Kitobni o'qish: «Вторая вершина. Величайшая книга размышлений о мудрости и цели жизни»

Посвящается Энн, которая принесла безграничную радость в мою жизнь.

David Brooks

The Second Mountain: The Quest for a Moral Life

© 2019 by David Brooks

This translation published by arrangement with Random House,

an imprint and division of Penguin Random House LLC

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Введение

Мне доводилось встречать людей, которые излучают радость. Словно светятся изнутри. Они добры и спокойны, они живут в чувстве глубокой благодарности и умеют радоваться мелочам. Эти люди не идеальны. Они тоже устают, переживают, делают ошибочные выводы. Зато живут они ради других, а не ради себя. Они взяли на себя твердое обязательство перед семьей, ими движут определенные мотивы, будь то преданность обществу или религии. Они знают, зачем оказались на этой земле, и получают глубокое удовлетворение, следуя своему призванию. Жизнь таких людей нелегка. Они взвалили на себя чужое бремя. И все равно они безмятежны, непоколебимы и решительны. Они интересуются другими людьми, поэтому в их компании чувствуешь себя любимым и понятым, чувствуешь, что твои достоинства замечают и ценят.

Встречая таких людей, понимаешь, что радость – это не просто чувство, это – мировоззрение. Каждому знакомо счастье, душевный подъем, который испытываешь, когда что-то удалось, чего-то добился, но существует и такое состояние, как постоянная радость. И знакома она тем, кто решил не зацикливаться на себе, а отдать себя миру.

Я часто замечаю, что траектория жизни таких людей напоминает фигуру с двумя вершинами. Они закончили школу, начали строить карьеру или обзавелись семьей, а потом наметили себе вершину: «Я стану полицейским, врачом, бизнесменом – кем угодно». На первой вершине мы выполняем определенные жизненные задачи: выясняем, кто мы вообще такие, отделяемся от родителей, развиваем свои таланты, укрепляем свое эго и предпринимаем попытку оставить после себя след. Забравшись на эту первую гору, мы тратим много времени на поддержание своей репутации. Постоянно ведем учет. Какую оценку я могу себе поставить? Какое занимаю место? Как выразился психолог Джеймс Холлис, на этой стадии мы верим, что «я такой, каким меня видит мир».

Первая гора зиждется на хорошо известных целях, которые одобряет наша культура: быть успешным, иметь хорошую репутацию, состоять в правильных общественных кругах и чтобы в личной жизни все было гладко. Людям на этой стадии нужны совершенно обыкновенные вещи: хороший дом, хорошая семья, хороший отпуск, хорошая еда, хорошие друзья и так далее.

Но вдруг что-то меняется.

Некоторые, покорив первую вершину и пробовав успех на вкус, понимают… что успех не приносит удовлетворения. «И это все?» – удивляются они. Они чувствуют, что существует и более глубокий путь, который им только предстоит пройти.

Других же с этой вершины сбивает неудача, какой-то провал. Вдруг в их карьере, семье или с их репутацией происходит нечто такое, из-за чего жизнь уже не кажется постоянным восхождением на гору успеха. Она начинает приобретать иную, более удручающую форму.

Третьих сбивают с пути непредвиденные обстоятельства: смерть ребенка, онкологическое заболевание, борьба с зависимостями, трагедия, переворачивающая жизнь с ног на голову – нечто такое, что совершенно не входило в их планы. Какова бы ни была причина, эти люди уже не на вершине. Они оказались внизу – в долине страдания. И, кстати говоря, случиться такое может в любом возрасте: от восьми до восьмидесяти пяти лет, и даже позже. Упасть со своей первой вершины никогда не рано и никогда не поздно.

Подобные периоды страданий способны, обнажая самые темные уголки нашей души, напомнить нам, что мы совсем не те, кем привыкли себя считать. Оказавшись в этой долине, люди разбиваются вдребезги. И благодаря этому видят, что на самом деле они – это нечто большее, чем тот набор качеств, который они привыкли демонстрировать миру. Существует и второе дно, на которое в привычной жизни они закрывают глаза, некий субстрат¹, в котором прячутся самые темные раны и самые сильные желания.

Некоторых такие страдания парализуют. Люди пугаются и обижаются на весь свет. В страхе они пытаются огородить себя от самых темных проявлений своей души. Их жизнь сжимается, и они становятся более одинокими. Все мы встречали стариков, до самых седин лелеющих свои закоренелые обиды Им не выказывают должного уважения. От них только и слышишь, как с ними жутко поступили, какую страшную обиду им нанесли эдак полвека назад.

Другим же эта долина помогает вырасти. Увидеть в себе новую глубину и понять, что внизу, в субстрате, проистекающем из всех болезненных уголков души, заложена фундаментальная способность заботиться о других, жажда превзойти самого себя и начать приносить пользу. Обнаружив это стремление, они готовы стать цельной личностью. С этой минуты привычное они видят в новом свете. Они доросли до более высокого уровня сознания. Они, наконец, смогли возлюбить ближнего своего, как самого себя, отныне эти слова для них – не просто лозунг, а реальность. Они понимают, что сосед – никакая не чужеродная сущность, что в глубине души, в самом центре своей сущности они связаны.

Люди, которых страдания привели к росту, устраивают два своеобразных восстания. Сначала они восстают против своего идеализированного эго. На первой вершине их эго имело лишь смутное представление о том, для чего существует, а именно: чтобы быть известным и успешным и получать удовольствие. В долине страданий эти вещи теряют свою привлекательность. Это, безусловно, не означает, что человек перестает испытывать эгоистичные желания, а иногда и поддаваться им. Просто приходит осознание, что эти желания никогда не смогут удовлетворить те самые, внезапно открывшиеся им глубокие потребности их личности. Осознание, что, как сказал Генри Нувен², они намного лучше своего идеализированного эго.

Затем они восстают против господствующей культуры. Всю свою жизнь они либо изучали экономику, либо существовали в культуре, которая учит преследовать исключительно свои интересы – гнаться за деньгами, властью и славой. Но в какой-то момент навязанные желания начинают им претить. Они хотят, чтобы их желание были стоящими. И со временем желания их действительно становятся более возвышенными. Мир твердит, что надо быть хорошим потребителем, а они хотят, чтобы потребляли их (по нравственным соображениям). Мир утверждает, что нужно стремиться к независимости, а они стремятся к взаимозависимости – хотят оказаться и увязнуть в паутине теплых и искренних отношений. Мир диктует, что нужно стремиться к личной свободе, а они, наоборот, хотят близости, ответственности и обязательств. Мир требует карабкаться вверх по карьерной лестнице и добиваться успеха, а они хотят помогать людям. Газетные заголовки кричат с полок киосков: «Что еще ты можешь сделать, чтобы стать счастливым?» А они уже присматриваются к нечто большему, чем простое личное счастье.

Людям, чьим ответом на страдания стал рост, хватает храбрости на то, чтобы похоронить частички своего старого «я». Внизу, в долине, изменилась их мотивация. Они перестали циклиться на себе и сконцентрировались на окружающих.

В этот момент люди понимают: «Ой, выходит, что та первая вершина и вовсе не была моей. Передо мной еще одна, более высокая – истинная вершина». Она не противоположна первой. Взобраться на нее – не значит отвергнуть свой предыдущий успех. Это просто новое путешествие. Это более щедрая фаза жизни, и именно она приносит подлинное удовлетворение.

В этот период некоторые люди радикально меняют свою жизнь. Одни бросают свою юридическую фирму и уезжают в Тибет. Другие уходят из сферы консалтинга и идут учителями в школу. Третьи остаются в профессии, но время начинают проводить по-другому. У меня есть подруга, которая построила успешный бизнес в Калифорнийской долине. Он до сих пор процветает, а сама она тратит большую часть своего времени на строительство дошкольных учреждений и центров здоровья для сотрудников ее компании. Она достигла второй вершины.

Четвертые не меняют ни работу, ни семейное положение, но все равно преображаются. Они тоже отвечают на зов. Если такой человек работает директором школы, он с радостью будет смотреть на то, как сияют его учителя. Устроившись на работу в частную компанию, он перестанет воспринимать себя как обыкновенного менеджера. Он почувствует себя наставником, и его энергия будет направлена на то, чтобы помогать другим становиться лучше. Как владелец компании, такой человек захочет, чтобы в его организации люди находили свою цель, а не просто приходили за зарплатой.

В своей книге «Практическая мудрость»³ психолог Барри Шварц и политолог Кеннет Шарп рассказывают историю об уборщике по имени Люк. В больнице, где работал Люк, проходил лечение один молодой человек, который ввязался в серьезную драку, после чего надолго впал в кому. В течение полугода отец не отходил от его кровати. Как-то раз Люк, так же как и всегда, зашел в палату к этому парню и вымыл полы. Отца в это время не было: он выходил покурить. Пару часов спустя Люк столкнулся с ним в коридоре. Отец прикрикнул на Люка, почему тот, мол, не убирает палату его сына.

Находясь на первой вершине, человек считает уборку в палатах пациентов своей работой. «Вообще-то я уже убрал у вашего сына, – огрызнулся бы он в ответ. – Просто вы выходили покурить». А на второй вершине человек видит свою работу в том, чтобы служить пациентам и их семьям. В том, чтобы удовлетворять их потребности в нелегкие времена. И брошенное Люку в лицо обвинение говорит о том, что отец молодого парнишки нуждается в утешении. Нужно было убрать палату еще раз.

Так Люк и поступил. Как он позже рассказал журналисту: «Я заново начал убираться, чтобы он видел, как я это делаю… Я представляю, каково ему было тогда. Его сын полгода провел в коме. Конечно, он был расстроен, поэтому я просто убрал еще раз. Я не держу на него зла. Думаю, мне удалось войти в его положение».

Или взять хотя бы Авраама Линкольна. В молодости Линкольн отчаянно жаждал славы и власти: до такой степени, что его самого пугала сила собственного голода. Но сохранение Союза было вызовом столь великим, что мысли о самом себе перестали иметь для него значение. Он забыл о личной репутации и отправился покорять свою вторую вершину.

Однажды, в ноябре 1861 года, он нанес визит в дом генерала Джорджа Макклеллана, надеясь надавить на него лично и убедить начать вести более агрессивную борьбу с Конфедерацией. Линкольн приехал, но Макклеллана не оказалось дома. Тогда президент сказал дворецкому, что и он, и государственный секретарь Уильям Сьюард, и его помощник Джон Хэй подождут в гостиной. Макклеллан вернулся домой через час и прошел мимо комнаты, где его ждал президент. Линкольн подождал еще тридцать минут. Дворецкий вернулся и сообщил, что Макклеллан решил удалиться на ночь и увидится с Линкольном как-нибудь в другой раз. Макклеллан вздумал помериться с Линкольном силой.

Хэй пришел в ярость. Да как ему вообще хватает наглости проявлять к президенту Соединенных Штатов такое неуважение? Линкольн, однако, был невозмутим. «Сейчас, – сказал он Сьюарду и Хэю, – не время заботиться о церемонии и собственной важности». Его лично это не касалось. Его гордость не стояла на кону. Он был готов ждать сколько потребуется, лишь бы найти генерала, который бы взялся сражаться на стороне Союза. К этому моменту Линкольн уже выдал себя. Общее дело было центром его жизни. Больше всего его влекло нечто во внешнем, а не во внутреннем мире.

Это один из главных способов определить, на какой из вершин вы сейчас находитесь. К какой области относится то, что больше всего вас привлекает? К вашему внутреннему миру или к тому, что вас окружает?

Если на первой вершине мы создаем свое эго и ищем себя, то на второй – избавляемся от эго и теряем себя. Если на первой мы приобретаем, то на второй – жертвуем.

Первая вершина элитарна, она строится на движении вверх. Вторая же эгалитарна⁴, она отправляет вас вниз, к нуждающимся и заставляет идти с ними рука об руку.

Вторую вершину покоряют не так, как первую. Первую приходится завоевывать. Определяешь ее, а потом начинаешь восхождение. Вторая вершина будет завоевывать вас сама. Вы услышите зов и сделаете все, что необходимо, чтобы последовать ему: решить проблему или исправить неожиданно возникшую в поле вашего зрения несправедливость. На первой вершине вы, как правило, амбициозны и независимы, вы выстраиваете стратегии. На второй же вершине вы все больше выстраиваете отношения, стремитесь к близости и не отступаете от своих принципов.

Так уж вышло, что я умею распознавать, на каком из этих жизненных этапов находится человек. На первом этапе люди, как правило, жизнерадостные, интересные, находиться рядом с ними очень весело. У них умопомрачительная должность, и они как никто сориентируют вас во всем многообразии отличных ресторанов. На втором этапе люди тоже не прочь насладиться мирскими радостями. Они радуются бокалу хорошего вина и любуются красивым пляжем. (Нет ничего хуже людей, которые настолько одухотворены, что не любят окружающий мир.) Но они превзошли эти удовольствия в погоне за нравственной радостью, ощущением, что они посвящают свою жизнь служению некому высшему благу. Если им приходится выбирать, они выбирают радость.

К концу дня они зачастую валятся с ног от усталости, потому что в течение дня отдают себя людям, которые заполняют их время просьбами и требованиями. Но сама жизнь их куда объемнее, ведь они задействуют более глубокие части своей личности, и берут на себя более серьезные обязательства. Для них, как выразился К.С. Льюис: «Бремя славы ближнего моего ляжет на мои плечи, и груз этот настолько тяжел, что вынесет его лишь смирение, а хребет гордеца будет сломлен».

А еще я умею распознавать, на каком из двух этапов находятся целые организации. Иногда ни работа в компании, ни учеба в колледже не оставляют никакого следа в вашей жизни. Вы получаете то, зачем пришли, и уходите. Организации, достигшие своей второй вершины, трогают людей до глубины души и оставляют неизгладимый след в их жизни. Невозможно не узнать выпускника Морского института Ирландии или Морхауса, пианиста Джульярдской школы или ученого из НАСА. Представители каждого из перечисленных институтов обладают общей целью, общим набором ритуалов, общей историей. Они ищут тесных взаимоотношений и требуют полной отдачи. Эти учреждения не просто обучают – меняют своих подопечных.

План

Первостепенная цель этой книги – пошагово, на примерах конкретных людей показать путь, пролегающий от первой вершины ко второй, и в деталях продемонстрировать, как выглядит более глубокая и радостная жизнь. Все говорят, что нужно служить делу более важному, чем сам человек, но никто не рассказывает, как это сделать.

Вторая цель – показать, как целые сообщества могут продвигаться от первой вершины ко второй. Это книга об обновлении, о том, как разделенные и отчужденные части целого могут заново обрести единство. Сегодня мы наблюдаем кризис человеческих связей, кризис солидарности. Мы живем в культуре гипертрофированного индивидуализма. Между человеком и обществом, между индивидом и группой всегда существует определенное напряжение. За последние шестьдесят лет мы слишком далеко зашли в изучении самого себя и в преследовании собственных интересов. Единственный выход заключается в том, чтобы восстановить равновесие, воспитать культуру, нацеленную на межличностные отношения, на участие в жизни общества и приверженность своему делу – на все то, к чему мы и так стремимся, но к чему нас не пускает наш гипериндивидуалистический образ жизни.

В первой части я как можно подробнее расскажу о том, как складывается жизнь на каждой из вершин. Мы вместе поднимемся на вершину первой горы, и скатимся вниз в долину, а затем взойдем на вторую вершину. Пожалуйста, не воспринимайте эту метафору слишком буквально. Нет универсальной формулы, которая бы описала совершенно любой жизненный путь. (Например, моя жена сначала поднялась на вторую вершину. В отличие от большинства из нас, она была воспитана в среде, где моральные обязательства ценятся выше личного успеха.) Я использую метафору с двумя вершинами для того, чтобы передать в повествовательной форме суть двух различных моральных идеалов, ориентируясь на которые живут люди: ради себя и ради других. Я хочу показать, почему первый способ, весьма распространенный в нашей культуре, не работает. Я опишу переживания, которые терзают некоторых людей на пути к более полноценной жизни, и поделюсь важными истинами, которые они открывают для себя на этом пути. Как правило, со временем мы становимся лучше, наполненнее и мудрее, и в этой книге я стремился запечатлеть, как именно это происходит.

Во второй половине книги я опишу жизнь людей с «мышлением второй вершины». На первой вершине люди живут очень подвижно, стараясь ни к чему сильно не привязываться. А на второй вершине они пускают более глубокие корни и сильнее предаются своему делу. Это самоотверженная жизнь. Описывая жизнь на второй вершине, я на самом деле имею в виду то, как они берут на себя максимальные обязательства перед другими и как страстно и увлеченно их проживают. Других вариантов они не рассматривают. Они находятся на своем месте и берут на себя серьезные обязательства в одной или во всех четырех сферах, перечисленных ниже:

1. Призвание

2. Брачный союз и семья

3. Философия или религия

4. Общество

Обязательство – это обещание, за которое не ждешь награды. Обязательство – это влюбиться во что-то, а затем выстроить вокруг этого схему поведения на случай, если твоя любовь разобьется вдребезги. Во втором разделе этой книги я попытаюсь описать, как люди принимают на себя обязательства, как они находят свое призвание, а затем проживают его от начала и до конца, как выбирают себе пару и добиваются успеха в браке, как приходят к своей жизненной философии и каким образом набираются религиозного опыта, как их охватывает желание служить своему сообществу и как они сотрудничают с другими людьми ради процветания этого сообщества. Наполненность нашей жизни зависит от того, насколько хорошо мы выбираем и проживаем свои – нередко конфликтующие между собой – обязательства.

Некоторые из тех людей, которых я упомяну на страницах этой книги, прожили свою жизнь на очень высоком уровне. Нам с вами вряд ли доведется прожить настолько же самоотверженную жизнь. Нам это попросту не под силу, потому что мы – обычные, зацикленные на себе люди, как ни обидно это признавать. Но все равно важно ставить для себя высокую планку. Вдохновляться чужими примерами и помнить, что жизнь, полная глубоких обязательств, возможна. К неудаче нас приведут наши собственные ограничения, а не недостижимые идеалы.

Что я узнал

Различие между первой и второй вершиной сродни различию между жизненными ценностями для резюме и для панегирика, которые я привел в качестве примера в своей последней книге «Путь к характеру»⁵. Самое время признаться, что эту книгу я пишу отчасти для того, чтобы компенсировать ограниченность той. Люди, о которых я писал в «Пути к характеру», могут многому нас научить. Но книга написана в определенное время, на определенном этапе пути определенного человека. Пять лет, минувшие с тех пор, как я закончил предыдущую книгу, оказались самыми бурными в моей жизни. Эти годы – местами болезненные, местами радостные – преподнесли мне несколько сложных уроков об искусстве жизни и о ее ловушках. Они продвинули меня вперед на пути к пониманию и осознанию.

Работая над книгой «Путь к характеру», я оставался заложником индивидуализма. Я верил, что жизнь складывается лучше всего, когда мы сами ее контролируем, когда берем в руки штурвал и управляем своим собственным кораблем. Я все еще считал, что мы сами куем свой характер. Определяем свой главный недостаток, а затем, собрав волю в кулак, укрепляем слабые стороны.

Теперь же я не считаю, что формирование характера – это персональная задача каждого отдельного человека, выполнять которую следует в одиночку.

Я больше не верю, что формировать характер – это как тренировка в спортзале: выполняй упражнения, и нарастишь мышцы честности, мужества, целостности и выдержки. Сейчас мне кажется, что хороший характер – это побочный продукт самоотдачи.

Вы любите то, что достойно любви. Вы отдаете всего себя обществу или идее, даете обещания другим людям, заводите целый клубок любовных привязанностей, теряете себя в ежедневном служении окружающим, а они – себя в ежедневном служении вам. Хорошо иметь характер, и на пути к его обретению можно много чего узнать. Но есть кое-что получше характера – нравственная радость. Это безмятежность, которая приходит, когда вы приближаетесь к воплощению совершенной любви.

Кроме того, я больше не считаю, что культурные и моральные структуры нашего общества так уж прекрасны, и что наша личная задача сводится к тому, чтобы исправлять самого себя. За последние несколько лет в результате личных, национальных и глобальных событий мои взгляды стали гораздо радикальнее.

Теперь я думаю, что безграничный индивидуализм современной культуры – настоящая катастрофа. Акцент на самом себе: на личном успехе, самореализации, самоактуализации – это настоящая катастрофа. Теперь я думаю, что хорошая жизнь требует куда более обширной трансформации. Недостаточно просто работать над собственными слабостями. Вся культурная парадигма должна перейти от мышления в стиле гипертрофированного индивидуализма к мышлению второй вершины, нацеленному на выстраивание отношений.

Зачем мы здесь

Я написал эту книгу отчасти для того, чтобы напомнить самому себе, какую жизнь я хочу прожить. Писатели решают свои проблемы публично, пускай и притворяясь, что пишут о ком-то другом. Другими словами, мы пытаемся научить тому, что сами хотим узнать. Моя первая вершина была безумно счастливой. Я достиг гораздо большего профессионального успеха, чем ожидал. Но этот подъем превратил меня в человека определенного склада: отчужденного, неуязвимого и необщительного, что касается, по крайней мере, личной жизни. Я увильнул от ответственности за отношения с бывшей женой. Мы с ней договорились не обсуждать публично ни наш брак, ни развод. Но когда я оглядываюсь назад на свои прошлые ошибки, неудачи и грехи, все они – результат моего бездействия, и того, что я не был по-настоящему рядом с близким людьми. В основе этих грехов, как правило, мое отсутствие: отговорки, погружение с головой в работу, попытки избежать конфликтов, неспособность сопереживать и открыто выражать свои чувства. Приведу пример. Двое моих старинных, близких друзей живут в 400 км от меня. И в те моменты, когда они нуждались в моей помощи или просто хотели встретиться и пообщаться, я всегда оказывался или жутко занят, или не организован, или же просто находился где-то далеко. Они проявляли ко мне невероятное терпение и великодушие. Сегодня я отношусь к этим дорогим мне отношениям со смесью благодарности и стыда. Такой поведенческий шаблон – не уделять время тому, что я люблю, потому что для меня время важнее людей, а продуктивность важнее отношений – устойчивый лейтмотив моей жизни.

Расплата за один грех выливается в другой. Мои ошибки нарастали, как снежный ком, а затем обрушились на меня в 2013 году. В тот год жизнь отправила меня на самое дно долины. Реальность, которая раньше определяла мою жизнь, исчезла. Мой брак, продлившийся 27 лет, закончился, и после этого неудавшегося обязательства я переехал в квартиру. Мои дети постепенно вступали во взрослую жизнь и либо уезжали из дома в колледж, либо готовились к этому этапу. Мы продолжали видеться, иногда выбирались в ресторан поужинать, но я скучал по нашим мимолетным встречам в коридоре или на кухне. Всю свою взрослую жизнь я придерживался консервативных взглядов, но мало-помалу консерватизм перестал занимать такую важную роль в моей жизни, поэтому в то же самое время я, ко всему прочему, оказался вдруг ни к чему не привязанным ни интеллектуально, ни политически. Большая часть моей общественной жизни прошла именно в консервативных кругах, и эти связи постепенно от меня отдалялись. Я осознал, что у меня было много друзей, но никто из них не был мне по-настоящему близок. Мало кто доверял мне, потому что я не располагал людей к открытости. Я был слишком занят, постоянно куда-то спешил.

Ни к чему не привязанный, я чувствовал себя одиноким и униженным, разбитым на тысячу мелких осколков. Помню свое состояние в тот период – все эмоции на поверхности, как это бывает при алкогольном опьянении, а в плейлисте – одни ирландские песни о разбитом сердце в исполнении Шинейд О’Коннор и Snow Patrol. Я в таком отчаянье бросался за поддержкой к своим друзьям, что теперь мне даже стыдно об этом вспоминать, чего я и стараюсь не делать. Я был волен выбирать, какой хочу видеть свою оставшуюся жизнь, – никаких ограничений. Я столкнулся с вопросами, какие обычно решаешь в двадцать два года, а мне было ни много ни мало пятьдесят два.

Не сумев должным образом выполнять свои обязательства, следующие пять лет я провел за чтением и размышлениями о том, как важно выполнять обещания и как найти смысл жизни, когда мирской успех перестает приносить удовлетворение. Книга, которую вы сейчас читаете, является результатом этого поиска. Это своеобразная попытка дать себе пинок под зад. В ней же и непрекращающийся поиск пути к лучшей жизни. «Книга должна служить топором, способным разрубить замерзшее внутри нас море», – писал Кафка. Она должна разбудить своего читателя, буквально стукнув по его темечку. Такое влияние на меня оказало написание этой книги.

Надеюсь, то же самое она проделает и с вами. Мне нравится, как Д.Т. Найлс определил суть нашей писательской деятельности: «У самих ни гроша за душой, но пытаемся показать нашему брату нищему, где раздобыли свой хлеб». Вы очень быстро заметите, что в этой книге я много цитирую людей, куда более мудрых, чем я сам. Очень много, и я не преувеличиваю. Более того, мне совсем за это не стыдно. За время работы над книгой меня не раз посещала мысль, что, может быть, я вообще никакой не писатель. А скорее учитель или посредник. Я беру существующую учебную программу и передаю ее дальше.

Последний из моих резонов все-таки написать эту книгу – это дать ответ на текущий исторический момент. Уже шестьдесят лет как наша культура строится на поклонении себе: надо себя искать, инвестировать в себя, ну и, конечно, самореализовываться.

Капитализм, меритократия и современная социальная наука нормализовали эгоизм. Сформировали устойчивое представление, что единственный реальный человеческий мотив – это корысть, стремление к деньгам, статусу и власти.

Подспудно транслируя в массы идею, что самоотдача, забота и любовь – это так, всего лишь приятное дополнение.

В обществе, главенствующий приоритет которого – это личный интерес каждого, люди разобщаются и отдаляются друг от друга. Именно это и произошло с нами. Мы все скатились на дно долины. Гниль, которую мы сегодня видим в политике, вызвана разложением наших моральных и культурных основ – нашим отношением друг к другу, тем, что мы воспринимаем себя отдельной ото всех единицей, нашими индивидуалистическими ценностями – вот из чего состоит «суп», в котором мы с вами варимся. Культуры первой вершины как всегда оказалось недостаточно.

Наше общество сговорилось против радости. Слишком много внимания уделяется индивидуализирующей части нашего сознания – личной мотивации, и слишком мало – его связующим частям: сердцу и душе. Мы наблюдаем шокирующий рост распространения психических заболеваний, самоубийств и недоверия друг к другу. Мы слишком полагаемся на свои когнитивные способности, а не на эмоции, мы чаще смотрим на вещи с прагматической точки зрения, а не нравственной, мы слишком зациклены на своей личности, и совсем не уделяем внимания нашим взаимоотношениям с людьми.

Поэтому мы, как народ и как целое общество, просто обязаны найти свою вторую вершину. Это не значит, что нужно отказаться от достижений первой вершины: хорошей работы, хорошего дома и прочих радостей комфортной жизни. Нам всем необходимо поддерживать собственное эго. Необходимы изменения в культуре, в ценностях и философии, в структуре власти, сложившейся в нашем обществе. Речь идет о переходе от одного способа мышления к другому. О поиске идеала, основа которого – в принятии на себя определенных обязательств.

Обнадеживает то, что, отдавая обществу цент, нам возвращается целый доллар. За последние пять лет я понял, что мир гораздо очаровательнее, удивительнее, загадочнее, и все в нем взаимосвязано сильнее, чем может показаться с первой вершины.

Большую часть времени мы ставим перед собой слишком скромные цели. Примеряем обувь слишком маленького размера. Проводим свои дни в погоне за крохотной порцией одобрения или мизерным достижением в карьере. Но жить можно и по-другому – жить можно радостно. И такая жизнь не просто лучше той, к которой мы привыкли. Это просто небо и земля. Сейчас мы соревнуемся за то, чтобы хоть краем глаза увидеть солнечный свет. Но если подняться с диванов и начать жить по-другому, мы будем купаться в его лучах.

Всякий раз, когда встречаю людей, чья жизнь полна глубокой приверженности делу, меня поражает один факт: радость реальна.

Радость

Прежде чем перейти к описанию путешествия по обеим вершинам, хочется остановиться на этой мысли: радость реальна. Люди по-разному описывают хорошую жизнь. Нередко мы слышим такую формулировку: хорошая жизнь – значит счастливая жизнь. По этой разнарядке мы и живем – в погоне за счастьем.

Какое бы счастье ни было, оно окрыляет нас. Когда мы счастливы, мы чувствуем себя прекрасно и находимся в приподнятом настроении. Однако само слово «счастье» имеет великое множество значений. Поэтому важно провести различие между счастьем и радостью.

Так какая между ними разница? Счастье – это личная победа, это расширение собственной личности. Счастье – это когда мы движемся к своим целям, когда все идет по-нашему. Крупное повышение. Защита диплома. Ваша команда выигрывает Суперкубок. Вкусный обед на столе. Счастье, как правило, – это реакция на успех, на достижение, на острое чувственное удовольствие.

Радость же в некоторой степени предполагает растворение собственной личности. Это когда исчезает барьер между вами и другим человеком или существом, и вы чувствуете, как сливаетесь воедино. Радость приходит, когда мать и ребенок с обожанием смотрят друг другу в глаза, когда путешественник удивленно любуется красотой леса и чувствует единение с природой, когда группа друзей в забытьи танцует под один и тот же ритм. Радость требует забыть о самом себе. Счастье – это то, к чему мы стремимся, забираясь на первую вершину. Радость – это побочный эффект жизни на второй.

Часть I
Две вершины

Глава 1
Нравственные экологии

На заре своей телевизионной карьеры, мне довелось работать с Джимом Лерером, соучредителем новостной программы, которая теперь называется PBS NewsHour. Всякий раз выходя в новостной эфир, Джим сохранял теплое, но сдержанное выражение лица – он вовсе не считал, что должен становиться частью истории – историей были новости. Когда же камера от него отворачивалась, лицо Джима преображалось и становилось на удивление выразительным. Стоило мне в своем монологе отпустить дешевую шуточку или сморозить какую грубость, уголки его рта едва заметно опускались. Если же я был учтив, мне удавалось хорошо пошутить или высказать умную мысль, я замечал, что он буквально щурится от удовольствия. И все десять лет работы с этим человеком, который восхищал меня до глубины души, я старался вести себя так, чтобы видеть морщинки у глаз, а не опущенные уголки губ.

Лерер никогда напрямую не указывал мне, как себя вести. Он учил соответствовать стандартам NewsHour тонко, без слов. И такие реакции от него получал не только я, но и все сотрудники – год за годом, от выпуска к выпуску. Так ему удалось создать атмосферу NewsHour, своего рода нравственную экологию, где все разделяют единые ценности и придерживаются одного стиля поведения. Уже не один год минул с тех пор, как Лерер ушел на пенсию, но культура, которую он привил сотрудникам NewsHour, по-прежнему царит в студии.

Все мы росли в определенной среде, в определенной нравственной экологии. И наш образ жизни так или иначе создает вокруг нас некую микрокультуру и определяет то, какие от нас исходят вибрации. Одно из величайших наследий, которое может оставить человек – это моральная экология – система убеждений и модель поведения, которые продолжают жить и после его смерти.

Нравственные экологии бывают локальными и распространяются, например, на отдельно взятый дом или офис, а бывают и масштабными – в таком случае они определяют ход развития целых эпох и цивилизаций. У древних греков и римлян был свой кодекс чести и свое представление о бессмертной славе. В конце XIX века парижские художники изобрели богемный кодекс, прославляющий индивидуальную свободу и творчество, в то время как по ту сторону Ла-Манша начала формироваться викторианская мораль с ее строгими нормами приличия и почитания. Нравственная экология незаметно определяет то, как вы одеваетесь, как говорите, чем восхищаетесь, а чем пренебрегаете, и какой видите свою главную цель.

Нравственная экология – это коллективный ответ на глобальные вопросы конкретной эпохи. Например, в середине XX века жители Северного полушария столкнулись с Великой депрессией и разрушительной мировой войной. Глобальные проблемы требуют глобальных мер. И люди вступали в армии, создавали профсоюзы, нанимались работать в крупные компании. Народы, втянутые в войну, сплотились. Так сформировалась культура, в основу которой легла необходимость вписаться в систему, соответствовать большинству, подчиняться авторитету, не выделяться и не брать на себя слишком многого. Суть этой нравственной экологии в одной фразой: «Мы все в одной лодке».

Дух этой культуры прекрасно передал Алан Эренхальт в своей книге «Затерянный город»²⁰, в которой он рассказывает о жизни некоторых районов Чикаго в 1950-х годах. Об индивидуальном выборе люди в то время и не думали. Даже будь вы звездой бейсбола вроде Эрни Бэнкса, вы бы ни за что не стали свободным агентом. Всю свою спортивную карьеру вы бы так и играли за Chicago Cubs. А будь у вас не такой акцент, не такой цвет кожи или пол, не видать вам работы ни в одном из модных офисных зданий в центре города. Правда, в то время существовала крепкая связь между человеком и местом, к которому они привязаны.

Доведись вам родиться в южной части Чикаго, то, вероятно, вслед за своим отцом или дедом вы бы отправились трудиться на завод Nabisco – по тем временам самую большую пекарню в мире, и вступили бы в «Международный союз пекарей и кондитеров».

Дома маленькие, кондиционеров нет, телевизор еще считается роскошью, поэтому в теплую погоду досуг коротают на крыльце или в переулках, а дети целыми днями носятся из дома в дом. И молодой домовладелец оказывался вовлечен в ряд общественных мероприятий: барбекю, встречи за кофе, волейбол, посиделки с детьми и постоянный обмен бытовыми товарами – отвертеться от которых, по словам Эренхальта, «удавалось только самым отчаянным одиночкам».

Если бы вам понадобилось пойти в банк, ваш выбор скорее всего пал бы на местный Talman Federal Savings and Loan. За мясом вы бы ходили к местному мяснику по фамилии Бертуччи. В то время порядка 62 % американцев считали, что ведут активную духовную жизнь, так что, поселись вы в этом районе Чикаго, ходили бы по воскресеньям в Приход Святого Николаса – слушать проповедь доброго отца Феннесси на латыни. А детей, скорее всего, отправили бы в местную приходскую школу – дрожать от страха в ежовых рукавицах отца Линча.

В политике беспартийным было нечего делать. А вот примкнуть к «машине Босса Дейли»²¹ – это пожалуйста, и вы бы вероятно добились неплохих результатов, слепо выполняя распоряжения сверху. Например, Джон Фари всю свою жизнь посвятил законодательной машине штата Иллинойс, и на шестьдесят четвертом году жизни получил место в Конгрессе США. На вопрос прессы, чем он собирается заниматься в Конгрессе, он ответил: «Я поеду в Вашингтон, чтобы представлять мэра Дейли. Уже двадцать один год я представляю его в законодательном собрании, и он всегда оказывался прав».

В то время поощрялось активное участие в общественной жизни, чего многим сегодня не хватает. На вопрос, откуда вы родом, вы бы не ограничились ответом «из Чикаго», а обязательно упомянули бы квартал и даже перекресток, вокруг которого вертится ваша жизнь. «Пятьдесят девятая и Пуласки», – сказали бы вы. Город словно объединял в себе множество самостоятельных деревенек.

В этой нравственной экологии было множество добродетелей. Акцент делался на смирении, сдержанности и стремлении быть незаметным.

Основная идея была такая: ты не лучше других, и другие не лучше тебя. Любовь к себе – эгоизм, нарциссизм – считались корнем многих зол. Будешь много болтать о себе, тебя сочтут тщеславным и знаться с тобой не будут.

Безусловно, были у этой культуры и недостатки, и в конечном счете она стала просто невыносимой. Такая нравственная экология допускала повсеместный расизм и антисемитизм. Домохозяйки чувствовали себя в ловушке и буквально задыхались, а карьеристки сталкивались с труднопреодолимыми барьерами. В 1963 году Бетти Фридан²² описала проблему, не имевшую тогда названия, но заключавшуюся в том, что множество женщин живут в унынии и невероятной скуке. Культура определяла мужественность как эмоционально холодное качество. Мужчинам было трудно выражать любовь к своим женам и детям. Еда была очень скучной. Люди стали заложниками группового конформизма, загнанными в угол тиранией общественного мнения. Многие играли отведенные им социальные роли, но внутри при этом были мертвы.

В книге Джона Стейнбека 1962 года «Путешествие с Чарли в поисках Америки» есть сцена, в которой наглядно изображено, как попадает человек в эту ловушку окостенелой и безрадостной жизни. В ходе своего путешествия по стране Стейнбек вместе со своей собакой оказался в Чикаго. Ему срочно был нужен номер, чтобы принять душ и отдохнуть. Единственную свободную комнату в гостинице еще не успели убрать, и Стейнбек согласился взять ее неубранной.

Открыв дверь, он увидел погром, оставленный предыдущим гостем. На глаза ему попался чек из химчистки, из которого стало ясно, что проживал этот человек, получивший от Стейнбека прозвище Одинокий Гарри, в городе Вестпорт, штат Коннектикут. На гостиничной бумаге – недописанное письмо к жене: «Если бы ты только была сдесь [орфография автора сохранена] со мной. В этом городе так одиноко. Ты забыла положить в чемодан мои запонки».

Хорошо, что жена Гарри не решила нанести ему неожиданный визит. На стакане из-под виски и на доброй половине окурков в пепельнице оставались следы от губной помады. Судя по шпильке, что валялась на полу у кровати, гостья Одинокого Гарри была брюнеткой. Стейнбек окрестил ее Люсиль.

На двоих они выпили целую бутылку виски. Вторую подушку, что лежала на кровати, явно использовали, но не для сна – следов помады на ней не наблюдалось. Судя по всему, Люсиль накачивала Гарри алкоголем, а свое виски тайком выливала в стоящую на столе вазу с красными розами.

«Интересно, о чем же Люсиль и Гарри говорили? – пишет Стейнбек. – Может быть, она несколько скрасила его одиночество? Сомнительно! Оба они, по всей вероятности, делали то, что от них ожидалось».²³ Думаю, что они оба делали то, что от них ожидали». Гарри не следовало так много пить. Стейнбек нашел в мусорной корзине обертки от «Тамса»²⁴, а в ванной – две упаковки «Бромо-Зельцера»²⁵. Никаких признаков, что произошло нечто неожиданное, не было, писал Стейнбек, никаких знаков настоящего веселья или спонтанной радости. Только одиночество. «Мне стало грустно за Гарри», – заключил он. Так выглядела унылая жизнь работника какой-то бездушной организации. Такой человек не только не чувствовал удовлетворения, он вовсе терял способность чувствовать.

В те дни много говорили об опасностях конформизма, который-де высасывает душу, превращает человека в безликую гайку системы и, нарядив в его в серый фланелевый костюм, отправляет слепо охотиться за статусом и положением. Казалось, что группа подавила индивидуальность, и что люди, сведенные к статистике, утратили чувство своего истинного «я».

Я имею право быть собой

Путевой очерк Стейнбека «Путешествие с Чарли в поисках Америки» вышел в печать как раз в то время, когда в обществе накопился протест против нравственной экологии послевоенных лет, «мы все в одной лодке», и начались попытки построить новую культуру. Смена нравственных экологий – неотъемлемая часть прогресса, естественная реакция на устаревание существующего порядка. Правда, и эта дорога не без ухабов.

Географ Рут Дефрис выделяет следующую динамику этого процесса: «Колебания, конфликт, стабилизация. И снова колебания». Люди создают нравственную экологию, которая будет отвечать актуальным запросам времени. Пока эта экология работает, общество процветает и стремительно развивается. Но со временем любая экология становится все менее актуальной, и уже не справляется с новыми проблемами общества. Старая культура теряет гибкость, и на смену ей приходит контркультура. Начинается период беспорядков и конкуренции, приверженцы различных нравственных воззрений вступают в схватку, исход которой определит, за какой из новых культур останется победа. В такие моменты – 1848, 1917, 1968 годы, сегодняшний день – немудрено впасть в депрессию, ведь общество буквально трещит по швам. Вопрос «как следует жить?» решается, порой, в жестоких битвах. В конце концов, совершив крутой поворот, общество выбирает для себя новую нравственную экологию, и заново определяет для себя понятия добра и зла. Не успеет это равновесие установиться, как мало-помалу маятник снова начинает раскачиваться – в этом и заключается нестройное шествие прогресса.

Естественно, культура меняется не в одночасье – слишком уж велико и многообразно общество.

Одни ценности выходят на передний план, другие же уходят в тень. То, что восхвалялось раньше, вдруг не стоит ломаного гроша, и то, чему раньше не придавали никакого значения, вдруг превозносится на пьедестал.

Хочу обратить ваше внимание вот на что: очень важно понимать, кто возглавляет такие изменения, потому что это напрямую характеризует время, в котором мы с вами живем. За изменения отвечают не политики. Этим занимаются активисты и первопроходцы, которые продвигают свои моральные принципы и свою культуру. Именно они, те, кто формирует манеры и нравы, являются истинными законодателями человечества, именно они обладают наибольшей властью и влиянием. Начинается все как правило с субкультур. В какой-то момент небольшая группа творческих личностей провозглашает действующую нравственную экологию угнетающей и чужеродной. Они обращаются к истории и находят в прошлом иную нравственную экологию, которая, как им кажется, обеспечивает более благополучную жизнь. И на ее основе формируют уклад жизни, который и остальные находят привлекательным. Люди, присоединяясь к созвучному им общественному движению, направляют туда свои энергию и идеи.

Как сказал Джозеф Кэмпбелл²⁶ в интервью Биллу Мойерсу²⁷, существует два типа поступков. Физическое деяние: герой, который совершает храбрый поступок на войне и спасает деревню. И духовный подвиг: герой находит новый путь к духовной жизни и передает этот навык другим. Или, говоря словами Айрис Мёрдок²⁸: «Человек – сперва рисует самого себя, а потом становится похожим на этот портрет».

В 1960-х годах небольшие группы молодых людей, вступавшие в коммуны и хиппи-общины, оглянулись в прошлое и позаимствовали кое-что из богемной культуры: моду на длинные волосы, молодость, бунтарский дух, революцию и раскрепощенные сексуальные нравы и неприятие всего буржуазного. Называли их по-разному – и «Вудстокские фрики», и бунтари, и дети «нового века», а под конец их уже окрестили «буржуазной богемой». Они говорили и одевались совсем не так, как мужчины в деловых костюмах 1950-х годов. Иначе выстраивали отношения и организовывали свою жизнь.

Уважение к власти превратилось в ее неприятие. Некогда восхищавшиеся сдержанностью, люди начали боготворить экспрессивность. Уважение к опыту сменилось культом молодости. Если раньше члены одной семьи, поколение за поколением, обитали на одном и том же месте, то теперь жизнь начала восприниматься как бесконечное путешествие. Изменился и смысл жизни. Если раньше это было выполнение долга, то теперь главным стало заниматься своим делом. На первом месте, где некогда стояли интересы группы, вдруг оказались интересы отдельно взятого человека.

В 1962 году, когда была опубликована книга «Путешествие с Чарли в поиске Америки», несколько студентов-радикалов встретилась в городе Порт-Гурон, штат Мичиган. Своей задачей они видели борьбу с расизмом на севере, но в итоге их влияние распространилось куда более широко. Именно они сформировали организацию под названием «Студенты за демократическое общество» и создали свою собственную Порт-Гуронскую декларацию, в которой весьма точно описали приближающуюся нравственную экологию.

«Целью человека и общества должна быть независимость человека, – писали они, – забота не об имидже и популярности, а о поиске подлинного смысла жизни для каждого из нас. <…> Такая независимость не равна эгоистическому индивидуализму. Цель состоит не столько в том, чтобы занять чужой путь, сколько в том, чтобы обрести свой собственный».

Контркультура 1960-х годов по большей части основывалась на экспрессивном индивидуализме, к которому исторически тяготеют представители романтических контркультур, она же и сделала его основным принципом современной жизни.

Отжившая свое идеология «мы все в одной лодке» защищала интересы группы, а новая нравственная экология во главу угла ставила свободу, автономию и аутентичность. Эти взгляды можно выразить одной фразой: «Я имею право быть собой». Этот индивидуалистический склад мышления, который иногда называют «эгоизмом», послевоенное поколение впитало с молоком матери и пронесло через всю свою жизнь. Таков путь эмансипации. Суть заключалась в том, чтобы освободиться от догм, политического гнета, социальных предрассудков и группового конформизма. Это движение подразделялось на правый вариант (индивидуума нельзя контролировать с экономической точки зрения) и левый (каждый человек сам выбирает свой образ жизни, и общество не должно его контролировать). Но в основе обоих вариантов лежала личная эмансипация.

Не хочу тратить слишком много времени на описание культуры индивидуализма, аутентичности, автономии и изоляции, потому что ее уже мастерски описали другие люди: Филип Рифф в «Триумфе терапевтического»²⁹, Кристофер Лэш в «Культуре нарциссизма»³⁰, Гейл Шихи в «Переходах»³¹, Аласдэр Макинтайр в книге «После добродетели»³², Том Вулф в книге «Десятилетие Я»³³, Эрика Йонг в «Страхе полёта»³⁴, Чарльз Тейлор в «Этике аутентичности»³⁵, Роберт Белла в «Привычках сердца»³⁶ и Роберт Патнэм в «Боулинге в одиночку»³⁷.

Хочу лишь подчеркнуть, что движение к свободе дало много положительных результатов. Индивидуалистическая культура, возникшая в 60-е гг. XX в., разорвала цепи, которые сковывали женщин и угнетали различные меньшинства. Она ослабила оковы расизма, сексизма, антисемитизма и гомофобии.

Не видать нам с вами ни Силиконовой долины, ни расцвета экономики в наш с вами век высоких технологий без того мятежного индивидуализма и творческой свободы, которые эта культура выпустила на свободу. Эта культурная революция была абсолютно необходима.

Однако редко какая идея, доведенная до крайности, остается позитивной. Как заметил Токвиль еще в 1830-х годах, американской культуре в принципе характерна более высокая степень индивидуализма, чем в других точках мира. Но когда индивидуализм становится основной ценностью цивилизации, и не существует никакой уравновешивающей идеологии, с одной стороны абсолютная свобода становится возможной, а с другой – начинают рушиться связи между индивидами. Вот уже почти пятьдесят лет мы наблюдаем развитие грандиознейшего спектакля под названием «Я имею право быть собой». Постепенно эта идея превратилась в культуру гипериндивидуализма, которая зиждется на ряде идей и тезисов. Приведу в пример некоторые из них:

Защищенное «Я». Автономный индивид – фундаментальная единица общества. Сообщество – это совокупность людей, которые самостоятельно решают, как им следует жить. Чем лучше социальное положение, тем шире свобода личного выбора. Основополагающий принцип общества – «не навреди», то есть каждый имеет право жить так, как ему заблагорассудится, не нарушая при этом права других людей жить так, как заблагорассудится им. И в идеальном обществе люди живут вместе, не обременяя друг друга, и каждый занимается своим делом.

Бог внутри. Цель жизни – подняться по пирамиде потребностей Маслоу и достичь самоактуализации и самореализации. Совершая свое личное путешествие, вы учитесь лучше выражать свое уникальное «я». Вы учитесь входить в контакт с самим собой, находите себя и живете в соответствии со своим истинным «я». Высший источник власти находится внутри вас и заключается в том, чтобы научиться слышать истинный голос Скрытого Оракула, хранить верность своим чувствам и не пытаться соответствовать стандартам окружающего вас коррумпированного мира.

Приватизация смысла. Воспринимать полученные из окружающего мира идеи – недостаточно, необходимо найти собственные ценности, сформировать свое собственное мировоззрение. Как выразился судья Энтони Кеннеди в знаменитом постановлении Верховного суда: «В основе свободы лежит право определять свою собственную концепцию существования, смысла, Вселенной и таинства жизни».

Созданием общего нравственного порядка занимается не школа, не среда и даже не родители, этим занимаетесь вы сами. И кто вы такой, чтобы судить нравственные порядки других людей и оценивать, какой из них лучше или хуже другого?

Мечта о полной свободе. В других культурах люди формируют свое сознание и развиваются в рамках институтов, которые находятся за пределами индивидуального выбора: семья, этническая принадлежность, вера, нация. Именно эти институты и подрывает культура индивидуализма: ведь они ограничивают свободу, а следовательно не имеют права на существование. В культуре индивидуализма лучшая жизнь – это максимально свободная жизнь. Духовное становление происходит в условиях свободы, а не в рамках обязательств.

Центральная роль достижений. В гипериндивидуалистическом обществе людей не судят по тому, насколько они соответствуют общему кодексу нравственности, насколько они вовлечены в прочные отношения. Критерием оценки являются личные достижения. За которыми следуют статус и признание. Эгоизм считается приемлемым, потому что забота о себе и самопродвижение – главная миссия человека. Ориентироваться на себя и свои интересы – нормально, потому что в правильно выстроенном обществе частный эгоизм способствует появлению общественных благ и экономическому росту. Исследователи из Гарвардской высшей педагогической школы недавно спросили десять тысяч учащихся средних и старших классов, что для их родителей самое важное: личные достижения или доброта. Ответом 80 % стало, что родителей больше волнуют их достижения и успех, нежели отношение к людям.

К моему списку характеристик культуры гипериндивидуалистического общества можно добавить и другие: потребительство, терапевтическое мышление, любовь к технологиям. А главное, все эти идеи и принципы успели за добрые полвека своего распространения порядком усложнить жизнь связанного, объединенного общества.

Несколько лет назад я читал книгу Себастьяна Юнгера «Племя»³⁸. Там я узнал об одном феномене, который с тех пор не идет у меня из головы. В Америке XVIII века колониальное общество и общество коренных американцев, к несчастью обоих, проживали бок о бок. Со временем поселенцы из Европы стали переходить на сторону местных жителей. Ни один местный не перешел на сторону колонистов. Европейцам это не нравилось. Их цивилизация, как им казалось, во всем превосходила цивилизацию аборигенов, а между тем коренные жители «голосовали ногами» и знать их, европейский, образ жизни не хотели. Даже если колонистам удавалось уговорить аборигенов примкнуть к их поселению, обучить английскому языку, в итоге те все равно возвращались домой. Во ходе войн с индейцами многие европейцы, попав в плен, оказывались в поселениях индейских племен. Шансов сбежать и вернуться к своим у них было предостаточно, но почему-то этого не происходило. Когда же соотечественники приходили, наконец «спасти» своих и «высвободить из плена», те убегали в лес, где прятались от своих «спасителей».

Принципиальная разница заключалась в том, что в индейских деревнях царила общность и тесные взаимоотношения. Их культура была глубоко духовной, весь мир индейцы считали единым целым. У европейцев же взгляды были куда более индивидуалистические, что сопровождалось высокой степенью изоляции друг от друга. Оказавшись перед выбором, многие предпочитали общину своему «я». Эта история натолкнула меня на мысль, что цивилизация может базироваться на принципиально неверной идеологии.

Напряжение между интересами индивида и общества существовало всегда. Когда узы оказываются слишком крепки, против них хочется бунтовать. Но сегодня перед нами стоит проблема прямо противоположная. В культуре «я имею право быть собой» люди одиноки и ни к чему не привязаны. Сообщество ослабевает, связи истончаются, распространяется чувство одиночества. Оставаться хорошим, осуществлять сокровенное человеческое желание любви и близости – в такой ситуация трудно. Это тяжело для людей всех возрастов, но в особенности для молодежи. Они оказываются в мире, где нет ни системы, ни определенности, толком нет авторитетов и защитных ограждений, кроме тех, которые они соорудят себе сами. Помимо всего прочего, им становится феноменально трудно вступить в самостоятельную жизнь.

Глава 2
Жизнь в Инстаграме

Каждое общество находит способ передать молодому поколению свои ценности. Где-то проводят религиозные праздники, где-то – военные парады. Такую же роль выполняет напутственная речь выпускникам.

Как правило, администрация университета приглашает выдающихся людей, добившихся невероятных высот в своей области, чтобы те выступили с речью, суть которой так или иначе сводится к тому, что успех не так уж и важен. А еще, говорят эти во всех отношениях совершенные люди, неудач не стоит бояться. Так молодежь узнает, что и провал бывает удачей – если вам, конечно, повезло оказаться Джоан Роулинг, Дензелом Вашингтоном или Стивом Джобсом.

Но этот урок – не единственный совет, который мы, люди среднего возраста, готовы дать молодежи. В этих речах мы передаем основные ценности нашего времени. Мы вручаем их, как огромный и прекрасный подарок. А на деле оказывается, что за красивой упаковкой – пустота.

По окончании вузов многие выпускники оказываются в совершенной растерянности. Терзаемые неопределенностью, они хотят знать, что конкретно им теперь делать со своей жизнью. Тут-то мы и вручаем им красиво упакованную коробочку свободы! Цель жизни – быть свободным. Свобода ведет к счастью! Мы вам ни указывать, как жить, ни навязывать свои представления не будем. Мы лишь презентуем вам ваше свободное «я» – изучайте, знакомьтесь! Наслаждайтесь своей свободой!

Многие студенты наш подарок отставляют в сторону – они и без него буквально тонут в свободе. Они жаждут иного, они жаждут – наставления, напутствия, ориентиров. Для чего нужна свобода? Как понять, какой путь мне выбрать?

На этот случай у нас красиво упакован еще один подарок: большая коробка больших возможностей! Ваше будущее безгранично! Вы добьетесь всего, чего пожелаете! Путь – это и есть наша цель! Дерзайте! Будьте смелее! Мечтайте большем!

Но и эта мантра не помогает.

Если не знаешь, для чего живешь, то как может помочь тот факт, что будущее безгранично? Напряжение лишь усиливается.

Молодежь отставляет и эту коробку. Им нужен источник мудрости. Где им найти ответы на волнующие их вопросы?

А вот, пожалуйста, и мы вручаем им очередную коробку, на этот раз с «аутентичностью». Загляните внутрь себя! Отыщите свою истинную страсть. Вы восхитительны! Пробудите гиганта, спящего внутри вас! Следуйте своему истинному пути! Будьте собой!

Но и аутентичность не помогает. Ведь мы призываем их искать ответы там, где они еще не успели сформироваться. Мы предлагаем им обращаться к своей личности. Поэтому молодое поколение отказывается и от этого дара. «Чему я могу посвятить себя? Какая идея вдохновит меня, придаст смысл моей жизни и укажет направление?», – спрашивают они.

И тут мы вручаем им самый бесполезный подарок из всех – независимость. «Вы сами по себе, – отвечаем мы. – Только вам определять свои ценности. Никто за вас не решит, что для вас хорошо, а что плохо. Каждый из вас обретет свою истину, проживая свою личную историю и самостоятельно, своими словами интерпретируя ее. Занимайтесь любимым делом!»

Нетрудно заметить, что наши ответы лишь усложняют и так непростые годы между двадцатью и тридцатью годами. Находясь в полной растерянности, выпускники получает от нас абсолютную неопределенность. Им хочется понимать, почему им стоит поступать так или иначе, заниматься тем, а не этим. От нас в ответ они слышат следующее: «Сами разбирайтесь. И никого, кроме самих себя, не слушайте». Они буквально тонут в этих зыбучих песках, а мы не только не протягиваем им руку, не указываем путь к твердой почве, а сами буквально сыплем ведрами песок им на голову!

Кьеркегор³⁹ однажды подытожил, что же действительно волнует выпускников: «На самом деле мне нужно четко понимать, что я должен делать, а не то, что я должен знать… Весь вопрос в поиске истины, которая является истиной для меня, поиска идеи, ради которой я готов жить и умирать.… Именно этого жаждет моя душа, как пустыни Африки жаждут воды».

Как же так вышло, что на самый важный вопрос нам просто нечего ответить?

Большой заплыв в никуда

Жизнь студента – это движение от одной станции к другой. Очередное домашнее задание, экзамен, очередная заявка на поступление в магистратуру – это придает жизни порядок и помогает направлять энергию. Конечно, не обходится и без личных драм, но разворачиваются они прямо тут же – в столовой или в общежитии.

И вот, пережив самое упорядоченное и контролируемое детство в истории человечества, по окончании учебы вы прямиком попадаете в самую неструктурированную в истории человечества молодость. Еще вчера родители, учителя и наставники отмечали ваш прогресс, поощряли ваше драгоценное «я». Но с сегодняшнего дня этот поток одобрения прекращается. Для большого мира ты никто и звать тебя никак. И всякий раз на собеседованиях человек по ту сторону стола держится слегка отстраненно, будто он какой Канье Уэст⁴⁰: «Вас таких миллионы, а я – всего один».

Раньше молодой человек ответы на все вопросы находил в образе жизни своих родителей: кем и где работать, как и в какого бога верить, где жить и, главное, – кто я такой? А вот в эпоху «я имею право быть собой» приходится искать собственный карьерный путь, круг общения, свои собственные убеждения, ценности, партнера по жизни, самим определяться с гендерными ролями, формировать собственные политические взгляды и социальную идентичность. Во время учебы вам приходилось решать вопросы ближайшего будущего, теперь же вам потребуется иной набор навигационных навыков – ведь путь вам предстоит до горизонтов куда более дальних.

Среднестатистический американец семь раз сменит работу в период от двадцати до тридцати лет. Треть недавних выпускников вузов либо не работает, либо устраивается на неполный рабочий день, занимаясь при этом работой, не соответствующей их квалификации, либо же зарабатывают менее тридцати тысяч долларов в год, и как минимум у половины выпускников нет четкого плана на жизнь. Существует и такая статистика, что у половины молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет между половыми связями бывают перерывы длиною в год. В этом возрасте вероятность развития алкоголизма и наркозависимости наиболее высока. Люди на этом жизненном этапе переезжают каждые три года, и как минимум 40 % хотя бы один раз возвращаются в родительский дом. Они гораздо реже посещают религиозные службы и вступают в политические партии.

В годы своей одиссеи люди относятся к своему далекому будущему с безумным оптимизмом. 96 % людей в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет согласны с утверждением: «Я абсолютно уверен, что когда-нибудь окажусь на том этапе жизни, где захочу остановиться». Но это в будущем. А в настоящем – скитания, одиночество, отстраненность, сомнения, отсутствие работы, расставания, конфликты с начальством, а их родители тем временем медленно сходят с ума.

Эстетическая жизнь

Некоторые выпускники вступают в новую жизнь с авантюристским запалом. Наконец, получится вдоволь нагуляться, пока не начнется настоящая жизнь. А семья и серьезная работа появятся сами по себе, просто по почте придут в один прекрасный день, как стукнет лет эдак тридцать пять. А до тех пор можно накапливать опыт.

Эти ребята в двадцать три года отправляются преподавать английский язык в Монголию, проводят рафтинг-туры в Колорадо. И преимущества у такого дерзкого плана действительно есть. Как известно, первое место трудоустройства после окончания вуза, скорее всего будет не фонтан, так почему бы, как советует инвестор в проекты социальной и экологической значимости Блэр Миллер, не использовать этот период для расширения горизонтов? Совершив какой-то безумный поступок, вы раз и навсегда убедитесь, что готовы на некий риск и начнете смелее относиться к жизни. Кроме того, такие приключения помогают накопить «капитал идентичности», термин клинического психолога Мег Джей⁴¹. Вы лет на тридцать вперед обеспечите себе прекрасную тему для разговоров, будь то на собеседовании о работе или на званом ужине – ваш рассказ о жизни в Монголии будет иметь успех. Это станет вашей личной фишкой.

Приобретение подобного опыта – прекрасный способ разменять третий десяток.

Проблемы же появятся позже, если через несколько лет вы так и не остановитесь на чем-то одном. Если из года в год вы «говорите да!» всему подряд, в итоге окажется, что вы, как говорил Кьеркегор, ведете эстетическое существование. Для человека, которого волнует эстетическая сторона бытия, жизнь – это произведение искусства, и оценивают ее по соответствующим критериям: интересно или скучно, красиво или некрасиво, приятно или больно.

Такой человек все время или собирается, или только что вернулся с ретрита глубокой медитации; он же пакует сумки на невадский Burning Man⁴² и всякий раз отправляется туда с новой компанией. Раз в неделю он танцует свинг и как минимум два раза посещает занятия по спиннингу. Пару месяцев уделяет изучению искусства рукопашного боя крав-мага, а следующие полгода посвящает бикрам-йоге. Иногда он заходит прогуляться по прохладным залам художественной галереи. Его страница в Инстаграме выглядит потрясающе, и все без исключения убеждены, что он – самый крутой человек на свете. Он знает, что отношения с другими людьми – это большая и важная часть его жизни, и потому не забывает записать в ежедневник очередной ланч с друзьями или вечерний выход в бар. Но после двадцати встреч в неделю он уже с трудом понимает, ради чего все это было. Из тысячи разговоров ни один не задерживается в голове.

Проблема в том, что для человека в эстетической фазе жизнь – словно как набор возможностей, которые необходимо пережить, а не ряд проектов, которые нужно реализовать, или идеалов, которые стоит воплотить в жизнь. Он парит над землей и все никак не может приземлиться. Для эстета каждый новый день – это очередное веселье, которое ни к чему не ведет и не имеет определенной цели.

В теории такой образ жизни – это способ накопить опыт. Но если ваша жизнь напоминает многосерийный приключенческий сериал, если вы неизменно открыты для новых возможностей и предложений и при этом не берете на себя никаких долгосрочных обязательств, рано или поздно вы обнаружите, что ваша жизнь, раздробленная на множество кусочков, не имеет единого смысла. Вам так и предстоит блуждать в неопределенности мимолетных чувств и переменчивости желаний. Такая жизнь – это череда мгновений, а не поступательное движение вперед. Полная решимость сконцентрироваться на чем-то одном к вам так и не придет, слишком уж привыкли ваши глаза разбегаться при виде всех предлагаемых возможностей. Распыляясь направо и налево, в итоге вы растратите все ваши силы. Страх упустить ту самую возможность не даст вам покоя. Да, ваши возможности безграничны, но вот сделать выбор вы неспособны.

Как выразилась Энни Диллард⁴³: «как вы проживаете свои дни, так вы проживаете свою жизнь». Если вы большой любитель случайных впечатлений, в итоге вы так и станете себя ощущать: растерянным потребителем. Представьте, что ваша жизнь – это супермаркет. И если вам хочется попробовать что-нибудь с каждой полки, в итоге вас поглотит необходимость выбирать и, одержимые собственной персоной, вы будете думать только о себе и об имеющихся у вас вариантах, и в конце концов эта зацикленность на себе полностью вас парализует.

Желание угождать людям, говорить им «да» вполне естественно. Но если вы ни от чего не отказываетесь, ни одному предложению на говорите «нет», то велика вероятность, что вы и не погружаетесь ни во что по-настоящему.

Жизнь, полная обязательств, – это когда говоришь тысячу «нет» ради нескольких драгоценных «да».

Если в какой-то момент в этой «эстетической фазе» окажется достаточное количество людей, мы вдруг обнаружим себя в обществе, в котором все находится в постоянном движении. И, как результат, мы имеем «жидкую современность», как этот феномен окрестил польский философ Зигмунт Бауман. В эпоху смартфонов затраты на преодоление сложностей, связанных с началом или разрывом отношений, или с выстраиванием взаимопонимания, стремятся к нулю. Благодаря социальным сетям (Тиндер, Grindr, OkCupid, Инстаграм или Snapchat), знакомства заводить стало гораздо легче, но и глубины в них стало куда меньше. Всемирная сеть вынуждает нас кликать, щелкать, листать, постоянно поглощать новый контент – всегда есть, на что еще посмотреть, на что еще отвлечься. В таком состоянии невозможно ни на чем сконцентрироваться всерьез, к тому же, по правде говоря, ничто вас так уж глубоко и не интересует. Даже в этом стремительном потоке информации вам просто-напросто скучно. Жизнь в режиме онлайн просто не терпит длительной концентрации внимания. А если вы и тридцати секунд не можете уделить чему-то одному, какая вообще может идти речь о том, чтобы взять и посвятить чему-то всю свою жизнь?

Вот она – головокружительная свобода. Никогда не знаешь, на каком ты свете. Каждый уверен, что у соседа трава зеленее. Привычка постоянно сравнивать себя с другими лишает нас всякой радости.

Так что жизнь в режиме бесцельного накопления опыта в итоге приводит к тому, что человек теряет не просто смысл жизни, но и саму способность выделять и концентрироваться на главном. Грандиозный роман Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка» точно описывает подобное рассеянное состояние ума. В книге рассказывается о «смертельно интересном» фильме, причем настолько, что зрители буквально прилипают к экрану, превращаясь в зомби с неконтролируемым слюноотделением. Развлечения заменили главные жизненные вопросы. Повествование в романе ведется от лица человека, который ни на чем не может сконцентрироваться. Предложения путаются, повторяются, то и дело из ниоткуда выскакивают случайные мысли. В этом мире всем до истерики весело, но вперед двигаются далеко не все.

Уоллес считал, что единственный способ справиться с таким положением дел – это усилием воли заставлять себя сосредотачиваться и удерживать свое внимание. «Научиться думать – на самом деле означает научиться контролировать, как и что вы думаете, – сказал Уоллес выпускникам колледжа Кеньон в своей знаменитой напутственной речи. – Это означает быть достаточно сознательным и осознанным человеком, чтобы выбирать, на что обращать внимание и какие уроки извлекать из своего жизненного опыта. Если вы не обзаведетесь этим навыком во взрослой жизни, дело ваше труба».

Однако то, что предлагает Уоллес, осуществить на практике нереально. Когда вы привыкли смотреть во все стороны сразу, когда никакие обязательства не структурируют вашу жизнь, самый акт «сосредоточения внимания» не является для вас возможным. Ваш ум находится в подвешенном состоянии, в постоянном поиске подсказок. Перестаньте уже тешить себя мыслью, что у вас достаточно храбрости и способностей, чтобы заглянуть в самые важные уголки своего внутреннего мира. Вся эта суета, эта бесконечная гонка – как раз потому, что вы из всех сил пытаетесь убежать от самого себя.

Ведь вы и сами прекрасно знаете, что пора бы уже сесть и заняться, наконец, поиском вектора вашей жизни. Но ваш разум не хочет сталкиваться с этими серьезными, страшными, не поддающимися ответу вопросами, а потому радостно несется на манящие огоньки смартфона, чтобы хоть чуточку приподнять уровень дофамина. Кипеть-то жизнь кипит, но почему-то не греет.

И жизнь такая ведет известно куда: в сточную канаву. Люди, которые решают после института вести эстетическою жизнь, нередко оказываются именно там. И только тогда осознают вдруг простую истину, которой с ними почему-то никто поделился: оказывается, свобода – это полный отстой.

Политическая свобода – супер. Но, ставшая конечной целью, личная, социальная и эмоциональная свобода – это самый настоящий отстой. Это беспорядочная, напряженная жизнь, у которой нет ни четкого направления, ни прочного фундамента, в которой, как выразился Маркс, все твердое растворяется в воздухе. Оказывается, свобода – это вовсе не тот голубой океан, на берегу которого вам захочется провести всю свою жизнь. Свобода – это река, которую вам захочется поскорей перейти, чтобы, оказавшись на другой стороне, безраздельно себя чему-нибудь посвятить.

Глава 3
Закомплексованный отличник

Итак, для одной категории молодежи взрослая жизнь – это бесконечное обогащение опыта, а для других – продолжение школы. Как правило, это выходцы из высших слоев общества, получившие степень в ведущих вузах страны. Они умеют преподнести себя в выгодном свете, да и опыт получать желаемое у них обширный, поэтому и заявления они подают в самые востребованные компании. Студентами они пользовались престижем своих статусных вузов, а во взрослой жизни – это уже престиж компаний и организаций. За годы учебы они привыкли завоевывать первые места, поэтому и карьера для них – та же охота за золотой медалью. Родители таких детей с упоением хвастаются, что их чадо работает в Google или Williams & Connolly или учится в Гарвардской школе бизнеса.

Такие молодые люди – прагматики. Они умеют решать проблемы. А главная проблема студентов – это приближающаяся неопределенность. Выпускной на носу, а что будет потом – неизвестно. Прагматики решают эту проблему. На втором-третьем курсе университета они подают документы в различные организации и компании, которые пристроят их аж на несколько лет вперед после окончания учебы. Больше никакой неопределенности. Ответ на вопрос взрослых о дальнейших планах готов. Дабы не пустить экзистенциальный страх о будущем на поверхность, они хватаются за первую попавшуюся работу.

К сожалению, и на таком прагматичном пути сточной канавы не избежать. Не стоит недооценивать силу среды, в которой вы работаете. Постепенно она изменит вас. Работая в определенной компании, вы постепенно становитесь типичным представителем рабочего коллектива. Здорово, если вам близка культура McKinsey⁴⁴ или General Mills⁴⁵, в противном случае какая-то частичка вашего существа будет хронически недоедать, не получать подпитки, и со временем этот голод будет становиться все сильнее и сильнее.

Более того, прагматичная, утилитарная жизнь сделает из вас сухого прагматика. И вопрос «как мне добиться успеха?» очень быстро вытеснит вопрос «зачем я это делаю?».

В какой-то момент вы вдруг говорите только о том, что у вас нет ни минуты свободного времени. Вы превратились в холодную глыбу, и таете лишь в присутствии босса – у вас вдруг активируется режим максимального угождения. Вы постоянно ищете наставника – успешного человека постарше, чтобы отвечал на ваши вопросы и решал ваши проблемы. Окажется, что вашим коллегам не так уж и важно, чтобы вы жили наполненной, глубокой жизнью. Их задача – всякий раз гладить вас по головке за очередной прогиб под систему. Наверняка вы знакомы с марксистскими трудами об эксплуатации рабочих начальниками. И вдруг неожиданно для самого себя – вы сами себе начальник и вместе с тем свой собственный эксплуататор. Вы уже не душа, которую нужно облагораживать, а набор качеств, которые необходимо развивать.

Поразительно, насколько легко бывает отбросить те духовные вопросы, что так сильно мучили вас раньше. Позабыть глубокие книги, которые вы так горячо любили, и превратиться в сухого профессионала.

Кроме того, погрузиться с головой в работу – это на удивление эффективный способ отвлечься от эмоциональных проблем и переживаний. Оказывается, для человека очень просто научиться убегать от чувств, держать эмоциональную дистанцию с людьми, словом, скрываться в дебрях своей души, и, постепенно уравновешивая свои взлеты и падения, спокойненько жить в нейтральной зоне.

Никогда не замечали, что люди в тридцать пять куда скучнее и в разы менее решительные, чем двадцатилетние?

Меритократия⁴⁶ – наиболее самоуверенная система нравственных ценностей из всех существующих сегодня. Настолько увлекательная и логичная, что сами того не замечая, мы вдруг начинаем использовать целую кучу экономических терминов в своей речи, даже когда разговор идет о понятиях, никак с экономикой не связанных. Меняется даже значение слов. «Характер» – уже не моральное качество, ориентированное на любовь, служение и заботу, а набор определенных черт, направленных на выдержку, продуктивность и самодисциплину. Меритократия определяет общество как «совокупность талантливых людей, состоящих в конкуренции друг с другом». Общество превращается в бесконечное число внешних и внутренних кругов, где люди с наивысшими достижениями оказываются на Всемирном экономическом форуме в Давосе, а остальные отсиживаются на отшибе. Всячески воспевая равноправие, меритократия на подсознательном уровне внушает нам, что более умные и успешные люди действительно ценнее, чем те, кто менее успешен и умен.

Спастись от эффекта катка, которым меритократия сравнивает человеческую душу с землей, можно при помощи собственной конкурентоспособной системы ценностей. Если такой системы у вас нет, меритократия поглотит вас целиком. Вы потеряете чувство значимости, потому что ступени профессиональной лестницы будут определять ваш жизненный путь. Меритократия – это брэнды, это ваш престижный вуз, высокая звание, хорошая должность – своего рода маркеры статуса, в погоне за которыми вы быстренько перестаете задаваться вопросом, кто же вы такой на самом деле. «Работа, – пишет поэт Дэвид Уайт, – это место, где себя легче потерять, чем найти».

Журналист Лиза Миллер заметила за своими сверстницами, молодыми профессионалами своего дела, одно явление, которое окрестила «столкновением амбиций». Эти восходящие звезды, воспитанные на книге Шерил Сэндберг «Не бойся действовать»⁴⁷, хватаются за любую возможность, по каждому поводу составляют список, откладывают замужество и материнство на потом, потому их первоочередная задача – заниматься серьезными вещами и добиться больших успехов.

Однако, пишет Миллер, в какой-то момент их «ориентиры теряются, словно воздушный шарик, выскользнувший из детской руки. Они подавлены и не понимают, куда двигаться дальше». Одна знакомая Лизы так описала свое состояние: «Не вижу никаких перспектив», а другая сказала, что просто «ничего не ясно». Эти женщины мечтают бросить работу, уехать жить в собственный дом где-нибудь в Мичигане, завести детей – просто чтобы появилась причина сойти с этой бесконечной гонки. «Они грезят о смысле, об удовольствии выпечь домашний хлеб или ухаживать за собственным садом». Но продолжают сидеть смирно, «ожидая, когда же вдруг произойдет нечто, что вернет их к жизни и станет прямым доказательством, что желания не покинули их навсегда».

Миллер считает, что эта чисто женская проблема – результат искаженного отношения к женщинам на работе. Однако по моим наблюдением, у мужчин тоже очень часто возникает ощущение, что они проживают свою жизнь не по максимуму. Есть одно старенькое словечко, которое идеально описывает это состояние – хандра.

Сегодня, на удивление, употребляется оно гораздо реже, хотя описываемое им душевное состояние распространено весьма широко. Хандра – это апатия, угасание страсти. Нехватка вовлеченности. Жизнь, которая не вызывает у нас бурных эмоций, от которой наша душа привыкает к бесстрастию. Мы живем вполсилы, словно духовка, в которой выставили температуру в 30 градусов. От хандры не защититься ни хорошей работой, ни семьей – все есть, а интереса к собственной жизни нет. Сердце хочет одного, а в жизни происходит другое.

Желание заставляет нас идти на сближение. Подталкивает нас к тому, что мы любим, – к человеку, работе, городу или району. Отсутствие желания, наоборот, отдаляет нас от внешнего мира, делает нас отстраненными, и со временем мы привыкаем избегать эмоции и относиться ко всему с напускным безразличием. В общем, задача меритократии – чтобы вы спокойненько плыли по течению туда, куда нужно обществу, а вовсе не вам самим. Об истинности желаний речь не идет.

Зачастую те, кто относятся ко взрослой жизни как к продолжению учебы, превращаются в «закомплексованного отличника». По словам датского писателя Матиаса Дальсгаарда: «У такого человека зачастую нет стабильного или прочного фундамента, на котором можно было бы начать строить решение своей проблемы. Это безвыходная ситуация. Если ваш фундамент стоит на зыбучих песках, то новый этаж ваше здание не спасет. Но несчастный отличник закрывает на это глаза и надеется, что проблему с фундаментом никто не заметит, лишь бы здание продолжало расти».

Проблема прагматизма, как говорится, в том, что он не работает. Закомплексованный отличник ничего по-настоящему не хочет, а потому не знает полного удовлетворения. Его мозг занят, его статус растет, а вот сердце и душа остаются не у дел.

Если вам, кроме статуса и должности, больше не на что опираться, вы обнаружите, что постоянно сравниваете себя с другими. Вас преследуют ваши собственные представления о себе. И стойкое убеждение, что другие люди, в отличие от вас, наслаждаются великолепной карьерой и устроенной личной жизнью. Тот неудачник, который в институте просиживал штаны перед телевизором, стал вдруг крупным кинопродюсером, а тихоня с курсов теперь миллиардер, управляющий хедж-фондом. Так какая же выгода продавать свою душу, когда другие не продают свою, а получают гораздо больше?

Глава 4
Долина

Первая вершина Льва Толстого – одна из самых высоких в истории человечества. Поступив юношей на службу в армию, он быстро открыл в себе любителя приключений – не раз зачинал дуэли и не отказывал себе в романтических утехах. Пережив этот этап, ему захотелось, чтобы его почитали величайшим умом своего времени – и он собрал вокруг себя группу товарищей, вместе с которыми стал выпускать журнал радикального толка. Толстой писал эссе и всячески пытался способствовать просвещению. Вскоре он взялся писать романы, и добился умопомрачительного успеха. Результатом стали «Война и мир», «Анна Каренина» и многие другие произведения.

Но и в отсутствии нравственности обвинить его было нельзя. Толстой имел привычку отказываться от всего, что не шло ему на пользу и не делало его лучше: табак, охота, алкоголь, мясо. Сам составлял для себя правила, согласно которым должен был больше любить людей, относиться ко всем одинаково и так далее.

Позже он вспоминал, что в те годы верил в самосовершенствование:

«Я старался совершенствовать себя умственно – я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю – составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И все это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменялось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед богом, а желанием быть лучше перед другими людьми».⁴⁸

Как раз в то время жизнь нанесла Льву Николаевичу сильный удар. В возрасте тридцати семи лет скончался его брат, Николай. Это был честный, порядочный человек, который не знал, ни зачем живет и ни для чего умирает. Как ни старался, Толстой не в силах был найти объяснение смерти брата.

Переживания того времени убедили Толстого, что есть блага гораздо большие, чем престиж и совершенство. Абсолютная истина, которая неподвластна человеческому разуму. Она просто существует. Оказавшись в Париже, Толстой стал свидетелем казни.

«Когда я увидал, как голова отделилась от тела и то и другое врозь застучало в ящике, я понял – не умом, а всем существом, что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка, и что если бы все люди в мире по каким бы то ни было теориям, с сотворения мира, находили, что это нужно, – я знаю, что это не нужно, что это дурно и что поэтому судья тому, что хорошо и нужно, не то, что говорят и делают люди, и не прогресс, а я с своим сердцем». ⁴⁹

До того момента Толстой делал ставку на просвещение, на разум, на мыслящих людей, на общественное одобрение и прогресс. И вот в один миг он потерял эту веру. В чем же на самом деле смысл жизни?

«Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать, и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, то я вперед знал, что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет».

Жизнь показалась ему вдруг абсурдной и бессмысленной. На всякий случай он вынес из комнаты все веревки, чтобы не повеситься. Близко не подходил к охотничьим ружьям, чтобы не застрелиться. Его прежняя писательская жизнь показалась ему вдруг безумием. Кому какая разница, как критики отзовутся о его романе? Похоже, их с друзьями деятельность вовсе не шла на благо мира, а лично им приносила богатство и славу. Толстой устал от жизни и перестал видеть в ней смысл. Он скатился в долину.

И уж если Толстого не обошло это чувство абсолютной потерянности, то никто от него не застрахован. У нас-то всегда есть повод пострадать – что мы не сумели полностью раскрыть свой потенциал, а Толстой… Толстой был одним из величайших писателей за всю историю человечества, и он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Но ни богатство, ни слава, ни достижения не могут уберечь от долины.

Остальные

Некоторые за всю жизнь ни разу не попадают в долину. Что ж, им же лучше, а в жизни большинства из нас рано или поздно все-таки наступает период душевных метаний и поиска ответов на главные вопросы.

Страдание многообразно. Одни работают не покладая рук, и лишь в редкие перерывы их накрывает ощущение, что они сбились с пути. Другие страдают от неразделенной любви. Третьи, столкнувшись с потерей любимого человека, перестают верить в возможность счастья.

Бывает, что проблемы со здоровьем – рак, инсульт – выдергивают ковер из-под ног. Такой же эффект могут возыметь скандал или крупный провал – особенно когда человек строит свою идентичность только на том, как его воспринимает общество, и вдруг эта идентичность трещит по швам.

Правда, не все считают это состояние кризисом, потому накрывает оно не в одночасье – интерес к жизни угасает постепенно. У психоаналитика юнговской школы Джеймса Холлиса однажды был пациент, который так описал подобную ситуацию: «Сколько себя помню, всегда, в любой игре хотел выйти победителем, но сейчас вижу – сама игра переиграла меня». Можно всю жизнь гоняться за успехом, стремиться к превосходству, и в один прекрасный день проснуться и обнаружить, что все это ровным счетом ничего не значит. «Не умел ценить, не умел пользоваться»⁵⁰, – говорит один из героев Толстого.

В эссе для Oprah.com писательница Ада Кэлхун подмечает, что многие женщины, даже на четвертом и пятом десятке жизни, испытывают некоторую растерянность, чувство, будто живут не своей жизнью. Одна ее подруга, которой сорок один год, поделилась с Адой: «Иногда у меня случаются моменты прозрения, обычно во время телефонных переговоров. Вдруг у меня в голове раздается крик: «Что ты делаешь? Ведь это скука смертная! Бессмыслица! Почему ты не занимаешься тем, что любишь?»»

В книге «Превосходные овцы»⁵¹ Уильям Дерешевич рассказывает, как в юности сам скатился в хандру. Он рос в семье инженеров и ученых, а потому был уверен, что тоже хочет посвятить свою жизнь науке. Не успев посетить ни одной пробной лекции, не позволив себе ни секунды неопределенности, он решил заниматься двумя науками сразу: биологией и психологией.

Еще до начала первого учебного года, он уже записался на три четверти предметов, которые собирался изучать. К тому моменту, когда он наконец понял, что сердце у него лежит к английскому языку, уже было поздно что-то менять. В итоге он получил степень по двум предметам, ни одним из которых у него не было желания заниматься.

Не имея четкой цели в жизни, он решил занять открытую для новых вариантов позицию. Подал заявление на юридический факультет, а затем, когда стало ясно, что юриспруденция ему не интересна, подумывал пойти в школу журналистики, но и та не вызывала у него особого трепета. В итоге он устроился на работу в некоммерческую организацию. «Вот я, дипломированный специалист, занимался какой-то бессмыслицей, кусал себе локти, что упустил шанс получить стоящее образование. Карьера накрылась медным тазом, веры в себя не осталось, и я понятия не имел, куда идти и что делать».

Нечто подобное переживают и другие, прежде чем понять всю серьезность ситуации. Сначала они отрицают, что в их жизни что-то не так. Затем начинают с пущим запалом претворять в жизнь свой провальный план. Им начинает хотеться чего-то новенького: они заводят интрижку на стороне, открывают для себя прелести алкогольного и наркотического опьянения. И когда уже и это не срабатывает, они вынуждены признать, что менять нужно восприятие жизни.

Кризис телоса⁵²

Перед вами кризис телоса. Кризис телоса – это когда человек не понимает собственной цели, не понимает, зачем живет. В таком состоянии он особенно хрупок. Ницше говорил, что тот, кто знает, «зачем» жить, сможет вынести любое «как». Если вы знаете, какова ваша конечная цель, вы сможете справиться с неудачами. Но когда вы не видите перед собой конкретной цели, любая неудача может привести к полному краху. Как выразился Шеймас Хини⁵³: «Ты не здесь и не там / Круговерть знакомого и чужого».

По моему опыту, кризис телоса выражается в двух формах: ходьба и сон. В первом случае несчастный продолжает волочиться вперед. Пережив удар судьбы или просто страдая от непонятной глубокой тоски, несчастный сам не знает, чего хочет, и не понимает, как ему менять свою жизнь, а потому просто-напросто продолжает идти по накатанной – на ту же работу, на том же месте и в той же жизни. В глубине души он понимает, что постепенно смиряется с таким положением дел. Однажды мой друг Кейси Джеральд проходил собеседование на работу. Под конец интервью он пошел против правил и задал интервьюеру такой вопрос: «Чем бы вы занимались, если бы не боялись?» Девушка, которая проводила собеседование, разрыдалась. Если бы она не боялась, то не работала бы в отделе кадров в этой компании. Классический кризис телоса.

Вторая форма кризиса телоса имеет форму сна. В этой версии страдалец просто залегает на дно, заползает в постель и смотрит Netflix сутки напролет. Он растерял всю уверенность в себе, какая у него была. Он парализован зацикленностью на самом себе. По непонятным причинам он убеждн, что уже слишком поздно что-то менять. Жизнь прошла мимо него.

Чужие достижения начинают приносить физическую боль, так как расстояние между (кажущимся) стремительным подъемом окружающих и жалким застоем в своей жизни начинает казаться безнадежно огромным.

Дэвид Фостер Уоллес замечал это за многими своими друзьями: «Дело тут не в конкретных обстоятельствах, не в мировой экономике или политике. Это своего рода животная грусть. Я вижу ее в себе, вижу ее в друзьях, и у каждого она проявляется по-своему. Она вызывает чувство некой потерянности». Помимо психологических проявлений Уоллес заметил, что основной причиной становилось отсутствие моральной цели. «Наше поколение совершенно не унаследовало основных моральных ценностей».

Трудно сказать, сколько людей по всему миру находятся в подобном кризисе, потому что мы отлично научились его скрывать. Как выразилась молодая писательница Вероника Рей Сарон: «С каждым разом становится все яснее: чем ярче страница в Инстаграме, чем отполированнее профиль в LinkedIn, чем увереннее в себе выглядит человек (ваш покорный слуга), тем вероятнее, что, когда речь заходит о будущем, он больше других теряется, тревожится и впадает в ступор. Типичное для миллениалов, которым сейчас чуть больше двадцати, ощущение тупика распространено повсеместно. Более того, между теми, кто подвержен подобным чувству, и теми, кто производит впечатление прекрасно устроившегося, существует прямая связь». Как ни старайся, а от больших вопросов не убежишь. Для какой жизни я рожден? Во что я верю? Где мое место?

Общественная долина

Попасть в долину может не только отдельно взятый человек, но и целое общество. В начале 1960-х годов в нашей культуре начал распространяться гипериндивидуалистический образ жизни, призванный решить проблемы того времени. Однако, несколько десятилетий спустя эта культура, доведенная до крайности, породила свой собственный кризис.

Манящий образ эмансипации каждого индивида привел нас к так называемому «великому разъединению». Если раньше люди в большинстве своем оставались в тесных сообществах с предписанными и да, порой стесняющими, социальными нормами, то теперь они вырвались на свободу. Если прежде человек легко вписывался в систему и работал на ее благо, то теперь сама идея взаимодействия с системой ему чужда – он не знает ни как стать ее частью, ни как ею управлять, ни как преобразовывать; и как результат – падает уровень общественных организаций, из которых состоит наша с вами общая жизнь.

Главное «достижение» гипериндивидуализма – это общество, в котором люди все больше отдаляются друг от друга – в социальном, эмоциональном и даже физическом плане. Английский философ Саймон Мэй сказал, что любовь есть «онтологическая укорененность». Любовь дает ощущение заземленности.

Многие лишены этого чувства не только в семье, но и в романтических отношениях. Раньше люди жаловались, что молодежь занимается сексом без любви. А сегодня проблема в том, что молодежь в принципе все меньше занимается сексом. Полвека эмансипации превратили индивидуализм, ставший раем для наших бабушек и дедушек, в наш ад, и породили четыре взаимосвязанных кризиса общества.

1. Кризис одиночества

35 % американцев старше 45 лет хронически одиноки. Только 8 % опрошенных американцев ответили, что в текущем году у них был хотя бы один состоятельный диалог с соседом. В 1950 году менее 10 % семей состояли из одного человека, сегодня – почти 30 %. Большинство детей, рожденных женщинами в возрасте до 30 лет, появляются на свет в неполных семьях. Все это симптомы всеобщей изоляции. Самой быстрорастущей политической группой являются беспартийные. Самая быстрорастущая религиозная группа – атеисты. Исследователи в Великобритании попросили пасторов описать наиболее распространенную проблему среди своих прихожан. 76 % ответили, что это одиночество и психическое здоровье. Бывший главный военный хирург США Вивек Мурти писал в Harvard Business Review: «За долгие годы ухода за пациентами я заметил, что самая распространенная патология – это не сердечные болезни или диабет; это – одиночество».

Психологические, социальные и моральные потери, вызванные этой разобщенностью, ужасают.

С 1999 года уровень самоубийств в США вырос на 30 %. Самый сильный удар пришелся на молодежь. В период с 2006 по 2016 год уровень самоубийств среди лиц в возрасте от 10 до 17 лет вырос на 70 %. Примерно сорок пять тысяч американцев ежегодно кончают жизнь самоубийством, а самоубийство – это косвенный показатель уровня одиночества. Опиоиды уносят жизни еще семидесяти двух тысяч американцев каждый год. А опиоидная зависимость – то же самоубийство, просто замедленное. В 2018 году Центры по контролю и профилактике заболеваний объявили, что средняя продолжительность жизни у американцев снижается третий год подряд. Эта тенденция шокирует. В крепком, сплоченном обществе продолжительность жизни совершенно естественным образом неизменно увеличивается. Подобное снижение продолжительности жизни наблюдалось в США в период с 1915 по 1918 год, когда страна переживала мировую войну и пандемию гриппа, унесшую жизни 675 тысяч американцев. Сегодня же причина этому рост так называемых смертей от отчаяния: самоубийств, передозировок наркотиками, проблем с печенью и так далее. А те, в свою очередь, вызваны повсеместной социальной изоляцией.

2. Недоверие

Второй кризис – это кризис отчуждения. Великий социолог Роберт Нисбет определяет отчуждение как «мировоззрение, в котором общественный порядок кажется чем-то далеким, чуждым, непонятным или фальшивым». В современной Америке это явление очень распространено. Представители прошлых поколений, как правило, видели смысл в самопожертвовании, считалось: если будешь служить своей организации, она отплатит тебе тем же. Но, как в конце прошлого века отметил социолог Дэниел Янкелович, вера в подобный обмен с тех пор значительно пошатнулась. Сегодня основное правило – дашь палец, всю руку откусят. На шею сядут. Взаимность исчезла. Человек оторван от окружающего мира – отчужден от соседа, институты общественной жизни вызывают у него искреннее отвращение.

В 1940-х и 50-х годах, когда превалирующей идеей было «мы все в одной лодке», примерно 75 % американцев признавались, что доверяют правительству и одобряют его политику.

Сейчас такой ответ дают менее 25 % опрошенного населения. Если раньше, согласно Общесоциальному опросу, порядка 60 % американцев считали, что их соседи заслуживают доверия, сегодня такой ответ дают всего лишь 32 %, при этом среди миллениалов доля и того меньше – всего 18 %.

С каждым новым поколением американцы становятся менее доверчивы, и, как отмечает Роберт Патнэм из Гарвардского университета, на это существует довольно веская причина: сами люди становятся все менее надежны.

Так что тут дело не в том, что мы вдруг стали хуже думать друг о друге, нет – мы действительно начали хуже себя вести. Качество наших взаимоотношений падает. Недоверие порождает недоверие. В этом состоянии человек приходит к закономерному выводу, что полагаться можно только на себя самого. «Какое одиночество бездоннее, чем одиночество неверия?»⁵⁴ – писала Джордж Элиот в романе «Мидлмарч».

3. Кризис Телоса

Третий кризис – это кризис смысла. Поразительный факт нашей эпохи заключается вот в чем: несмотря на то, как много мы узнали о работе человеческого мозга, психологические проблемы, такие как, например, депрессия, продолжают неумолимо расти. Хотя логично было бы предположить, что они наоборот пойдут на спад. И есть стойкое ощущение, что ситуация только ухудшается. В 2012 году от тяжелой депрессии страдали 5,9 % молодых людей. К 2015 году этот показатель составил уже 8,2 %.

Конечно, отчасти виною этому смартфоны, но нельзя отрицать и того, что большую роль играет здесь утрата смысла жизни. Мы отменили прежний всеобщий моральный уклад, велели людям искать собственное определение смысла жизни, и большинство из них вернулись из этого поиска с пустыми руками. Ничего конкретного вы от них о смысле жизни не услышите, особенно в те моменты, когда жить становится действительно трудно. Проводя исследование для своей книги «Путь к цели»⁵⁵, Уильям Деймон обнаружил, что лишь 20 % молодых людей полностью осознают свою цель.

Сегодня многие утратили веру в великие дела и системы, в которых предыдущие поколения находили смысл жизни и которыми определяли собственную цель. Люди утратили веру в саму веру. Посещаемость церкви сократилась почти в два раза с начала 1960-х годов. Люди потеряли веру в страну. В 2003 году, по данным организации Gallup, 70 % американцев заявляли, что они «чрезвычайно горды» тем, что они американцы. К 2016 году только 52 % сказали то же самое, а среди миллениалов этот показатель равен 34 %. И это было еще до избрания Дональда Трампа. Все эти цифры свидетельствуют о том, что сегодня человек не чувствует себя причастным к чему-то большему, глобальному, во что можно поверить и чему посвятить свою жизнь.

«Человека страшит одиночество, – пишет Бальзак. – А из всех видов одиночества, страшнее всего одиночество душевное».⁵⁶

4. Трайбализм

Эти три кризиса породили четвертый, который сам по себе не является гранью крайнего индивидуализма, четвертый кризис – лишь наша реакция на него. Психологи говорят, что труднее всего лечить пациента, который уже пытался лечиться самостоятельно. Человек, оказавшийся по вине радикального индивидуализма одиноким и неприкаянным, отдаваясь зову генов и истории своего вида, возвращается к племенному строю. Зашедший слишком далеко индивидуализм ведет к трайбализму.

Ханна Арендт⁵⁷ подметила это явление уже несколько десятилетий тому назад. Изучая жизнь политических фанатиков, она обнаружила две вещи: одиночество и духовную пустоту. «Всеобщее одиночество – это условие для распространения террора», – пишет она в «Истоках тоталитаризма»⁵⁸.

«Истинное одиночество, – пишет Набила Джаффер⁵⁹, – это не просто одиночество, а своего рода духовная пустота, потеря веры в себя и в свою способность находить ответы, это “потеря собственного я”». Это такое чувство, «будто тебя выдернули с корнем, будто тебе нигде нет места». Джаффер утверждает, что многие боевики присоединяются к Исламскому государству, потому что не находят своего места, а ИГ дает им чувство принадлежности к чему-то большему. Дает им возможность побыть мучеником, стать героем.

Когда мы испытываем экзистенциальный страх, у нас активируется кризисное мышление: «Я в опасности! Мне угрожают! Я должен нанести ответный удар!» Самая естественная реакция – это самозащита, и, полагаясь на свои самые древние инстинкты, ответ на угрозу формируется следующий: мы против них. Трайбалисты пользуются простейшими категориями, которые делят людей на хороших и плохих. Они ищут уверенности, чтобы справиться с невыносимым для них чувством сомнения. Они жаждут войны – политической или кровопролитной – потому что война придает смысл их жизни. Они регрессируют к племенному строю.

Трайбализм – неплохой на первый взгляд способ восстановить общественные отношения. Трайбализм, безусловно, сплачивает людей, и все же трайбализм – не что иное, как страшный брат-близнец истинной общины. Община держится на взаимной привязанности, а трайбализм, в том смысле, который в это слово вкладываю я, зиждется на взаимной ненависти. В основе сообщества человечность; а в основе трайбализма – общий враг. Трайбализм всегда проводит границы и делит людей на своих и чужих. Племенной менталитет – это менталитет воина, который борется за свое выживание: жизнь – это битва за ресурсы, это всегда «они против нас», все или ничего. Цель оправдывает средства. Политика – это война. Идеи – это битва. Убить или быть убитым. Недоверие – ключевой компонент мировоззрения трайбалистов. Трайбализм – это сообщество для одиноких нарциссов.

В наши дни мало кто поддерживает ту или иную партию в зависимости от того, какая из них ведет лучшую политику. Противостояние происходит между спасенными и проклятыми. Нередко люди с головой кидаются в политику и вступают в ту или иную партию, чтобы заглушить внутреннюю пустоту, оставшуюся на месте прошлых, канувших в лету привязанностей – этнических, соседских, религиозных, общинных и семейных.

Поэтому они начинают требовать от политики больше, чем она может дать. Как только политика начинает определять вашу личность, компромисс становится для вас невозможным, ведь он фактически равнозначен бесчестию. Как только политика становится тождественной вашему «я», тогда любая выборная кампания превращается в борьбу за экзистенциальное выживание, и тут начинаются бои без правил. Опасность трайбализма в том, что он превращает одинокого, обособленного индивида в монстра.

Страдание

О какой бы долине мы с вами ни говорили – личной, общественной или об обеих сразу, любая долина полна страданий. Там вы сталкиваетесь с болью, с чувством потерянности. Время, проведенное в долине может оказаться одновременно периодом душераздирающей тоски и одним из важнейших этапов вашей жизни.

Джон Китс⁶⁰ однажды сказал, что каждый из нас живет в особняке со множеством покоев. Находясь на первой вершине, мы пребываем в «бездумной комнате», как ее называл Китс. Тут мы оказываемся по умолчанию: бездумно перенимаем наиболее популярные ценности и образ жизни.

И уходить из этой комнаты мы не хотим. Нам там вполне удобно, и пока мы там, нами очень довольны окружающие. В «Веке тревоги» У. Х. Оден писал:

 
Уж лучше смерть, но только б не меняться,
Уж лучше в страхе умереть,
Чем на распятие мгновения подняться
И дать своим иллюзиям истлеть.
 

Страдание имеет и положительную сторону – дает нам своеобразный пинок под зад. Выводит нас из состояния равновесия и, отзываясь в нас тревожными горнами, предупреждает, что мы находимся на ложном пути.

В страдании как таковом ничего благородного нет. Иногда горе – это просто горе, которое необходимо пережить.

В жизни случается всякое, и было бы ошибкой гнать от себя любое страдание, объясняя его неведомым высшим смыслом. Но порой, когда суть страдания кроется в изменении и спасении, у нас появляется шанс выстрадать себе путь к мудрости. К мудрости, которую невозможно узнать из книг – только на собственном опыте. Порой, столкнувшись со страданием, мы впервые познаем благородство.

Богослов Пауль Тиллих писал, что страдание, нарушая привычный ход вещей, напоминает нам, что мы не те, за кого себя выдаем. Страдание проникает на самое дно нашей души и, пробивая его, обнажает новое дно, а затем пробивает его, открывает новые и новые потаенные уголки.

Страдание учит нас благодарности. Мы привыкли принимать любовь и дружбу как должное. Но в моменты страдания мы бросаемся в объятия близких и начинаем ценить их поддержку. Страдание объединяет. Пробуждает в нас сочувствие к чужой боли. Оно смягчает наши сердца.

Страдания требуют нашей реакции. Избежать их невозможно, поэтому единственное, что находится в зоне нашего контроля, – это то, как мы проявим себя перед их лицом. И, что интересно, мало кто пойдет искать удовольствия.

Вы никогда не услышите: «Я потеряла ребенка, так что пойду потусуюсь с девчонками!» Скорбящая скорее скажет: «Я потеряла ребенка, и хочу помочь другим, кому довелось пережить эту боль». Мы все в глубине души понимаем, что скудной едой не удовлетворить великий голод и не заполнить пустоту, обнаруженные нашим страданием. Сделать это способна только духовная пища. Поэтому для многих ответом на боль становится щедрость.

И наконец, страдание разрушает иллюзию самодостаточности, от которой нам просто необходимо избавиться, чтобы начать жить взаимозависимой жизнью. Периоды страданий обнажают ложность и тщеславие большинства наших амбиций, показывают нам истинную, глобальную суть жизни и смерти, заботы и участия – как нашего в жизни других, так и их – в нашей. Боль помогает нам увидеть истинный размер наших эгоистических желаний. Раньше, «открытые во весь экран», они казались нам поистине гигантскими. Пережив страдания, мы обнаруживаем вдруг, насколько мелочны на самом деле желания нашего эго и как опасно строить свою жизнь, руководствуясь ими.

Выбраться из долины – совсем не то же самое, что вылечиться от болезни. Многим не дано исцелиться, и они просто выбираются оттуда другими людьми. Поэт Тед Хьюз заметил: самые трудные времена должны во всех деталях отпечататься в памяти, потому что именно в такие моменты мы теряем защитную оболочку, познаем смирение, учимся ясно увидеть проблему и отвечаем на вызов.