Kitobni o'qish: «Валик «Номер 7»»

Глава 1

Глава 1. Секретер

В мастерской пахло льняной олифой, мокрым гранитом и кошкой. Кошка была не виновата, но пахла тоже — холодной чердачной жестью, прелым тополевым листом и чем-то неуловимо домашним, вроде тёплой ржаной корки.

Александр Павлович Верещагин снял отсыревший на утреннем ветру плащ, повесил его на кованый четырёхгранный гвоздь у входной двери — на этот гвоздь ещё его дед, вернувшись со службы на Варшавской железной дороге, вешал тяжёлую суконную шинель, а дед, если верить семейному преданию, был человеком системы и характера, — и щёлкнул карболитовым выключателем над верстаком. Длинная лампа под зелёным эмалированным козырьком зажглась не сразу: капризно помигала с сухим старческим треском, словно припоминая, какой нынче год на дворе и стоит ли вообще светить в такую хмарь, и наконец залила дубовую столешницу густым янтарным светом.

Флюшка, крупная полосатая кошка неизвестной, но явно независимой породы, сидела на широком подоконнике у приоткрытой форточки и наблюдала за октябрьским ливнем с выражением старого петербургского философа, который давно всё понял про этот город, но из врождённой деликатности держит выводы при себе.

— Доброе утро, — сказал ей Александр Павлович, подходя к чугунной раковине в углу и поворачивая латунный барашек крана. Вода пошла сначала рыжая, с сердитым кашлем старых труб, потом ледяная и чистая. — Или что там у нас сегодня по небесной канцелярии.

Кошка лишь повела надтреснутым правым ухом. Она принадлежала к тем созданиям, которые искренне полагают, что человеческая речь изобретена от нехватки усов и неумения вовремя промолчать.

Верещагин поставил на одноконфорочную плитку закопчённый эмалированный чайник, насыпал в жестяную баночку водяной бани гранулы столярного мездрового клея — пусть набухают, пока закипит вода, — и повернулся к середине комнаты.

На низких дубовых козлах, подстеленных куском старого войлока, стоял предмет, ради которого он и спустился сегодня в мастерскую в половине седьмого утра, хотя вполне мог ещё час пролежать под тёплым одеялом в своей квартире на третьем этаже того же дома, слушая, как дождь хлещет по оцинкованным водостокам Малого проспекта, и притворяться, что пятьдесят восемь ему только по паспорту.

После того как четыре года назад в октябре не стало Лены, утренние часы наверху давались ему тяжелее всего. В квартире вещи хранили человеческую пустоту — остывшую, неподвижную, в которой каждый скрип паркетной плашки напоминал о том, что отвечать некому. А здесь, в полуподвале с толстыми кирпичными сводами, среди запаха сандарака, пчелиного воска и сухой берёзовой стружки, время имело плотность и сопротивление материала. Его можно было зажать в столярные тиски, выверить угольником и зачистить циклей до живого слоя.

Предмет на козлах был хорош. Более того — он был редок.

Кабинетный секретер красного дерева, строгая немецкая работа последней четверти девятнадцатого века. Если бы Александра Павловича спросили без подготовки, он бы назвал Дрезден, между восемьдесят пятым и девяностым годом: характерная сдержанная архитектура без венской кудрявости, точёные полуколонки с тусклыми латунными базами, карниз спокойного классического профиля. Бумажный ярлык мануфактуры на задней стенке был когда-то давно содран вместе со стружкой, так что оставалось полагаться на глаз и подушечки пальцев.

Верхний ярус венчало невысокое фацетированное зеркало в резной раме с потемневшей амальгамой, глубже которой плавали мутные подводные пятна. Под зеркалом располагалась откидная письменная доска, а ниже — тумба на три глубоких ящика с фигурными ключевинами. Старый шеллачный лак за полтора столетия помутнел, покрылся мелкой сеткой кракелюра, а на левой боковине вздулся белёсыми волдырями — верный знак того, что когда-то давно рядом с секретером топили чугунную буржуйку, а потом оставляли его в вымерзшей насквозь комнате. Но под израненной плёнкой старой политуры массив гондурасского махагони оставался плотным и звонким. Дерево не умерло. Оно дышало.

Верещагин подошёл вплотную и медленно провёл раскрытой ладонью по правой филёнке — так старый земский терапевт кладёт руку на грудь больного прежде, чем достать стетоскоп.

— Ну что, голубчик, — негромко сказал он. — Давай знакомиться. Откуда ты такой ко мне приехал?

За тридцать с лишним лет реставрационной работы Александр Павлович научился безошибочно различать два рода тишины. Бывает тишина пустого шкафа — просто высушенная древесина, столярный клей и окислившаяся медь. А бывает тишина затаённая, густая, наэлектризованная, когда старая вещь знает о своих прежних владельцах куда больше, чем положено неодушевлённому предмету.

Впрочем, мистиком Верещагин никогда не был. Он не верил ни в привидения, ни в проклятые родовые гарнитуры, о которых так любят сочинять байки салонные перекупщики с Невского. Он верил в плотность годовых колец, в химию спиртовых смол, в честную геометрию шиповых соединений «ласточкин хвост» и в то, что работа хорошего мастера сохраняет тепло его рук даже через сто лет. Всё остальное он относил на счёт петербургского климата и расшатанных нервов.

Секретер привезли вчера в сумерках. Двух плечистых грузчиков в одинаковых тёмных комбинезонах сопровождал лично Игорь Вельяминов — управляющий антикварного дома «Северный Ковчег», холёный мужчина лет сорока пяти в длинном кашемировом пальто цвета мокрого сланца. У Вельяминова было гладкое, породистое лицо человека, который прекрасно знает себе цену, и безукоризненные манеры человека, обученного эту цену без крайней нужды вслух не называть. Пальто он в мастерской снимать не стал — только скользнул сомневающимся взглядом по дедовскому гвоздю у косяка и остался стоять у двери, опираясь обеими руками в тонких кожаных перчатках на трость сложенного зонта.

— Особый заказ, Александр Павлович, — произнёс он тогда, аккуратно обходя носком английского ботинка пятно старой морилки на дощатом полу. — Наш владелец чрезвычайно дорожит этим предметом. В средствах вас не стесняем, но расчистка и переполировка должны быть сделаны в кратчайший срок.

— Владелец — это кто? — спросил Верещагин, заполняя квитанцию приёмки. Он привык знать, для чьих рук спасает дерево: не из праздного любопытства, а из элементарной профессиональной гигиены.

— Марк Соломонович Блюм, — ответил Вельяминов с той бархатной, чуть пониженной интонацией, с какой в Петербурге произносят имена людей, способных купить половину Литейного проспекта вместе с фонарными столбами. — Вы наверняка слышали о его собрании. Он ищет редкие предметы старого петербургского и ленинградского быта. Точнее сказать, Марк Соломонович коллекционирует память.

— В секретерах? — Верещагин поднял глаза от бланка.

— В вещах, Александр Павлович. Люди склонны умирать, забывать и переписывать прошлое набело. А красное дерево не лжёт.

Вчера Верещагин пропустил эту красивую фразу мимо ушей. Антиквары — народ театральный: червоточину от жука-точильщика они именуют «благородной печатью века», а прожжённое папиросой сукно — «драматическим провенансом». Но сейчас, в пустой утренней мастерской, под однообразный шум дождя за окном, слова управляющего почему-то всплыли в памяти с неприятной отчётливостью.

Александр Павлович водрузил на переносицу рабочие очки в роговой оправе — на улице он предпочитал щуриться, полагая, что очки делают его похожим на отставного учителя географии, хотя дочь Аня уверяла, что старит его как раз привычка морщить переносицу, — и принялся за первичный осмотр.

Сначала — простукивание. Согнутым средним пальцем правой руки, твёрдой сухой костяшкой, неспешно и размеренно по каждой филёнке, по боковым устоям, по фризу и нижнему цоколю. Выдержанный массив отзывался чистым, суховатым деревянным тоном. Слишком ровным. Верещагин нахмурился и прошёл пальцами по левой боковине ещё раз, приложив ухо почти вплотную к лаку.

Так не бывало. Немецкие кабинетные секретеры восьмидесятых годов девятнадцатого века почти без исключений строились с «секретом» — пружинным пеналом для долговых расписок за центральной нишей, пустотелой пилястрой на деревянной защёлке или двойным поликом под чернильным прибором. Здесь же звук шёл глухой, плотный, будто внутри не оставалось ни единой воздушной полости.

Он взялся за латунные ручки-кольца и откинул письменную доску на скользящих кулисах.

Внутри открылась строгая, знакомая по десяткам каталогов картина: центральная ниша с резной стрельчатой аркой, узкие вертикальные соты для писем и бумаг, три малых выдвижных ящичка с точёными костяными пуговками и круглое гнездо для чернильницы справа, окантованное потускневшим медным ободком. Зелёное сукно на доске вытерлось до белёсой основы как раз там, где десятилетиями лежало правое предплечье пишущего человека, а вокруг чернильницы въелись в дерево старые фиолетовые и рыжие брызги.

Верещагин потянул на себя верхний большой ящик тумбы.

Ящик пошёл по внутренним дубовым направляющим совершенно бесшумно, мягко, словно по маслу. Старый реставратор остановил руку на полпути и насторожился. Мебель, простоявшую без музейного климат-контроля сто двадцать лет, неизбежно ведёт от зимнего парового отопления и осенней сырости — ящики либо клинят в перекошенных гнездах, либо идут с сухим скрипом дерева по дереву. Этот же скользил так, будто его полозья совсем недавно притирали парафином или кто-то пользовался этим секретером не как памятником старины, а как живым рабочим инструментом.

Он вынул все три ящика один за другим, сложил их на чистую рогожу у стены, исследовал с переносной лампой внутреннюю клеть корпуса. Чисто. Ни свежих стамесочных задиров, ни скрытых пружинных язычков.

— Хитришь, брат, — вслух проговорил Верещагин. В пустой мастерской разговор с упрямым комодом или креслом давно не считался признаком чудачества. — Не верю я, чтобы дрезденский столяр выпустил тебя из цеха без единого потайного кармана. Где же ты его держишь?

Он опустился на корточки перед правой боковиной — колени отозвались привычным сухим хрустом — и медленно провёл подушечками пальцев вдоль нижнего фигурного обклада у самого пола.

Древесина под ладонью показалась странно тёплой. Не комнатной температуры — внизу у каменного пола всегда тянуло подвальным холодом, — а живой, словно внутри массива тлел невидимый уголёк. Александр Павлович одёрнул руку, усмехнулся собственной мнительности, но взял с верстака четырёхкратную часовую лупу и заглянул под свес резного углового завитка.

Там, в глубокой тени калёвки, куда не добралась бы ни одна половая тряпка при самой ревностной уборке, темнела риска. Она шла строго поперёк древесных волокон — тонкая, как след от опасной бритвы, и геометрически прямая. Случайные царапины от каблуков или при переезде всегда рвут волокно вкривь и вкось. Так режут дерево только тогда, когда точно знают, что делают.

Верещагин взял плоский костяной шпатель. Под лупой риска оказалась волосяным стыком: в массив цокольного бруса была заподлицо впущена узкая планка из того же куска махагони, идеально подобранная по рисунку слоёв и затонированная старым лаком. Александр Павлович нащупал на нижнем ребре еле заметную выемку, ввёл туда остриё шпателя и плавно нажал вниз, преодолевая упругое сопротивление стальной рессоры.

Внутри сухо, коротко цокнул замочек. Наружная планка подалась на себя миллиметра на четыре, открывая узкий горизонтальный паз, выбранный долотом прямо в толще нижней обвязки.

На подоконнике Флюшка перестала следить за дождём, мягко спрыгнула на пол и подошла к козлам, уставившись круглыми жёлтыми глазами в открывшуюся щель.

— Сиди смирно, — не оборачиваясь, велел ей Верещагин. — Сейчас посмотрим, что тут за наследство.

Длинным хирургическим пинцетом он подцепил из глубины паза небольшой продолговатый свёрток и вытянул его на свет. Старая небелёная холстина пожелтела от времени, но, когда Александр Павлович поднёс её к лицу, пахнуло не мышиным тленом и не плесенью, а чистым костяным маслом — тем самым, каким старые часовщики смазывали палеты анкерного спуска и тонкие цапфы шестерён.

Он развернул холстину на ладони.

Внутри лежал точёный латунный цилиндр длиной с указательный палец и толщиной в охотничий патрон шестнадцатого калибра. По обоим краям валика шли узкие ведущие венцы с мелкими косыми зубцами, как у червячной передачи, а вся средняя, отполированная до зеркального блеска часть была покрыта густой, едва различимой невооружённым глазом спиральной нарезкой — втрое тоньше, чем дорожка на патефонной пластинке. На плоском правом торце твёрдой рукой гравёра с тонкими засечками было вырезано: «№ 7».

Металл на ладони был тёплым. Он определённо грел кожу.

Верещагин положил цилиндр на зелёное сукно верстака, вытер пальцы о фартук и посмотрел на кошку. Та сидела на задних лапах и, вытянув шею, нюхала воздух в полуметре от края стола, не решаясь подойти ближе.

— Это латунь, Флюшка, — громко и назидательно произнёс Александр Павлович. — Сплав меди и цинка. Обладает высокой теплопроводностью и мгновенно забирает тепло человеческих пальцев. Обыкновенная физика за седьмой класс.

Кошка медленно, с невыразимым пренебрежением моргнула.

Верещагин вздохнул, потянулся было к цилиндру, чтобы спрятать его обратно в паз до полной разборки корпуса, как вдруг воздух в мастерской странно, почти осязаемо сгустился — так бывает перед грозой или когда в соседней парадной глухо ухает тяжёлая дубовая дверь, сжимая сквозняк в коридоре. Монотонный шум дождя за окном на миг провалился в ватную немоту.

А в следующую секунду прямо из-под откидной доски секретера, из глубины его пустых деревянных ячеек, прозвучал голос.

Он шёл не по воздуху в ушные раковины, но и не мерещился в мыслях — казалось, сухой столетний массив дерева сам сработал как дека старой виолончели, отдав в тишину короткое, сберегаемое десятилетиями колебание. Голос был женский, тихий, надтреснутый от слабости, с тем неповторимым старопетербургским выговором, который Верещагин помнил ещё по своей бабке:

— Не открывай, пока не стемнеет.

Александр Павлович замер с протянутой над верстаком рукой.

Секунду он стоял не дыша, глядя на матовое зеркало секретера. Потом медленно выпрямился, снял очки и обвёл взглядом мастерскую. Всё было на своих местах: тиски у края столешницы, ряд полукруглых стамесок в кожаном гнезде на стене, мерное бульканье закипевшего чайника на плитке.

— Сто шестьдесят на сто, — хрипловато сказал он вслух и крепко потёр пальцами переносицу. — В прошлый вторник тонометр зашкаливал. Аня русским языком предупреждала: при спазме сосудов головного мозга бывают слуховые обманы. Допрыгался, старый дурак. Таблетки надо пить вовремя, а не бегать к верстаку ни свет ни заря.

И всё же оставлять неучтённый латунный валик с микронной звуковой нарезкой внутри чужого бюро он почему-то не захотел. Верещагин аккуратно завернул цилиндр «№ 7» обратно в промасленную холстину, опустил свёрток в глубокий нагрудный карман рабочего фартука, а потайную планку в цоколе задвинул до сухого щелчка рессоры.

Ровно в десять часов утра в уличную дверь постучали — три чётких, размеренных удара костяшками. Так стучат люди, не сомневающиеся в своём праве входить без ожидания.

Вельяминов стоял на мокром крыльце под тем же огромным чёрным зонтом. Переступив порог, он аккуратно стряхнул капли на резиновый коврик, прислонил зонт к косяку и улыбнулся — гладкой, безупречно вежливой улыбкой, которая не задевала его холодных серых глаз.

— Доброго утра, Александр Павлович. Проезжал неподалёку по Большому проспекту в банк, дай, думаю, загляну на минуту. Как наш дрезденский гость?

— Осваивается, — сдержанно ответил Верещагин, заслоняя собой край верстака. — Дышит понемногу.

— Дышит? — Вельяминов едва заметно приподнял бровь.

— Так у нас говорят, когда массив не пересушен до мёртвой трухи. Столярка крепкая, шипы держат. Но лак на левом боку поведён от старого перегрева, а бронзу нужно отмачивать и чистить вручную. Полтора месяца работы, как мы вчера и записали.

— Полтора месяца — срок немалый, — управляющий прошёл вглубь мастерской, скользнув быстрым, цепким взглядом по вынутым на рогожу ящикам, откинутой письменной доске и пустой клети корпуса. — Марк Соломонович человек преклонных лет и весьма слабого здоровья. Ему не терпится увидеть вещь в первозданном виде. Кстати... вы ведь уже простукали стенки? В старых немецких бюро конца девятнадцатого века то и дело обнаруживаются всякие потайные отделения. Забытые письма прежних владельцев, процентные бумаги, какие-нибудь нестандартные металлические части...

Он произнёс это легко, почти небрежно, словно к слову пришлось. Слишком легко. Так спрашивают, когда отчаянно надеются услышать «да» и одновременно боятся, что собеседник уже заглянул внутрь находки.

Верещагин спокойно посмотрел ему прямо в переносицу:

— Пока кроме вековой пыли, высохшего паука и старых чернильных пятен ничего не обнаружил.

— Вот как. Но я ведь только начал осмотр, скажете вы? — Вельяминов мягко улыбнулся, подходя на шаг ближе. От его кашемирового пальто тонко пахло дорогим табаком и одеколоном с горчинкой ветивера. — Что ж, тем спокойнее. Но у меня к вам убедительная просьба, Александр Павлович. Если в ходе разборки вам попадётся что-нибудь не предусмотренное мебельной конструкцией — бумаги, чертежи или мелкие точёные детали, — не прикасайтесь к ним голыми руками и немедленно наберите мой прямой номер. В любое время дня и ночи.

— Боитесь, что сломаю чужой секрет?

— Боюсь за ваше здоровье, — с проникновенной, почти отеческой теплотой ответил Вельяминов. — Старые ленинградские архивы и механизмы, пролежавшие десятилетиями в закрытых полостях, порой несут на себе крайне неприятные вещи. Споры токсичной чёрной плесени, окислы тяжёлых металлов... Для человека вашего возраста и комплекции это может оказаться весьма небезопасным. Мы ведь хотим, чтобы вы спокойно довели заказ до конца, не правда ли?

Когда за управляющим закрылась дверь и за окном прошуршали шины отъехавшего автомобиля, Александр Павлович долго стоял посреди мастерской, слушая, как капает вода с крана в чугунную раковину. Затем он достал из нагрудного кармана фартука свёрток и посмотрел на латунный торец с цифрой «№ 7».

Вельяминов приехал в десять утра вовсе не ради разговоров о шеллачной политуре. Он проверял, нашёл ли реставратор тайник. Причём управляющий и сам не знал точно, что именно спрятано внутри секретера — старые бумаги или точёная латунь.

— Кажется, Флюшка, — тихо сказал Александр Павлович, глядя на кошку, — мы с тобой влипли в очень скверную историю. И сегодня нам явно будет не до полировки.

К полудню ливень иссяк, сменившись той мелкой петербургской изморосью, которая не падает с неба, а неподвижно висит в сыром воздухе между брандмауэрами, оседая седым бисером на сукне пальто и бровях прохожих.

Прежде чем покинуть мастерскую, Верещагин отодвинул секретер на ладонь от стены и с инспекционным фонариком осмотрел его заднюю обшивку. В самом низу, на грубой некрашеной сосновой доске под слоем многолетней паутины и печной сажи, уцелел прямоугольник плотной желтоватой бумаги, намертво посаженный на столярный костный клей. Отдирать старые владельческие ярлыки считалось в ремесле последним варварством, поэтому Александр Павлович просто осторожно смахнул пыль сухой беличьей кистью и сфотографировал надпись на телефон.

Строчки, выведенные по линейке фиолетовым химическим карандашом, местами расплылись от давней сырости, но чёткий, с правильным гимназическим наклоном почерк читался без труда: «Собственность Левитиной А. М. Петроградская сторона, ул. Ленина, д. 14, кв. 9. Май 1946 г.».

Тот же самый адрес стоял и в транспортной накладной экспедиторов, которую вчера подписал Вельяминов. Стало быть, секретер привезли к Верещагину не из особняка коллекционера Блюма и не из запасников «Северного Ковчега» на Невском, а напрямую из старой квартиры на улице Ленина.

От Малого проспекта до четырнадцатого дома по улице Ленина (бывшей Широкой, как по старой памяти мысленно поправил себя Александр Павлович) было четверть часа неспешного хода. Он снял рабочий фартук, переложил свёрток с тёплым латунным валиком во внутренний карман пиджака под плащом, проверил, на месте ли визитные карточки, и вышел на улицу.

Шестиэтажный доходный дом начала прошлого века встретил его потемневшим гранитным цоколем, облупившимися до красного кирпича совами под эркерами и узкой подворотней, из которой тянуло сырой известкой и прелым кленовым листом. Шагнув через глубокую лужу, в которой, как в куске тёмного слюдяного стекла, отражался колодец питерского неба, Верещагин вошёл в правую парадную.

Здесь всё было знакомо до сердечной щемоты: стертые посередине лещадные плиты пологих маршей, кованые чугунные балясины с остатками десятка слоёв масляной краски, высокие окна на межэтажных площадках с выбитыми когда-то цветными витражными вставками и вечный, неистребимый запах старого ленинградского подъезда — смесь жареного лука, кошачьей валерьянки и мокрой шерсти.

На третьем этаже перед высокой двустворчатой дверью девятой квартиры, обитой потрескавшимся коричневым дерматином с мебельными гвоздиками, Александр Павлович остановился перевести дух. Костяная пуговка старинного электрического звонка была вдавлена намертво и не работала, а рядом криво висела лишь одна пластмассовая кнопка без фамилий. Он нажал её, подождал полминуты, а затем негромко постучал согнутым пальцем в верхнюю филёнку.

За дверью долго было тихо — только где-то в глубине квартиры бубнило на кухне проводное радио. Потом послышалось осторожное шарканье войлочных туфель, щёлкнул засов, и дверь приоткрылась ровно на длину стальной страховочной цепочки.

В узкой щели показалось маленькое, сухое старушечье лицо в сером пуховом платке, накинутом поверх домашней кофты, и настороженные, выцветшие глаза за толстыми бифокальными стёклами.

— Если вы опять от господина Вельяминова из «Ковчега», то я ничего больше подписывать не буду, — без предисловий, сухим надтреснутым голосом объявила старушка. — Секретер вчера забрали, деньги перевели на сберегательную книжку, расписку я дала при свидетелях. Никаких старых бумаг и ключей от него у меня нет и не было.

— Простите ради бога за беспокойство, — Верещагин чуть отступил к чугунным перилам, чтобы не нависать над дверью, и двумя пальцами протянул в щель карточку из плотного ватмана. — Меня зовут Александр Павлович Верещагин. Я не скупщик, я старый реставратор по дереву, моя мастерская тут по соседству, на Малом проспекте. Вчера вечером мне привезли ваш секретер в работу. На задней стенке сохранился бумажный ярлык мая сорок шестого года с фамилией Левитиной Анны Михайловны. Я пришёл просто как мастер — спросить, не осталось ли в семье каких-то сведений о прежнем виде вещи или отвалившихся резных деталях, прежде чем я начну снимать старый лак.

Старушка взяла карточку, долго подносила её то ближе, то дальше от очков, затем поверх оправ внимательно оглядела самого гостя — его поношенный плащ, седую щетину, а главное, широкие ладони с въевшимся в поры тёмным бейцем и сбитыми ногтями мастерового человека. Что-то в её лице чуть отпустило.

— Надо же, — проворчала она. — Живой краснодеревщик. А то вчера заявился этот павлин в кашемировом пальто с двумя молодцами, даже калош не снял и всё шарил глазами по углам да по антресолям, будто я тут царскую казну прячу. Ладно уж, заходите, не стойте на лестничном сквозняке. Только ноги об половичок хорошенько вытрите. Меня зовут Вера Марковна Штерн.

Бывшая большая коммуналка на пять семей давно опустела и стала отдельной квартирой, но сохранила планировку и гулкое эхо ушедшей эпохи. В длинном полутёмном коридоре под четырёхметровым потолком с треснувшей лепной розеткой стоял у стены старый дорожный велосипед «Прогресс» со спущенными шинами и обмотанным синей изолентой седлом, а на кривоногой тумбочке у зеркала громоздились стопки старых номеров «Науки и жизни» и жестяная коробка из-под монпансье с катушками ниток. Из четырёх высоких дверей в комнаты три были наглухо закрыты, а из четвёртой и из конца коридора тянуло тёплым домашним духом печёного яблока, сушёной мяты и капель Зеленина.

На узкой кухне с высокой медной газовой колонкой и окном, упиравшимся прямо в мокрую кирпичную стену флигеля напротив, Вера Марковна зажгла конфорку под пузатым чайником и выставила на чистую клеёнку две старенькие фарфоровые чашки с полустёртым золотым ободком и вазочку с колотым рафинадом.

— Нет у меня никаких отвалившихся деталек от этого секретера, Александр Павлович, — сказала она, садясь напротив него на венский стул и пряча озябшие кисти рук в рукава кофты. — Да и не наш он был родом. Мы с мамой и младшим братишкой Юркой въехали в эту квартиру из эвакуации из-под Чистополя в начале апреля сорок шестого года, мне тогда одиннадцатый год шёл. В нашем прежнем доме на Разночинной фугасной бомбой снесло полкрыла, вот райжилотдел и дал нам ордер сюда, в комнату погибших соседей. А в большой угловой комнате с двумя окнами доживала свой век Анна Михайловна Левитина.

— Та самая, чей почерк на ярлыке?

— Она самая. Старая учительница русской словесности, ещё до революции в женской гимназии Таганцевой преподавала. Строгая была старуха, прямая как струна, даже когда от водянки и блокадного сердца уже с постели подняться не могла. Муж её, врач Павел Николаевич Левитин, помер в январе сорок второго года прямо у себя в амбулатории, старший сын под Синявином без вести пропал. А младшая дочка Лидочка с июня сорок первого служила операционной сестрой в военно-санитарном поезде. Поезд их после Победы в Германии перебросили на войну с Японией, и застряла Лида в госпиталях под Харбином до самого лета сорок шестого. Анна Михайловна в мае чуяла, что не дотянет до дочкиного возвращения, вот и попросила нашего соседа-столяра приклеить на спинку секретера тот ярлык да заверить у управдома — смертельно боялась, что пока дочка в дороге, фининспектор опишет немецкое бюро как выморочное имущество. Двадцатого мая сорок шестого мы Анну Михайловну на Серафимовском кладбище схоронили, а Лидочка приехала с чемоданчиком в середине июня. На три недели разминулась с матерью.

Вера Марковна замолчала, глядя на синий венчик газового пламени под чайником.

— И секретер перешёл к дочери? — осторожно спросил Верещагин.

— Перешёл. Это ведь было приданое ещё её бабушки, привезённое из Саксонии. В этой угловой комнате Лида с мужем и прожили двадцать два года, до марта шестьдесят восьмого. Муж её, Аркадий Соломонович Гринберг, вернулся в квартиру на полгода раньше Лиды — они ведь расписались в мае сорок первого, совсем зелёные были, Лиде девятнадцать, ему двадцать шесть. Аркадия Соломоновича из-за сильной близорукости на передовую не взяли, но всю блокаду от первого до последнего дня он проработал здесь, в осаждённом Ленинграде, в какой-то сверхсекретной приборостроительной мастерской при Большом доме на Литейном. Механик и часовщик был такой, каких теперь и не делают. Говорили, что он слепому на ощупь мог собрать репетир с боем. Он ведь в феврале сорок второго Анну Михайловну от верной смерти и вытащил: ходил к ней пешком с Литейного через Троицкий мост в тридцатиградусный мороз, носил в кармане полушубка паёк шпика и колотые ящики на растопку.

Александр Павлович невольно коснулся пальцами борта плаща, под которым лежал латунный валик.

— Вера Марковна, — негромко спросил он, — а почему вы так настороженно встретили меня у дверей, когда зашла речь о людях из «Северного Ковчега»?

Старушка посмотрела на него долгим, понимающим взглядом сквозь толстые линзы очков:

— Потому что этот ваш гладкий господин Вельяминов позавчера тоже плёл мне сказки про дрезденскую резьбу и любовь своего хозяина Блюма к старинной мебели. А сам, пока грузчики отвязывали зеркало, дважды запускал пальцы под нижний край секретера и под чернильницу — искал защёлку. Только Аркадий Соломонович был куда умнее этих господ. Мне он тайник не открыл, а вам, видать, как настоящему мастеру, дерево само поддалось. Ведь нашли что-то, Александр Павлович? Не грешите перед старухой, по глазам вижу, что нашли.

Верещагин медленно расстегнул пуговицу плаща, достал из внутреннего кармана свёрток и развернул промасленную холстину на краешке кухонной клеёнки.

При виде маленького латунного цилиндра с косыми зубцами и вырезанной штихелем цифрой «№ 7» Вера Марковна побелела и мелко перекрестилась, хоть и носила фамилию Штерн.

— Господи праведный... — прошептала она, отодвигая от края стола чашку, словно кусок металла мог обжечь фарфор. — Значит, остался внутри. Пережил и Аркадия Соломоновича, и обыск шестьдесят восьмого года...

— Что это за устройство, Вера Марковна?

— Фонограф Гринберга. Или «памятник», как в шутку называла его Лида в первые годы после войны, пока им ещё бывало до шуток, — глухо заговорила старушка. — Аркадий Соломонович ещё до войны с какими-то старыми физиками из Политехнического института изучал акустику дерева и костную проводимость звука. Он объяснял моей маме, что обычная патефонная мембрана или магнитофонная лента записывают только мёртвое колебание воздуха, поэтому голос на пластинке всегда плоский и чужой. А внутри этого немецкого секретера была старинная дека из резонансной карпатской ели. Аркадий Соломонович вмонтировал туда под чернильницу какой-то хитрый часовой механизм со струнами и кристаллом кварца, а валики точил из своего особого сплава. Когда человек клал ладони прямо на деревянную доску бюро и пускал валик, вибрация шла через кожу и кости рук прямо в слуховой нерв.

Она замолчала, зябко кутая плечи в серый пуховый платок.

— В шестидесятом году, — продолжила она тише, — мой младший брат Юрка, тринадцатилетний дурачок, воспользовался тем, что Гринберги ушли в филармонию и забыли запереть комнату на ключ. Залез к ним, нашёл в ящике стола заводной ключ и один такой валик с номером, вставил в гнездо под чернильницей и положил руки на дерево, как подсмотрел однажды в щёлку за самим Аркадием Соломоновичем. Мы с мамой прибежали из кухни на страшный крик: Юрка валялся на паркете без памяти, руки ледяные как у покойника, а когда очнулся — три недели заикался и каждую ночь захлёбывался слезами. Твердил одно и то же: «Верка, я не звук слышал, я сам стоял внутри чужой тёмной комнаты, задыхался от керосинового чада и видел человека, который плакал над бумагой!». Врачи в поликлинике списали на подростковую эпилепсию, а Аркадий Соломонович в тот же вечер снял пусковую скобу и замуровал валики так, что больше их никто в глаза не видел.

— Сегодня утром, когда я открыл паз в цоколе, — медленно произнёс Верещагин, — мне почудился женский голос. Он сказал: «Не открывай, пока не стемнеет».

Губы Веры Марковны дрогнули.

— Дерево отозвалось, когда вы стронули пружину... Это не Лидин голос, Александр Павлович. У Лиды был грудной, низкий контральто. А эту фразу — «не открывай окно и ставни, пока на улице совсем не стемнеет» — всю жизнь после сорок второго года твердила старая Анна Михайловна. У неё после блокадных артобстрелов и строгих правил светомаскировки до последнего часа остался страх перед открытым светом. Выходит, на этом седьмом валике Аркадий записал саму Анну Михайловну.

— А почему вы упомянули обыск в шестьдесят восьмом году? Что тогда произошло с семьёй Гринбергов?

Вера Марковна сняла с плиты закипевший чайник, но заваривать чай сразу не стала — долго стояла у окна, глядя в мокрый простенок двора.

— Над ними все послевоенные годы висела какая-то страшная, немая беда, о которой в квартире вслух не говорили, — сказала она наконец, оборачиваясь к реставратору. — Сначала, в сорок шестом и сорок седьмом годах, когда Лида вернулась с фронта, они жили так счастливо, что на них смотреть было радостно. В июле сорок седьмого у них родился сынок — Маркуша. Беленький, тихий мальчик с огромными мамиными глазами. А в ноябре сорок девятого года, когда по всему Ленинграду по ночам шёл воронок за воронком по «ленинградскому делу», к Аркадию Соломоновичу приехал ночью человек в кожаном пальто на казённой «Победе». Заперлись они в угловой комнате на два часа. Наутро Аркадий Соломонович вышел на кухню чёрный как земля, Лида неделю лежала пластом, отвернувшись к стене, а детская кроватка опустела. Нам с мамой сказали, что у мальчика нашли открытую форму костного туберкулёза, в двадцать четыре часа отправили по спецпутёвке в закрытый южный санаторий и там он в дороге не выжил.

— Вы не поверили?

— Сначала поверили и плакали вместе с ними. А летом пятьдесят второго года я ехала из института на трамвае мимо Таврического сада. Смотрю в окно — а по боковой дорожке вдоль решетки идёт наша Лида в скромном тёмном платьице с белым воротничком и ведёт за руку мальчика лет пяти в нарядной матроске. И мальчик этот — вылитый Аркадий Соломонович и сама Лида в детстве, те же светлые глаза с прищуром, тот же упрямый подбородок! А в десяти шагах позади них медленно катит вдоль тротуара чёрная «Победа» с шофёром в фуражке. Я тогда вечером спросила маму шёпотом на кухне, а мама зажала мне рот ладонью и велела забыть навсегда: Лида три раза в неделю ходила приходящей няней и экономкой в семью какого-то большого полковника из управления на Литейном.

У Верещагина внутри словно щёлкнула и встала на место тяжёлая стальная шестерня.

— Полковника случайно звали не Блюм? — тихо спросил он.

Старушка изумлённо вскинула голову:

— Откуда вы знаете?.. Я ведь эту фамилию услышала впервые только на прошлой неделе от Вельяминова, когда он оформлял покупку секретера для Марка Соломоновича Блюма! Постойте... Александр Павлович, вы хотите сказать, что нынешний хозяин этого «Северного Ковчега» по имени Марк...

— Пока ничего не хочу утверждать наверняка, Вера Марковна. Договорите, что случилось в марте шестьдесят восьмого.

— В марте шестьдесят восьмого всё и оборвалось, — она тяжело опустилась на стул. — Двадцатого марта вечером Аркадий Соломонович с Лидой долго шептались у себя за дверью, жгли какие-то бумаги в печке, а утром двадцать первого марта Лида вышла в коридор в сером пальто с одной маленькой дорожной сумочкой. Обняла мою маму в прихожей — руки ледяные, губы как мел — и сказала, что едет на несколько дней в Москву проведать тётку. А ровно через сутки, в девять утра двадцать второго марта, в нашу квартиру позвонили трое в штатском с понятыми и ордером на обыск комнаты Гринберга. Искали звуковые валики, схемы и какие-то записи. Аркадий Соломонович не пускал их к секретеру, заслонил его собой, вдруг страшно захрипел, схватился за левое плечо и упал лицом на паркет. Когда приехала «скорая», он был уже мёртв — разрыв аорты или обширный инфаркт. Комнату их опечатали сургучом, валики из ящиков стола и какие-то общие тетради увезли в мешке, а Лида из Москвы так никогда и не вернулась. Даже на похороны мужа не приехала — как в воду канула.

Вера Марковна посмотрела на латунный валик «№ 7», лежавший на клеёнке, и тихо добавила:

— Будьте предельно осторожны с этими людьми, Александр Павлович. Я не знаю, что знал нынешний Блюм про своего отца и про Аркадия Соломоновича, но люди, которые в шестьдесят восьмом году перевернули вверх дном эту квартиру, довели мастера до гроба за полчаса. Забирайте валик и никому из «Ковчега» не показывайте, пока сами не разберётесь.

Выйдя из парадной в сырой каменный колодец двора, Верещагин постоял минуту под моросящим небом, переводя дыхание, а затем достал телефон и нашёл в записной книжке номер Полины Ковалёвой — молодой сотрудницы Центрального государственного архива на Таврической улице, для которой два года назад клеил и выправлял дубовые ящики старинной сенатской картотеки.

— Полина? Добрый день, это Верещагин Александр Павлович. Простите, что отрываю от дел. Мне очень нужна ваша профессиональная помощь — неофициально, по старой дружбе. Сможете проверить по вашим адресным фондам и передаточным описям спецхрана две фамилии? Первая — Гринберг Аркадий Соломонович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, часовщик и механик с улицы Ленина, умер двадцать второго марта шестьдесят восьмого года. И вторая — Блюм, предположительно полковник ведомства на Литейном в сороковые–шестидесятые годы. Нет, Полина, это не для книги. Кажется, мне вчера привезли на реставрацию предмет, за который в шестьдесят восьмом году заплатили человеческой жизнью.

Сумерки опустились на Петроградскую сторону рано — густые, синие, пахнущие мокрым чугуном оград, дымом и близкой невской водой.

Домой на третий этаж Александр Павлович подниматься не стал. Вернувшись в мастерскую, он запер уличную дверь на тяжёлый внутренний засов, проверил крючок на ставне единственного окна во двор и задёрнул плотную холщовую штору. Включать верхние люминесцентные плафоны почему-то не хотелось — их мёртвый, гудящий белый свет казался здесь сейчас неуместным, почти кощунственным.

Вместо этого он зажёг на краю верстака толстую свечу из неотбеленного пчелиного воска в низком медном шандале — такие он всегда держал под рукой, когда требовалось разогреть шеллачную палочку для заделки глубоких трещин или проверить на отсвет качество ручной полировки.

Живой, чуть подрагивающий язычок пламени выхватил из полумрака точёные колонки дрезденского секретера и отбросил на кирпичный свод длинные зыбкие тени. Флюшка, дремавшая в плетёной корзинке у тёплой печной трубы, подняла голову, внимательно посмотрела на свечу, потом на хозяина и бесшумно ушла в самый дальний угол за стеллажи с досками — словно заранее снимала с себя всякую ответственность за то, что сейчас произойдёт.

— Не нагнетай, — тихо буркнул ей вслед Верещагин. — Я просто проверю механику.

Он откинул письменную доску секретера, надел роговые очки и вооружился узким стоматологическим зеркальцем на длинной стальной ручке и направленным лучом маленького фонарика.

Утром он осматривал бюро как краснодеревщик, ищущий столярный тайник. Теперь же, после рассказа Веры Марковны, он смотрел на него глазами механика.

Он вынул белый фарфоровый стаканчик из круглого чернильного гнезда справа. На первый взгляд под ним было обычное глухое донце, подбитое зелёным сукном. Но когда Александр Павлович подцепил пинцетом край суконного кружка, ткань легко снялась вместе с тонкой латунной шайбой, открыв под собой удивительную картину.

В глубине корпуса, прямо под чернильницей, скрывалось точёное бронзовое шасси, врезанное в массив с точностью швейцарского хронометра. Сбоку темнела поворотная кулиса. Верещагин сдвинул её кончиком отвёртки влево — и перед ним открылась цилиндрическая втулка с косыми ведущими шлицами, в точности соответствующими зубчатым ободкам на краях валика «№ 7». Над втулкой на тончайшем стальном подвесе покоилось коромысло с крошечной, прозрачной как слеза сапфировой иглой. А от пятки коромысла вглубь секретера, сквозь прорези во внутренней переборке, уходили две витые серебряные струны, натянутые над скрытой резонаторной декой из старой мелкослойной карпатской ели.

Никакого внешнего рупора или граммофонной трубы у аппарата не было. Весь корпус столетнего немецкого секретера — его сухие махагониевые боковины, еловая дека и откидная письменная доска — представлял собой единый замкнутый акустический резонатор, рассчитанный так, чтобы отдавать вибрацию иглы непосредственно в древесину под руками сидящего за бюро человека.

— Ну и голова же у тебя была, Аркадий Соломонович, — с невольным ремесленным благоговением прошептал Верещагин.

Он достал из кармана валик «№ 7», осторожно сдул с микронной спирали невидимую пылинку и ввёл цилиндр в гнездо до мягкого, маслянистого щелчка концевого фиксатора.

Секретер молчал. Пружинный барабан внутри был заведён — это чувствовалось по упругому натягу шлицев, — но анкерный спуск удерживал валик на месте.

Александр Павлович вспомнил слова старушки Штерн о том, как её брат Юрка подсмотрел за работой часовщика. Пусковой контакт должен был срабатывать от веса рук на рабочей поверхности. Верещагин выключил карманный фонарик, оставив гореть одну лишь свечу на верстаке, придвинул табурет, положил обе раскрытые ладони на полированную откидную доску по бокам от чернильного гнезда и чуть сильнее прижал большие пальцы к медному ободку.

Под большими пальцами подалась вниз на долю миллиметра скрытая кольцевая педалька.

Внутри секретера тихо, мелодично пропела освобождённая серебряная струна. Скрытый в глубине часовой маховик с воздушным ветряком плавно набрал обороты — совершенно беззвучно для уха, но в ту же секунду под подушечками пальцев и ладонями Верещагина побежала частая, плотная, пробирающая сквозь кожу, запястья и локтевые кости до самого основания черепа вибрация.

Пламя восковой свечи на шандале вдруг вытянулось в тонкую голубую иглу и погасло — словно кто-то не задул его, а медленно вывернул фитиль изнутри.

И темнота вокруг сжалась.

Это не было ни сном, ни оптическим видением перед закрытыми глазами. Кирпичные стены мастерской словно сдвинулись вплотную, обступив его со всех сторон ледяным, вымерзшим пространством высокой угловой комнаты. Вибрация сухого дерева, идущая по костям рук прямо в височные доли и слуховую кору, восстанавливала из микронной нарезки латуни не только звуковую волну, но и всё физическое поле того мгновения, когда звук впечатывался в металл.

Верещагин задохнулся от внезапного, режущего горло холода — в комнате было никак не выше минус десяти градусов. Изо рта шёл густой пар, а в неподвижном воздухе стоял тяжёлый, непередаваемый запах февральского блокадного жилья: едкая гарь солярки из самодельной коптилки, дух прелого овчинного тулупа, горький хвойный отвар в кастрюльке и слабый, ацетоновый запах крайнего человеческого истощения.

Высокие венецианские окна были наглухо заبرрикадированы ватными одеялами и заклеены крест-накрест полосками старых газет. На круглом столе в щербатом фаянсовом блюдце трещал и плевался синей копотью скрученный из бинта фитилёк.

А внизу, в углу слева от секретера, стояла на коленях на голом обледеневшем паркете женщина. На ней было старое зимнее пальто с облезлым каракулевым воротником, подпоясанное верёвкой, и тёмный платок, из-под которого глядело восковое, обтянутое пергаментной кожей лицо с огромными, воспалёнными глазами. Широкая дубовая планка плинтуса у стены была отжата ломиком, и распухшие, почерневшие от обморожения и цинги пальцы женщины с мучительным трудом проталкивали в кирпичный продух плоскую жестяную коробку из-под леденцов с двуглавым орлом на крышке.

Рядом, в полушаге от самого Верещагина, склонившись над открытым секретером, стоял худой сутулый мужчина лет двадцати семи в очках с перевязанной суровой ниткой дужкой и в армейском полушубке поверх ватника — молодой Аркадий Гринберг. Его посиневшие от стужи, но удивительно точные пальцы бережно придерживали тормозной рычажок механизма, чтобы загустевшее на морозе масло не сбивало шаг сапфирового резца.

— Говорите, Анна Михайловна, не бойтесь, — глухо, сквозь кашель произнёс молодой голос часовщика, и Верещагин ощутил этот голос собственной грудной клеткой. — Резец идёт ровно, латунь мягкая. Лидочка вернётся и услышит вас так, будто вы стоите рядом.

Женщина у плинтуса прижала обескровленные ладони к груди, переводя короткое, свистящее дыхание, и заговорила — торопливо, горячо, глядя снизу вверх прямо в тёмное зеркало секретера, туда, где сейчас стоял сам Александр Павлович:

— Лидочка, девочка моя бесценная... Если ты вернёшься с войны и включишь Аркашин аппарат — не пугайся и не плачь. Аркадий вчера принёс нам со своей службы в Большом доме пайкового шпика и сухих ящиков на растопку, он меня спас на этой неделе, но если моё сердце всё-таки не дотянет до ледохода — знай, что я уходила без боли. Тут не страшно, родная моя, тут просто очень холодно к утру. В жестяной коробке за дубовым плинтусом я спрятала наши метрики, бабушкины гранатовые серёжки и моё письмо тебе. Прочти его, только когда останешься в комнате совсем одна, без чужих глаз. Я знаю, ты обязательно вернёшься, ты у меня счастливая. Береги Аркадия, слушайся его во всём... и не открывай ставни, пока совсем не стемнеет.

Внутри корпуса сухо, отчётливо щёлкнул концевой стопор. Серебряная струна издала последний тонкий, замирающий вздох и смолкла.

Ледяная комната сорок второго года схлопнулась, как закрытая книга.

Александр Павлович с хриплым вздохом рухнул с табурета на оба колена прямо на дощатый пол мастерской, всё ещё судорожно цепляясь побелевшими, потерявшими чувствительность пальцами за край откидной доски секретера. В темноте тонко пахло горячим пчелиным воском и сизым дымком только что погасшего фитиля.

Кисти рук до самых локтей ломило так, словно он действительно десять минут продержал их в ледяной невской проруби. Верещагин с трудом разжал сведённые пальцы, сел на пол, привалившись спиной к дубовой ножке верстака, и несколько минут просто тяжело дышал, глядя в темноту и дожидаясь, пока перестанет колотиться где-то у самого горла сердце.

Из-за стеллажей бесшумно вышла Флюшка. На этот раз она не стала держаться в стороне — подошла вплотную, ткнулась холодным мокрым носом в его ледяную ладонь и вдруг улеглась прямо на его скрещённые ноги, прижавшись всем своим тёплым, живым кошачьим телом и заведя низкое, вибрирующее мурлыканье.

— Видала, старая? — шёпотом спросил Александр Павлович, гладя непослушными пальцами её жёсткую полосатую спину. — А я ведь думал — давление... Это была Анна Михайловна Левитина. Февраль сорок второго года. Значит, она всё-таки выжила в ту зиму благодаря Аркадию, дотянула до мая сорок шестого, но коробку из-за плинтуса так и не достала — берегла для дочери.

Когда он наконец поднялся с пола и зажёг верхний свет, настенные ходики показывали четверть одиннадцатого.

Верещагин поставил чайник, чтобы согреть руки о горячую кружку, и в эту самую минуту на верстаке рядом с шандалом зажужжал мобильный телефон. Звонила Полина Ковалёва.

— Александр Павлович? — голос архивистки в трубке был тихим и каким-то оглядывающимся, будто она говорила из коридора хранилища. — Простите, что так поздно, но я задержалась после смены у коллег в спецхране на Литейном и подняла учётные карточки по вашим фамилиям. Вы сидите?

— Сижу, Полина. Говорите.

— Часовщик Гринберг Аркадий Соломонович действительно с января сорок второго по март шестьдесят восьмого года числился вольнонаёмным спецмастером при четвёртом научно-техническом отделе управления МГБ, а затем КГБ по Ленинградской области. Занимался конструированием и ремонтом закрытых механических систем звукозаписи. А его бессменным куратором, чья подпись стоит на всех пропусках и характеристиках Гринберга за двадцать шесть лет, был заместитель начальника отдела полковник Блюм Соломон Моисеевич!

Верещагин закрыл глаза. Отчество нынешнего хозяина «Северного Ковчега» — Марк Соломонович Блюм — окончательно встало на своё место.

— А что случилось с самим полковником Блюмом, Полина?

— Вот тут самое странное, Александр Павлович! Полковник Соломон Моисеевич Блюм скончался в Свердловской больнице двадцать шестого апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года от повторного инфаркта — ровно через месяц после того, как во время обыска на улице Ленина умер его подшефный часовщик Гринберг! Причём в карточке Гринберга стоит отметка об изъятии спецтехники и личных бумаг, но часть описей ушла в другие фонды, мне чтобы их найти, понадобится ещё день-два. Александр Павлович, ради бога, скажите честно: у вас в мастерской находится аппарат из этого дела?

— Пока только дерево от него, Полина, — тихо ответил Верещагин, глядя на открытый секретер. — Спасибо вам огромное. Если раскопаете номера актов изъятия за шестьдесят восьмой год — сразу дайте мне знать.

После звонка Полины он долго не мог заставить себя подняться наверх в спальню. Набросил на плечи старую телогрейку, сидел за верстаком с остывшим чаем и смотрел на латунный валик «№ 7», лежавший на сукне. Если Аркадий Гринберг поставил на этот цилиндр седьмой номер, значит, до него существовали ещё как минимум шесть. И если он спрятал в секретере один, то где гарантия, что в старом дереве нет второго?

Ровно в половине второго ночи тишину мастерской разорвал резкий звонок телефона. На экране высветился прямой номер Игоря Вельяминова.

Александр Павлович выждал три гудка и нажал кнопку:

— Слушаю вас.

— Надеюсь, не помешал вашему отдыху, Александр Павлович? — голос управляющего «Северного Ковчега» в ночной тишине утратил всякую дневную бархатность и звучал сухо, отчётливо и холодно, как стальная линейка. — Вы ведь не спите, я полагаю?

— Допустим, не сплю. В чём дело, Игорь?

— Дело в том, что сегодня в девять часов вечера мне на рабочий телефон позвонила старушка Вера Марковна Штерн с улицы Ленина. Старушка была весьма взволнована. Стала стыдить меня за то, что мы якобы утаили от неё ценность секретера, и проговорилась, что днём к ней приходил реставратор Верещагин, который нашёл внутри бюро латунный валик часовщика Гринберга и подробно расспрашивал о семье бывших жильцов и полковнике Блюме.

Верещагин молча смотрел на тёмное стекло окна, по которому ползла редкая ночная капля. Бедная Вера Марковна — хотела заступиться за память соседей, а сама невольно сдала его с потрохами.

— Вы ведь понимаете, Александр Павлович, что играть со мной в прятки дальше бессмысленно, — спокойно продолжил Вельяминов. — Валик у вас. Возможно, не один. Я человек практический и не люблю лишнего шума, поэтому предлагаю закрыть это недоразумение полюбовно. Завтра ровно в двенадцать дня я заезжаю к вам в мастерскую. Вы передаёте мне всё, что нашли в секретере и в квартире на улице Ленина, я выплачиваю вам наличными тройную стоимость реставрации вперёд, и мы расстаёмся добрыми друзьями.

— А если я считаю, что предсмертная запись старой учительницы для её дочери не входит в стоимость антикварного гарнитура? — негромко спросил Верещагин.

В трубке повисла короткая, звонкая пауза.

— Тогда мне придётся напомнить вам о реальности, в которой мы живём, Александр Павлович, — тон управляющего стал почти сочувственным. — У вас чудесная старая мастерская на Петроградской стороне, муниципальная аренда от КУГИ, которую вам нужно продлевать после Нового года, деревянные перекрытия, десятки литров легковоспламеняющихся лаков и растворителей под жилыми квартирами... Достаточно одного звонка в госпожнадзор и районную администрацию, чтобы послезавтра ваши верстаки опечатали, а вас самого выставили на улицу с волчьим билетом во всех антикварных салонах города. И ещё одно: ваша дочь Анна Александровна Верещагина ведь работает врачом-кардиологом в двадцать шестой городской больнице на улице Костюшко? У неё прекрасная репутация, больные её любят. Подумайте сами, стоит ли кусок старой чужой латуни того, чтобы у вашей дочери начались внезапные проверки прокуратуры по историям болезни? До завтрашнего полудня у вас есть десять часов, чтобы принять единственно верное решение. Спокойной ночи, Александр Павлович.

Связь оборвалась коротким гудком.

Верещагин медленно положил телефон на край верстака. Странное дело: страх, который ещё минуту назад холодил грудь, от слов о дочери и мастерской вдруг испарился без следа, сменившись тяжёлой, спокойной и очень холодной яростью. Господин Вельяминов привык иметь дело с запуганными оценщиками и податливыми перекупщиками — он не знал, какими упрямыми бывают старые ленинградские мастера, когда кто-то пытается брать их на испуг в их собственном доме.

Александр Павлович подошёл к инструментальному шкафу, достал сильную налобную лупу, узкое шило и набор тонких столярных стамесок. До утра оставалось ещё пять часов — вполне достаточно, чтобы обыскать дрезденский секретер до последнего шипа прежде, чем идти на улицу Ленина вскрывать замурованный за плинтусом тайник сорок второго года.