоплощения уже не кажутся мне магией, как и тебе не видится колдовства в нюхе и слухе твоем. Но дай их пасмасу, али холкуну, – увидишь ты, как округлятся их глаза, и уста воскликнут: «Колдовство!» Слышать то, что слышишь ты, им не дано. Для них лес лишь шумит и шелестит. С тобой он говорит, поет, кричит от боли, рычит от ярости. Ты слышишь лес, они – глухи.

Повсюду, если приглядишься, во множестве ты магию найдешь. Вот древо, взросшее из малой кости, что с ноготь мой, – Доранд выставил переднюю лапа, с удивлением отметил, что это лапа, а не привычная ему рука. Он хрипло зарычал, ухмыляясь. – Вот птица, порожденная яйцом хладным, не дышащим. Повсюду магия, и всюду новый мир. Новые миры! Кто копошится в поросли под нами, не ведает, что в небесах парит содион и ражван, встречая криком Желтое Око Владыки. Содиону невдомек, что можно копошиться в поросли и из земли питаться. Куда ни глянь, повсюду разные миры, и все они в одном огромном мире, а посему мы называем творца миров сиих Многоликим.

Ты, так же как и я, жил в мире лишь своем, не замечая магии его, но зло, которое исторглось из утробы Великолесья, изменило мир твой. Тогда, когда ступила нога твоя в Оволарг, когда заговорил ты с холларгом, тогда попал ты в мир холкунов. Помнишь ли, как изумили тебя их дома: большие, не чета донаду твоему?

– Я помню.

– Как в Боорбрезде, тогда открылся тебе мир величия и власти. Там встретил я тебя, и ты узнал меня. Там магия, которую ты магией зовешь, и началась. Тогда отметил ты ее в себе. Ты подивился, помнишь ли, когда прознал про то, что рыб я на тебя наслал, пожрали рыбы те твоих товарищей. Я помню, как глаза твои горели, глядя на меня.

Но, Маэрх, скажи мне, сложно ли собрать бездумных тварей и указать им, где еда? Что по сравнению с этим сила боора брездов. Одним лишь его приказом отовсюду, и из Равнин Синих, и из Холведской гряды, и даже из Холмогорья и Великолесья сошлись тысячи воинов. Огромная сила, подобная Велиководью, что плещется у Прибрежья владийского!

Что в сравнении с моей магией та сила, которая порождена воинством боора. Тысячи тысяч. У самого твердого – камня – отрывает эта сила куски и возводит крепости на вершинах самых высоких гор. Стенами крепости эти сильны настолько, что сам Брур не в силах сокрушить их.

Что в сравнении с моей магией та сила, с которой сошлись войска боора и оридонян?! Столкнулись они так, что от грохота их тел сотряслись и небо, и земля. Когда же пали все владяне, а частью сдались, что сделать мог беллер пред мощью их железных тел?!

– Один лишь мир, ты говоришь, но разный… многоразный?

– Нет, два мира, но разность в них такая, какую не заметишь ты нигде. Оттого и видится один мир. Мир жизни есть и мир власти. В обоих магия своя, но в мире власти магия такая, что мир жизни способна сокрушить.

– Так, где же я?

– Ты в мире власти. Там, где надлежит тебе и быть, а потому касаешься могущественной магии и колдовства. Чем дальше будешь ты входить под сень сего мира, тем сильнее будет магия, тем страшнее последствия ошибок и просчетов.

– Как прочь уйти из мира власти?

– Лишь в кущах кугуновых есть выход прочь из мира власти. Иного выхода ты не найдешь.

– Я не хотел быть здесь.

– Но здесь ты. Такова воля богов. Они открыли тебе дверь в сей мир, и нет сил твоих, чтобы закрыть ее.

***

Холодный ветер резким порывом налетел на верхушки крон. Его бросок был так стремителен, что несколько птах, не ожидавших подвоха, перекувыркнулись в воздухе и камнем упали в зеленое лиственное море Чернолесья.

Людомар остановился, поднял голову и втянул в себя воздух. Порывы брурова дыхания доносили ему горьковатый запах низкорослой набекны, покрытой россыпями маленьких желтых цветков, и терпкий дух экспсы, вьющейся среди камней, подобно нескончаемой змее.

Омкан-хуут уловил удивленный взгляд охотника и безмолвно кивнул. Да, они подходили к Боорбогским горам.

Вскоре до слуха и нюха Сына Прыгуна стали долетать свидетельства присутствия пасмасов и холкунов. Зловоние их смердящих ям било в нос настолько сильно, что иной раз людомар прикрывал глаза и смачно чихал.

В один из дней, когда солнце почти взошло над неровными зубцами Боорбогской гряды, проявившейся вдали неясными синими очертаниями, людомар и омкан-хуут неожиданно оказались у кромки леса.

– Синяя Тропа, – проговорил Доранд. – Мы пойдем вдоль нее. Нынче она мало хожена, но не теряй востроты слуха своего и зоркости глаз. Всякое может произойти на тропе.

Оба путника спустились с ветвей в густо налившуюся соками траву. Неожиданно Доранд отвернул в сторону, пересек тропу и скрылся среди деревьев.

– Следуй моим следам, – донеслось оттуда. Охотник пошел за ним.

Омкан-хуут стоял подле поваленного набок полукруглого камня, сплошь поросшего мхом. Опустив голову, он уткнул нос в мох и, закрыв глаза, не шевелился. Затем он отступил на шаг, ухватил камень за бок и с силой потянул на себя. За камнем что-то звякнуло.

Острый слух людомара различил, что звук ушел словно бы под землю. Охотник отпрянул и вскочил на ветку, когда земля под его ногами задрожала и прямо из-под нее, прорывая мох, стали восставать камни правильной треугольной формы. Они образовывали круги, коих людомар разглядел три – один в другом.

Омкан-хуут вошел за первый ряд камней. Сын Прыгуна последовал за ним.

– Не заступай, куда не дозволяет клык Месазы, – проговорил Доранд. – Найдешь там смерть. Не заступай.

Они шли по узкой тропке, состоявшей из мелких острых камней, указующих путь.

Впереди показалась громадная прямоугольная арка, сложенная из массивных каменных блоков. Она вылезла из-под корней двух меков, отогнув их в стороны. Тропинка вела к ней.

– Все, что произойдет с тобой, должно произойти. Слушай лишь мой глас, а более ничего.

Они вступили под широкие своды арки, испещренной неизвестными людомару письменами. Сын Прыгуна хотел было сделать еще один шаг, но услышал хруст. Он обернулся и увидел, как тело омкан-хуута замерло и стало мелко дрожать. Его потухшие глаза погасли на мгновение, а после зажглись изумлением. В них уже не было взгляда Доранда, то были глаза хищника. Омкан-хуут попытался дернутся, но его сдавило еще сильнее. Ребра чудовища затрещали, и он издал громогласный рык, а после замер, омертвев.

Сын Прыгуна хотел было идти дальше, но не ощутил ног под собой. Он посмотрел вниз и не увидел ног, но лишь покрытые мхом каменные столбы.

«Услышь меня! Изверзни дух свой вон! Оставь тело Месазе. Она охранит его, покуда мы вернемся», – влилось в его сознание. Но охотник пришел в такое смятение, что не послушал слов Доранда. Все меньше и меньше чувствовал он свое тело. Все меньше и меньше оставалось его самого в его же теле. Он попытался напрячь все силы, но мышцы словно бы подрезали, и они безвольно лежали на костях. Закричать тоже не получалась. Из горла вырывались лишь сдавленные хныкающие звуки. Грудь сжало так сильно, что в глазах помутнело и закружилась голова.

«Исторгни дух свой вон. Необорима сила Месазы. Исторгнись вон из тела своего». Мысль угасла в голове охотника. Мир закрутился в дикой пляске. Краски помутнели, а после перемешались одна в другой.

Он судорожно глотнул воздух и открыл глаза.

Невесомость, первое, что ощутил он, когда пришел в себя. Пространство вокруг него казалось смазанным: движения деревьев и подлеска оставляли за собой длинные мазки-следы. Звук туго долетал до его ушей. Сын Прыгуна взглянул себе под ноги и не увидел ничего. Он парил над землей.

– Ты хочешь встать на землю? – подле него материализовался дух Доранда. Из небольшой белой точки он отлился в плохо различимую фигуру мага. – Так встань.

– Не вижу под собой я своих ног, – пролепетал людомар.

– Зато я вижу их. Захочешь, разглядишь и ты. Лишь посмотри, лишь пожелай себе, и будут ноги.

Сын Прыгуна перевел взгляд с мага под себя и подумал о ногах. Огромная тяжесть налилась на него. К земле протянулись две полупрозрачные ноги и уперлись в нее. Дыхание сбилось от тяжести, которую принесли ему ноги.

– Ты пожелал и тягость ощущать. Ту тягость, что в мире жизни ты несешь в себе. Отринуть ее страшно, я знаю, а потому, хотя и тяжко, но терпи, а после лишь отринь, когда прибудет убеждение лишиться ног.

Людомар ничего не ответил и пошел вслед за парящей над землей фигурой, которая удалялась в сторону источника ярчайшего света, лившегося издалека. Он с трудом ворочал ногами. Словно мешки с набитой дичью, ворочал он ноги, продвигаясь вперед. Это было неимоверно тяжело.

– Месаза, выйди к нам, ибо привел к тебе его! – услышал он напевание Доранда.

Свет потускнел, и звуки леса потонули в треске, коим наполнилось пространство. Треск перешел в жужжание, а после гул. Вдруг, яркая вспышка осветила все вокруг, пожирая видимый лес. Она превратила все вокруг в ровное белое пространство. И лишь клыки Месазы продолжали пронзать кипельную белизну безграничного светомира.

Из вспышки вышел некто. Он приблизился к духу беллера. Громогласный голос сотряс пространство:

– Где он?

– Там стоит, всевечная.

– Ногами он пришел?

– Ногами, всевечная.

– Почему не приготовил ты его лететь ко мне?

– Так пожелал он, всевечная.

– Он ноги пожелал?! – изумилась богиня, будто людомар пожелал не ноги, но виселицу для себя. – Ты ноги пожелал? – обратилась она к охотнику.

– Без ног мне страшно.

– Тогда ты не готов. Слышишь ли меня, Доранд-беллер, он не готов.

– Я знаю то, всевечная, а потому пришел к тебе, чтобы просить дозволить нам идти в подземные леса.

– Нет. Там народ, что мне остался, обитает. И нет пути туда даже и людомару.

– Он не был у Зверобога. Не дошел. Боголесье перебороло и меня, перебороло и его. Душевно слаб он.

– Я говорила Кугуну, Владыке говорила, что зверь он есть, а потому такое, что уготовил ему Неогл понести, не вынесет и шага. Так ли было, Доранд?

– Месаза, ты мудра. Так было.

Богиня повернула к людомару свой лик, и вдруг превратилась в людомару, а после в Ириму, и снова в людомару.

– Что помыслы твои кидают мне в лицо?! – недовольно возвысила голос богиня, но Доранд тут же заступился:

– Не смыслит он, что делает теперь. Зверобог отверз амбары его прошлого и выгреб все, что смог, наружу…

– Зверобог – такой же дикарь он, как и тот, что стоит теперь предо мной. Силен он телом, но слаб внутри. Я ощущаю это.

– Дозволь, всевечная, кому прозвали Маэрх, приникнуть…

Месаза резко повернулась и вперила свое людомарское лицо в мага. Мгновение, и она исчезла.

На абсолютно белом фоне безвременья и бесконечности пространства появилась серая точка. Она находилась так далеко, что ее с трудом можно было различить.

– Кто там идет? – спросил Сын Прыгуна.

– Чернец, – ответил беллер, вглядываясь вдаль.

– Они приходят к ней?

– Они здесь были изначально. Они открыли дверь ее для нас.

Серая точка вдали замерла и в мгновение ока приблизилась к людомару, превратившись в силуэт небольшого роста.

– Ты здесь? – донеслось с ее стороны. В силуэте чернеца нельзя было разглядеть накидки, которая виднелась на плечах Доранда. Образ был литой и перетекал сверху вниз так, словно чернеца обливали грязью. – Ты?! – чернец увидел и беллера. – Как смел ты, привести его сюда, когда меж нами было соглашенье самим и только лишь самим здесь быть?!

– Теперь нет больше уговора, – отвечал Доранд, – враги теперь мы. Предали вы нас…

– Поплатишься…

– Не оскорби мой дом своею черной злобой, которой благость ты заменил, – покрыл их голоса громогласный возглас Месазы, – равны вы предо мной. Нет выше вас, и ниже нет! Зачем пришел ты? – обратилась она к чернецу.

– Просить тебя пришел, Месаза, но только более не нужно мне.

– Чего просить хотел?

– Отдать его, – чернец указал на охотника. – Гроза землям твоим от него придет. – Переливающийся образ приблизился вплотную к духу людомара и стал обволакивать его со всех сторон.

Месаза молчала.

Сын Прыгуна ощутил обездвиженность. Его словно бы утягивали в бездонный круговорот. Лишь спиной он ощущал некую легкость и твердость под собой. Охотник не заметил, как дух Доранда прилип к нему со спины и сам стал обволакивать его. У плеч людомара души чернеца и беллера встретились. Людомар почувствовал огонь, воспылавший на его руках.

Лик Месазы стал меняться бесконечной чередой лиц: людомара, Ирима, Тикки, Лоова, лик замерзшего мальчика, нахмуренное лицо Глыбыра.

Месаза взревела так, что пространство сотряслось повсюду, куда долетел ее рык. Она бросилась вперед и оторвала души беллера и чернеца от Сына Прыгуна.

– Прочь! Прочь! – ревела она, раскидывая чернеца и беллера в разные стороны. Светомир сжался, словно бы в спазме и исторг обоих вон.

Месаза перестала кричать и заглянула в лицо людомара. Она смотрела на него его же лицом: истощенным и смертельно уставшим.

– Иди и припади к источнику силы своей. Не ты избрал свою судьбу – не на тебя и злиться мне. Но остерегайся. Они пойдут след в след за пятками твоими. А потому решай и действуй так, как не действовал бы никогда. Прочь!

Людомар вскрикнул. Нечто ударило по всему его телу. Оно сжалось в комок и вылетело из-под арки. Он упал в мох, перевернувшись несколько раз, и некоторое время лежал, недвижим, приходя в себя.

Когда Сын Прыгуна поднялся на дрожавшие ноги, он увидел вокруг себя лишь лес. Ряды камней сокрылись под землей и лишь один из них, покрытый нетронутым веками мхом, как и прежде, лежал, привалившись к корню полу засохшего дерева.

В лицо охотнику дохнуло чем-то ласковым и добрым. Он пошел вперед и увидел между деревьями, там, где до этого момента возвышалась каменная арка, белесый туман. Он был зажат между деревьями.

«Иди один, куда надумалось идти!» – влилось в мысли Сына Прыгуна. – «Тебя я встречу там, куда сведет тебя Месаза, когда наступит срок. Но торопись, ибо тень твоя еще с тобой, а значит неотвратимое идет с тобою в ногу!»

«Я не знаю, куда идти!» – подумал охотник.

«Знаешь. Ты это знаешь! Ты всегда знал! Прости, что сбил тебя с пути… Прости!» Туман промеж стволов деревьев растаял, оставив людомара в одиночестве.

К истокам

Сын Прыгуна недолго стоял неподвижно, недолго он раздумывал над тем, куда идти. Глаза его налились живым огнем, а плечи распрямились. Он весь вздрогнул, преобразился и огляделся с прежним видом пытливого и многоопытного охотника.

Невдалеке лежало разорванное на куски тело омкан-хуута. На нежданный пир уже стали собираться маленькие обитатели Чернолесья, и людомар решился присоединиться к ним.

Сытно поев, он еще раз принюхался, обтер себя соком внутренностей омкан-хуута и быстро пошел в обратную сторону.

Память вернулась к нему полностью, и единственное, над чем он раздумывал те несколько дней, что мчался к своему донаду, была непрекращающаяся мысль о том, как спастись от чернецов.

Ему не было ведомо, он лишь чувствовал, как нечто нехорошее для него сгущается во Владии. Если бы он мог видеть то, что видел Доранд, то его взору предстал бы корабль, подошедший в один из тех дней к саарарской гавани во владийском Прибрежье, и бросивший якорь. В ночи с того корабля свели восемь странных животных. Они походили на обыкновенных коней, но ступали бесшумно. На их спинах покоились два горба, а закрытые от посторонних глаз морды были по-крокодильи длинны.

Доранд внимательно разглядывал этих животных и рождал тревогу в своей груди. Именно она гнала вперед людомара за много верст от беллера.

Восемь странных фигур спустились по трапу вслед за животными. Они были укутаны в широкие накидки и вели рядом с собой маленьких существ, по два у каждого.

Позади них, на палубе гуркена стояла девятая фигура.

– Найти его! – проговорила она вслух, но от Доранда не укрылись и приказы, отданные мысленно. На них отвечали, им подчинялись.

Усадив маленькие существа себе на оба плеча, восемь фигур легко вскочили на коней с чрезмерно вытянутыми мордами, и, словно по воздуху, пошли рысью по улицам прибрежного города.

Свет рочиропсов, которые горели у домов богатых саарарцев, никак не отливал на одеждах всадников. Подобно бездонной мгле, подобно тени, поглощающей все вокруг себя, одеяния ехавших пожирали свет кристаллов.

Вырвавшись за стены крепости, небольшой отряд помчался во весь опор. Скорость бега чудо-коней была так велика, что Доранд больше не мог смотреть на них, он лишь закрыл глаза и начал молиться.

***

Людомар бежал по ветвям деревьев и твердил про себя только одну фразу: «Как прежде, должно стать!» Чернолесье открывало ему панорамы великолепных видов на холмы и горы, на водопады и великие озера, могучие реки и живописные рощицы, расположившиеся в низинах, но охотник не замечал ничего из этого.

В нем росло и крепло чувство погони. Спиной он ощущал, что за ним следует нечто, а потому не позволял себе остановиться до тех пор, пока не выбивался из сил.

Все это время, ему в голову приходили теплые воспоминания о прошлом. Даже те несколько дней, которые он провел в смердящих ямах холкунов, уже не казались ему чем-то особо омерзительным. Их духота, постоянный гул и вонь рождали в душе Сына Прыгуна какую-то щеминку, заставлявшую изредка сбиваться с дыхания.

Он не понимал, он лишь чувствовал, он ощущал, что запутался и растерялся – дал событиям увлечь себя так, словно бы он оказался в незнакомом месте и доверил незнакомцу повести себя к выходу из неизвестного. Любому другому существу, после таких дум, непременно пришла бы на ум мысль о том, что жизнь исковеркали без ведома и пожелания его. Но Сыну Прыгуна такие помыслы в голову не приходили, потому что людомары были слишком приземлены и по-крестьянски рациональны, и никогда не тратили время на себяжаление.

Теперь он, наконец-то, один, и полностью отвечает за все, что произойдет с ним. Едва охотник остался без поддержки Доранда, он ощутил то, что, наверное, ощущает всякий, кто оказался бы в его положении. Не было твердой почвы под ногами. Слишком долго он жил чужим умом и следовал чужим замыслам.

Месаза вновь растворила перед ним мир. Его мир! Только его!

Людомар бежал, что было сил. Он бежал туда, где располагался его донад. Он знал наверняка, что донад дождется своего хозяина. Ааги защитят дом охотника от не прошеных гостей. И пусть в нем будет одиноко и холодно, но это его дом. Там можно набраться сил. Оттуда стоит начать свой путь к замысленным богами деяниям.

У него есть немного больше времени, чем у чернецов. Да, они знают, где он и кто он, но им нужно собраться и создать магию, которая убьет его. Они сотворят нечисть, но на это нужно время. Пусть немного, но, все же. Возможно, он в одном дне перед ними.

Путь людомару преградила река. Не останавливаясь, он прыгнул с ветки прямо в речной поток. Вода приветливо встретила его, быстро вынесла на поверхность и помогла зацепиться за корень прибитого к противоположному берегу иссохшего стволом дерева.

Сын Прыгуна слышал и ощущал присутствие холкунов и пасмасов. У границ с их землями Великолесье стонало и кричало от боли. Лесные гиганты один за другим обрушивались на землю, вскидывая свои руки-ветви в прощальном привете. Лес оплакивал своих собратьев. Лес звал их.

Стиснув зубы, людомар проходил мимо мольб Великолесья о помощи.

К концу седьмого дня он взобрался на верхушку мека, где его дожидался донад, шумно прошел сквозь завесу аагов, пал на колени и, после, рухнул навзнич, мгновенно уснув.

Он спал без снов, а потому, когда проснулся, был свеж и полон сил.

Поднявшись на ноги, он некоторое время стоял, боясь шелохнуться: наслаждался уютом родного дома, прислушивался, как под корой его мека бежали живительные соки. Пройдя к стволу дерева, охотник присел на корточки и прислонился лбом к меку.

– Верни мне мое! – шептал он, оглаживая руками кору дерева. После, людомар поднялся на ноги и снял маску Зверобога со ствола мека. За ней оказалось дупло, достаточно широкое, чтобы смочь пролезть в него. Охотник достал из него копье, мечи, ножи и кольчугу из шкуры омкан-хуута, в которой был тогда, когда очнулся в Боорбрезде. Щитки-лепестки он аккуратно приложил один к другому и обвязал походным плащом. Щитки были изогнуты, а потому внутрь их он положил несколько походных принадлежностей.

Приготовив все ровно так, как делал это и тридцать лет назад и два года назад, он сложил оружие в кучу и стал обходить донад.

– Не скучай по мне, – разговаривал он с ним, оглаживая шероховатую поверхность перил, – я вернусь к тебе, и ты наполнишься жизнью. Аагга, не плачь обо мне. Еще не раз пройду я сквозь тебя. Ты сможешь говорить мне: «Ты пришел», и я отвечу: «Я пришел».

В душе наконец-то начали возрождаться та размеренность и упорядоченность, которые присутствовали в его жизни тридцать снегов тому назад. С каждым шагом, он ощущал, как внутри него вызревает ликование и уверенность. Голова перестала быть тяжелой. В ней появилась легкость. Мыслилось ясно и неспешно, как и всегда мыслили людомары.

Сын Прыгуна взобрался на мек и оглядел окрестности. Старый пейзаж был таким, каким он запомнил его тогда, когда уходил отсюда к людомару Светлому.

– Ра-а-а-а-а! – взвился над Чернолесьем его громовой рев. Он означал, что хозяин леса снова дома.

***

Он был во всеоружии. Он чувствовал внутри себя всю силу Чернолесья. Он знал, что в стенах Великих лесов, среди деревьев он, как среди братьев. Они охранят его и оберегут. Чернецкая магия шла за ним – он чувствовал это, а потому решил принять ее здесь – в родных стенах.

Омкан-хууты и сурны, порождение зла, – твари, созданные черными магами, должны были стать указателями, где его искать. За годы без людомаров они привыкли расхаживать по Чернолесью, не таясь, а потому чернецы получили сразу несколько сообщений о том, где появился людомар.

Охотник выходил из-за деревьев и шел прямиком на чудовищ, лакомившихся лесной дичью. Омкан-хууты, лишь по запаху угадывавшие в нем людомара, бросали в атаку свои языки, и были удивлены, когда людомар не препятствовал им попасть по себе. Но шипы не пробивали его броню. Он спрыгивал с ветки так, чтобы окрутить язык омкан-хуута вокруг нее.

Хищники начинали биться в бессильной злобе: они раздували колючие загривки, пучили на него свои глаза и пытались клацать челюстями, он же бросался на них, ища схватки, и с наслаждением изрубал их мечами или закалывал копьем под челюсти.

Сурны бросались на него, но с визгом отскакивали, наткнувшись на град ударов коротких мечей. Их израненные тела оставались биться в конвульсиях, выбрасывая в мир злобные вопли и донесение чернецам о великом страхе и великой боли.

Часто, охотнику казалось, что он видел черные сгустки над издыхающей нечистью, и злобные глаза черноты, смотревшие на него с величайшей ненавистью.

Тучи сгущались над тем местом, где пребывал людомар. Он же беспрерывно искал сурн и омкан-хуутов, и изрубал их на куски.

– Придите ко мне! – кричал он в пустоту небес. – Придите и убейте меня!

Его неистовство доходило до исступления. Родные запахи, родной мек, родной лес придавали ему сил.

– Гр-р-р-а-абру-у-м! – раскатилось над лесом. Сверкнула молния. Она обрушилась прямо на его голову, и, если бы не ветер, который сотряс ветви свидиги, то эта молния была бы последним, что видел людомар. Яркий луч холодного света, грозное оружие Небобога промахнулось, угодив в крону дерева. Древо застонало. Рана, оставленная молнией на его коре, шипела. Нет места огню в Чернолесье, но это не значит, что нет места ранам от молний.

Сын Прыгуна сорвался с ветки и бросился вниз. Дерево опадало на него своей верхней частью. Оно кричало, предупреждая его об опасности. Он успел увернуться и раздвоенная молнией верхняя часть ствола, шумно упала на нижние ветви.

Небеса бушевали. Небеса неистовали. Громы и молнии обрушивались на Чернолесье. Великие леса замерли под криком великого бога, но оставались непокорными. У их ступней, у их корней сидел людомар – последний защитник леса. Он снова не знал, что ему делать. Он понял, что путь, выбранный им, ведет вникуда.

Слезы вместе со струями дождя текли по его щекам. Никогда раньше не ощущал он себя таким беспомощным. Да, подле него лежали трупы его врагов, но людомар понял, что не они его действительные враги, что они лишь песок, который бросают ему в лицо, и надо отрубить руку, бросающую песчинки, а лучше всего того, кому принадлежит эта рука.

***

Старик-пасмас задремал, убаюканый мягким ходом телеги. Лошадь, тянувшая ее, мерно передвигала ногами и изредка захватывала губами длинные стебли сочно-зеленой травы, во множестве произраставшей на Древесном тракте. Распутица после дождя была сильной, но старик направил свою телегу так, чтобы ее колеса шли ровно там, где еще была трава. Ломовая лошадь, привыкшая держать ровный ход, тянула не груженую телегу без рывков. Повозка словно бы плыла по дороге.

Пасмасу снилась его небольшая хатенка. Его старуха, красавица-дочка и недалекий зять, более работавший языком, нежели руками. Его рот забирал больше, чем приносили руки, а потому, даже во сне, старик хмурился глядя на то, как зять уплетает овощные пирожки – венец кулинарного искусства хозяйки дома.

Неожиданно, телегу тряхнуло, и пасмас, «ахнув», очнулся. Он зачмокал губами, на которых еще остался привкус пирожков, и готов был продолжить трапезу, когда внимание его привлек одинокий путник, идущий впереди.

Странник был укутан в накидку, похожую на рыбью чешую с длинными волокнами. Он шел пружинистой походкой, опираясь на посох. За плечами идущего не было видно ни котомки, ни какой-либо дорожной сумы.

Старик, завидев такую фигуру в Чернолесье, вмиг задрожал и стал шебуршать позади себя, судорожно ища пику на толстом кривом древке.

– Не подходи, убью! – хрипло пригрозил он, вставая на козлах, хотя сам нагонял идущего. Пика нацелилась в грудь странника. Тот обернулся. Пасмас открыл рот, побледнел и тихо осел на козлы: – А-а!

На него смотрел оридонский шлем со следами множества ударов. Шлем, не раз побывавший в жарких схватках.

– Рипс, – выдохнул старик, и пика в его руках заходила ходуном.

– Проезжай, ты! – приказал ему наемник голосом, более походившим на рык. – Поезжай быстрее, или я убью тебя! Стой! Куда я приду по этому тракту?

– К делянке, что у Оволарга. Отседова недолго до ларга. Я оттуда еду, привысокий.

– Езжай. Вон-вон, пошел! – заорал рипс.

– Да-да! – закивал старик и хлестнул лошадь так, что она с шага сразу перешла в галоп.

– Танвер, куда ты ведешь меня? – Наемник остановился, вытащил из-за пояса статуэтку-голову, раскрывшую пасть в страшном оскале. Пасть была вымазана кровью. – Туда ли я иду? – Рипс вытащил из-за пояса нож и полоснул себя по руке у изгиба. После этого, он стал кружиться на месте. Когда капля крови выкатилась и капнула с руки, он замер. Рука указывала идти дальше. Он сжал зубы, фыркнул и продолжил путь.

***

Стук топоров разносился на много полетов стрелы. Гулкий отрывистый хруст, с которым лезвия входили в плоть деревьев, короткими скачками распространялся среди стволов могучих дерев Черного леса. Ударяясь своими холодными ножками о стволы деревьев, он будил в их утробах заунывную песнь-предчувствие скорой смерти.

Людомар чувствовал угнетенность, которая царила в приравнинной полосе среди деревянных великанов. Он успокаивал их и тихо шептал им на древнем наречии слова успокоения. Деревья внимали ему, лаская своими листьями. Они расступались перед ним, когда он шел на звук топоров. Словно дитя, деревья подхватили Сына Прыгуна и передавали от одного к другому, заботливо подставляя его стопам свои ветви.

Охотник бесшумно приближался к делянке. Он уже отчетливо различал шаги множества ног, запахи нескольких десятков немытых тел. Его уши чутко среагировали на резкий металлический лязг, которым обозначили себя охранники, стоявшие посреди делянки, спиной друг к другу, всякий миг готовые броситься на врага. Людомар ощущал страх, густым туманом повисший над ними.

Чернолесья боялись все: и дровосеки, и стражники. Леса боялись лошади, стоявшие на тракте в ожидании поленьев и бревен, его боялись и поводыри, державшие за ошейники громадных холкунских псов, прозванных соуррами. Никогда раньше не слышал Сын Прыгуна запаха соурров. Никогда раньше не видел он этих чудовищ в городах холкунских.

Достигнув кромки леса у делянки, Сын Прыгуна присел на ветку и стал принюхиваться. От соурров пахло нечистью. Тем смрадом, о котором он узнал достаточно, чтобы верно сказать про них – творенья чернецов. Охотник нахмурился: чернецы покорили холкунов – мало, что было хуже этого. Ларги отныне пристанище черных магов.

Неожиданно, периферийное зрение охотника заметило тусклый блеск, который мелькнул в полосе леса справа от него. Людомар повернулся голову и стал вглядываться в ту сторону. Так и есть, помимо него, за делянкой наблюдала еще одна пара глаз. Это были холкунские глаза. Глаза мужа, ибо смотрели они пристально и грозно.

Острый взгляд людомара один за другим вычленил из буйной сине-зеленой лесной завесы взгляды еще трех олюдей. Сын Прыгуна прочитал в их глазах страх, но решимость и злость. Его взор скользнул по слегка поднятым, но сведенным вместе бровям, и охотник понял, что боги внесли в его план свои коррективы.

Скрывавшиеся за деревьями олюди были полны решимости напасть на делянку. А потому Сыну Прыгуна ничего не оставалось делать, как замереть на своем месте и ждать.

На делянке, меж тем, кипела работа. Одно за другим деревья падали к ногам холкунов и пасмасов. Истощенные дровосеки запрыгивали на поверженных ими лесных великанов и, скользя по ним с тяжелой грациозностью, обрубали ветви, которыми деревья еще цеплялись за своих собратьев.

– Людома-а-ар! – разнеслось вдруг над лесом, и из его глубины на делянку стали выскакивать обернутые в шкуры олюди. Они поросли волосами с ног до головы. Их руки сжимали топоры и дубины. Прикрываясь небольшими щитами, они бросились на стражников.

Воины-холкуны вмиг выстроились в линию, выставив вперед ростовые щиты и положив на них пики-вилы. С дикими криками дровосеки стали разбегаться во все стороны.

– Рнун! – заорали поводыри и спустили соурров.

Громадные псы, ощутив свободу действий, рванулись вперед и врезались в толпу наступавших дикарей.

– Людома-а-ар! – продолжали кричать те.

Собаки рвали их своими пастями и падали замертво с расплющенными или расколотыми черепами; они натыкались на пики, но в пылу боя даже не замечали, что проткнуты насквозь; они бросались во все стороны, клацая большими желтыми клыками с хлопьями кровавой пены и слюной, гирляндой развесившейся у них в пастях.

К своему удивлению, Сын Прыгуна увидел женщину, которая бежала среди нападающих. Она была небольшого роста, но плотно сбита. Держа в одной руке маленький круглый щит, а в другой топор-клюв, она легко прыгала среди навалов из стволов и веток. Собаки не замечали ее, останавливая свой взор на более рослых воинах, а потому она одной из первых достигла стены щитов, которую образовала стража.

Увернувшись от удара пики-вил, она пала на колени и выбросила тело вперед. Ее топорик скользнул наискось под щит и, видимо, проткнул клювом ступню одного из стражников. По крику, который донесся из-за щита, можно было судить, что удар был точным. Один из щитов повалился назад.

Женщина бесстрашно бросилась на этот щит и, как с трамплина, обрушилась с него на воинов-холкунов.

Тем временем, дикарям удалось покончить с соуррами и окровавленные мужчины стали грозно надвигаться на стражников.

– Там Лоова, – закричал вдруг один из атакующих. Эта фраза подействовала на воинов, как ветер воздействует на перекати-поле. С неимоверной силой налетели лесовики на стражу и вмиг покончили с ней.

Воины вытащили женское тельце из-под завалов и стали приводить в чувство.

– Ту-ту-ту! – весело сказал один из солдат, начав отбиваться от ударов маленьких кулачков. – Лоова, это я! Хе-хе! Жива…

Девушка села и огляделась. Ее залитое кровью лицо вспыхнуло большими карими глазами. Верхняя губа опухла.

– Чего вы их?

– Побили мы их, людомара. Как и всегда…

– Не врешь? – девушка с трудом поднялась на ноги и осмотрела место боя. – Не врешь, – поверила она, и вдруг надулась. – Опять не дождалась до конца. Отстань! – оттолкнула она одного из своих помощников и стала пробираться к лежавшим вповалку убитым стражам. – Соберите оружие и все, что надо. И этих соберите… визжак… У-у, не люблю я их… а надо… так бы и приколошматила кого-нибудь… визгуны… тьфу!

Крик «А!», резкий, отрывистый, почти потонул в звоне металла. Пронзительный и оглушающий, он ударил так хлестко, что, казалось, еще мгновение и деревья сбросят листву.

Воины на делянке вмиг обернулись на истошный крик и увидели, как один из них, отползая прочь, продолжает прикрываться обрубком срубленной у локтя руки.

– Нет! Не надо! – закричал несчастный и тут же, охнув, затих пронзенный в сердце копьем.

На полянке стояла фигура с плаще из шкуры омкан-хуута с глубоким капюшоном. Она не двигалась некоторое время, а после не торопясь стащила капюшон с головы. В лучах стоявшего в зените солнца блеснул оридонский шлем.

– Кто это? Кто он? – разнеслось между дикарями.

– Это рипс! – крикнул кто-то из их среды. – О, боги, это рипс!

Несколько воинов, ближайших к наемнику, бросились прочь, но тут же пали, пронзенные метательными ножами.

– Вы будете драться со мной, – спокойно сказал наемник. – Такова воля Танвера. Он направил меня сюда. – Рипс поднял вверх руку и показал на ней многочисленные порезы. – Вы не смеете бежать, ибо вам уготовано богами драться со мной.

– Мы не побежим, – выступила вперед Лоова. – Мы не боимся тебя.

Шлем обратился на девушку и долго молчал. Потом он сказал:

– Перед смертью вы должны узнать имя того, кто убьет вас, так говорит Закон. Но он дозволяет мне не называть своего имени, если я встал на Тропу Поиска, и посвятил себя служению Танверу. А потому я назовусь так, как должно. Я – Слуга Танвера, без имени отца при мне, но с именем брата. Мой брат Дугсак.

– Дугсак, – волной прошлось по рядам дикарей. Многие из них затрепетали. – Не тот ли это Дугсак… боги, это его брат… как его?.. Дагеен Многорукий… Боги, сжальтесь над нами… Танвер прислал его за нами!.. – Несколько голосов возопили. Еще несколько расплакались.

– Нам нет дела до того, кто ты такой, – храбро сказала Лоова. – Что еще ты должен сделать, чтобы отсрочить нашу драку? Или будешь дальше придумывать Законы и клясться богами?

Шлем снова повернулся в ее сторону.

– Ты хочешь быть первой?

– Да. Я буду первой. И мой Ражеван жаждет твоей крови не меньше, чем я.

– Иду на тебя, – сказал спокойно наемник и пошел на девушку. Он нанес удар древком копья сверху, сделал несколько обманных движений и ударил наотмашь. Удар был кратким, резким и хлестким. Лоова закричала, опадая на преломленную ногу, и повалилась в кучу веток.

– Вали его, людомары! – заорали воины и метнули в фигуру топоры и копья, но наемник, к удивлению всех, подпрыгнул так высоко, что брошенные орудия, пролетели мимо.

Плащ тяжело опал с него на землю, явив взорам высокую худощавую фигуру, туловище которой было закрыто легкой кольчужкой, а на ногах виднелись поножи с шипами. Рипс метнулся в сторону и ударил ближайшего воина. Раздался хруст, голова несчастного неестественно запрокинулась набок, и он упал замертво.

– Людомаа-а-ар! – заорали дикари и ринулись вперед.

Наемник прекрасно использовал завалы из древесных веток и бревен. Они мешали атакующим ударить всем разом, деля их на небольшие группки. Слуга Танвера перепрыгивал через навалы и, оказываясь среди групп дикарей, расправлялся с ними, умело орудуя руками и ногами. Бил он всегда в горло или глаза. Когда не получалось с первого раза свалить противника, то удары обрушивались на ноги.

Не прошло и нескольких минут, как от толпы нападавших не осталось ни одного олюдя. Рипс быстро огляделся и отер мечи от крови. Он стал ходить по делянке, безошибочно находя орудия своего ремесла. Он помнил, когда и в кого послал тот или иной метательный нож, и где упал смертельно раненный враг. Наемник тяжело дышал.

Он невольно крякнул, когда что-то ударило его между лопаток. Присев и резко развернувшись, он некоторое время осматривался.

– Я слышу тебя. Я слышу, как ты дышишь, – проговорил он, рыча. – Дыши глубже, ибо вскоре ты испустишь дух.

– Что ты там рычишь, собака, – раздался дрожащий от боли женский голосок. – Хватит слов. Иди и попробуй убить меня!

Рипс хмыкнул и поднялся во весь рост.

Недалеко от него, опираясь на отрубленную ветку, стояла Лоова и с ненавистью смотрела на наемника. Из ее глаз текли слезы.

– Ты убил их всех, почему же не меня сперва. Ты трус! – закричала она и расплакалась. – Я плачу! О, кишки сурны, я плачу, как… – Она разозлилась. – Иди ко мне! Иди же… словоблуд… или снова начнешь говорить о законах?!

Слуга Танвера медлил. Он склонился над одним из убитых, вытащил из его горла нож, отер его и сунул себе за пояс.

– Подойти, я сказала тебе… иди же… подойди же, ну! – ревела в голос Лоова, осматривая делянку, заваленную трупами ее друзей. Не выдержав, она опустилась на землю. – Убей меня! – попросила она, сжав кулаки. – Убей же!!!

– Танвер умеет ждать, – спокойно отвечал наемник. – Ты хотела быть первой, но будешь последней. Ты услышишь, как последний из них испустит дух. Лишь после этого Танвер позволит уйти тебе вслед за ними. – И рипс продолжил свое неспешное дело.

– Будь проклят Танвер, кем бы он ни был! – закричала Лоова. – Будь проклят он! Тот, кто защищает несправедливость. Тот, кто защищает привеликих. Не порождение он этих земель. Изгой…

– Ты права, кем бы ни была ты. Он отвержен Владией, и проклят ей. Он сын того, кто предал Владыку. Имя ему Танвер, сын Ярчайшего-без-имени. Я его слуга. И ты… – Внезапно, наемник осекся на полуслове. Он голову давал на отсечение, что именно в этом месте сбросил свой плащ. Он не мог исчезнуть.

Рипс резко обернулся. Ему послышалось, что лес с шелестом сокрыл от него нечто. Глаза наемника внимательно осмотрели место, откуда донесся звук. Ветерок слегка колыхал крону свидиги. В верхней части, с ветки на ветку перепорхнула беспокойная пичужка.

– Не вопи слишком сильно, придет и твой черед, – проговорил он, и снова прислушался. Брови его нахмурились. Прыжок, и он вскочил на ближайшее поваленное дерево. Глаза Слуги Танвера сверкнули огнем. На месте, где была до этого девушка, никого не было. Он прислушался, затем быстро сбежал к этому месту и осмотрел его. После, глаза его снова устремились в листву над головой.

– Ма-аэ-эрх! – громогласный рык разнесся над Чернолесьем. – Тебе не избежать меня, Маэрх!

***

Лоова открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на небольшой угловатой веточке, на которой колыхались несколько паутинок. За веткой нависал большой лист, по которому медленно ползла букашка. За ней по пятам следовало несколько муравьев. Девушка улыбнулась, наблюдая эту безмятежную картину. Крона найомы нависла над ней. Длинные листья дерева были излюбленным местом поселения больших муравьиных семей и разведения не менее крупных муравьиных хозяйств.

Неожиданно, подобно бурному потоку в иссохшее русло реки, в сознание девушки ворвались воспоминания. Она задохнулась, покраснела и попыталась сесть. Муть набежала на глаза, а тошнота подкралась к горлу. Лоова обвела глазами пространство вокруг себя, и лицо ее вытянулось и стало бледным.

Она лежала в донаде. В точно таком же донаде, вид которого ей доносила память из далекого детства. Вот комнатка с небольшой лавкой у стены, а там, должно быть, будет короб из вязаных стеблей вьюна. Девушка услышала мягкие шаги. Грудь ее стала высоко вздыматься, и она едва не вскрикнула, когда увидела в проеме высокую фигуру.

– Не бойся меня, олюдь. Кем бы ты ни была, не бойся меня, – произнесла фигура. Уши, которые от вскрика Лоовы тут же взметнулись на макушку головы, стали медленно оползать вниз.

– Людомар, – прошептала девушка. – Людомар…

– Да, я людомар. Леса и все живое при них кличет меня Сын…

– Прыгуна, – закончила за него Лоова.

– Ты помнишь меня, – сказал охотник и бесшумно опустился рядом. – Что же ты? Не плачь, Лоова. – Но девушка плакала. Плакала навзрыд, впившись руками в протянутую руку с едой. Она не брала еды, а держалась за эту руку, как ребенок держится за руку родителя.