Kitobni o'qish: «ПереКРЕСТок одиночества – 2»

Shrift:

Пролог

– Мой-то побойчее твоего будет! – в голосе стоящей по ту сторону невысокого забора старухи звучало неприкрытое удовольствие. – Давече играют мой да твой у нас во дворе в мяч. Мой-то большой, крупный! Бух! Бух! По мячу раз за разом. Мячом о сарай как из пушки! Вот уж выкормила я так выкормила. Гордость берет. А твой сидит и смотрит, сидит и смотрит. Как птенчик квелый. За всю игру всего раз и ударил. И снова сел. И ведь еще и молчун! Мой-то внучек куда уж говорливей! С утра до вечера поет! Ты б своему попеняла – негоже таким тихим быть. Мой-то мужиком растет. А твой… – поняв, что слишком уж наговорила, старушка мелко перекрестилась. – Прости господи… ты уж не переживай. И твой вытянется да заговорит. Мож, и побойчее станет… Я уж как могла пыталась твоего вразумить. Да только он слушать вроде слушает, а сам мимо смотрит…

Замолкнув, старушка решила перевести дух, выжидательно уставилась на бабушку. А та, медленно разогнув спину, оперлась о выглаженную ладонями рукоять тяпки и, глянув сначала на меня – сидящего с карандашом над дубовым поленом, – а затем на явившуюся хаятельницу, наконец-то заговорила:

– Видела я вчера ту игру. Видела.

– Вот и я говорю! Мой по мячу бух! Бух! А твой сиднем сидит… и смотрит все исподлобья – будто завидует чему. А мой в чем виноват? В том, что родная бабушка души в нем не чает и каждый день пирогами да молоком потчует?

Словно и не услышав, бабушка продолжила тихо и неспешно говорить:

– Да только они ведь не в футбол играли, Матвеевна. Они мячом в городки играли. Сбивали стоящие у сарая чурки.

– Ну! Мой-то…

– Твой-то бьет и бьет, – в голосе бабушки добавилось жесткости, и говорливая старушка осеклась. – Бьет и бьет. Да все мимо. Мой же посидел, посмотрел. Потом встал, примерился и по мячу ногой вдарил. С одного раза все чурки и повалил. Так чего ж ему и дальше все бить и бить о стену? Пустой же говорливости касательно – а к чему нам такое горе? Молчаливый да приметливый, сил впустую не тратящий, – как по мне, вот будущий мужик. Ты Матвеевна меня знаешь. Поперед внука моего хаять не смей. И учить ничему не смей – а то наведаюсь к тебе в дом с этой тяпкой и подлечу тебе спину.

– Да ты чего разъярилась… ты остынь…

– Ты трех сынов вырастила. И все тебя бросили. Дочка… разжиревшая корова, что два раза в год приезжает – весной внука оставить, а в конце лета забрать. Еще и деньги у тебя клянчит. Ну как? Довольна выводком цыплят родных? Хорошей воспитательницей им была? И видно, не хватило тебе, клуша… внуков так же растишь! Но то дело не мое. Моего не тронь! Слышала?!

– Да кому он сдался-то… ты остынь, остынь говорю…

– Моего не тронь! – повторила бабушка. – Портить не дам! И сама пойми наконец! В мужике не говорливость и суматошность пустая нужны. Да и ума палата ему ни к чему! Мужик деловитым быть должон! Думать о деле, делать дело, любить дело – вот это мужик! Неторопливый и обстоятельный! Сил впустую не тратящий! Но таково мое разумение. А ты живи как знаешь. Но моего внука языком ядовитым своим касаться не смей, клуша! Пошла отсюда!

– Да я…

– Пошла говорю! И впредь, чтобы не мой к твоему в гости ходил, а твой сюда пусть тащится! Геть! Пошла!

Бабушка топнула ногой, и сухонькую старушку как ветром сдуло. Опустив голову, я продолжил выводить жирную черную линию по ровно стесанному боку дубового полена.

– Получается?

Я молча кивнул и продвинул линию еще на сантиметр, почти завершив грубый контур будущего топорища.

– Выбрасывай, – велела бабушка и ткнула рукоятью перехваченной тяпки в полено. – Что видишь тут? Трещина. А вот тут сучок. Это в баню снеси. А сам ищи новое полено – да выбирай с умом. Чтобы без сучков и трещин. И запомни – мужчина и суженую свою должен с умом выбирать. Бабу ладную. Без сучков и трещин. Чтобы по руке и по душе была. Понял?

– Понял…

– Иди. И не забудь – за баней капусту тебе полоть.

– Уже.

– Все три грядки?

– Да.

– Тогда дров к бане натаскай. Прихватило спину что-то – надо бы распарить ее хорошенько. Сделаешь? Не устал?

– Сделаю. Не устал…

Глава первая

– Я как подсек! Удилище выгнуло! Удочка трещит! Вот-вот сломается! Так я в воду! Удилище мягко на себя! Ох и помучился я тогда… но сазана вытащил, конечно. Рекордного! Положил его на травку у палатки, а сам глаз не отвожу – налюбоваться никак не могу! Красавец! Закурил, фляжку открыл. Только глоток сделал – и бах! В келье очутился… эх… Так вот и начался первый день моего сидения, – дребезжаще засмеялся древний старичок именующий себя Данилычем. – Все сорок годков отмотал от звонка до звонка! Что ж уж теперь… так как тебе мне не повезло. Молодость на галерах прошла. Но я жив! Копчу небо помаленьку. А это главное, верно?

– Само собой, – с улыбкой кивнул я. – Главное – жить. Каждый новый день – уже победа.

– Ну ладно. Спасибо за шашки. Пойду кого-нибудь на сигаретку растрясу. А патроны… чего нет, того нет, Гниловоз. Уж не обессудь.

– Да чего там, – еще раз кивнул я. – Если узнаете, у кого они есть, и мне скажете – буду благодарен. Возьмите, Данилыч. Покурите.

Щелкнув серебряным портсигаром, я выудил одну сигарету из трех. Протянул старику. Пользы от старичка ноль. Только время мое потратил, рассказывая про свои рыбацкие будни.

– Ох, спасибо! – Старик бережно принял сигарету.

Дальше последовал целый ритуал, за которым я наблюдал с интересом.

Сначала сигарета была осторожно опущена на каменный стол. Рядом поместили плоскую и длинную жестяную коробочку. В ней обнаружилась пустая пачка из-под сигарет «Золотая Ява» и газовая зажигалка. Сигарета была перемещена в пустую пачку, жестянка тщательно закрыта «до щелчка» и убрана во внутренний карман старого заплатанного ватника. Встав, Данилыч церемонно склонил голову.

– Благодарю, молодой человек!

– Да не за что.

Проводив шаркающего старика взглядом, я вздохнул и медленно нарисовал крест на имени «Данилыч», вписанном в клетчатый блокнот, выменянный на сигарету без фильтра. Данилыча рекомендовали как один из надежных источников информации. Но ни на один из моих вопросов он не дал толкового ответа.

Вот здешняя настоящая валюта – сигареты!

Курильщиков много, а курева не достать. Слова Данилыча «пойду кого-нибудь на сигаретку растрясу» можно смело принимать за фантазии. Не дадут. Разве что в обмен на услугу или ценную информацию. И старика я угостил исключительно из добрых побуждений и уважения к его глубокой старости – восемьдесят шесть годков Данилычу. Местный старожил. И настоящий долгожитель – в здешних условиях-то…

Зря я возлагал на него такие надежды.

Убрав блокнот в висящую на груди небольшую сумку, застегнул все молнии, ручку сунул во внутренний карман кожаной куртки. Встав, отправился на поиски следующего кандидата на роль информатора.

Вопросы у меня простые. Но многочисленные.

Кто продает или меняет патроны?

Кто продает или меняет огнестрельное оружие?

Кто знает тонкости охоты на медведей?

Чем опасны снежные черви?

Это лишь часть интересующих меня вопросов. Вот только ответов я получил маловато. Поболтать здесь был готов каждый второй. И с радостью. Но толку от их ответов мало. А если кто-то и сообщал что-то интересное, следующий собеседник моментально опровергал это утверждение и с пеной у рта доказывал свою правоту.

Час назад я узнал, что медведям надо стрелять промеж глаз. Там у них тонкая костяная перемычка, пуля легко пробьет ее и войдет в мозг. В защищенное толстенной шкурой жирное тело палить без толку – пуля завязнет в жиру, и мелкая рана только взбесит зверя.

А через полчаса жилистый безногий старик, завсегдатай Холла, долго смеялся, услышав, что медведям надо стрелять в голову. Отсмеявшись, старик покашлял, держась за грудь, выпросил у меня леденец, после чего сообщил, что стрелять в медведя глупо. Разве что из мощного оружия – тогда толк будет. А так ничего не найти лучше старой доброй рогатины и тяжелого топора. Останавливаешь зверя рогатиной, и пока кто-то держит – подбегаешь сбоку и наносишь пару сильных ударов топором по хребту. После чего можно спокойно добивать обездвиженного зверя, а следом уже начинать спешно свежевать и грузить на нарты. Если же промедлить – сползутся снежные черви, и пиши пропало. Вмиг отгонят от распространяющей запах крови туши и все сожрут. Не уйдешь – и тебя сожрут. Воевать же против червей глупо. Проще уступить. А вообще – надо впрягаться и тащить тушу целиком. И свежевать ее уже под защитой стен Бункера. Но тут от размеров зверя уже все зависит.

Поразмыслив, я решил, что второй старик дело говорит. Я видел черепа здешних медведей… там кость в пять сантиметров толщиной. Без шуток. А сверху еще мясо, кожа, толстая меховая шуба… Клыков не имелось. Вместо них расположенные в несколько рядов тонкие, острые костяные пластины. Как раз чтобы кромсать жесткое мясо снежных червей – основной источник пищи медведей. Да и не медведи это вовсе. Скорее киты, отрастившие пару лап и таскающие себя по льдам в поисках пропитания или пары. Бывают весом в тонну и больше. Нижняя челюсть плоская, скользит при движении по льду – ей эти звери и зачерпывают червей, с хрустом их перемалывая и отправляя в пятикамерный желудок. Да уж… по медведям мне рассказали немало. Как-никак главная угроза в окрестностях. И главный источник пропитания для всех освободившихся сидельцев. Вот только охотятся как-то неумело…

Выйдя из барака, спустился по лестнице, миновал четверых зевающих охранников и оказался в холле Свободы. Красиво назвали. И даже статуя имелась – грубо вырубленная из камня фигура получившего свободу узника, держащего в высоко поднятых руках два обрывка разорванной цепи. Статуя стояла посреди двух каменных лестниц ведущих к, собственно, самому холлу, представляющему собой большой зал с низким потолком. В противоположной от меня стороне располагались сейчас запертые большие ворота.

Миновав статую, уселся на одну из ступенек, не забыв подложить под себя кусок ватника. Камень холодный, болеть же не хочется. С высоты лестницы задумчиво осмотрелся, выбирая из многочисленных целей наиболее многообещающего собеседника.

Мысли невольно вернулись в недавнее прошлое. К моменту, когда мы прибыли сюда два дня назад.

Побег удался. Мы – я, Шериф и Красный Арни – обрели долгожданную свободу, успешно покинув воздушную тюрьму. Во всяком случае, так мы думали тогда. Но чуть позже столкнулись с проблемой. Крест посадить не удалось. У самой земли он вдруг заартачился. И отказался приближаться к земле ближе, чем на сто метров. Борясь с управлением, я понимал – вот-вот к нам нагрянет еще несколько тюремщиков, жаждущих выяснить, что произошло с их товарищем. И в этот раз они прибудут большим числом и с куда лучшим вооружением. Решение требовалось принять немедленно. И предупредив Шерифа с Арни, я направил дергающийся крест на вершину высокого холма.

Решение оказалось не самым лучшим. А касание вышло далеко не мягким. Мы на полном ходу снесли вершину холма, вспоров себе брюхо, разбив кокпит, что-то оборвав в начинке креста. Летающая машина тяжело рухнула на склон и понеслась вниз. К счастью, это длилось недолго – через метров пятьдесят крест нагреб столько снега тупорылой мордой, что снежная куча сработала как тормоз и заодно послужила подушкой безопасности. Чуть придя в себя, начали подсчет ущерба.

Я вывихнул мизинец на левой руке, разбил лицо в кровь, синяков не сосчитать, жутко болела поясница.

Шериф и Арни отделались легче – на двоих не больше десятка ушибов и ни одного перелома. Но им неплохо досталось при побеге, так что везунчиками их назвать никак нельзя. Нагрузившись пожитками, уложив Арни и Шерифа на импровизированную волокушу из одеял, я потащился вперед, ориентируясь по указаниям Красного Арни. Тогда-то и познакомился со снежными червями и медведями… чуть там и не остались. По самому краю прошли. Но добрались до гостеприимно распахнувшихся врат…

Да-а-а…

Прервав воспоминания, я встал и зашагал по лестнице, двигаясь на звуки становящегося все ожесточеннее спора.

– Твоя очередь! Твоя тебе говорю! – хрипло орал трясущийся от холода старик.

Глянув на потолок, я увидел, что работает лишь одна линия ламп. Одна из трех. Стало быть, и система обогрева работает лишь одна из трех. О причине спора можно и не задумываться – опять из-за ненавистной очередности дерганья за рычаги лаются. Не хотят жизнью делиться.

– Не моя! Я семь дней назад дергал! Сегодня очередь Сипатого!

– Умер Сипатый! Вчерась похоронили! Совсем память отшибло?

– И что? Я семь дней назад дергал! Как не крути – не моя очередь! – не сдавался старик, пряча руки за спиной.

– Я сегодня дежурный! И я тебе говорю – твоя очередь!

– Ну нет!

– Добрый день, – улыбнулся я и, протянув руку, опустил торчащий из стены рычаг. Дойдя до противоположной стены зала, опустил еще один рычаг. Стало куда светлее, с урчанием ожили системы подачи горячего воздуха. С облегчением и радостью загомонили здешние обитатели, сидящие и лежащие на пятиэтажных нарах, превращенных в личные неприкосновенные убежища. И этот закон соблюдался строго. Заберешься на чужие нары без ведома хозяина – огромных проблем не оберешься.

Холл Свободы…

Именно сюда мы попали, впервые войдя в распахнувшиеся врата. Такова была традиция – когда к воротам впервые прибывает новый освобожденный, ворота для него распахиваются настежь. И плевать, что быстро улетучивается накопленное тепло. Плевать! Это ритуал. Устоявшаяся традиция. Стоит новенькому перешагнуть порог – и все, кто может встать, поднимаются и во все горло орут «Свободен!».

Я был оглушен диким ревом.

– Свободен!

И меня пробрало до печенок. Я замер, глядя на орущих людей, стоящих и лежащих на нарах, стоящих у столов и все как один кричащих:

– Свободен!

Только тогда я осознал – я больше не узник. Я свободен.

Когда ворота закрылись за нашими спинами, к нам никого не подпустили суровые и еще крепкие, но уже седые охранники. Позже я узнал – холл Свободы тот еще крысятник. Обнимая и поздравляя, им ничего не стоит украсть что-то из кармана. Не все, конечно, здесь такие. Но многие. И холл Свободы не зря за глаза называют Поселением. Тут живут нищеброды и те, кто совершил преступления, пребывая в Бункере.

Бункер… так его и называли.

Большое подземное сооружение, некогда бывшее пещерой, преобразованной терпеливыми и никуда не торопящимися руками бывших сидельцев.

Подошедшим старикам Красный Арни сказал пару слов. И те тотчас засуетились, послали вверх по двойной лестнице гонца, двигающегося со старческой неспешностью. Нас повели туда же – все те же крепкие старики, оказавшиеся охранниками, покрикивающие на пытающихся подступиться оборванцев. Еще тогда я понял – это настоящее гетто. Переполненное безнадежностью и подлостью. Да уж…

Это место до сих пор поражало меня.

Дернув рычаги, я остался рядом с последним. Едва минуло три минуты, дернул два рычага еще раз. И опять замер у стены, разглядывая Поселение и населяющих его жителей. Рычаги я дергал не доброты ради. Здесь никто ее не оценит – за редким исключением. Я дергал рычаги, чтобы привлечь к себе внимание, создать о себе мнение этакого доброго парня, не боящегося ради остальных отдать немного жизни проклятым чужеземным машинам.

Длинные стены Холла представляли собой многоэтажные конструкции. Пять этажей пристенных нар. Перенаселенный муравейник. Одна стена женская, другая мужская. Каждое койко-место принадлежит одному из узников до тех пор, пока он не умрет. Или пока не будет изгнан – что, как выяснилось из разговоров, случается крайне редко и подобным наказывают только за убийство или умышленное нанесение тяжелого ранения. Каждый раз проводят показательное судилище, выносят приговор.

Взгляд скользнул по серым занавесям – серым, жирным, заплатанным. Личные пространства напрямую отражают характер владельцев. Редко удается увидеть внутреннее пространство занавешенных нар. Но если вдруг увидишь – сразу оценишь его владельца.

Вот нары с отдернутой шторой. Проветриваются. Самодельный матрас накрыт аккуратно сложенным одеялом, в каменной стене выбита длинная полочка, там стоит свеча, лежит пара старых книг, сложенная одежда. Тут живет аккуратист, дисциплинированный и чистоплотный. А вон и он, кстати, сидит за одним из хаотично разбросанных по Холлу столов, играет с кем-то в шашки. Чистая шерстяная гимнастерка, в расстегнутом вороте видна красная футболка, на голове красиво сидящая шапка. И сапоги у него всегда начищены до блеска. И бреется он через день, подолгу правя на ремне старенькую опасную бритву.

На другой стороне Холла небрежно сорванная штора, в груде тряпья на нарах копошится серая от грязи старушка со всколоченными седыми волосами. Ее прозвали Бабой-ягой. Поговаривают, что в прошлом она была каким-то ученым, подающим большие надежды. Но это с ее слов. Может, была ученым. А может, полы мыла в лаборатории. Правды уже не узнать. Опустившаяся старушка ненавидима многими – за источаемую ею самой и ее жилищем нестерпимую вонь. Любые увещевания и споры бесполезны.

Я дернул рычаги еще раз. Пусть помещение прогреется получше. Сейчас здесь никак не больше пятнадцати градусов тепла. Для стариков температура низковатая. Опять же сыро. Кашель и хрипы раздаются со многих нар. Но жалеть здешних обитателей не стоит – если бы они исправно дергали все три расположенных здесь рычага, в Холле было бы куда теплее и суше. Вот только не хотят они. Лишь один рычаг из трех дергается регулярно – да и то только потому, что без него тут все выстудится и заледенеет. Умирать-то никому не хочется.

Раздавшийся звон гонга оживил сонное царство. А последовавший следом веселый крик заставил бабушек и дедушек двигаться побыстрее.

– Баланда с чайком! Баланда с чайком!

По лестнице спускалось шестеро крепких мужиков средних лет, несущие носилки. Это здешние. Рожденные здесь. И нет – они не потомки тех, кто некогда пленил гигантское создание, заключив его в ледяной Столп, что высится над местными землями мрачной громадой горы. Нет. Они потомки узников. Тех, кто, получив свободу тем или иным путем – чаще всего чудом выжив при крушении, – был еще в возрасте, подходящем для деторождения. И для процесса зачатия. Эти потомки, подрастя, завели уже своих детишек.

Есть одна, но огромная и горькая проблема – тупые они. Здешние которые. Даже не тупые… недалекие? Тоже не то. И слова-то подходящего не подобрать. Не схватывают они, одним словом. Нет в них амбиций, нет стремлений. Я многого про них наслушался за прошедшие две недели. А позднее убедился, что львиная доля всех рассказов – чистая правда.

Рожденные здесь очень долго развиваются. Ребенок начинает вставать на ноги только к четырем, а некоторые и к пяти годам. Говорить чаще всего начинают годам к семи-восьми. Некоторые только к десяти годам произносят первое слово. С пониманием тоже беда. Зато послушные. Исполнительные. Доброжелательные. Агрессии в здесь рожденных ноль целых ноль десятых. Дай пощечину тридцатилетнему бугаю – схватится за щеку и со слезами заревет. Большие дети…

Почему так?

Столп.

Все грешат на него. Что-то самый главный здешний узник такое, мол, делает с окружающим пространством. Женщины с трудом беременеют, а когда рожают, то три ребенка из пяти мертворожденные. А рожденные живыми никогда не порадуют родителей блеском острого разума.

А ведь не рожать нельзя. Старость штука такая… рано или поздно самостоятельно обходиться не сможешь. Потребуется постоянный пригляд. И для этого отлично сгодятся не отличающиеся умом, зато сильные и выносливые детишки. Но есть что-то в этом необъяснимо подлое, противное – заранее знать, что твои дети вырастут умственно ограниченными, но не отказываться от их зачатия. Одно дело, когда родители узнают об аномалии плода в чреве матери – от врачей – и принимают взвешенное решение. Да и в «том» нашем мире о таких детях заботятся, их рождают не в качестве будущих слуг. Вот уж буквальное воплощение присказки «чтобы было кому воды в старости подать»…

Спущенные по лестнице носилки с едой опустились на пол. Пришедший с шестью улыбчивыми мужиками старик в сером костюме под длинным черным шерстяным плащом, демонстративно поправил галстук, сверкнув при этом браслетом золотых часов, коротко огляделся и взмахнул рукой.

– Баланда с чайком! Баланда с чайком! – без нужды повторил светловолосый мужик примерно моих лет, с сонной безмятежностью в зеленых глазах.

Я дернул рычаги. И вернувшись к лестнице, поднялся повыше и снова уселся на кусок старого ватника. Сейчас расспрашивать стариков бесполезно – время обеда. Каждый из живущих в Холле три раза в день получал бесплатную пищу. По большой миске густого и сытного супа и солидной кружке горячего напитка.

Настоящий дом престарелых… бюджетный, дешевенький…

Черт… два дня назад, угодив сюда впервые, стоя на пороге, ошеломленно щурясь от света и обрушившегося на меня дружного рева «Свободен!», я на миг подумал, что попал прямиком в Вальхаллу. Я видел лишь смутные силуэты сквозь прищуренные веки. Вот он воинский рай для достойных. И встретили нас самые настоящие Эйнхерии, те самые погибшие в бою доблестные воины отобранные Одином для зала славы. Тут они пируют в обществе валькирий, поедая мясо вепря Сехримнира и запивая его медвяным молоком из вымени козы Хейдрун, что щиплет листья мирового древа Иггдрасиль… Сейчас меня хлопнут по плечу и усадят за длинный пиршественный стол…

Но я быстро проморгался, огляделся, принюхался и понял, насколько сильно заблуждался.

Это не Вальхалла. Это трущобный дом престарелых.

Парни помоложе – работающие здесь беззлобные санитары. Старик в костюме и при золотых часах – здешний смотритель кухни. А все остальные – старенькие обитатели покорно доживающие свой век. Или погибающие раньше своего срока. Вчера сорвалась со второго этажа нар бабушка, упав на спину, ударившись затылком. Умерла через несколько часов. Ее замотали в личные тряпки, обвязали. Собравшиеся вокруг тела старики угрюмо постояли, понимая, что вскоре столь же незамысловатая церемония будет проведена и по ним. Почитали молитву, а следом тело умершей отнесли на здешнее кладбище и опустили в стылую яму. Те, кто решился проводить усопшую в последний путь – я был среди них, – крикнули вслед телу: «Свободна!»

Ну да… теперь она обрела настоящую свободу. Окончательную. Но как по мне – бабушка предпочла бы еще пожить пару годков. Пусть даже в привратном Поселении, с его постоянными сквозняками и вечными сварами о рычагах.

Рычаги… рычаги… рычаги…

Никуда они не делись. Никуда. Зато здесь появился выбор – дергать или не дергать.

В холле Свободы установлены уцелевшие агрегаты разбившихся летающих келий. Три таких системы спрятано в глубоких нишах, пробитых в каменных стенах. Торчат рычаги. Все, что требуется, – разогнать все три системы до такого уровня, чтобы рычаги дергать приходилось пореже. И в Холле тогда всегда будет тепло и светло. Работа проведена гигантская, тяжелая, все сделано солидно. На, пользуйся, дергай рычаги и живи в тепле!

Не тут-то было…

Обитатели Поселения за рычаги дергать не желают. Потому как рычаги жизнь отбирают. И отбывшие по сорок лет в одиночном заключении старики больше не хотят быть «дровами», как они часто кричат в ссорах, касающихся рычагов. Чего я только не наслушался. Некоторые фразы даже записал.

Я тебе не дрова!

Другое полено поищи!

Мой уголек уже истлел! Дергать не буду!

Хватит с меня! Сорок лет в топке полыхал! Теперь пожить хочу!

Дергать не стану! Я человек, а не дрова!

Опять я? Ты меня за полено не считай! Сам дергай!

Я давно уж истлел! Не стану дергать!

Как мне удалось выяснить в разговорах, рычагов старики боятся до жути. И даже каким-то образом высчитали, что каждый рывок за рычаг отнимает у человека четыре дня жизни. Учитывая, что средний здешний возраст семьдесят лет… деньков жизни у стариков осталось мало. И отдавать их в обмен на тепло и свет никто не хочет. Уж лучше померзнуть, зато подольше пожить.

А еще эта страшилка про рычаги – что очень редко, мол, в чужеземном механизме происходит сбой, и тогда одно прикосновение к рычагу лишает тебя всей жизни. И падаешь на землю трупом. На этом моменте страшилки начинают добавляться подробностями – труп мгновенно иссушается, волосы разом выпадают…

Смех да и только. Но, как и у каждой страшилки, корни здешнего поверья растут из реальных историй.

Проблема в том, что, как мне охотно рассказали, у рычагов действительно часто умирают люди. Дернул рычаг, сделал пару шагов – и упал, схватившись за сердце. И это вполне нормально, на мой взгляд, и никак не связано с «высасыванием жизни». Просто людям в возрасте нервничать строжайше противопоказано. А тут рычаг… твоя очередь дергать… а рычаг четыре денька жизни заберет… а сколько у меня восьмидесятилетнего осталось? Может, всего три денька и есть… сердце стучит, старческие закостеневшие вены трещат, в голове пульсирует… дерг за рычаг! И получай инфаркт или инсульт – но не от рычага, а от излишних нервов и напряжения… Падаешь на холодный каменный пол, дергаешься разок другой и затихаешь, своей смертью усиливая легенды и страхи, связанные с рычагами.

Старики суеверны. Многие убежденные атеисты в молодости становятся ярыми верующими в старости. Вон сколько тут икон. Красный угол поражает – там сотни икон всех возможных размеров. Сложная резьба на камне, десятки полочек идущих до потолка, поддерживающих иконы. Почти на каждой резной полочке высечено имя – сделавшего ее мастера. Дабы увековечить свое имя в памяти людской. Есть и свечи. Сейчас как раз пританцовывают четыре дрожащих огонька, перед ними три десятка старичков усердно кланяются, крестятся. Стоящий чуть в стороне батюшка с длиннейшей седой бородой и волосами скрестил руки на животе, благостно наблюдает. Даже не батюшка, а настоятель монастыря и храма Христа Освободителя протоиерей Тихон Первый.

Вон и его «сообщники», как громогласно заявил лютый атеист и ненавистник всех религий Артем, старик, доживший почти до девяноста лет и планирующий дотянуть до векового юбилея – всем назло! – по его словам.

«Сообщниками» являлись монахи, что сейчас смиренно стояли в очереди за супом и чаем. Их черные одеяния видно издалека. «Монастырем» же являлась часть примыкающих к красному углу нар. Там монахи и жили во главе со своим настоятелем. Регулярно молились, поддерживали у икон и своих нар идеальную чистоту. Каждый день молебны, песнопения, молитвы за упокой и здравие.

Я человек пытливый. Любознательный. И быстро узнал, что свечи поставляются храму бесплатно. Не в неограниченном количестве, конечно, но огоньки в красном углу не тухнут. Свечи жировые. Из жира местных медведей. Производятся прямо в Бункере – в той его части, куда мне хода нет.

Бункер разделен на три части. Холл Свободы, он же Поселение. В Холле живут те, кто не может оплатить себе проживание в центральной его части. И те, кто не обладает никакими нужными рабочими навыками. Холл регулярно снабжается горячей едой и питьем. Силком здесь никого не держат. Но какой дурак отправится в снежные пустоши на верную смерть?

Центр – для тех, кто ступенькой повыше, – в их число вхожу и я. Здесь обитают бывшие сидельцы, сумевшие оплатить пожизненный взнос золотом или иными ценными предметами. Либо те, чьи умения и навыки настолько полезны общине, что получают право здесь жить, и впоследствии остаются в Центре навсегда. Это лабиринт коротких улочек и комнатушек, выбитых в податливом камне. Подземный городок с большим центральным помещением для приема пищи и совместных посиделок.

Замок – и третья самая закрытая часть, где живет правящий Бункером совет с ближайшей свитой. Это все, что про них известно.

Про себя я с иронией называю живущих в Замке Королевской Семьей. Вслух же вообще никак не комментирую. Мне нужно время, чтобы разобраться с новыми реалиями. И пока я складываю мысленный пазл, мне лучше держаться подальше от любой из сторон, избегать диспутов о властях, не лезть с непрошенными советами. Поэтому сейчас я преследую сугубо приземленные прагматичные цели. Отсюда и список вопросов.

– День добрый, – рядом со мной уселся моложаво выглядящий дед.

Чистоплотен. Заметно по одежде – камуфляжные старые штаны, вязаный свитер камышового цвета, меховая шапка, легкая парусиновая куртка. На руках перчатки без пальцев, ладони греются о металлическую миску, полную супа. На ступеньку рядом бережно опущена стеклянная кофейная кружка с надписью «Лучший Босс».

– Добрый день, – вежливо отозвался я.

– Ну ты редкость ходячая! Молодой, свободный и не тупой! В наших краях случай редчайший… – покрутил головой дедок и окунул ложку в суп. – А ты чего не ешь?

– Я там поем, – ткнул я большим пальцем через плечо, указывая на статую освобожденного узника, за которой находился вход в Центр.

– А… так ты из центровых будешь. Проплатил?

– Иначе никак. Проплатил.

– Там, правда, суп погуще, а чай послаще?

– Есть немного, – не стал лукавить я. – Кормят сытнее.

– У нас же сплошь суп-пюре, – хохотнул старик. – Но хоть вкус каждый день разный. Да оно и к лучшему, что суп-пюре – у двух третей здешнего сброда зубов не осталось. Дай мяса кусок – сжевать не смогут. А суп хорош. Его еще и жиром заправляют медвежьим. Сытность надолго дает. Пока жир не кончится… а запасы, говорят, к концу подходят? Медвежьего мяса и сальца?

Вот истинная цель разговора. Дед изначально знал, что я из центровых, как здесь называют жителей Центра. И хотел выяснить, верны ли слухи про заканчивающиеся медвежьи мясо и жир, являющиеся основой здешнего меню. Сплетни-то тревожные. Учитывая зябкую температуру в Холле, еда должна быть жирной и сытной.

– Охоты не было давно, – нейтрально заметил я. – Вроде больше месяца назад последнего медведя завалили?

– Шесть недель тому как, – вздохнул дед. – Да-а-а… плохи наши дела. И что? Чешутся там касательно следующей охоты?

– Не особо. Просто болтают, – ответил я чистую правду. – Что пора бы, мол, и сходить. Но пока просто разговоры.

– А ты пойдешь? Молодой, сильный, – на меня в упор глянули начавшие выцветать глаза. – И не тупой, что самое главное. Здешняя молодежь только лыбиться может. И больше ничего. Вон… – Морщинистый палец указал на счастливо улыбающегося парня, внимательно разглядывающего узор на ковровой занавеске прикрывающей одну из нар. Узор он разглядывал уже минут пять, ни разу не оторвав взора. И так счастливо при этом улыбался, будто нашел свое истинное жизненное предназначение.

– Я бы сходил, – спокойно улыбнулся я. – Но только не на авось.

– А это еще как?

– В смысле – прежде хочу знать каждую подробность, каждую опасность, что может подстерегать. Соваться туда без знаний – только смерть кликать. А я пока жить хочу.

Глава вторая

Холодно. Пронзительно холодно. Порывы не слишком сильного ветра норовят забраться за воротник, в рукава, пробить брешь в старой, заплатанной ткани. Я размеренно дышу в закрывающий нижнюю часть лица шарф, обмотанный и вокруг фуражки. Слух от этого страдает. Зато уши не отморожу. Как холодно сейчас? Где-то минус двадцать с небольшим? Это более чем терпимо.

За моей спиной громада Столпа, отсюда кажущегося просто стеной или даже границей нашего мира. Мне чудится, что Столп наблюдает за мной. И снова в ушах шепот… я уже успел отвыкнуть от него – от неумолчного гласа этого мира. Слышал, что кто-то в попытке избавиться от несмолкающего голоса в голове, пробил себе барабанные перепонки. Но ему это не помогло.

– Не подведи, Федуня! – в пятый раз предупредил Антипий, снимая меховые рукавицы и оставаясь в тонких вязаных перчатках.

– Сделаю как надо, – со спокойной и несколько безразличной уверенностью ответил сутулый старик в длинной болоньевой куртке с капюшоном. Под курткой несколько свитеров и кофт, раздувших его фигуру. На голове ушанка, поверх повязан платок, вокруг шеи толстый серый шарф. Из-под куртки торчат ватные штаны и сапоги. Федуню одевали всем Холлом и теплой одежды не пожалели. И стал он похож на одного из отступающего из суровой снежной России вражеского солдата. Как, впрочем, и я – чего только стоит повязанный вокруг фуражки шарф…

– Мне ничего не скажешь? – после короткой паузы осведомился я, тщательно пряча легкую нервозность.

Вернувшегося к работе охотника мой спокойный тон не обманул. Блеснули глаза. Из-под козырька обшитой мехом бейсболки внимательно оценили меня, успокоено мигнули:

– Не побежишь. Это видно. Сдохнешь, но не побежишь. Знаю таких, как ты. На охоте чаще всего погибают.

– Вот спасибо, – усмехнулся я и покрепче сжал в руках роговую рогатину.

Оружие удивительное. Сделано талантливо. Несколько длинных толстых костей умело соединены воедино с помощью толстой проволоки. Древко чрезмерно длинное – три метра! И сразу становится ясно, почему на это дело требуются люди сильные и выносливые – рогатина весит немало. Ее и на плече-то сюда тащить тяжело было. А орудовать ею, втыкать, удерживать, тащить на себя и толкать… это не каждому по силам.

Еще раз поблагодарил себя за усердные занятия с гирей и чуть тоскливо глянул в окружающую нас густую снежную муть. Где-то там, километрах в шести от входа в Бункер лежит на склоне холма мой разбитый крест… там остались кое-какие вещи, лежит где-то в углу гиря, торчат замерзшие яблоневые ростки – хотя три штуки, несколько поломанные от поспешного впихивания в мешок, я все же сумел притащить с собой. Теперь они растут в нашей с Шерифом комнате. И за здоровье ростков переживать не приходится – вокруг суетятся многочисленные посетители, и каждый норовит позаботиться о саженцах… которые, как мне показались, в тепле Бункера начали быстро чахнуть. Может, повредил при переноске? Опять же на холоде были долгое время… подмерзли…

Голос Антипий вырвал меня из раздумий. Цепко глянувший на меня охотник рассердился:

– А вот сейчас и тебе скажу – выкинь все лишнее из головы! На охоте про постороннее думать нельзя! Запомни! Навсегда зарубку в памяти сделай! Иначе все тут поляжем и станем кормом для медведей! А те куски, что они не переварят, дожрут снежные черви! Понял?!

– Понял, – кивнул я и шутливо козырнул, приложив пальцы к козырьку фуражки. – Прошу прощения. Мысли в голове. Роятся.

– Это вот они роятся. И пусть себе – им все одно делать больше нечего. А мы о деле думать должны! – Старик ткнул пальцем в небо. И мы дружно задрали головы.

Да. Тут было на что посмотреть.

Небо здесь редко увидишь. Погоды не те. Но изредка – как сегодня – случается так, что ветер немного успокаивается, облака немного расходятся и между ними образуются прорехи, сквозь которые падают столбы яркого солнечного света. Они в свою очередь разгоняют льдистую муть, повисшую над землей. И свет добирается до земли, освещая место, где мы живем.

С высоты полета тут все выглядело иначе. Менее жутко. Менее депрессивно.

Снежные и ледяные поля перемежаются торосистыми участками, настолько широкими и изломанными, что лучше обойти стороной, чем пытаться преодолеть. Унылые равнины разбавлены понатыканными холмами различной высоты. Некоторые более чем высоки – достигают до двухсот и трехсот метров, их уже можно назвать небольшими горами. В одну из таких горок я и воткнул свой крест, когда летающая келья отказалась снижаться.

Километрах в пяти от нас по снегу разбросаны ужасные свидетельства многовекового пребывания здесь узников – разбитые кресты. Они лежат целыми слоями, порой поднимаясь до высоты в десять и больше метров. Разбитые кресты, падая и падая с небес, образовали со временем невысокую и прерывистую круговую стену вокруг Столпа и вокруг поселений. Круговая стена из железа, камня и трупов. К стене лучше не соваться – здешние обитатели не дураки и давно уже пристрастились к свежей и мороженой человечине. Медведи и снежные черви – они все время у стены и, как недавно сказал Антипий, медведи отчетливо реагируют на громкий «бум» и сотрясение почвы, вызываемые очередным падением креста. И сразу выдвигаются к источнику шума, стремясь опередить снежных червей.

Круговая черта из разбитых крестов служит границей нашего мира, где Столп – его центр.

Что лежит за границей?

Никто не знает. Но туда уходило не меньше шести экспедиций только при Антипии. Освободившиеся старики не хотели проводить остаток жизни в снегах и хотели потребовать компенсации за сорок лет жизни и билеты домой. Они ушли. И не вернулись. Канули в неизвестность. Кто знает, что с ними стало. Но Антипий полагал, что далеко они не ушли и их попросту сожрали. Местность здесь дикая, холодная. И тянется так на многие-многие километры – пару раз он взбирался на круговую стену и смотрел вдаль через старенький бинокль. Но не увидел ничего, кроме льда и снега. Сколько дней смогут шагать старики? Сколько километров смогут преодолеть?

То-то и оно…

Если куда-то и отправляться в поисках справедливости – то только на транспорте. Сойдут и нарты, запряженные собаками. Было бы неплохо иметь гусеничный вездеход, приспособленный к арктическим условиям. Самолет – так вообще отлично. Но нарты с собаками – лучше. Их легче прокормить, чем самолет. Собаки будут с удовольствием жрать добываемое прямо в пути медвежье мясо. А самолету керосин подавай.

Слушая Антипия, я блаженствовал – наконец-то на меня пролился ливень долгожданной информации. Мне даже немного стало теплее.

– Водки бы, – вздохнул Федуня, кутаясь в свои многочисленные одежки.

Я лишь тяжело вздохнул. Не из-за отсутствия водки, нет. Дадут – не выпью на морозе. Только тепло в атмосферу зря выбрасывать. Я вздыхал из-за поведения Федуни. Стоя и слушая инструкции, он уже раз пять раскрыл и закрыл куртку, задрал свитера, старательно заправляя рубаху в штаны. Потом поправлял ремень, следом снова возился с воротником рубашки… Федуня занимался опасной ерундой. Едва его тело согревалось – он раскрывал все застежки, устраивал проветривание ледяным воздухом, затем, трясясь как банный лист, поспешно застегивался и пытался согреться. Еще пара таких выкрутасов, и дедушку можно сразу списывать со счетов. Ну не сразу. Часик он продержится. А потом свалится. И что делать? Рявкнуть?

– Эй! – решил эту проблему за меня Антипий, схватив Федуню за ворот и притянув к себе. – Чего хренью страдаешь? А?! Сдохнуть решил? Пневмонии захотел? Пожил – и хватит?!

– Да ты чего… чувствую просто тянет где-то холодом. Прямо в поясницу. Вот и затыкаю дыру… – задергался в мертвой хватке Федуня, а я отметил силу главного охотника. Мощный мужик, хоть и в возрасте.

– Водку на морозе не пьют. Куртки на морозе и ветру не расстегивают, – ритмично потрясывал охотник помощника. – Свитера не задирают! В тепле оделся – и сразу наружу, чтобы не потеть лишний раз. А там уже застежки до самого возвращения не трогаешь. Понял меня?!

– Да понял, понял я!

– Ох, похоже, зря я тебя сюда потащил.

– Чего ты! Не зря! Ну, ошибся чуток!

– Как ты вообще сорок лет в келье отлетал! – буркнул Антипий, выпуская помощника.

– А что? Нормально отлетал! Сорок годков отрубил. Семьдесят шесть раз за третий рычаг всего и дернул. Чтобы Столп не серчал на меня грешного, – повернувшись, Федуня низко поклонился мерцающей громаде Столпа, истово перекрестился и пробормотал пару слов молитвы.

У меня невольно отвисла челюсть. Хорошо, хоть шарф прикрывал рот, и никто не заметил моего удивления. Комментировать не собирался.

Повернувшись ко мне, Антипий поинтересовался:

– Все помнишь?

Я кивнул.

– Пошли. Делаем все, как уговорено.

Припав к земле, охотник покрутился, оглядывая снег. Я смотрел туда же. И видел целую кучу извилистых и хаотично переплетающихся следов. Будто змеиная стая проползла. Сорвавшись с места, Антипий пробежал десяток шагов и с размаху воткнул легкое копьецо в сугроб. Прижал, навалился всем телом. И подался назад, разрывая сугроб и поднимая оружие. Насаженный на копье беззвучно дергался снежный червь.

Мерзкое создание… Крупное.

Длиной с мою руку, плоский, весь утыканный белыми полупрозрачными шипами, судорожно разевающий широкую пасть, из сквозной раны медленно капала белесая жидкость, похожая на сгущенное молоко.

– Чуете?

Мы с Федуней кивнули. Порыв ветра принес резкий аммиачный запах.

– Для медведя лучше запаха не сыскать, – пояснил охотник. – Посмотрим, кого нам судьба принесет.

Воткнув копье наконечником вверх в щель между ледяными глыбами, охотник махнул рукой. Мы обошли небольшой пригорок, поднялись по противоположному склону и оказались на вершине, где и залегли. Червь продолжал дергаться, силясь освободиться. Глядя на муки бессловесного создания, Антипий заметил:

– На нас похожи. Живучие. Запомните – этот запах отпугивает других червей, давая понять, что здесь для них опасно. Но приманивает медведей. Поблизости от нас особо крупные мишки редко водятся, они больше там, у разбитых крестов обитают. А здесь чаще молодежь мохнатая ползает, когда их мамка прогоняет в самостоятельную жизнь. Вот такой малыш нам и нужен.

– Червей не едят? – уточнил я.

– Отрава, – буркнул охотник. – А медведи лопают с удовольствием. Но и им приходится долгонько этих тварей переваривать. Про желудки медведей слышал?

– Слышал. Что желудки очень прочные и пятикамерные.

– Вот-вот. Сегодня увидишь все наглядно, если повезет с охотой. Черви живучие. Даже на куски челюстями порубленные продолжают жить. Я столько желудков видел вскрытых, что могу диссертацию по ним написать. В первой желудочной камере черви лежат до тех пор, пока не истекут кровью ядовитой. Затем медведь эту кровь отрыгивает через специальное ситечко в пасти – мясо червей внутри остается, а белая гадость выплескивается. Фильтрует, стало быть, съедобное от несъедобного. Во второй камере измельчение. Там камни вперемешку с кусками червей. А в последних трех уже переваривание вроде как. Так-то вот.

– Да к чему нам эта галиматья? – прогундел Федуня. – Лучше байку какую расскажи, а то на морозе лежать…

Я резко прервал:

– Мне интересно!

Охотник одобрительно на меня покосился, на Федуню глянул укоризненно:

– Дурак ты, Федя! Дурак! О звере все надо знать, коли на него охотишься! Ты вот про рефлекс их защитный знаешь?

– Ну нет…

– Ну нет… – проворчал Антипий. – А рефлекс есть! Стоит медведя ранить, он привстает и окатывает тебя с ног до головы отрыгнутой кровью червей. А она жжется огнем! Чистая кислота! И когда медведя копьем бьешь – в пузо бить нельзя. Прорвешь первую камеру желудка – и половина мяса на выброс пойдет! Наука!

– Да понял я… понял…

– Тихо! – шикнул вдруг Антипий и замер. – Идет… видите?

Сначала я не увидел ничего. Все так же порывистый ветер гнал снежную поземку, крутил небольшие смерчи, ворочал маленькие ледяные глыбы.

– Вон!

Проследив за взглядом старого охотника, я увидел медленно катящийся снежный шар. Маскировка потрясающая – белоснежная шерсть с едва заметным желтоватым отливом. Чем-то похоже на шкуру матерого полярного медведя. Но на этом сходство заканчивается.

Всего две лапы. Зад волочится по земле. Голова без шеи, растет прямо из туловища. Глаз не видно, но, по словам Антипий, они есть, но трудно назвать полноценными глазами пару черных бусинок. Звери подслеповатые, но нюх у них потрясающий. Именно поэтому мы залегли так, чтобы ветер был на нас.

Как же странно он двигался…

И до чего же чертовски странные у него лапы…

Я никогда в жизни не видел и даже представить не мог, что у живого существа могут быть телескопические лапы.

Медведь привстал, опираясь на короткие толстые мохнатые лапы. Огляделся. Мы затаили дыхание. Опустившись, зверь дернул когтистыми лапами. И, утончаясь, не сгибающиеся лапы резко удлинились вчетверо! Вцепились длиннющими когтями в землю, медведь «сократил» лапы, подтянувшись на пару метров вперед. И повторил маневр, этаким необычным макаром приближаясь к источающей резкую вонь приманке.

Обалдеть…

– Готовьтесь! Парень! Ты первым пойдешь! Помни! В подмышку левую! Федор! Ты с другого бока! В брюхо не бить! – почти неразборчиво пробормотал Антипий, прикрывая рот ладонью.

– Понял.

– Сделаем.

– Ждем… ждем… только чтобы без промедления! Ждем… давай!

Вскочив, я подхватил рогатину и рванул вниз по склону навстречу к подползшему к копью и приподнявшемуся на удлинившихся лапах медведю. Пригорок невысокий. Но мне показалось, что я бегу целую вечность.

Шаг, другой, заметивший меня зверь поворачивает мощную башку, я вижу блестящие черные глазки, почти скрытые завитками шерсти. Вибрирующий рев угрожает, медведь разевает пасть…

Чуть приподняв рогатину, я направляю острие, чуть нагибаюсь вперед, как учил Антипий. И острие рогатины удивительно легко и глубоко входит в плоть.

Рев!

Обезумевший от боли, медведь дергается на меня, поднимает лапу. Не выпуская древко, прыгаю в сторону, ворочая рогатину внутри дергающегося тела. Удар удлинившейся лапы проходит мимо.

– Федор! Бей, черт! Бей! Чего встал?! – слышится надсадный крик Антипия.

Еще шаг в сторону, дожимаю захрустевшую рогатину, стараясь расширить рану, выпустить как можно больше крови, чтобы ослабить зверя. Тот пытается отползти, упираясь лапами, толкая себя назад. Я иду следом, продолжая налегать на рогатину. Не отпущу!

– Федор! Твою мать! Федор!

Бросаю короткий взгляд. И вижу на вершине пригорка застывшую фигуру старика с рогатиной в руках. Чтоб тебя, Федор! Прав был Антипий – нельзя с кем попало ходить на охоту. Нельзя!

Рывок зверя. Вывернувшаяся из рук рогатина ударила по ребрам. Сбитый с ног, я покатился по земле, по снегу полоснула страшная лапа. Подскочив, прыгнул на рогатину и побежал по кругу, стараясь уйти от лап и одновременно заставить зверя повернуть ко мне. Получилось. Взбешенный, медведь взревел так, что у меня волосы под фуражкой дыбом встали. Разинулась пасть… бросив рогатину, я рыбкой прыгнул в сторону. И в место, где я только что стоял, ударила резко пахнущая струя белой жидкости. Снег запузырился, начал таять. А я снова схватился за рогатину, в голос матеря труса Федора. Сейчас медведь меня… тяжелая голова зверя вздрогнула и упала на грудь. Лапы сократились, туша ничком повалилась в снег и слабо задергалась. На спине медведя стоял тяжело дышащий Антипий, держащийся за глухо вонзенное в спину копье.

– Попал-таки в сердце, – охнул старик, усаживаясь и обнимая копье. – Успел.

– Спасибо, – хрипло ответил я, опускаясь в снег. – Ох…

– Да. Это тебе не птичек из рогатки стрелять, – слабо улыбнулся Антипий. – А ведь мы малыша совсем завалили. Сколько в нем? Килограмм двести – двести пятьдесят, не больше. А сколько он нам хлопот доставил? Представь теперь зверя весом под тонну…

– Федор…

– Федор, – вздохнул сокрушенно охотник.

– Не трогай его, – попросил я. – Струсил он. С кем не бывает.

– А смысл его трогать? Вот если бы из-за его трусости медведь тебя бы порвал – я бы Федора здесь в снег и закопал, – дернул плечом охотник, в уголку рта появилась жесткая складка. – А так… пусть себе живет в тепле Холла и хлебает горячий супчик. Толку с него в охоте не выйдет.

– Оплошал он просто.

– Это не оплошка, парень. Если бы оплошал, замер бы на минутку – то все отмер бы и побежал на подмогу. А он так и стоит там столб столбом. С такого, как он, справного охотника не выйдет. Ну что? Свежевать будем?

– Конечно! Хочу знать об охоте все.

– Одобряю. Но здесь, снаружи, только пару надрезов сделаем, шкуру чуть снимем. Веревки к надрезам привяжем – и потащим по снегу домой. Там уже разделаем мясо.

– А тут что?

– Медведей приманивает запах крови червей. А червей…

– Запах медвежьей крови?

– Любой крови, кроме их собственной, – ответил охотник, доставая нож. – Эй! Федор! Отомри уже, черт ты старый! Сюда иди!

– Ох, натворил я дел… – донеслось прерывистое и скорбное с пригорка. – Ох, оплошал я… ох, ребятки… ох и мудак же я…

– Ну, хоть раскаивается, – буркнул охотник и рявкнул. – Да не бойся! Иди сюда! Бить не будем тебя, дурака старого! Дрова давай собирай!

– Насчет дров, – оживился я. – Это как?

– Черви.

– Что черви? Горят, что ли?

– Конечно! Да еще как!

– Да ладно…

– Ну почти, – усмехнулся Антипий. – Они как раки – раз в год панцири сбрасывают. При обильной кормежке – могут и чаще шкуру менять. Вот шкура, сброшенная нам и нужна – сухая, горит что уголь каменный, да еще и дыма с запахом считай не дает. И горит жарко, и долго. Так-то вот.

– Вот это наука, – удивленно покрутил я головой. – А я все думал, что люди про дрова талдычат – тут ведь ни деревца не сыскать.

– Ну почему же, – возразил охотник. – Есть тут деревья. Мертвые, правда. Древние. Ты что думал, здесь Северный Полюс, что ли? Раньше тут лес был. Как мне думается. Пока сюда вот эта тварь дивная не заявилась, – рука с окровавленным ножом ткнула в Столп. – Если найдем еще одного охотника, выбираться почаще станем. Сегодня вон как случилось. – Антипий бросил короткий взгляд на съежившегося Федора, понимающего, как сильно напортачил.

– Видать, не мое это, – пробубнил старик.

– Видать, не твое, – согласился Антипий. – Дрова собирай давай. Парень. Ты тоже ему помоги. Дров немало понадобится, если хотим привратных жителей ужином сытным порадовать.

«Привратных», – мысленно повторил я. Еще одно прозвище жителей Холла. Меткое прозвище.

– Хотел посмотреть, как медведя разделывают, – кивнул я на тушу.

– Пока смотреть не на что, – качнул головой охотник. – Убили мы его аккуратно, желудок цел. Сейчас пару надрезов сделаю, пропустим веревки – и потащим домой. А вот уже там посмотришь, как я разделывать его стану. И помни, парень, – шкура, клыки и когти всегда принадлежат охотникам и делятся между ними. Это наше.

– Запомню.

– В Бункере мы снимем шкуру, вырежем желудок. И на этом наше дело закончено. Дальше они уже сами тушу разделают на части. Нам же по праву положены первые тарелки с едой. Потому как заслужили.

– Запомню и это. Я за дровами. Как их хоть искать-то? Как собирать?

– Во-о-от! – удовлетворенно протянул Антипий. – Не ошибся я в тебе. Не дурак ты. Эй! Федор! Стой, полудурок дряхлый! Чего делаешь?

Выпрямившийся Федор с удивлением глянул на охотника, отряхивая ладони от налипшего снега.

– Дрова ищу.

– Шкура червя шипаста! – проворчал охотник. – Как наткнешься в снегу ладонью – вмиг мясо до кости раздербанит! Думать надо! Думать! Без рук остаться хочешь?

– А как тогда…

– Как-как… – беззлобно передразнил Антипий. – Палками снег рыхли! Как найдешь – костяными щипцами цепляй – и в мешки из медвежьей шкуры складывай. Она толстая, ее не пробьет. Поняли?

Кивнув, я взялся за дело. Прошелся щупом по сугробам. Наткнувшись на что-то, разбросал снег и нашел кусок льда. Не страшно. Ищем дальше…

В Бункер мы вернулись через два часа. Замерзшие, задубевшие. Я и Антипий держались молодцом. А вот Федор окончательно сдулся, сник, едва передвигал ноги, не отрывая взгляда от земли и тяжело качаясь под мешком с дровами. Мне невольно стало жалко старика. Хотя из-за него мы все сегодня едва не погибли. Прав Антипий – охота не для всех. Это не современные времена, где редко входят в ближний контакт со зверем. Бьют издалека. Из мощного оружия. А тут тяжелая рогатина в руках и надо бежать прямо в оскаленную пасть медведя…

Встретили нас радостно. Еще бы. Притащили столько мяса…

Нас вмиг обступила толпа, загомонила. Люди шатнулись было ближе, но Антипий рыкнул, и толпа подалась назад. Еще один рык, и жители отступили еще на пару шагов, не сводя жадных взглядов с неподвижной туши. Пристально оглядев голодные лица, Антипий что-то проворчал и громко рявкнул:

– Чего пялитесь?! За дело беритесь! Вон дрова! Котел уже чист? А… вижу…

– Котел вычищен до блеска, – вперед шагнул тот самый старик, что сидел со мной на лестнице. – Воды натаяли, специи приготовили, слабый огонь горит. Сейчас жара добавим. Не сомневайтесь, ребятки! А ну чая горячего охотникам! Живо!

Несколько человек подняли сшитые из обрывков медвежьей шкуры мешки, утащили ближе к «гостевому» углу, где впритык со стеной была организована примитивная печь с дымоходом, уходящим наружу. На печи уже стоял старый котел из темного металла. Мне вот прямо интересно, где им удалось раздобыть такую махину. Котел литров на двести. Возможно, одна из находок?

Я вот тоже кое-что раздобыл интересное. Провел рукой по карману, убедившись, что не потерял найденный предмет. Кукла. Пластиковая кукла в обрывках платья. Руки и ноги на месте. Волосы почти все выпали. Лицо… уверен – это не земная кукла. Не с нашего мира. Сразу видно по чересчур выступающим надбровным дугам.

Нам чуть ли не торжественно вручили по кружке чая. Мне досталась жестяная, почти литровая. Хорошая вещь. Старая. Судя по всему, выпущена лет пятьдесят назад. И все эти годы о кружке заботились. Хлебнув, блаженно зажмурился. Вкусно. И даже сладковато. Стоя рядом со мной, Антипий тоже осторожно прихлебывал чай, задумчиво поглядывая на медвежью тушу у ног. Федор затерялся. Получил кружку и покинул круг, смешавшись с жителями. На полу осталась рогатина и щуп для поиска дров. Он сделал правильный выбор.

Покинув центр круга, я сел за пустующий стол, сделанный из кусков дерева, пластика и жести. Согревая о кружку руки, потихоньку потягивал чай, ожидая, когда колыхающаяся толпа разойдется. Прошло минут пять, а народ и не думал расползаться по своим углам. Антипий рявкнул. И старички начали разбредаться. Я как раз допил чай и присоединился к опытному охотнику, что снова достал из самодельных ножен длинный нож.

Следующие полчаса я внимательно наблюдал за процессом снятия шкуры. Не только я – многие смотрели, взобравшись на этажи нар или встав на лавки. Наблюдали, но не подходили. Антипий управился быстро, не забывая тыкать ножом и объяснять, как правильно оттягивать шкуру, где подрезать, а где достаточно просто хорошенько потянуть кожу в сторону. Следом он вспорол мышцы брюшины, и наружу выпали внутренности. Охотник цепко глянул на меня. Глядя на кишки, я остался бесстрастен, продолжая наблюдать. Одобрительно хмыкнув, старик сделал еще пару надрезов, и наружу величественно выплыла гигантская колбаса перетянутого в нескольких местах желудка. Вытащив ее полностью, Антипий облегченно выпрямился.

– Вот и все. Наши дела закончились. Остальные уже они сделают. Почаевничаем?

– С удовольствием, – кивнул я.

– Что покрепче будешь?

– Тут откажусь. С мороза еще не пришел в себя.

– Одобряю. Я тоже, пожалуй, только чайком обойдусь.

Усевшись, мы получили еще по кружке чая – даже просить не пришлось. Антипию еще подали мокрое полотенце, и он вытер руки. Я заметил, что вытирать особо и нечего было – охотник все проделал крайне профессионально, испачкав руки по запястья, не больше, а на одежде ни одной капли. Некоторое время мы молчали, смотря на сгрудившихся вокруг туши людей. Сверкали лезвия ножей, кто-то сердито покрикивал, женщины начали таскать куски мяса в тарелках, относя их к составленным около котла столам. У печи священнодействовал высокий седобородый старик, длинными щипцами умещая «поленья». Весь Холл гудел, пребывал в голодном нетерпении.

Могу их понять. Кормят трижды в день, наливают щедро, но суп – это суп. Переваривается быстро и снова приходит ощущение голода. Мясо куда сытнее. Хотя вряд ли большое количество пойдет на пользу стариковским желудкам. Но хотя бы крепкий бульон похлебать – уже дело.

– Спрашивай, парень, – предложил Антипий.

Еще один человек избегает называть меня Гниловозом. А я все так же не собираюсь менять прозвище на что-то более благозвучное. Равно как и говорить кому-либо, как меня зовут на самом деле. К чему?

– Как здесь житье-бытье? – спросил я с готовностью.

– Сам не видишь? По-разному. Но если в корень смотреть – что в Холле, что в Центре живут одинаково. Про Замок ничего не скажу. Бывал там лишь однажды. Да и то лишь на пару шагов дальше ворот пустили.

– Ого! И как там?

– Комната большая, – пожал плечами старик. – Столы, кресла. Гостиная, одним словом. Для тех, кого, как меня, туда вызывают по какой-то надобности. Дальше гостиной только жители Замка пройдут. Остальным – там стоп машина. Чаю поднесут. Меня даже кофе угостили, коньяка налили, конфет шоколадных предложили парочку.

– Царский прием, – удивился я.

Это на самом деле так. Очень щедро. Запредельно щедро по здешним меркам.

– Конфеты были вкусные, – неожиданно улыбнулся старик и причмокнул губами. – Не отказался бы еще разок таких поесть. Учти на будущее. Если вдруг угостит кто.

– Договорились, – улыбнулся я в ответ. – Но вряд ли кто мне предложит такую вкуснятину.

– Кто знает, – не согласился Антипий. – Меня ведь там не просто так угощали. Мясо кончилось. Вообще. Как мне сказали, оставалось немного жира, пара кусков старого мяса и сколько-то костей. На пару дней всему Бункеру.

Значит, мясо может закончиться. Еще одна зарубка в памяти. Выходит, в Замке нет животноводства? Растения там точно выращивают. Это видно по супу. И по чаю. А вот с мясом беда.

Будто прочитав мои мысли, Антипий усмехнулся:

– Наши аристократы легко обойдутся без всего здешнего люда. Кому нужны немощные старики с кучей болячек? Но вот без охотников им никуда, если поголовно не хотят стать вегетарианцами. Да и то не выйдет у них этот фокус – не хватит на всех. Ты готовься, парень. Скоро и тебя туда призовут. Еще пара-другая охот успешных – и обязательно позовут. Обласкают, нальют выпить, похвалят, конфеток на блюдце преподнесут. А ты не отказывайся. Что предложат понятно – чтобы на охоту ходил почаще, да все мясо в Замок доставлял. А они уж сами распределят кому, сколько и какой жирности.

– И зачем мне это? – задал я главный вопрос. – Почему все мясо им?

– А с них тоже немало приходит. Суп ведь не только из мяса готовится. Да и какие-то лекарственные травы они там растят. Без правильной организации Бункер долго не проживет. Все развалится. Тут без строгого контроля никуда. Вот мы притащили сегодня целую тушу в Холл. Если шкуры, потрохов и костей не считать – тут полтораста кило жирного мяса. Чтобы сделать супа на всех привратных – за глаза хватит пятидесяти кило. Это чтобы прямо хорошо и сытно покушать. Но ты поверь – они пихнут в котел всего медведя! Два раза готовить будут. Обожрутся до безобразия. И на завтра не оставят ничего. Разве что пару костей не до конца обглоданных. Такие вот здешние людишки. Такая вот здешняя натура человечья. Смотри! Им не подражай! Мой тебе совет – всегда оставайся немного голодным. До изумления не наедайся и не напивайся! Чай – вот чайку можно пить от души. Это полезное баловство. Все остальное – только к беде приведет. Станешь ленивым, перестанешь чем-либо интересоваться. Будешь лежать на нарах и ждать, когда ужин или завтрак подадут. Похлебаешь – и опять на нары. Так вот вся жизнь и пройдет.

– Большое спасибо за добрый совет, – с благодарностью склонил я голову. – Хм…

– Чего хмыкаешь?

– Ну позовут они меня. Попросят почаще на охоту ходить. И чтобы мясо в замок доставлять.

– Все так.

– Но лично мне-то это зачем? – спросил я прямо. – Моя выгода в чем? Охотники рискуют жизнью. Не на кроликов охотимся ведь. И что получают взамен? Ничего?

– Ну почти. Вот мы шкуру забрали, верно?

– Ага.

– Вот эту шкуру можешь в Замок отнести. И ее купят. Или поменяют на что-нибудь полезное. А шкура – это наша добыча, охотничья. Никто на нее претендовать не может. Как и на когти с клыками. Если шкуру продавать не хочешь – тебе ее выделают, будет шикарная постель. Или куртку со штанами сошьют. Как у меня.

– Вещи у вас знатные, – согласился я.

Старик был облачен в меховой комбинезон, сверху короткая куртка с капюшоном. Рукавицы, сапоги, крепкий широкий ремень. Идеально для здешних погод.

– Могут и спальный мешок сделать, – добавил дед. – Если вдруг вьюга накроет далеко от дома, только он и спасет! Правда, тяжеловат, чтобы каждый раз с собой таскать, но ты мужик крепкий – не переломишься.

– Согласен, – кивнул я. – А палатку могут сделать?

– При вьюге ее вмиг сорвет и унесет! Пробовали уже. И она втрое тяжелее спального мешка. Хотя у меня есть легкие костяные санки. И лыжи есть. При умении с собой что угодно утащить можно. Вот только зачем? С собой брать только необходимое надо.

– Ясно…

– В общем, – в Бункере к охотникам отношение особое. Мы в приоритете. Но даже не реши ты стать охотником – тебя все одно туда позовут.

– И почему на этот раз?

– А потому, что молодой, сильный и даже не тупой. Вот почему. Еще хочешь, что спросить? А то спать хочется. Давно такого не было. Глаза слипаются. Слабость. А еще на верхотуру мою подниматься.

– Спросить… Как далеко от Бункера отходили?

– Посылали как-то к соседям. Три дня туда. Три дня обратно. Торговые связи налаживали. Заодно ихних туда отвели, наших сюда доставили. По пути нас едва черви не сожрали во время ночлега. А так обошлось. Даже с мишками повоевать не пришлось. Еще немало раз выходили на поиски всякой техники, что повсюду здесь разбросана. Водил я пятерых с Замка. Назад едва дотаскивали собранное.

– А как соседей-то называют?

– Смеяться будешь. Но они свое поселение называют Термук. А на наш это переводится как Бункер. Смешно?

– На самом деле смешно, – фыркнул я.

– Вот-вот. Мы их Теремком называем. Созвучно.

– И далеко они от нас?

– Сказал же – три дня пути.

– А в километрах-то сколько?

– Да километров сорок. Не больше. Расстояние тут не слишком большие. Вот только из стариков ходоки никудышные. Особливо если вместо дорог чистое бездорожье. Пойду я, парень. Что-то потрясывает меня. Надо поспать.

– Спасибо за науку, Антипий!

– Тебе спасибо. То ли еще впереди – многому научу.

Пройдя чуть дальше, вооружился палкой и принялся проверять сугробы, то и дело наклоняясь и собирая забитые снегом шкуры червей. Заполнив мешок, решил, что на сегодня с меня хватит пребывания снаружи. Время возвращаться. И я уже шагал к Бункеру, когда до моего слуха донеслось завывание. Я испуганно обернулся, выставив перед собой рогатину. До боли в глазах вгляделся в черно-белую панораму. На мой след напал медведь?

Нет. Не медведь. Из сумрака возникла шатающаяся завывающая фигура. Человек… Старик.

Подняв руку, я крикнул, почти тщетно пытаясь перекричать свирепую стихию.

– Эй! Эй! Сюда!

Еще один освобожденный узник, сброшенный летающей кельей после сорока лет одиночного заключения. Его надо в тепло.

– Эй! Сюда! Сюда!

Я сделал несколько шагов ему навстречу. И замер в неподвижности, увидев зажатый в руке длинный нож. Взялся покрепче за древко рогатины. Особо настораживал даже не нож, а тот факт, что завывающий незнакомец передвигался босиком. Обувь болталась у него в свободной руке, под мышкой тюк со свисающими рукавами. За спиной небольшой рюкзак. Перекошенное лицо испугано, он больше смотрит вверх, а не по сторонам. Каждый его шаг оставляет красный отпечаток в снегу – изрезал ноги острыми краями проломленного наста. Старик не в себе. Старик опасен.

– Верни меня назад! – Дрожащее лезвие ножа уставилось мне в лицо. Хрипящий голос не терпел возражений: – Верни меня назад, сука! Верни сейчас же! Я хочу назад! В келью! В мою келью! Верни меня!

– Конечно, – после легкой паузы кивнул я. – Пойдем со мной. К людям. Там тепло. Мы выпьем чаю. Поговорим.

– Ты врешь! Врешь! Верни меня сейчас!

– Не вру. Ведь это не бесплатно, – я убрал шарф прикрывающий низ лица. – Немного заплатите. И вернем вас обратно туда, – я указал наверх. – Будете и дальше дергать рычаги. Есть чем заплатить? Если да, то мы договоримся. Уже сегодня вернетесь домой.

– Ты не врешь, а? Не врешь мне?

– Нет. Деньги решают все. Есть золото? Ленинские рубли? Другое что ценное? Услуга недешевая. Но как заплатите – сразу отправим домой. Все налажено. Вы не один такой, кто хочет вернуться в теплую келью. И мы помогаем.

– Я заплачу! Заплачу сколько надо! Ты только верни меня домой, парень. Слышишь? Верни меня в крест! И я отблагодарю! – Нож чуть опустился, старик подался вперед, доверительно забормотал: – У меня много ценного, братишка. В накладе не останешься. Как только дверцу нужную покажешь – озолочу тебя. Понимаешь? Слышишь?

– Понимаю. Слышу, – кивнул я и махнул рукой. – Тогда пошли.

– Куда?

– В Бункер, – буднично пояснил я. – Там тепло и светло. Там нужные машины, что могут вернут назад в крест любого желающего. Но! Старик! Мы тут шуток не шутим – бесплатно не работаем. Если денег нет или платить не хочешь – тогда иди себе дальше и не морочь мне голову.

– Да заплачу я! Заплачу сколько надо! Зря, что ли, сорок лет там прожил? Обзавелся деньжатами.

– Отлично. Тут недалеко. Иди за мной. И не отставай. А то мне еще двоих встречать надо. Тоже назад хотят. И что они там в кельях потеряли?

– Тебе не понять, пацан! Не понять! – забубнил старик, делая первый шаг в указанном мною направлении. – Не понять тебе! Там все родное. Все понятное. А тут? Снег и холод? В сраку! Понял меня? В сраку! Еще двоих говоришь встречать надо? А они мою очередь не подвинут вдруг?

– Кто первый придет, тот первый назад и отправится, – равнодушно отозвался я. – Процесс налажен. Пауза между отправками не больше трех часов.

– Три часа ждать мне не с руки! Поднажми-ка, парень! Чего плетешься?

– Как скажешь.

– Я и тебе пару монет в ладонь вложу, парень! Ты, главное, все путем сделай. Доведи, с нужным человечком сведи. Там я уж сам перетру, чтобы меня первым рейсом назад.

– Это же еще сорок лет, – покачал я головой. – Еще сорок лет в одиночке. Оно тебе надо? Может, в Бункере жить останешься?

– В келью! В келью! Ты меня с панталыку не сбивай! Я знаю, чего хочу! Назад в келью хочу! Идти далеко еще? Что-то ног не чувствую.

– Уже пришли, – ответил я и несколько раз ударил по двери. – Ноги придется отогревать. Нож убери. Тут борзых не любят.

– Нож убрать? – задумался старик.

Но тут дверь раскрылась, столб пара ударил в небо. Из горячего тумана выступила старушка:

– С возвращением, Охотник. А это кто?

– Освобожденный, – отозвался я и быстро подмигнул. – Деньги при нем. Сразу оплатит дорогу обратно.

Надо отдать должное – старушка суть ухватила сразу. Внимательно оглядела босого старика, с сомнением поджала губы:

– Не похоже что-то. Еще и ножом машет. Пусть себе идет дальше.

– Он просто немного испуган, – попытался я.

– Нет, – отрезала старуха. – Ишь какой грозный нашелся – ножом машет! Иди отсюда! Прочь!

Нож беззвучно упал в снег. Подняв пустые руки, старик торопливо забубнил:

– Да ладно тебе, красавица. Нож так – для острастки держал. Кто знает здешних людей. И пару тварей удивительных увидал. Да и голова как в тумане. Ноги озябли. Спину ломит. Слушай… деньги есть, даже не сомневайся. Ты со старшим договорись, пусть мне дорожку назад в келью откроет – и всего делов. Проблем никому не доставлю.

– Заходи, – после продолжительной паузы буркнула старуха и исчезла внутри. – И без шуток, хрен ты старый! А то вмиг оставшиеся зубы проглотишь!

– Ух! Сердитая, – улыбнулся мне старик и, переступив брошенный нож, шагнул к двери.

– Уважаемый, – остановил я его.

Нагнувшись, поднял нож, протянул владельцу:

– Спрячьте. Нож вещь нужная, пригодится. Только не размахивайте им почем зря.

– Понял тебя, парень.

– Как зайдете – люди приветствовать начнут. Закричат. Ногами затопают. Это от радости. Что еще один узник свободу получил. Не пугайся. А там и горячей еды подадут, ноги отогреют, к старшим для разговора поведут.

– Ясно. Не оплошаю.

– Прошу, – указал я рукой. – Добро пожаловать в Бункер.

– Я тут ненадолго! Перекушу горячего, оплачу путевку – и назад!

– Конечно.

Старик скрылся в горячем тумане. Через пару секунд Холл грянул дружным ревом:

– Свободен! Свободен! Свободен!

– Что еще за дорожка назад? – ворчливо поинтересовалась вернувшаяся старушка и, ничуть не стесняясь, громко рыгнула. – Ох и нажралась я.

– Он не в себе, – пожал я плечами. – Передайте кому следует – пусть поговорят со старичком. Успокоят. И чтобы сразу не рубили сплеча – нет, мол, дороги назад.

– Не учи ученых, Охотник. Тут почитай треть хотела бы в летающий крест вернуться. Разберемся. А ты чего не заходишь?

– Еще немного осмотрюсь, – мотнул я головой и протянул мешок. – Тут дрова.

– Вот за это спасибо! В Холл ведь дровишки? Аль в Центр или Замок?

– В Холл, – улыбнулся я. – Эти, – в Холл.

– Когда вернешься?

– Через час буду.

– К тому времени приготовлю горячего питья, – вздохнула старушка и, плотней закутавшись в видавшую виды шерстяную шаль, проворчала. – Осторожней там, Охотник. В одиночку бродить… до тебя так только Антипий поступал. Бывало, днями пропадал. На рожон не лезь!

– Спасибо.

Дверь захлопнулась. Я вновь в одиночестве. И мне это нравится. Есть время подумать. Да и не хотелось сидеть в тюрьме. А Бункер… это та же тюрьма. Даже администрация имеется – Замок. А то, что двери не заперты – куда идти старикам?

Вернувшись к месту, где встретил босого старика, некоторое время наблюдал. В окровавленном снегу проворно сновали снежные черви, глотая пищу. Снег белел на глазах. Несколько минут – и не осталось ни одного красного комочка. Оценив количество червей, убедился, что поблизости нет крупной стаи этих тварей. И коротко ударил острой палкой, пробив самого жирного. Подняв извивающегося червя, перевернул палку, воткнул ее в снег. На землю полетели белесые капли, по воздуху поплыл отчетливый неприятный запах. Отступив, спрятался за большим торосом и начал ждать. Приманка поставлена. Найдется ли желающий ее попробовать? И какого он окажется размера?

Сначала исчезли испуганные запахом родной крови черви. Шустро уползли в сумрак. Воющий ветер быстро разровнял снег. Я терпеливо ждал, преодолевая желание выпить горячего бульона.

Заметив движущуюся тень, напрягся, приготовился отступить. Но прущий к пахнущей приманке зверь оказался небольшим. Детеныш. Чуть больше метра в длину. Белая шкура сливается со снегом. Удлиняющиеся лапы тащат зверя вперед. Выждав еще пару минут, встал и рванулся вперед. Два прыжка. Резкий удар рогатиной. Плечи отозвались на усилие болью. Вонзившаяся рогатина пригвоздила шею медвежонка к земле. Тот разинул пасть, заревел. Но рев тут же оборвался – я ударил острой палкой, нанося фатальную рану. Голова тяжело упала в снег. Дернувшиеся лапы судорожно проскребли снег и затихли.

– Извини, – выдохнул я. – Извини.

На более крупного зверя я бы просто не рискнул напасть в одиночку. Выдернул оружие, содрал все еще извивающегося червя с палки – живучий! – снял с плеча веревку и подступил к туше с ножом. Неумело сделал надрезы в указанных ранее Антипием местах. Пропустил веревку. Завязал. Убедился, что не оставил никаких вещей. И потащил добычу в Бункер. Надо торопиться – запах пролитой медвежьей крови уже приманивает червей.

Глава третья

Охранники Замка встретили меня у лестницы от Холла к Центру. Неведомым образом до них донеслась весть о том, что медвежонка я тащу именно к ним. Легла на пол пленка, тушу уложили в нее, закутали, перевязали веревкой. Старики удивительно легко подняли зверя на плечи и потащили вверх, мимоходом кивнув – следуй, мол, за нами. Я спорить не стал.

Оказавшись у знакомых дверей, немного подождал. И на ожидаемый вопрос о желаемых благах, коротко ответил:

– Талоны.

– На все?

– Ага.

– Держи. Два полных листа талонов. Может, еще чего добавить?

– Этого вполне достаточно, – отказался я, убирая талоны в карман. – Спасибо.

– Постой. Поговорить с тобой хотят.

– И кто?

– Михаил Данилович. Весомый человек. Рассудительный.

– Хорошо. Здесь подождать?

– Проходи, – широким жестом указали мне на приотворенную дверь, ведущую в Замок.

Радоваться я не стал. Уже знал, что там просто хорошо обставленная тамбурная комната для приема гостей. Сняв верхнюю одежду, аккуратно сложил на стул, поставил рядом оружие. Пригладил волосы. И вошел. Как и следовало ожидать, комната была пуста. И это на самом деле была гостиная. Камин с потрескивающим огнем, подъедающим шкуры червей. Пара диванов, шесть кресел. На стенах несколько картин, на полочках различные безделушки.

Усевшись в кресло, спокойно принялся ждать, отсчитывая про себя секунды. Я даю пять минут. Если за это время Михаил Данилович не явится – я отсюда уйду. Не я напросился на встречу – меня сюда пригласили.

Он пришел на исходе третьей минуты. Прошел через заднюю узкую дверь – деревянную, резную, снабженную начищенной до блеска ручкой в виде оскаленной медвежьей головы. Ручку наверняка притащил с собой один из бывших сидельцев. А вот дверь… вряд ли кто с дверью сюда явился. Ее сделали здесь. Резьба не проблема – таланты у сидельцев разные бывают. Но такой широкий кусок дерева – дверь выглядит цельной.

Встав навстречу старику, что, как я отметил автоматически, шагал легко и бесшумно. Осанка прямая, голова поднята, за исключением аккуратно подстриженных седых волос и морщин, в нем нет ни малейших признаков старости. Движется свободно, шагает широко, все зубы на месте – что видно по широкой открытой улыбке. И рукопожатие удивительно крепкое.

– Добрый день. Мое имя Михаил Данилович.

Сразу отметил границы дозволенного. Не предложил величать только по имени или только по батюшке.

– Здесь меня зовут Охотником, – улыбнулся я в ответ.

– А до этого Гниловозом. Потому что на кресте трупы таскал. Верно?

– Все верно.

– Удивительно. Ты меняешь имена, как хамелеон, мой юный друг. И каждый раз имена соответствуют ситуации. Там ты гниль таскал. Здесь на медведей охотиться начал.

– Почему нет, – развел я руками.

– А настоящее имя?

– А что оно здесь дает? – спросил я. – Моя настоящее имя. Вся наша прошлая жизнь здесь не играет ни малейшей роли. Я мог быть там известным политиком или спортсменом – но здесь я просто обычный узник получивший свободу.

– Получивший ее гораздо раньше срока. И оставшись при этом целым. Да еще и провернув целую авантюру, – отметил собеседник.

– Не без этого. Крутиться в стреляющей карусели целых сорок лет, каждый день играя в русскую рулетку со Столпом… это не по мне.

– А мы вот откатали от звонка до звонка, – хмыкнул Михаил и указал на кресло. – Присаживайся. Выпьешь?

– Кофе, если есть, – не дал я ему перечислить варианты.

– Конечно. С сахаром?

– Будет отлично. Кофе покрепче, сахара не больше чайной ложки.

– Алкоголь?

– Только с холода вернулся. Не стоит пока, – отказался я. – Но спасибо за предложение.

– Отлично.

Щелкнув кнопкой миниатюрной рации, Михаил Данилович распорядился:

– Двойное кофе в большом бокале. Чайную ложку сахара. Мне как всегда.

– Спасибо.

– Тебе спасибо. Ты появился удивительно вовремя, Охотник. Мы потеряли Антипия. Нашего старого, матерого волка, что годами снабжал нас мясом. Прочие охотники ему и в подметки не годились, если говорить начистоту. Теперь все наши надежды возложены на тебя. Ты ведь не против?

– Наследство уже принял.

– Слышал об этом. И полностью согласен. Кесарю кесарево. Насчет мяса…

Я безмолвно приподнял брови.

– И дров, – рука старика указала на небольшой камин, богато украшенный резьбой.

Я продолжил выжидающе молчать.

– Прошу тебя, не отдавай мясо Холлу. По крайней мере, делай это не часто. Причину объяснять надо?

– А что тут объяснять? – дернул я плечом. – Сам все видел. Вся туша пошла в котел. Несколько варок подряд. Ни кусочка мяса не было отложено на черный день. Холловцы живут одним днем и не думают о будущем. Да и нехорошо в их возрасте так обжираться мясом – желудки уже не те. Пища должна быть полегче.

– Именно! – подался вперед Михаил. – Именно! Тогда как мы с мясом обращаемся куда разумней. Думаю, и тут ты уже уловил суть?

– Мясо разрезаете, отправляете на лед. Каждый день используете ровно столько, сколько требуется для варки супов. Кормите весь Бункер. Наверняка стараетесь создать большой запас на будущее – если охотники погибнут, а новые быстро не появятся.

– И снова верно! Ты весьма разумный молодой человек! Вот и посуди сам – от этих необузданных пиршеств одни проблемы! Мясо уходит в никуда. А это ценнейший ресурс! Один из залогов нашего общего выживания в этих неприветливых землях. Мы заботимся о Холле. Стараемся, чтобы супы были наваристыми и полезными. Делимся всем производимым. За этой стеной, – широким жестом старик указал на заднюю стену, – скрыты кухни, кладовые, оранжереи и теплицы. Есть и большой ледник, что сейчас почти пуст. И это тревожно. Только успели обрадоваться появлению среди нас крепкого и решительного молодого мужчины… а ты тут же заставил нас обеспокоиться за твою жизнь!

– Чем же? – удивился я.

– Ты в одиночку вышел из Бункера! В одиночку! Случись что, получи ты ранение – кто поможет тебе вернуться домой?

– Это риск, – признал я. – Но других вариантов нет. Положиться особо не на кого. Вот вы… сможете предоставить мне помощника? В Холле и Центре таких нет.

– К сожалению, среди нас тоже нет охотников, – с сожалением вздохнул Михаил. – Но, может, удастся сколотить бригаду из холловцев? Собрать человек пять, обучить их некоторым навыкам…

– Вряд ли, – качнул я головой. – Очень вряд ли. Время покажет. Пока же я должен получить хоть какой-то опыт. Пусть даже в одиночку. Если я стану отсиживаться в тепле и безопасности – мяса от этого больше не станет.

– Понимаю… смелый поступок. И достойный. Ты думаешь о всеобщем благе.

– Нет, – улыбнулся я. – Тут вы ошиблись, Михаил Данилович. В первую очередь я думаю о себе. Чем больше у меня опыта и знаний – тем больше шансов выжить. Умирать я не хочу.

– Никто не хочет, – грустно усмехнулся старик. – Никто. Все хотят жить как можно дольше, оставаясь при этом в своем уме и имея возможность самостоятельно сходить в туалет. И снова все упирается в размеренный образ жизни с нормальным сбалансированным питанием. У тебя лично есть нарекания к ежедневному меню?

– Вкусно. В меру сытно.

– Вот видишь!

В дверь зашла улыбающаяся девушка, одетая в кожаную тунику и свободные штаны из такого же материала. Длинные расчесанные волосы свободно ниспадали на плечи. Мягко покачивая бедрами, она прошла через комнату, опустила на столик поднос с бокалом кофе и чашкой янтарного чая.

– Это Кристи. Она родилась здесь, – мягко улыбнулся Михаил. – Познакомьтесь.

– Кристи, – чуть присела девушка, одарив меня удивительно ласковым взглядом карих глаз.

Что-то в ее лице было не так. Некая легкая заторможенность. Да и лицо какое-то… пустое… слишком уж расслабленное. Когда она, продолжая смотреть на меня, запустила палец в нос и задумчиво принялась в нем ковыряться, многое стало ясно.

– Охотник, – склонил я голову. – Рад знакомству, Кристи.

Еще одна улыбка. И девушка ушла.

– М-да, – вздохнул Михаил.

Никак не став комментировать увиденное, я взял бокал и с огромным удовольствием сделал глоток кофе. Горячий, крепкий, в меру сладкий. Идеально.

– Я вас услышал, Михаил Данилович, – вернулся я к теме разговора. – Скажу так… не люблю нарушать традиций. Поэтому большую часть добытого мяса и шкур я буду приносить сюда. В Замок. Это и мне выгодно, с какой стороны не глянь. Меньшая часть изредка будет уходить в Холл.

– Как можно большую часть мяса в Замок, Охотник, – попросил старик. – Как можно большую часть. Чем полнее наши ледники – тем сильнее наша вера в сытое будущее. Понимаешь?

– Конечно. Мы договорились. Следующая туша будет доставлена в Замок.

– Но не геройствуй! Действуй осторожно. Продумывай каждый шаг. И помни – наша благодарность будет велика.

– Спасибо, – улыбнулся я. – А можно часть благодарности получить авансом?

– Уточни.

– Знания. Мне нужно как можно больше знаний об окружающем мире. Не помешала бы хорошая карта. Сведения о фауне и флоре. Любые записи о звериных повадках. Ну и хотелось бы знать, что еще за поселения вокруг нас и как себя вести, если вдруг столкнусь с выходцами оттуда.

– Что ж… – после краткого раздумья, произнес Михаил, беря в руки чашку. – Вполне резонная просьба. У нас есть небольшая подборка как раз на такой случай. Но за многие годы ты первый кто заинтересовался знаниями. До тебя так же поступил Антипий. Подожди.

Встав, собеседник не покинул гостевую – вопреки моим ожиданиями. Он подошел к одной из полок, открыл большую шкатулку и вытащил из нее согнутую картонную папку, перетянутую красной широкой резинкой.

– Возьми, Охотник. Я так и так хотел предложить тебе эти знания. Но ты опередил меня. Похвально. Что-нибудь еще?

Забрав папку, взвесив ее в руке, глянул на Михаила Даниловича и поднял руку с бокалом:

– Мелочь. Можно еще один бокал дефицитнейшего кофе? Мне предстоит пара часов углубленного чтения.

– Советую выпить чаю. Он у нас особый. Бодрит куда лучше кофе. Но если ты настроен против чая, то…

– Пусть будет чай, – легко согласился я. – Главное бокал побольше. Спасибо, Михаил Данилович. И за разговор, и за кофе с папкой.

– Кофе с папкой, – усмехнулся старик. – Хорошо сказано. Рад знакомству!

– Взаимно!

Мы обменялись еще одним рукопожатием и разошлись. Беседа завершена. Короткий, но содержательный разговор сводился к малому – тащи все мясо в Замок, и мы не забудем отблагодарить тебя. И долго со мной никто беседовать не собирался. В принципе, все логично. Я здесь новенький. Никто не собирается раскрывать мне душу. И никто не станет давать чересчур громких обещаний. Мой единственный в их глазах козырь – моя молодость. Но кто как не они знают, что молодость проходит очень быстро. А кто здесь считает года? Время течет незаметно. Их жизненный путь занимает время от поздравительного крика «Свободен» до глухой молитвы и почти беззвучного шлепка мертвого тела о дно ледяной трещины на кладбище. Этот же удел ждет и меня. Просто проживу я здесь не пять-десять лет, максимум пятнадцать, а куда дольше. Если меня не сожрет медведь.

Усевшись за один из столиков в общем помещении Центра, поставил рядом бокал чая и, не без трепета, открыл картонную папку. Информация. Самая ценная здесь вещь. Ценнее золота.

Впрочем, радость и трепет длились недолго. Уже через несколько минут они угасли почти полностью.

Что имелось в папке?

Пара дюжин созданных с различной талантливостью иллюстраций.

На них изображались лежащие и стоящие под снегом деревья. Атакующие и спящие медведи. Стаи снежных червей. Столп во всем его величии. Рой крестов, летящих в вышине. Облака. Облака. Облака. Туманы. Одинокие в бескрайнем снежном краю фигурки путешественников и охотников.

Несколько листков исписаны тем, о чем мне уже рассказал Антипий – некоторые тонкости охоты на медведей, способы транспортировки тяжеленых туш к Бункеру.

Имелась и некоторая полезная информация – как строить дом из снежных блоков. Иглу. Этот листок был исписан полностью, по тексту заметно, что писали с чужих слов. Нашелся же умелец-сиделец с такими знаниями. Кто в наше время знает, как вырыть землянку, построить из снега иглу или возвести хотя бы банальный шалаш, могущий защитить от дождя? Зато все прекрасно умеют щелкать компьютерными мышками и тыкать пальцами в сенсорные экраны телефонов.

Снова вспомнились выживальщики. Сурвивалисты. Сколько из этих ребят на самом деле смогут прожить в лесу хотя бы неделю на подножном корме? И это я про летний и осенний лес. Про зимний даже не заикаюсь. У скольких из грезящих скорым концом света парней есть навыки охоты? Сбора грибов и ягод? Мало покупать штаны с кучей накладных карманов и нагружать их метрами особой тонкой и крепкой веревки и мультитулами. Да, среди их все растущего числа есть действительно серьезные и умелые ребята. Но таких меньшинство. Большинство же мечтает о посиделках в уютном безопасном бункере, где под музыку пятидесятых и треск радиопомех будут с восторгом прислушиваться к агонии погибающего мира, наслаждаясь бурбоном и шпротами.

Дом из снежных блоков… это полезная информация.

Сходив в комнату, перебросился парой слов с Шерифом, взял нужные принадлежности и вернулся к столу. Скопировал информацию о постройке иглу, уже завтра собираясь опробовать это на практике.

Отложив листок, взял следующий. Хмыкнул удивленно. Немного текста и цветная иллюстрация. Страница, вырванная из какого-то приключенческого романа. Полуобнаженные герои различных цветов кожи увлеченно сооружают ловчую яму на крупного зверя. Дно ямы щерится острыми кольями, отвесные стены раза в два выше человеческого роста. Судя по природе вокруг – дело происходит в тропиках. Там копать куда легче, чем в вечной мерзлоте. Мне не пригодится. Но я все же потратил некоторое время на изучение иллюстрации. Тут наверняка встречаются глубокие трещины прикрытые снегом. Есть шанс заманить медведя на запах истекающего кровью червя. А когда он бухнется в яму и… М-да… отбой. Нет шанса предугадать, каким местом здоровенная зверюга напорется на кол. Но, скорей всего, пузом. Кол пробьет желудок, заполненный едкой кровью снежных червей, и мясо окажется испорченным. Опять же доставать зверя из глубокой ямы… этот вариант нам не подходит. В сторону.

– Привет, Охотник, – донесшийся веселый голос звучал очень… молодо.

Вскинув голову, я увидел красивейшую девушку. Ухоженную девушку. Опрятно одетую. В синих с фиолетовым оттенком глазах светился острый ум. Да она даже косметикой не побрезговала… и наложила ее умело. Но к черту ее опрятность и косметику – она была молода! Ну как молода… по здешним меркам просто девчонка. А вообще ей неплохо за тридцать. А еще она сидит в самодельной инвалидной коляске, и у нее нет ног ниже колен.

– Я Милена! Рада познакомиться.

Я автоматически протянул руку, и ее крепко стиснула ладонь в перчатке с обрезанными пальцами.

Ловко крутнув коляску, новая знакомая оказалась рядом со столом. Облокотилась, изучила разложенные листки. Весело фыркнула:

– Теорию штудируешь, студент?

– Вы очень молоды, – заметил я.

– Спасибо за комплимент, – рассмеялась женщина.

Или все же девушка?

Нет. Это зрелая женщина. Вполне фигуристая. Подтянутая. Даже спортивная. Многие признаки указывают на ее истинный возраст – морщинки, даже форма лица, что меняется у нас на протяжении всей жизни. Но один черт, мне почему-то казалось, что ко мне подкатила восемнадцатилетняя, максимум двадцатилетняя девушка. Задорная, обаятельная, умная.

– Могу налить чаю, – предложил я, заметив висящую в специальном вырезе на широком подлокотнике кресла пластиковую кружку.

– Спасибо за щедрость. Но лучше я тебя угощу своим фирменным рецептом. Бодрящим. Только не спрашивай, что я туда намешала! Секрет! Немного кофе там точно есть, это ты и сам по запаху поймешь. И нет, я не ведьма.

– Да я и не…

– Даже не думал? Странно. А то здешние почтенные обыватели все, как один, меня ведьмой величают. А старушки еще и ненавидят до кучи.

– За что?

– Сам как думаешь?

– На ум приходит только твоя молодость.

– Угадал. Они попали сюда дряхлыми развалинами. А я угодила всего через два года после начала отсидки.

– Крушение креста?

– В точку! В меня даже не Столп пальнул. Просто другой падающей кельей зацепило, и я кувыркнулась следом. Бах! – Милена всплеснула руками, едва не выронив огромный, вот прямо огромный ярко-оранжевый китайский термос. – Да-а-а… до сих пор вспоминать страшно. Выжила чудом. И даже горжусь! Я, конечно, не Весна Вулович, не с такой высоты грюкнулась, но все же! И тоже переломала ноги. И ребра. Зато руки остались целы! И пришлось попытаться повторить подвиг таких замечательных людей, как Джулиана Кёпке и Алексей Маресьев. Книгу «Повесть о настоящем человеке» читал?

– Дважды. Первый раз бабушка заставила. Второй раз сам захотел перечитать в один достаточно сложный период в жизни.

– Правильно сделал! У меня дома такие книги вообще на отдельной полочке рядком стояли. «Робинзон Крузо», «Повесть о настоящем человеке», «Моя сторона горы», «Уолден, или жизнь в лесу». Один – о пацане, выживающем на дальневосточном острове. И ведь на реальной истории основано. Обожаю такие книги! Но речь о другом – я таки доползла! Представляешь? Надела все, что можно было надеть, и выкатилась наружу веселым таким шариком. Свобода!

– Прямо до Бункера доползла?

– Куда там! До Антипия, – рассмеялась Милена. – Он меня заметил. Он и дотащил. А тут меня уже подлечили. Но кое-чего лишиться пришлось, – она глянула на ноги, чуть подвигала бедрами. – Но это малая цена, верно?

– Согласен.

– Хотя теперь ты у меня забрал лидерство – вообще целехоньким явился. Хотя лицо опухшее и в синяках.

– Синяки по всему телу. Мизинец сломан, – показал я обмотанный палец. – Пара серьезных ушибов. Но это ерунда. Все пройдет через неделю.

– Завидую, конечно! Ну… каждый платит свою цену за свободу, верно? У кого-то цена больше. У кого-то меньше. И в любом случае они, – Милена незаметно указала на играющих в лото стариков, – заплатили цену куда более серьезную. Они отдали молодость.

– Не поспоришь.

– Ты как в келью попал? – На стол бухнулась толстенная тетрадь в кожаном переплете. Старинная тетрадь, можно сказать. Я такие видел только у родителей и бабушки. Общая советская тетрадь в клеточку. Переплет, конечно, не кожаный, но сильно похож. Милена украсила тетрадь наклейками и рисунками, явно вставила дополнительные листы, отовсюду торчали закладки.

– В баре познакомился с неприметным мужичком, – пожал я плечами. – После разговора по душам получил толчок в спину и нырнул в телепорт. Очнулся в келье. А ты?

– В электричке познакомилась. С неприметной тетенькой. Полноватая, добродушная. При подъезде к одной из станции попросила меня помочь сумку вынести. Тяжелая больно. А у нее спина больная. Я и потащила. В тамбур вошла. А меня в спину ладошкой шлеп… вместе с этой сумкой и влетела в келью.

– И что в сумке?

– Кирпичи и старые журналы, – горько усмехнулась Милена, но тут же встряхнула головой. – Заманила меня тетенька. Заманила!

– Заманила, – согласился я. – И ведь не побоялась – прямо в электричке.

– Выгоны почти пустые были – вечер и за сотый километр от Москвы уже укатили. Так что тетенька безнаказанной осталась. Ну и ладно. Что уж теперь поделать.

– Взяла тяжелую сумку как повод попросить о помощи, – размышлял я вслух. – И ведь знала, что обрекает молодую женщину на сорок лет тюрьмы. Могла хотя бы десяток банок консервов в сумку бросить – пусть даже самых дешевых. Не обеднела бы. Но напихала только старых газет и кирпичей. Хм… а как она прошла досмотр на вокзале? Никто не удивился такому содержимому сумки?

– Кто удивляться будет на Павелецком? Там такая суматоха.

– Ну не знаю… куча кирпичей и макулатуры – тут по-любому подозрения какие-то должны возникнуть. И что она им скажет на логичный вопрос: а это что такое, тетенька? Что скажет? Кирпичики на постройку дачного туалета собираю и раз в месяц отвожу? Вряд ли. Скорей всего, зашла на одной из недосматриваемых платформ. Еще одно предположение – тетенька специализируется на женщинах и электричках. Раз так уверено сработала, идеально выбрав момент и способ.

– Да брось, – махнула ладошкой Милена. – Какая теперь разница? Нам обратно не попасть. И тетеньку ту не сыскать.

– Верно, – признал я. – Не попасть. Наверное.

– Шутишь? Веришь, что можешь попасть в домой?

– Не особо. Но не привык что-либо скидывать со счетов без доказательств.

– Выйди наружу, оглядись. Мы посреди снежной пустыни. И никаких приветливо мерцающих врат портала ведущего домой. А это, кстати, несправедливо! Могли бы и поставить! Для тех, кто освободился.

– Чтобы они начали болтать? – усмехнулся я.

– Кто бы поверил?

– Одиночке? Никто. Десятку? Тоже вряд ли. А вот целой сотне или двум сотням дряхлых стариков слово в слово талдычащих о жутком мире с ледяным Столпом… кто-то да прислушался бы. Тем более на их стороне весомейший козырь.

– Это какой?

– Они все были без вести пропавшими сорок лет, – ответил я. – Как и ты сейчас. Как и я. Сотни и тысячи людей считаются без вести пропавшими. И если они вдруг начнут возвращаться…

– Ну да… так… кофе мой пробовать будешь?

– Конечно. Секунду.

Допив чай, подставил кружку под горлышко оранжевого термоса, мимоходом подумав, что очень скоро предстоит совершить поход в туалет. Сделал небольшой глоток. Удивленно глянул на довольно улыбающуюся Милену. Это было… вкусно. Прямо вкусно. И очень необычно. Чувствовалось небольшое количество кофе. Присутствовали некоторые травы – из тех, которыми приправлялись тюремные блюда. Ощущались медовые нотки.

– У тебя в термосе настоящее богатство, – чистосердечно признал я. – Это вещь. На талоны не меняешь?

– Ни за что! Но! Вот тебе встречное предложение – ты приносишь мне все найденные приправы, а за это я пою тебя своим особым чайком. Что скажешь?

Bepul matn qismi tugad.

4,8
1296 baho
21 856,33 s`om