Kitobni o'qish: «Костомор 5.Пустой Престол»

ПРОЛОГ. КРОВЬ НА МХУ

Туман над восточными топями висел густо, как нечёсаная овечья шерсть.

Старый Урман шагал грузно, с натугой опираясь на суковатый посох, увенчанный вороньим черепом. Шаман вогульского племени знал эти гнилые тропы с малолетства, но в эту ночь тайга казалась ему чужой. Она затаила дыхание. Не кричала ночная птица, не хрустел валежник под мягкой лапой осторожной рыси. Лес онемел от страха.

Урман тащил за собой на волокуше массивную, ещё тёплую тушу матёрой росомахи. Зверь угодил в силок на рассвете, и шаман счёл это добрым знаком. Достойная треба.

После того как Безумный Хозяин — великий медвежий дух — пал от рук чужака из-за Каменного Пояса, тайга осиротела. А сирота без присмотра дичает. Болота начали пухнуть, источая дурную вонь, а лесные духи помельче озлобились, бросаясь на охотников у самых костров. Лесу нужен был новый порядок. Лесу нужен был тот, кто взойдёт на Пустой Престол.

Тропа вывела Урмана к круглой поляне, стиснутой со всех сторон чёрной, непроходимой трясиной. В самой её серёдке из ржавой воды и сфагнума вздымался исполинский плоский камень, похожий на обломанный зуб спящего в недрах великана. Древнее требище. Капище, на котором испокон веков вершился суд тайги.

Шаман опустился на колени. Ржавая вода вмиг пропитала его грубые порты, но он не обратил на это внимания.

Урман втащил тушу росомахи на шершавый, поросший седым лишайником валун. Выхватил из-за пояса широкий нож, резаный из лосиного рога. Резкий взмах — и брюхо зверя разошлось, выпустив наружу густой пар и дух парного мяса. Тёмная кровь толчками побежала по выбитым в камне древним желобам, сбегая вниз, в жадно чавкающую топь.

— Пей, тёмная мать, — затянул Урман гортанным, скрипучим голосом, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. — Хозяин мёртв. Его шкуру спустил Бледный Бог, чья кровь — стылый лёд Нави. Тайга плачет. Тайга голодна. Мы принесли тебе мясо когтя и клыка. Укажи того, кто сядет на камень! Укажи того, кто будет судить!

Шаман закрыл глаза, ожидая знака. Свиста ветра, крика неясыти или морока в кровавой луже.

Но ответом ему стал звук, от коего похолодело нутро даже у того, кто всю жизнь говорил с бестелесными.

Это было мокрое, глухое бульканье. Словно на дне болота прорвался исполинский нарыв.

Урман распахнул глаза. Кровь росомахи, сбегающая с требища, больше не поила мох. Она сворачивалась чёрными, лоснящимися сгустками, похожими на пиявок, и ползла обратно, вверх по камню.

Трясина вокруг Пустого Престола вспучилась. В нос шибануло таким смрадом, что шаман едва не выронил костяной нож — густым, сладковатым тленом давних утопленников, застоялой желчью и мёртвой водой.

Из чёрной жижи медленно вздымалось нечто громадное.

Оно не имело чётких очертаний. Бесформенная, текучая гора из переплетённых гнилых коряг, торфяной грязи и белых, вымытых водой костей тех, кто сгинул в этих топях за сотни лет. Тварь возвышалась над камнем, застя собой тусклое ночное небо. В серёдке этой зловонной груды зиял провал, где копошились бледные, слепые болотные черви.

— Кровь сладка... — раздался вязкий шёпот, звучавший не в воздухе, а прямо в разуме шамана. Он походил на хруст ломающихся под гнётом льда ветвей. — Но её мало. Вы так долго ждали, пока издохнет медведь... Вы забыли, что спало под его лапами.

Урман попятился, онемев от первобытной жути. То был не дух леса. То была сама изнанка гнили, восставшая от вековой спячки.

— Кто ты? — прохрипел шаман, выставляя перед собой посох с вороньим черепом, словно тот мог его защитить.

— Я — тихая вода, — булькающий смех прокатился по поляне, заставив трясину пойти рябью. — Я — то, что остаётся, когда сгнивает плоть и падают наземь деревья.

Из бесформенной плоти вырвались несколько толстых, склизких жгутов, сотканных из тины и водорослей. Они метнулись вперёд с быстротой брошенной сулицы. Один жгут обвился вокруг горла шамана, другие намертво оплели его руки и ноги.

Урман захрипел, роняя посох. Костяной нож бессильно звякнул о камень.

— Этот камень мой, — проскрежетала нечисть, подтягивая бьющегося в корчах старика к своей бездонной утробе. — Эта тайга — моя. И те, кто прячется за частоколом у тёплой воды... они тоже станут моими. Передай им это, когда пойдёшь на дно.

Чавкающая топь поглотила предсмертный крик шамана.

Тёмная жижа сомкнулась над его головой. Исполинская груда гнили медленно осела на каменный кряж, обволакивая его, врастая в него своими гнойными корнями. Пустой Престол обрёл нового Хозяина.

Самозванный владыка закрыл свои невидимые очи, рассылая во все концы тайги безмолвный, отравленный зов. Восточный лес начал медленно, неотвратимо сходить с ума.

ГЛАВА 1. ГНИЛАЯ РОСА

Весна входила в чащу не светлой девой, а измученной, грязной старухой.

Снег в низинах осел, посерел и покрылся жёсткой ледяной коркой, усеянной наломанными ветром сучьями. Днём талая вода с журчанием точила овраги, а к ночи снова схватывалась колким морозцем. В эту пору тайга должна была звенеть птичьим гомоном и треском ломающегося на реках льда. Зверь должен был справлять свадьбы, забыв об осторожности.

Но восточный лес за волоком молчал. Молчал так глухо и давяще, словно на него набросили толстую медвежью шкуру.

Костомор шагал первым. Его бледное лицо обдувал влажный ветер, но в тёмных глазах не было радости от уходящей зимы. Он шёл легко, стараясь не проваливаться сквозь хрупкий наст, сжимая в руке короткую гранёную сулицу. Увесистая волчья шкура на его плечах влажно блестела от оседающей мороси.

Следом, с хрипом дыша и проваливаясь по колено в снежное крошево, шли двое кметей Вождимысла — Радим и Добрыш. Матерые охотники, знавшие повадки зверья не хуже собственного двора. Беловодью после долгой осады нужно было свежее мясо, и старый воин послал их за восточный рубеж проверить силки да добыть лося.

— Дурное место, — вполголоса проворчал Радим, останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба. Охотник потянул носом воздух. — Чуешь, Костомор? Весной не пахнет. Земля преет, а дух такой, словно мы в старой могиле стоим.

Костомор молча кивнул, останавливаясь у поваленной бурей сосны.

Он чуял это лучше других. Исток под его рёбрами, где спала ледяная Бездна, ворочался натужно и неохотно. Навь — это чистый холод мёртвого покоя. А то, что висело в воздухе здесь, было горячим, влажным тленом. На голых ветвях кустарника блестела крупная, желтоватая роса. Сорвавшись на снег, капля не проделала чистую лунку, а оставила грязное, склизкое пятно.

— Силки пустые, — подал голос Добрыш, осматривая заячьи тропы у кустов. — Даже следов нет. Словно вся живность снялась и ушла за дальние сопки.

— Не ушла, — тихо, но твёрдо ответил Костомор. Его глаза сузились. Он поднял сулицу, остриём указывая в густой подлесок. — Смотри.

Между чёрными стволами елей скользнули серые тени. Одна, вторая, пятая.

Волчья стая. Крупные, отощавшие за зиму звери вышли на прогалину, не таясь. Их шерсть свалялась грязными колтунами, бока ввалились. Но страха перед людьми, свойственного лесному зверю, в них не было.

Радим привычным движением высек искру над трутом и в несколько мгновений раздул огонь, поднося его к заранее припасённому смоляному факелу. Пламя жадно гухнуло, осветив сумрак чащи тревожным рыжим светом. Дикий зверь всегда бежит от огня.

Но волки не дрогнули.

Вожак стаи, огромный седой самец, сделал шаг вперёд. Жёлтые глаза зверя были мутными, затянутыми белесой пеленой, словно он ослеп. С его клыкастой пасти мерно капала густая, тёмная слюна. Волк не зарычал, не оскалился. Он просто смотрел на огонь пустым, мёртвым взглядом, словно лесная кукла, которую дёргают за невидимые нити.

— Одержимые, — выдохнул Добрыш, вскидывая рогатину. Его руки едва заметно дрожали. — Они же огня не чуют...

— Не бей, — резко бросил Костомор.

Он шагнул вперёд, заслоняя собой охотников. Ледяная сила Нави едва заметно вспыхнула под кожей, готовая в любой миг вырваться наружу морозным щитом. Страж смотрел в слепые глаза вожака. Зверь не собирался нападать. Он стоял здесь не ради добычи. Он стоял, как немой вестник.

Волк медленно, ломано дёргая шеей, повернул голову в сторону востока. Туда, где за тёмной стеной деревьев начинались бескрайние топи. Остальная стая разом, как единое тело, повторила движение. А затем звери молча развернулись и скрылись в чаще, растворившись в сыром тумане так же бесшумно, как и появились.

Радим опустил факел, с натугой переводя дух.

— Чего это они? — хрипло спросил он, сплёвывая на грязный снег. — Лешак их водит, не иначе. Я за сорок зим такого чуда не видывал, чтобы серый на смолу так пялился.

— Это не лешак, — Костомор опустил сулицу. Его голос звучал глухо. — Лес болен. И болезнь идёт оттуда.

Он указал остриём в сторону восточных болот.

Костомор развернулся и зашагал к ближайшему ручью, пробившемуся сквозь ледяной панцирь. Жажда сушила горло после долгого перехода. Он опустился на колени, откинул со лба влажные волосы и зачерпнул воду пригоршней. Поднёс ладони к губам, но тут же замер.

Вода не пахла талым снегом и прелыми листьями. От неё густо, смрадно несло мокрой псиной, стоялой трясиной и чем-то сладковатым, похожим на дух гниющей падали. На поверхности воды, цепляясь за пальцы, плавала густая серая пена.

Костомор разжал руки. Порченая вода с плеском упала обратно в русло.

— Не пейте, — бросил он подошедшим охотникам, вытирая ладони о грубую ткань штанов. — Вода мёртвая.

Радим подошёл к ручью, недоверчиво принюхался и отшатнулся, сморщив нос.

— Матерь сыра-земля... Да тут ровно утопленник неделю лежал. Как же так? Ручей-то из самых дальних топей бежит, всегда чистый был.

— Значит, топи больше не чисты, — Костомор выпрямился, глядя вглубь леса. Его лицо посуровело, став похожим на высеченный из светлого камня лик. — Собирайте силки. Охоты не будет. Возвращаемся в острог. Надо предупредить Вождимысла. Лес сходит с ума, и скоро эта гниль доберётся до нашего частокола.

Костомор развернулся в сторону Беловодья, чувствуя, как где-то далеко на востоке, в самой утробе чёрных болот, бьётся глухими толчками огромное, больное сердце нового Хозяина.

ГЛАВА 2. КРОВАВАЯ ТРЕБА

Весть о порченой воде и слепых волках разлетелась по Беловодью быстрее, чем весенний ветер разгоняет дым над кровлями.

Вождимысл слушал рассказ дозорных хмуро, кривя посеченное шрамами лицо. Старый воин не страшился ни княжьего гнева, ни лесных татей, но колдовскую хворь, ползущую из тайги, мечом было не достать.

По приказу бывшего советника ворота заперли на массивные засовы, а на частокол со стороны восточного волока выставили вдвое больше лучников.

Беда пришла на третье утро.

Сырой туман ещё цеплялся за верхушки елей, когда с надвратной башни тревожно и протяжно запел турий рог.

Костомор, ночевавший у жаркого очага, вскочил первым. Он накинул волчью шкуру прямо на холщовую рубаху, подхватил гранёную сулицу и в несколько прыжков взлетел по скрипучим ступеням на надвратный помост. Вождимысл уже стоял там, с натугой опершись на брёвна, и неотрывно смотрел вниз, на лесную опушку.

Из белесой пелены тумана молча выходили люди.

Это была не княжья рать и не лихие тати. Шли те, кто делил тайгу со зверем, кто не знал ни кованого железа, ни печеного хлеба. Вогульские шаманы.

Их было около десятка. Ступали босыми ногами по колючему ледяному крошеву, не чуя холода. На плечах дикарей топорщились шкуры рысей и медведей, а лица скрывались за жуткими масками, резаными из лосиных черепов и украшенными вороньими перьями. Пришлые не несли оружия, чтобы брать острог боем. Они тащили за собой плетёные из ивняка волокуши.

Дух, ударивший от поклажи, заставил дозорных на стене брезгливо сплюнуть и натянуть на носы рукава тулупов. Несло густой, застоялой кровью и вспоротым нутром. На ивовых прутьях горой лежали туши убитых зверей — росомах, волков, матёрых секачей. Все выпотрошены одним грубым ударом каменного ножа.

Но страшнее звериных туш оказалось то, что дикари волокли позади.

Там, стянутые сыромятными ремнями по рукам и ногам, лежали пленники из чужого таёжного племени — двое мужчин и молодая женщина. В их широко распахнутых глазах застыл немой, звериный ужас. Вогулы не пустили им кровь в лесу. Они принесли жертв живыми.

Жуткая процессия остановилась в полёте стрелы от ворот Беловодья.

Вперёд вышел самый рослый шаман. Маска из медвежьего черепа на его лице влажно блестела от свежей крови. Он грузно рухнул на колени прямо в грязный талый снег, воздел узловатые руки к серому небу и издал гортанный, воющий звук. Следом ниц пали и остальные.

На помост рядом с Костомором неслышно поднялась Берегиня. Ясное, молодое лицо знахарки побледнело. Её очищенный дар, чуткий ко всякой боли, отозвался на страх связанных. Тёмная коса легла на грудь, пальцы добела впились в шершавое бревно частокола.

— Чего они хотят? — глухо спросил Вождимысл, не отрывая давящего взгляда от жуткого подношения. — Пришли сдаваться на милость? Или пугают?

— Они пришли молиться, — ровно ответил Костомор. Лицо стража оставалось непроницаемым, но в тёмных глазах уже разгорался недобрый, ледяной блеск.

Шаман в медвежьей маске опустил руки и заговорил. Речь его звучала ломано, изобиловала рычащими лесными словами, но смысл был ясен каждому на стене.

— Хладный Бог! — выкрикнул вогул, глядя прямо на одинокую фигуру Костомора. — Ты порвал глотку Безумному Хозяину! Ты забрал его силу! Тайга плачет без Хозяина. Гнилая Вода поднимается со дна топей, жрёт наши стоянки, жрёт нашего зверя!

Вогул вскочил на ноги, выхватил из-за пояса кривой костяной нож и рывком подтащил к себе одного из связанных. Мужчина глухо замычал сквозь всунутый в зубы деревянный кляп.

— Тайга просит крови! — завопил дикарь в исступлении. — Прими требу, Хладный! Сядь на Пустой Камень! Выпей их жизнь, стань Хозяином, прогони Гнилую Воду!

Лезвие из кости взмыло над горлом жертвы.

— Стоять! — голос Костомора ударил, как хлыст. В нём не было крика, но от этого ледяного покоя жрец замер, так и не опустив нож.

Страж перемахнул через брёвна надвратного помоста и грузно спрыгнул вниз, на подтаявший наст перед воротами. Снег под его сапогами жалобно скрипнул.

Костомор шёл к дикарям не спеша. С каждым его шагом лужи на весенней земле покрывались тонкой, ломкой коркой льда. Исток под его рёбрами распахнул невидимые створки, выпуская наружу дыхание Нави. Воздух вокруг него стремительно выстывал.

Шаманы попятились. Они просили бога, и бог спустился к ним, но от него веяло такой первозданной пустотой, что даже выросшие в лесу дикари вжали головы в плечи.

Костомор остановился в двух шагах от их предводителя.

— Я не ваш бог, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово вбивалось в разум вогула, словно ржавый гвоздь. — Я не пью человеческую кровь. И на гнилой камень в болотах не сяду.