Kitobni o'qish: «На коне: Как всадники изменили мировую историю»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Галина Бородина

Научный редактор: Станислав Мереминский, канд. ист. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Елена Воеводина, Ирина Панкова

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: A Hindu raja on a black horse. Painting by an Indian artist, 1800s. Wellcome Collection.

Source: Wellcome Collection

© David Chaffetz, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Маргарите Тэйбор Йетс

Мы готовим сабли и копья; смерть нас сражает без боя.

Мы седлаем коней быстроногих; мерной поступью ночь настигает.

Не воротишь былого; дороги нет влюбленным к воссоединенью.

Что осталось мне от любимой? Только сон, что призраку снится.

АЛЬ-МУТАНАББИ (915–965)

Пролог

Дорога до нашего первого монгольского стойбища оказалась неблизкой: неделя в тесном купе транссибирского экспресса Москва – Улан-Батор, а потом еще несколько часов пути по бездорожью в старом «лэнд-крузере», сменившем на своем веку немало хозяев. Теперь же проводники подобрали каждому из нас по коренастому и гривастому монгольскому коньку. После дорожной тряски я так устал, что с трудом держался в седле. Проводники поторапливали, а я вдруг понял, что могу зарыться в гриву своего коня и с комфортом вздремнуть – так размеренно он шагал, нагруженный моими 68 кг веса. Но увы, проводники просили нас ускориться, потому что до вечернего привала было еще далеко. Они гнали своих лошадок вперед, подстегивая их легкими щелчками кожаных плеток, но мой конек, чувствуя, что я еле упираюсь ему в бока, продолжал переставлять ноги прогулочным шагом, вынуждая наших нетерпеливых, но и незлобивых проводников регулярно останавливаться, поджидая, пока я их нагоню. Я был самый медленный в группе.

Тени уже удлинились, когда мы добрались до стойбища – этакого Airbnb посреди степи. Состояло оно из нескольких юрт – круглых белых войлочных шатров. Подъехав к ним, я самым постыдным образом буквально вывалился из седла: один из проводников тут же припомнил, как я заверял его, что раньше уже ездил верхом. «Раньше да, – оправдывался я, – но не каждый же день, как вы». Мышцы нещадно болели. Я много лет не сидел в седле.

Чтобы отпраздновать наше прибытие, хозяева встретили нас – или, скорее, подвергли испытанию – многочисленными здравицами, сопровождавшимися айраком – перебродившим кобыльим молоком. Россиянам и тюркским народам Центральной Азии этот традиционный степной напиток известен под названием «кумыс». С этим питьем знакомятся неискушенные юные герои повестей Толстого, пускаясь в свои степные приключения. Он ударяет в нос свежим травянистым ароматом, но оставляет сомнительное послевкусие кобыльего пота. Алкоголя в нем не больше, чем в слабом пиве, и, чтобы разделить веселье наших монгольских хозяев, выпить нам пришлось бы немало – и, пока на степь опускались сумерки, мы, вспоминая о легендарных пирушках монгольских ханов прошлого, так и сделали. Хозяева неустанно подливали нам айрак из бутылки из-под кока-колы, а мы с преувеличенной любезностью подставляли свои чашки. Но выпить весь предложенный нам молочный напиток было бы так же невозможно, как охватить взглядом Млечный Путь, висевший над нашими головами. Юрта, похожая на одинокую звезду в ночном небе, крохотной песчинкой белела в огромном и однообразном пространстве степи. Этот лишенный ориентиров и почти не населенный ландшафт мало походил на место, где могла бы вершиться история. Но именно здесь, в степи, судьбоносным образом пересеклись пути людей и лошадей.

Ни одно животное не оказало такого влияния на историю человечества, как лошадь. Все началось в доисторические времена, когда люди охотились на лошадей – тогда некрупных и пугливых животных – ради пропитания. Затем охотники приручили лошадь, чтобы обеспечить себя мясом, а позже и кобыльим молоком, которое, кстати, гораздо питательнее коровьего. Для обоих видов одомашнивание стало переломным событием: из животного, которое, едва учуяв человека, пускалось в галоп, лошадь превратилась в самый ценный вид домашнего скота. Потребность лошади перемещаться на большие расстояния в поисках новых пастбищ заставила коневодов расселиться по евразийским степям, а чтобы не отставать от кочующих на дальние расстояния табунов, пастухи научились ездить верхом – и это изменило ход истории.

Верховая езда сделала лошадь стратегическим ресурсом, в свое время не менее важным, чем нефть в ХХ в. А племенное разведение превратило лошадь в то быстрое и мощное животное, каким мы знаем его сегодня. Лошади и всадники заполонили степь и основали первые степные империи – хунну, кушанов и небесных тюрков, и это только первое, что приходит на ум. Сегодня мало кто о них помнит, но когда-то это были великие империи, занимавшие огромные пространства. И хотя по численности населения степные государства заметно уступали земледельческим цивилизациям, к которым принадлежали в том числе Китай, Индия и Иран, они владели половиной мирового поголовья лошадей, что позволило коневодческим народам сыграть огромную роль в истории. Это они обеспечили первые контакты между старыми земледельческими обществами. Искусство, религиозные верования, спортивные игры и мода добирались из одного конца Старого Света в другой в седельных сумках степных всадников. Лошадь была и средством передвижения, и символом: через нее проявляли себя боги, вместе с нею хоронили королей, на ней скакали принцессы, играя в поло, ее воспевали поэты в стихах, которые до сих пор учат наизусть местные школьники.

Лошадь – это ключ к пониманию истории обширной территории, раскинувшейся от Дуная до Желтой реки. Огромные табуны лошадей прекрасно себя чувствовали в нежарких, сухих и травянистых степях современных Монголии, Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Украины и Венгрии. Сами названия этих стран напоминают о государствах, рожденных силой степных лошадей¹. Угроза, которую представляли налеты степняков, заставила оседлые земледельческие цивилизации разводить собственных лошадей, торговать ими, сражаться за них и выработать свою разновидность конной культуры. Лошади стали играть почти такую же важную роль в их экономике, дипломатии и военной стратегии, как и у степных народов. Степь, с ее обширными пастбищами, всегда лучше подходила для разведения лошадей. Оседлые народы, не располагавшие такими пастбищными землями и не столь искусные в разведении, вынуждены были тратить огромные усилия на содержание своих табунов. Они привлекали степняков в качестве конюхов и наемников, притягивая порой к своим границам целые степные государства. По мере того как степные народы все больше сближались с оседлыми, складывались предпосылки для того, чтобы какая-нибудь степная империя однажды захватила мир.

Это удалось монголам под предводительством Чингисхана. Сумев объединить жителей степей, Чингисхан использовал силу лошади так, как не удавалось никому до него. Монгольская империя, процветавшая с 1206 по 1368 г., ознаменовала высшую точку развития кочевых коневодческих цивилизаций, восторжествовавших над оседлыми народами.

Традиционная историческая наука считает, что по окончании эпохи монголов, когда на поле боя все шире стал применяться порох, лошадь утратила статус стратегического ресурса. И все же именно на лошадях держалось могущество трех последних великих сухопутных империй Евразии. В XVI в. династия монголов, которых мы называем Великими Моголами, собрала самую большую конную армию, какую только видала Индия, и впервые за тысячу лет объединила этот Азиатский субконтинент. В конце XVIII в. маньчжурский Китай – при поддержке все еще мощной конной силы монголов – отодвинул степную границу страны дальше, чем это сделали все предыдущие династии, и тем самым определил очертания современной Китайской Народной Республики. А в конце XIX в. Россия, некогда вассальное государство монголов, опираясь на конную силу украинских казаков, завоевала значительную часть Евразии. И несмотря на то что в этот период Россия и Китай лишили степных коневодов главенствующей роли, даже на заре ХХ в. лошади по-прежнему оставались важнейшим средством получения политической власти.

Большая часть событий, описанных на страницах этой книги, разворачивается в Евразийской степи, на западе которой поросшие травой равнины сменяются густыми лесами и крутыми склонами Карпатских, Богемских и Альпийских гор. Западная Европа имела совершенно иной опыт взаимодействия с лошадьми. Конные народы степей хотя пытались несколько раз, но так и не смогли завоевать ту часть света, что расположена к западу от «железного занавеса», отделявшего некогда страны советского блока от НАТО. Аттила и гунны, аварский хан Баян, хан булгар Аспарух, венгерский дьюла Арпад – все они использовали богатое травяными угодьями среднее Подунавье в качестве плацдарма для своих завоеваний, но ни одна из попыток продвинуться дальше на запад успехом не увенчалась. И все-таки степняки оставили свой след в Европе. Булгары, сербы, хорваты и мадьяры (венгры) увековечили себя во всей ее восточной части². Польская знать ведет свою родословную от древних степных завоевателей, чьи гробницы, набитые сокровищами и принесенными в жертву лошадьми, обнаруживаются по всей стране.

Западная Европа просто не могла прокормить лошадей в том же количестве, что и степь. В степи верхом ездили все и все мужчины воевали. Бывало, что и женщины участвовали в конных сражениях. Степные армии численностью в 50 000, а то и 100 000 человек были не таким уж редким явлением: под их знаменами собирался весь народ. В средневековой Западной Европе все было иначе: там армия из десяти тысяч всадников представляла собой редкое и внушительное зрелище. Быть всадником в Западной Европе означало быть рыцарем, шевалье, риттером, носящим золотые шпоры, – к этому классу принадлежало в лучшем случае 1–2% населения. Многие славные битвы в Западной Европе велись и выигрывались пешими воинами, а решающие кавалерийские сражения можно было по пальцам пересчитать. Как сказал один французский генерал по поводу атаки легкой кавалерии в 1854 г., в ходе Крымской войны, «с'est magnifique, mais ce n'est pas la guerre» («это прекрасно, но это не война»).

В Западной Европе лошадь в первую очередь служила средством передвижения для дворянства, а с изобретением хомута стала помощницей пахаря. Часто пахотные лошади были одновременно и боевыми, о чем с юмором напоминает нам Сервантес в истории о Дон Кихоте и его тщедушном Росинанте. Парадоксально, но промышленная революция способствовала огромному и очень позднему росту поголовья лошадей в Западной Европе, поскольку в лошадях в то время появилась большая нужда: они волокли баржи по каналам, перевозили бочонки с пивом, их впрягали в экипажи. В одном только Лондоне в 1870-х гг. насчитывалось не менее 280 000 рабочих лошадок³. В целом за XIX в. поголовье лошадей в Англии и Уэльсе увеличилось втрое и достигло трех миллионов. Однако на протяжении большей части истории Западной Европы лошади была отведена сравнительно скромная роль. Торговлю, а также перевозку людей и грузов обеспечивали судоходные реки и моря. Великие европейские империи возникали как морские торговые государства: Афины, Рим, Венеция, Испания, Португалия, Нидерланды, Франция и Британия.

В истории Нового Света лошади тоже сыграли небольшую, но примечательную роль. Первые народы пришли туда из Азии и привели с собой единственное одомашненное животное – собаку. Когда в XVI в. на североамериканском континенте появились испанцы, они быстро заселили местные степи – прерии Мексики и юго-западной части США – лошадьми и другим домашним скотом, которому пришлись по вкусу бескрайние просторы ранчо и эстансий. Коренные жители юго-запада быстро оценили преимущества верховой езды и буквально за несколько поколений стали лихими наездниками⁴. Однако, в отличие от конных народов Старого Света, племена апачей, индейцев лакота и команчей не стали заниматься разведением скота. Единственным их занятием стала охота на бизонов и набеги на земледельческие общины (как переселенческие, так и местные). Такому образу жизни пришел конец, когда усилиями переселенцев стада бизонов резко сократились. Ковбои и вакерос продолжали вести жизнь ранчеро. Лошади благоденствовали на американских Великих равнинах – экологическом близнеце Евразийской степи, но такого значительного вклада в историю, как в Старом Свете, не внесли. В Новом Свете лошадь вышла на сцену слишком поздно и важную роль играла лишь несколько столетий, в то время как в Евразии она и человек были тесно связаны друг с другом целых четыре тысячелетия.

Из сегодняшнего дня это может показаться странным, но все эти тысячелетия люди прекрасно отдавали себе отчет в ценности лошади. Китайский полководец династии Хань Ма Юань в I в. н. э. писал, что «лошади – основа военной мощи, важнейший ресурс государства». Он предупреждал императора: «Если позволить силе лошадей ослабнуть, государство начнет клониться к упадку»⁵. «Главное, в чем нуждаются правители, герои, великие воины и именитые люди, – писал могольский военачальник XVII в. Фируз Джанг, – и от чего зависит слава и величие империи, завоевание царств и областей, – это конь. Без него невозможно создать государство, покорять страны и невозможно царствовать»⁶.

Но лошади были не только орудием строителей империй. Лошадь изменила самые простые, повседневные аспекты человеческого бытия. Жизнь верхом привела к появлению массовых охот, марафонских скачек и конных видов спорта, привлекавших восторженных зрителей. То, что мы сейчас называем Шелковым путем, правильнее было бы называть путем конным, ведь именно конь, а вовсе не шелк, связал продавцов и покупателей Европы и Азии и протоптал первые протяженные международные торговые пути. Красоту лошади воспевали поэты и художники. Особый образ жизни, сложившийся вокруг разведения лошадей, оказался на удивление однородным и устойчивым на всей территории Евразии. Культура коневодства была предметом восхищения и подражания для всех оседлых цивилизаций степей, о чем свидетельствуют терракотовые китайские лошади империи Тан, великолепная конская упряжь червленого серебра из сокровищницы Московского Кремля и восхитительные конные портреты, выполненные индийскими художниками эпохи Великих Моголов.

Лошадь лишилась статуса стратегического ресурса не раньше, чем ее вытеснили автомобили и самолеты. Только тогда пришел конец культуре коневодства, сохранявшейся на протяжении четырех тысячелетий. Но это произошло столь внезапно и бесповоротно, что роль лошади как опоры человеческой цивилизации оказалась в значительной степени забыта. Книга «На коне» рассказывает об удивительной истории лошади и одновременно предлагает новый взгляд на возникновение современного мира.

Учитывая, как важна была лошадь на протяжении многих веков, просто удивительно, что вне специальной литературы в наших учебниках истории почти ничего не говорится о том, откуда лошади взялись, как они были одомашнены, как появилась верховая езда и, самое главное, почему все это имеет такое большое значение. Между тем лошадь должна бы занимать центральное место при изучении истории древних государств, отношений между оседлыми и степными народами, а также политического развития коневодческих народов.

Помимо антропологии, археологии, генетики и сравнительной лингвистики, эта книга опирается на исследования, мощным потоком хлынувшие после распада Советского Союза. Россияне, украинцы, казахи, монголы и даже китайцы внезапно освободились от идеологических ограничений и воспользовались возможностью заново открыть для себя историю степей. Примерно в то же время резко шагнули вперед технологии, в том числе радиоуглеродное датирование. Палеогеномный анализ – извлечение ДНК из костей – показывает, как еще в бронзовом веке, примерно от трех до пяти тысячелетий назад, одомашнивание и селекционное разведение лошадей в Казахстане и Сибири сказалось на генетическом многообразии вида. Сражаться верхом люди научились около 1000 г. до н. э. – нам это известно из свежих, проведенных в Казахстане исследований конских и человеческих скелетов: характерные травмы костей и связок обнаруживаются и у седлающего, и у оседланного. Раскопки в Сибири и Китае показывают, насколько широко расселилась по свету та же самая группа всадников и как они соединили Восток и Запад. И если уподобиться лошади, которая настойчиво выкапывает траву из-под снега, мы можем обнаружить под слоем неизвестного ее историческую роль – стоит лишь поскрести.

Трудно поверить, что в этой однообразной и пустынной местности произошло великое множество исторических событий, и все же это так. Должно быть, те же мысли приходили в голову каждому путешественнику, разбивавшему здесь лагерь. Капитан Буйан де Лакост, инженер Транссибирской железнодорожной магистрали, в своей книге «В священных землях древних тюрков и монголов», которая увидела свет в 1911 г., писал: «Я устроился на ночь в нашей продуваемой всеми ветрами юрте, тщетно пытаясь согреться при температуре, близкой к нулю. Я лежал без сна, а мои мысли, казалось, блуждали по степи ушедших веков, когда лошадей в ней было столько, что люди уподобляли их звездам на небе»⁷.

За несколько столетий до путешествия Лакоста в Центральную Азию Чингисхан собрал больше миллиона лошадей для своих воинов, чтобы передвигаться по бескрайним просторам завоеванных им земель. Это число вовсе не поэтическое преувеличение, вышедшее из-под пера летописца, – оно подтверждено историческими данными. И сейчас, когда я выглянул из юрты, такой же ветхой, как и та, в которой ночевал французский инженер-железнодорожник, звездная ночь и в самом деле показалась мне единственным средством представить себе, как могла бы выглядеть такая конница.

К тому времени, как мы проснулись, солнце уже вовсю заглядывало в отдушины юрты, а наши хозяева готовили завтрак, который не обошелся без неизменного айрака. Легкое опьянение – нормальное состояние монгольского скотовода. Интересно, что история отношений человека и лошади тоже началась с кобыльего молока. Без него не было бы коневодства – верховой езды, скачек, охоты; не было бы ни престижных пород, ни конного спорта, ни конных портретов. Не было бы конных армий и завоеваний, не было бы Чингисхана, империй Моголов и Тан. Одомашнив лошадь, человечество отправилось в долгое путешествие в компании животного, совершенно не похожего на всех прочих, что мы приручили. Однако этого могло и не произойти. Прежде чем люди пристрастились к кобыльему молоку, прежде чем мы одомашнили лошадей, мы почти полностью их истребили.

1
Одомашнивание ради молока

Первые связи, 40 000–2000 до н.э

Прежде чем триумфально войти в историю, род Equus едва в нее не канул – еще в доисторический период. Первоначально это животное обитало на территории Северной Америки: в 1928 г. на ранчо в Айдахо были обнаружены ископаемые останки возрастом в три с половиной миллиона лет – это самое раннее из известных нам свидетельств существования лошади. Однако к тому времени, как в 1519 г. конница Эрнана Кортеса сошла на мексиканский берег в районе современного города Веракрус, обитатели Северной Америки уже 12 000 лет в глаза не видали лошадей. Палеонтологи предполагают, что люди, перебравшиеся в Новый Свет по перешейку между Азией и Аляской, истребили лошадей, которые до их появления миллионы лет кочевали по Северной Америке. Возможно также, что климатические изменения превратили травянистые просторы Северной Америки в менее подходящие для лошадей леса. Это могло бы стать для лошади концом истории, и тогда мы знали бы о ней не больше, чем о шерстистом мамонте или саблезубом тигре, только по ископаемым останкам и наскальной живописи. Но примерно в то же самое время, когда жила ископаемая лошадь из Айдахо, Equus начал перемещаться по азиатско-аляскинскому сухопутному мосту в обратном направлении. Распространившись по пастбищам Старого Света, род Equus разделился на три вида, которые существуют и поныне: лошадь, зебра и осел. Современная лошадь осталась в более холодных зонах Евразии, а зебра и осел обосновались южнее, в жарком сухом климате Северной Африки и Аравийского полуострова⁸.

Первые люди Евразии, как и их американские сородичи, охотились на лошадей ради мяса, точно так же как они охотились на другую проворную четвероногую добычу вроде оленей и антилоп. Свидетельства охоты на лошадей в изобилии встречаются в наскальных рисунках и петроглифах, самые известные из которых были найдены в знаменитой пещере Ласко во Франции. Их возраст – 17 000 лет. Между прочим, лошадей пещерные художники изображали чаще всего: видимо, древних людей восхищала красота и скорость животного⁹. Согласно древнему поверью, чтобы обрести некое качество, нужно съесть растение или животное, этим качеством обладающее. Так, в некоторых культурах рог носорога пользовался большим спросом у людей, желавших обрести приписываемую этому зверю потенцию. Возможно, древние люди ценили мясо лошади потому, что лошадь бегала очень быстро – и охотники мечтали не отставать от нее.

Пристрастие доисторических охотников к конине было вполне объяснимо и с точки зрения питательности¹⁰. В холодных, суровых условиях последнего ледникового периода конина была ценным источником белка и незаменимых жирных кислот, крайне важных для здоровья и роста. В ней меньше насыщенных жиров, чем в других видах мяса, и люди легче ее переваривают. Отчасти по этой причине современные монголы, отлучая младенцев от материнского молока, первым делом переводят их на конское мясо. В европейской и американской кухне конина встречается редко – все дело в том, что в VIII в., во времена, когда только что обращенные в христианство германцы поедали конину, отправляя свои старые языческие ритуалы, католическая церковь наложила запрет на ее употребление¹¹. Как еще объяснить исчезновение этого вкусного и питательного продукта из западного рациона?

Эволюция лошади

То ли из-за магических свойств конины, то ли из-за ее питательности древние европейцы ели ее в большом количестве. В 1866 г. в местечке Солютре, что недалеко от Ласко, ученые обнаружили скелеты 10 000 убитых лошадей¹². Они принадлежали к подвиду Equus caballus gallicus – это существо было меньше и шустрее своих современных родичей¹³. По всей видимости, Южная Франция изобиловала лошадками вида gallicus. Во время ледникового периода климат в Солютре был схож с климатом современной Монголии с его холодными и сухими зимами.

Но, как и в Новом Свете, климатические изменения и охота привели к тому, что 12 000 лет назад, в конце ледникового периода, вид Equus caballus gallicus вымер. Западная Европа больше не подходила диким лошадям в качестве среды обитания. Сокращающаяся популяция Equus нашла приют в Южной Иберии и, возможно, в Анатолии, но палеонтологи сомневаются, что современная лошадь появилась в каком-то из этих мест¹⁴. Вероятно, когда линия вечной мерзлоты сдвинулась к северу, предки современных лошадей отступили в сухую и прохладную Евразийскую степь¹⁵. Эта обширная, поросшая травой территория обеспечила лошади более безопасную среду обитания. Людей там поначалу было очень мало, и в новом естественном заповеднике табуны лошадей только разрастались¹⁶.

Люди пришли в степь по долинам рек, протекавших у ее внешних границ, таких как украинский Днепр или река Окс, которую в современном Узбекистане называют Амударьей. Когда табуны диких лошадей спускались к реке утолить жажду, люди, поджидавшие в засаде, нападали на них.

Как предполагают ученые, одомашнивание лошади началось с того, что люди начали ловить жеребят, чтобы использовать их в качестве приманки при охоте на кобылиц. Позже они придумали держать пойманных диких лошадей в загонах, чтобы обеспечить себе запас мяса и избежать трудностей и неожиданностей охоты. Начиная с 1980-х гг. археологи, ведущие раскопки в степях Казахстана, обнаруживают останки животных, которые датируются примерно 3700 г. до н. э. и свидетельствуют о наличии загонов и о систематическом убое скота, который можно отличить от охоты. Эти находки оставляют достаточно пространства для интерпретаций, и специалисты ведут горячие споры о том, какие стоянки указывают на охоту, а какие – на отлов и содержание в загонах¹⁷. Как бы то ни было, одно известно точно: начиная примерно с 3000 г. до н. э. люди и лошади учились жить вместе: лошади – преодолевая природный инстинкт в испуге бросаться в бегство, а люди – развивая новую технологию табунного коневодства.

Для лошадей переход от дикой жизни к одомашниванию был поначалу поверхностным и легко обратимым¹⁸¹⁹. В загонах, которые в те давние времена были не более чем скотобойнями, держать животных долго было нельзя. Их нужно было отпускать попастись на волю, в степь, где они могли смешаться с дикими табунами и, вероятно, снова следовать своей естественной склонности убегать при приближении человека. Но люди научились привязывать жеребят возле своих жилищ, чтобы кобылы исправно возвращались их покормить. Тем временем потомство кобыл, выросших среди людей, склонно было считать пастухов частью своей группы, особенно в отсутствие диких взрослых животных²⁰. Страху перед хищниками жеребята учатся у матерей; дикие кобылицы учили своих детенышей убегать от людей, но кобылы, которые среди людей выросли, учили жеребят доверять им. Так кобылы и жеребята стали обычной приметой человеческих поселений, пусть даже скрывающиеся в степи жеребцы оставались дикими. Бывало, что дикий жеребец сманивал выращенную в неволе кобылу и, влившись в его табун, она без труда возвращалась в дикую природу.

Со временем в принадлежавших людям табунах собралось столько зрелых, фертильных кобыл, что жеребцы, преодолев инстинктивный страх перед человеком, стали присоединяться к живущим в неволе. Но диких лошадей все равно было много, и приходящие из степи жеребцы иногда покрывали одомашненных кобыл и таким образом обогащали генетический фонд. Степные легенды о диких лошадях – отголоски той ранней фазы одомашнивания, когда жеребцы еще не смирились с обществом человека. В одних историях полуконь-полудракон появляется из воды²¹ – возможно, это воспоминание о реках, у которых древние охотники поджидали добычу в засаде. В других сказочные кони спускаются с небес – здесь, видимо, нашла свое отражение уверенность древних людей в том, что по скорости лошади не уступают птицам²². Все эти легенды лишь подчеркивают, сколь мало прирученными казались людям лошади, и особенно жеребцы. Вплоть до Нового времени, когда истребили последних диких лошадей, взаимопроникновение одомашненной и дикой популяции не прекращалось. У современных лошадей, которые все без исключения являются потомками диких степных животных, насчитывается более семидесяти семи материнских линий ДНК, и это говорит о том, что процесс привлечения диких кобыл в одомашненные табуны был длительным и нестабильным²³.

В 2008 г. в попытке обратить вспять процесс, начавшийся пять тысячелетий тому назад, специалисты по охране природы вернули 325 лошадей Пржевальского в их исконную среду обитания в Монголии²⁴. Лошадь Пржевальского, дикий (или одичавший) родич современной лошади²⁵, к началу ХХ в. сохранилась только в зоопарках. Выросших в неволе и выпущенных в дикую природу жеребят жизни в степи обучали кобылы, которых вернули в степь еще раньше. Когда одичавшее стадо увеличилось до двух тысяч особей, жеребята быстро утратили желание общаться с людьми²⁶. Эта природоохранная кампания демонстрирует исключительно поверхностный характер приручения рода Equus. По сравнению с другими прирученными человеком животными, лошадь одомашнена им очень неглубоко. К тому же произошло это довольно поздно: овца, например, была одомашнена на 7000 лет раньше лошади, собака – на 20 000 лет.

На следующем этапе одомашнивания, в конце III тыс. до н. э., помимо забоя лошадей на мясо, люди начали получать от кобыл молоко²⁷. После этого человек стал еще сильнее зависеть от лошади – и связь между ними укрепилась. Благодаря тысячелетнему опыту разведения коров, овец и коз люди научились доить прирученных четвероногих. Они просто оттаскивали сосунка от матери, удерживали ее на месте с помощью продетой в ноздри веревки и сцеживали вытекающее молоко в кожаный бурдюк, подставленный под сосцы. Кобыла позволяет доить себя только в присутствии жеребенка. Сегодня в Монголии можно наблюдать, как жеребята широко распахнутыми глазами с завистью смотрят, как доят их матерей. Даже после отлучения трех-четырехмесячных жеребят кобылы доятся еще год, прежде чем снова ожеребиться. Кобылье молоко стало неотъемлемой частью рациона пастухов, а для монголов, казахов и киргизов оно остается им и поныне. Современные коневодческие народы употребляют в пищу как перебродившее, так и свежее кобылье молоко – на вкус оно сладкое и пахнет кокосом. Эти молочные продукты не просто дополняют рацион скотоводов – это их основной продукт питания, как хлеб или рис для земледельцев, но только коневоды утоляют кобыльим молоком и голод, и жажду. Молоком одной кобылы можно прокормить трех человек, в нем больше белка и витаминов, чем в коровьем, и, если уж на то пошло, в женском материнском молоке²⁸. Оно обладает теми же полезными свойствами, что и конина. При этом оно не очень жирное, и сохранять его в виде сыра затруднительно. Поэтому, чтобы в отсутствие холодильника молоко не испортилось, степные коневоды делают из него айрак или кумыс, которым они так щедро делятся с иностранными гостями. Еще одно преимущество сбраживания в том, что оно расщепляет лактозу, а значит, обработанное таким образом молоко могут усваивать люди с лактазной недостаточностью – а это 95% современных монголов. Пристрастие к кобыльему молоку еще сильнее укрепило зависимость человека от лошади, а ведь с этого связь двух наших видов только началась.

Коневодство в те давние времена мало отличалось от нынешнего животноводства: жизнь пастуха определялась временами года и жизненным циклом лошади. Кобылы жеребились весной, после чего пастухи отлучали жеребят от матери, чтобы маток можно было доить. С приближением зимы двух-трехлетних жеребчиков забивали на мясо, как это делается сегодня при производстве телятины или баранины. Бесплодные кобылы или такие, что давали мало молока, тоже шли на убой. Нескольких жеребчиков выращивали для разведения в том же соотношении полов, что и в дикой природе: одна особь мужского пола на шесть – десять женских особей²⁹. Древние скотоводы не пытались улучшать поголовье – за исключением выбраковки кобыл, дающих мало молока, что повышало удойность табуна. По странному совпадению оказалось, что удойные кобылы вырабатывают и больше окситоцина³⁰. Окситоцин, «гормон любви», помогал лошадям формировать эмоциональные связи с людьми, что дало начало гораздо более глубокой привязанности, существующей между нашими видами сегодня и не похожей на отношения человека и других одомашненных животных. (Одни только собаки, которых мы приручили первыми, могут сравниться с лошадьми в этом отношении. Взаимной привязанностью с собаками мы, скорее всего, обязаны совместной с ними охоте.)³¹

Отношения между людьми и лошадьми вещь непростая, потому что каждая лошадь, как и каждый человек, обладает индивидуальностью. Лошади испытывают сильные симпатии и антипатии – к другим лошадям и к некоторым людям, о чем знают любые наездники, пытавшиеся ездить на лошадях, затаивших друг на друга злобу. По уровню социальности с лошадью не сравнится ни одно стадное животное. Лошади сотрудничают, соперничают и играют друг с другом – в точности, как и мы. Живут они сравнительно долго, 20 или даже 30 лет, и фазы их жизни в какой-то степени соответствуют нашим. Они формируют прочные связи с другими лошадьми и так же привязываются к людям³². Эту социальную сторону характера лошади сегодня внимательно изучают, потому что многие горожане, владельцы лошадей, оставляют их одних в конюшнях, редко выезжают, а потом обнаруживают, что лошадь страдает в изоляции от владельца и сородичей. Лошади теряют социальные навыки, и ездить на них становится довольно трудно или даже небезопасно. Заметьте, что подобные опасения редко высказываются в отношении социальных навыков овец или коз. Другими словами, по мере того, как в доисторические времена развивались отношения между лошадьми и людьми, прочная связь между ними стала залогом благополучия обоих³³.

И пусть долгое время главной задачей лошади было обеспечивать людей пищей, у нее оказалось множество других удивительных свойств, которые позволили этому животному взять на себя дополнительные функции и в итоге превратили его в стратегический ресурс, не имеющий аналогов в истории развития человеческой цивилизации.

Начать с того, что лошадь заняла особое место в иерархии стадных животных. Конечно, у каждого из них есть особенности, которыми сумел воспользоваться человек. Овцы выносливы, могут кормиться на скудных пастбищах и не требуют особого ухода. Мяса на их костях пропорционально больше, чем у лошади, что делает их щедрым источником белка. Вдобавок в овечьи шкуры люди могут одеваться, а из овечьей шерсти валять войлок для юрт и головных уборов. Козы требуют еще меньше ухода, к тому же они наделены отличным чувством направления: нередко можно увидеть, как козы выступают во главе стада овец, которые следуют за ними, доверяя своим дальним родственникам указывать путь к пастбищу. Коровы дают молоко, телята – мясо, а волы тянут тяжелые повозки. В древние времена коровы не были такими эффективными машинами по производству молока, какими стали сейчас. Этот выносливый, пасущийся в степи рогатый скот давал тогда едва ли больше молока, чем кобылы, – раз в десять меньше, чем современные дойные коровы. А вот волы (кастрированные быки) в качестве тягловой силы всегда были предпочтительнее. Древние лошади имели не такие размеры, чтобы от них был толк в перевозке грузов. Поэтому роли лошади и коровы были перевернуты относительно современных: лошадь служила источником молочных продуктов, крупный рогатый скот – средством передвижения.

При этом пастухи именно лошадей считали естественными вожаками стада. Отчасти это было обусловлено особенностями пищеварительной системы лошади³⁴. Это не жвачные животные; они не пережевывают жвачку и не могут выблевать пищу, которая им не подходит. Поэтому в еде они разборчивее жвачных, и логично, что первыми щипать траву на каком-либо участке степи, выбирая лучшую, пускали сначала лошадей, а потом уже овец и коз. Лошади быстро передвигаются в поисках хорошей травы, ведя за собой мелких жвачных животных. Если сравнить стадо с армией, движущейся по степи, то лошади будут ее авангардом.

К тому же лошадь – настоящий боец, что выгодно отличает ее от многих других стадных животных, а также от оленей и антилоп, ее дальних родственников. Эти животные для защиты полагаются на свою численность, а лошадь может в одиночку энергично обороняться при нападении хищников: волков, ягуаров и даже гепардов. В первую очередь это касается жеребцов или кобыл с жеребятами. Лошадь сильно лягается и больно кусается. Еще одна особенность лошади – она может пастись далеко от лагеря и не заблудиться, в отличие от хуже ориентирующейся в пространстве овцы. Поскольку лошади выше овец, они могут видеть поверх высокой степной травы, что позволяет использовать их не только для охраны стада, но и в качестве помощников на охоте. Лошади способны пастись на пастбищах, покрытых снегом глубиной до 30 см: твердыми копытами они проламывают снежную корку и добираются до травы под ней³⁵. Монгольские пастухи и сегодня зимой выпасают лошадей и овец вместе, пользуясь уникальным умением лошади добывать из-под снега траву для себя и других животных, которые иначе голодали бы. Снег лошадям нипочем, и это открывает пастухам путь в земли, которые ранее нельзя было использовать для разведения скота. Лошадь буквально создана для того, чтобы вести за собой стадо³⁶. В пользу этой идеи говорит и тот факт, что сухой конский навоз, который сам по себе при горении выделяет слишком много дыма, – лучшее средство разжечь костер из долго горящего и не такого дымного навоза жвачных животных.

В сумме эти уникальные характеристики делают лошадь желанным дополнением к любому стаду. Неспроста еще в древности зародился сохранившийся до наших дней обычай³⁷ выпасать «четыре поголовья» сразу – лошадей, овец, коров и коз. Другие одомашненные животные, например яки в горах Цинхая и Тибета и верблюды в пустыне Гоби, пасутся отдельно от «четырех поголовий», поскольку предпочитают совсем другую среду обитания. Традиция совместного выпаса «четырех поголовий» доказала свою эффективность, а вот современные эксперименты с однородными стадами потерпели неудачу. Когда Казахстан еще входил в состав Советского Союза, коммунистическое правительство выступило с инициативой полного отказа от лошадей, посчитав, что от овец толку больше и управляться с ними проще. Множество овец тогда пало жертвой хищников, потому что не осталось лошадей, которые могли бы их защитить. С другой стороны, в 1990-х гг., когда в Монголию вернулся капитализм, замена коневодства интенсивным разведением коз – они ценились за пух, из которого делают кашемир, – привела к опустыниванию большой части пастбищ³⁸. А вот компания из лошади и трех ее жвачных спутников прекрасно приспособлена к жизни в степи.

Лошадь, пасущаяся в снегу в Кыргызстане

Лошадь не только вела стада вперед, но и принуждала табунщиков к своеобразному, ни на что не похожему образу жизни. Из-за своих однопалых ног и хватких передних зубов лошади наносят больший ущерб пахотным землям, чем другие животные в стаде. Первые пастухи выпасали своих животных рядом с полями, засеянными сельскохозяйственными культурами. Археологические находки говорят о том, что пастухи в те времена либо сами возделывали землю, либо жили по соседству с земледельческими общинами³⁹. Из библейских историй нам известно, как земледельцы, договорившись со скотоводами, пускали на свои поля овец и коз: те очищали землю от стерни и жнивья и удобряли пометом почву, подготавливая ее к посевам следующего года. Но когда табуны одомашненных лошадей увеличились в размерах, началась конкуренция за землю для выпаса и для выращивания сельскохозяйственных культур. Чтобы отыскать траву для лошадей и избежать конфликтов с соседями-земледельцами, пастухи стали уводить своих животных глубже в степь, на земли, малопригодные для возделывания⁴⁰. Этот процесс усилил зависимость скотоводов от кочевого образа жизни и отделил их от земледельцев. Монголы гордятся тем, что не едят овощи («Это наши животные едят овощи, а мы едим их»), хотя неясно, насколько полезна или даже возможна для человека диета, состоящая исключительно из молока и мяса⁴¹. На протяжении большей части истории, не исключая и того времени, когда скотоводство окончательно отделилось от земледелия, растительные продукты неизменно составляли часть рациона пастухов, пусть и ограниченную. Но выделение собственно скотоводства и ширящийся разрыв между скотоводческими и земледельческими общинами заронил семена будущих разногласий и конфликтов.

А между тем резвые четвероногие уводили пастухов все дальше от земледельческих поселений, навязывая двуногим свой ритм передвижения. Эта их тяга к перемене мест протянула еще одну связь между нашими видами, гораздо более значимую, чем отлов или доение: речь о верховой езде.

На спине у лошади

Мы не знаем, когда пастухи начали ездить верхом, зато знаем наверняка, что пасти лошадей и при этом не ездить на них невероятно трудно⁴². Лошади, даже не переходя на галоп, легко обгоняют человека. Привязанный сосунок может удержать поблизости только кобылу. Молодняк и взрослые жеребцы разбредаются в разные стороны. Когда приходит время сворачивать лагерь и уходить, уводя за собой овец, коз и коров, нужно как-то согнать в стадо и лошадей. Всадники потребовались для того, чтобы собирать разбредшийся табун.

Первыми, скорее всего, были дети⁴³. Монгольские малыши, не боясь неизбежных кувырков и падений, и в наши дни карабкаются на спину всем четвероногим животным без разбору и катаются на овцах, козах, телятах и жеребятах. Дети в возрасте всего семи лет помогают пасти семейное стадо. Сидя на лошади, они способны управиться с двумя сотнями голов мелкого скота, в то время как взрослый человек на своих двоих с трудом может уследить за пятьюдесятью. Выпасая стадо в степи, где высота травы достигает полутора метров, ребенок, сидящий верхом на лошади, может видеть до самого горизонта. И хотя первые верховые лошади были гораздо ниже современных – не более двенадцати ладоней, или 1,2 м в холке, они все равно обеспечивали самую лучшую точку обзора в степи. У древних лошадей ни конечности, ни спина еще не были достаточно крепкими, чтобы целый день выдерживать вес взрослого человека; даже юные седоки часто меняли лошадей, чтобы меньше травмировать им позвоночник, – монголы делают так и сегодня. Верховая езда наверняка значительно облегчила труд пастуха и повысила мобильность стада – теперь в поисках травы и воды скотоводы могли уводить своих животных все дальше в степь.

Нельзя сказать, чтобы лошади охотно подставляли людям свои спины. Это посягательство со стороны человека всегда воспринималось ими как еще большая агрессия, чем доение кобылы. В конце концов, кобылам нужно избавляться от молока, и, как мы уже знаем, сам акт доения эмоционально связывает кобылу и человека. Жеребенок, который свободно пасся в высокой траве и лишь изредка встречался с людьми, при попытке оседлать его впадал в панику, как если бы какой-нибудь древний хищник, лев или леопард, прыгнул ему на спину, чтобы сожрать. Ту же реакцию мы видим, когда ковбой объезжает строптивого жеребца: лошадь брыкается, встает на дыбы и делает все возможное, чтобы сбросить седока. В конце концов, если животное выбивается из сил прежде, чем избавится от человека, оно неохотно переходит в пассивное состояние и перестает бороться. Устанавливается напряженное перемирие: животное смиряется с неизбежностью веса всадника на своей спине. Если такие сражения ведутся в загонах и на пастбищах даже сегодня, то можно представить, как ожесточенно сопротивлялись еле-еле одомашненные лошади в III–II тыс. до н. э.⁴⁴

Может быть, примириться с седоком на спине лошадям помог гормон любви. Появление верховой езды совпало с интенсивным доением кобыл в период с 3000 до 2500 г. до н. э.⁴⁵ Поскольку люди все больше зависели от кобыльего молока как основной составляющей своего рациона, они разводили все больше лошадей, а чтобы управляться с возросшим поголовьем, им требовались наездники, которые следовали бы за стадами к свежей траве и воде. Происходили эти изменения, по всей видимости, в местности к северу от Черного и Каспийского морей.

Появление верховой езды, какими бы значительными ни оказались его последствия, в письменной истории осталось незамеченным. Общества, овладевшие к тому времени письменностью и жившие к югу от степи, – шумеры и аккадцы – не обратили особого внимания на это явление⁴⁶. В конце концов, народы, жившие в III тыс. до н. э. на Ближнем Востоке, были знакомы с ездой на ослах – родичах лошади, обитавших в Африке, и не видели ничего удивительного в том, что люди ездят верхом на других лошадиных. На самых старых ближневосточных изображениях всадников – маленьких статуэтках и наскальных рисунках – так сразу и не поймешь, кто изображен: лошадь или осел. В письменных языках того времени не существовало отдельного слова для обозначения именно лошади, в отличие от других лошадиных⁴⁷. Да это и не имело значения: лошадь тогда еще не была тем рослым, мощным, устрашающим боевым конем, каким она стала в поздние века, да и пастухи не превратились пока в грозных воинов. Для жителей городов на окраинах степи верховая езда не имела ни социального, ни политического значения. Отсутствие исторических свидетельств заставляет современных ученых спорить о точной датировке появления верховой езды⁴⁸.

Честно говоря, едва ли не каждый этап развития верховой езды является предметом споров. Мы не уверены, что ископаемые остатки зубов лошадей III тыс. до н. э. бесспорно демонстрируют следы ношения удил. В более ранние периоды следов удил и уздечек вообще не обнаруживается, но это еще ни о чем не говорит. Верхом можно ездить и на неоседланной лошади: работать коленями, направляя животное, а руками держаться за гриву. Возможно, первые всадники продевали в нос лошади веревку, которую затем закрепляли вокруг морды животного и за ушами. Конечно, такая упряжь до наших дней сохраниться не могла, но этот способ верховой езды – такой же, каким пользовались индейцы американских прерий, – мог быть довольно удобным.

Самое достоверное свидетельство существования верховой езды – ортопедическое: сохранившиеся скелетные останки с течением времени все чаще несут на себе следы травм, типичных для верховых животных и всадников⁴⁹. Верховые лошади страдают от артрита и срастания спинных позвонков. Эти патологии мы начинаем наблюдать примерно с 2000 г. до н. э. Наездникам же приходится вовсю работать бедрами и коленями, что может почувствовать на себе каждый, кто хоть немного посидит в седле. Для всадников, живших в тот период, характерны удлиненные в силу постоянного напряжения поддерживающих мышц бедренные кости. Такие особенности свидетельствуют о том, что мы имеем дело с останками людей, которые уже овладели искусством верховой езды.

Косвенные свидетельства существования верховой езды в этот период (2000 г. до н. э.) встречаются на все большей территории: это связано с широким распространением конного скотоводства по степи, началом тысячелетнего процесса, который приведет скотоводов на Ближний Восток, в Европу, Индию и Китай. Жажда странствий, свойственная лошадям – не людям, гнала оба вида вперед. Верховая езда просто позволяла человеку не отставать. Лошадь как никакое другое одомашненное животное нуждается в свежих пастбищах. В отличие от овец, большинству лошадей нужно пить каждый день, а соленую воду они переносят не лучше людей. Лошади готовы преодолевать большие расстояния, чтобы добраться до воды, поскольку, что редко встречается среди животных, но характерно для человека, они обильно потеют, чтобы охладиться. Питательная ценность травы, в отличие от других растений, невысока, и лошадям приходится тратить на еду весь день. Они пасутся даже по ночам и спят не больше пары часов за раз. Если питательная ценность травы окажется ниже нормы, то животным просто не хватит часов в сутках, чтобы прокормиться. Они будут голодать. Поэтому поиск подходящих пастбищ – жизненно важное занятие для скотовода. Современные агрономы и гидрологи поражаются подробному знанию местных трав и водных условий, которым владеют пастухи, занятые традиционным коневодством, но для них отыскать хорошее пастбище – это вопрос жизни и смерти⁵⁰. Кроме того, лошадь – это, как говорят скотоводы, «чистое животное»: лошади не станут щипать траву рядом с навозом, а это значит, что после выпаса табуна на каком-нибудь пастбище запах собственного помета гонит лошадей прочь, даже если позади еще осталась трава, которую можно съесть, и вода, которую можно пить⁵¹.

Иными словами, разведение лошадей невозможно без обширных свободных пространств, и чем больше этих животных в собственности у какой-нибудь группы скотоводов, тем шире и дальше им приходится разбредаться. В зависимости от местных условий семье из пяти-шести человек для того, чтобы прокормиться, требуется от десяти до двадцати лошадей, несколько голов крупного рогатого скота и пара сотен овец и коз. Соответственно, группа из пяти-шести таких семей должна выпасать стадо в тысячу с лишним голов, для чего им потребуется около 60 кв. км травяной степи или от 180 до 360 кв. км пустыни вроде Гоби или Такла-Макана. По площади это равно городу размером с Филадельфию или Глазго, только с населением всего в несколько десятков человек. По оценкам историков, во времена Чингисхана в Монголии на площади около 1 555 000 кв. км, что в два раза превышает по размерам Техас и в шесть раз – Великобританию, проживало всего около миллиона человек. При этом численность скота в Монголии Чингисхана могла составлять от пятнадцати до двадцати миллионов голов, включая миллион лошадей.

Но какими бы бескрайними ни были степные просторы, к концу влажного весеннего сезона стада истощали пастбища, и на лето пастухам приходилось перегонять их в горы либо на север. Эта ежегодная миграция определяла традиционный образ жизни степных народов. В некоторых районах Монголии, где пастухи регулярно перемещаются между летними и зимними стойбищами, он сохраняется и сегодня. Расстояние, которое они преодолевали, определялось условиями среды. В поросшей травой Внутренней Монголии типичный переход составлял 145 км, а в засушливом Южном Казахстане в середине XIX в. скотоводы могли проходить и по 1500 км.

Отправляясь в путь, древним скотоводам приходилось тащить с собой весь свой скарб, а также детей, которые были слишком малы, и родителей, которые были слишком стары, чтобы идти пешком. Эту проблему степняки решили, переняв новую технологию, изобретенную в IV тыс. до н. э. где-то в районе Плодородного полумесяца, – четырехколесную повозку, запряженную волами. Повозки позволяли степным скотоводам перемещаться на большие расстояния и перегонять к подходящим пастбищам все более крупные стада животных, однако для лошадей телеги на массивных колесах из цельного куска дерева были слишком тяжелы, и их тянули волы. Позже на смену телегам, запряженным волами, пришли верблюды.

Но даже сезонные миграции в поисках свежей травы не могли удовлетворить потребности растущих стад. Когда животных становилось так много, что с ними было уже трудно управляться, стадо делили между братьями и сестрами или между родителями и детьми, и новая группа кочевников отправлялась на поиски новых пастбищ. Таким путем скотоводство распространялось все дальше и дальше от своей изначальной родины к северу от Черного и Каспийского морей⁵².

Условия в Центральной Азии суровее, чем в степях, расположенных западнее. Двигаясь на восток, коневоды пересекли пустыню Кызылкум, или «красные пески», Тянь-Шань, или «небесные горы», и Алтай – «золотые горы». Монгольская степь, простирающаяся к востоку от этих гор, богата хорошими пастбищами, но зимы там холодные, а снег покрывает землю долгие месяцы. До одомашнивания лошади люди не могли поселиться в восточной степи в сколько-нибудь значительном количестве. Но лошадей не пугает ни пустыня, ни снег и лед в горах Алтая и Монголии⁵³. Приспособленность лошадей к суровому климату и мобильность, которую они обеспечивали своим хозяевам, сделали возможной эту великую географическую экспансию.

Отголоски того великого переселения в поисках пастбищ слышны в самых ранних памятниках устной литературы коневодческих народов. Авеста, священное писание древних иранцев и современных зороастрийцев, датируемое приблизительно I тыс. до н. э., рассказывает об экспансии в степь, которая произошла еще за 1000 лет до того. В Авесте есть миф о Джамшиде, одном из первых царей мира, который после трехсотлетнего успешного правления увидел, что на земле больше нет места для его людей и их стад. Поэтому Джамшид приказал земле расшириться, и она сделалась на треть больше, после чего Джамшид правил своим разросшимся племенем еще 300 лет. Когда стада опять приумножились, Джамшид снова раздвинул землю на треть – и люди обрели необходимое им жизненное пространство. Через 900 лет с начала своего царствования Джамшид совершил акт теллурического расширения в последний раз.

Древнее сказание Авесты отражает историческую реальность: коневодство распространилось по просторам Евразии. За период, ненамного превышающий легендарную эру Джамшида, коневоды заселили всю степь, включая земли, примыкающие к основным евразийским степным зонам и похожие на них климатически, такие как равнины Венгрии и Иранское нагорье. Интересно, что холодная и негостеприимная монгольская степь, которую мы привыкли считать родиной степных кочевников, была заселена последней, около 1300 г. до н. э. Этой богатой и уникальной экосистеме суждено было на следующие четыре тысячелетия стать землей коневодов⁵⁴.

Море травы

Степь простирается на много миллионов квадратных километров, занимая одну седьмую часть суши. Подобно океану, определяющему судьбу своих побережий, она оказывает огромное влияние на прилегающие к ней земли. Это континентальная, а не морская Евразия. Это страна внутренних морей: Каспийского, Аральского и Лобнора; огромных пресноводных озер: Балхаша и Иссык-Куля – и бессточных рек, которые не впадают в океан.

В основных степных широтах климат умеренный, а весна щедра на полевые цветы. Бóльшую часть лета в степи умеренного пояса обильно растут травы – такие высокие, что человек без лошади не может увидеть, куда идет. В травянистой степи распространен перистый ковыль, овсяница, горькая полынь и другие смешанные травы, состав которых меняется в зависимости от сезона⁵⁵. Эти выносливые растения – отличный корм для лошади. Коневоды уверены, что разнотравье обеспечивает лошадям более здоровое питание, чем та еда, которой их кормят в конюшнях⁵⁶. Лучшая степная почва – плодородный чернозем – богата селеном, кальцием и железом: эти минералы укрепляют кости лошади и помогают насыщать ее кровь кислородом при движении⁵⁷.

В травянистой степи выпадает слишком мало осадков, чтобы там могли расти леса, но не настолько мало, чтобы она превратилась в пустыню. Те дожди, которые там все же бывают, идут в основном летом. Зима холодная и сухая, настолько холодная, что именно в степи зарегистрированы одни из самых низких температур на планете. Средняя температура января в Улан-Баторе составляет –26,5 °C, а нередко столбик термометра опускается и до –40 °C. Ясное лазурное небо и отсутствие дождей – следствие высокого атмосферного давления.

К травянистой степи прилегают зоны опустынивания, где выпадает менее 50 мм осадков в год. Здесь расположены самые большие и мрачные пустыни нашей планеты: Гоби в Монголии, Такла-Макан на западе Китая, Каракумы и Кызылкум в Центральной Азии, Регистан и Дашти-Марго в Афганистане, иранские Деште-Кевир и Деште-Лут. Но несмотря на малое количество осадков и чрезвычайно холодные зимы, в зоне полупустынь произрастают тамариск, полынь, вездесущий саксаул, ковыль и плотнокустовая трава высотой до 1,8 м. Эта растительность служит пищей для многих четвероногих: куланов, газелей и сайгаков. Весной, благодаря таянию снега, во многих пустынных районах, в том числе в провинции Систан в Иране и провинции Гильменд в Афганистане, разливаются сезонные озера. Здесь нет таких пустынь, где вообще не росла бы трава или совсем не было бы животноводства. Трава пусть и появляется на короткое время, позволяет выпасать скот, а горы, где стада могут спастись от палящего летнего зноя, всегда где-то недалеко. Иностранные путешественники из века в век удивлялись, как скотоводы выживают в таких условиях, но на самом деле наше представление о бескрайней, непригодной для жилья пустоши обманчиво. Евразийская степь представляет собой мозаику отдельных экосистем, которые дают приют множеству человеческих поселений, а также одной из самых богатых флор и фаун в Азии⁵⁸.

Степь похожа на море травы посреди Азии и подобна Средиземному морю, водному бассейну между Европой и Африкой. Как Средиземное море соединяется с Адриатическим, Черным и Красным морями, так и море травы в центре Азии перетекает в другие, меньшие моря. Не все эти прилегающие земли сохранились до наших дней в первозданном виде: ирригация и интенсивное сельское хозяйство преображали степь ради того, чтобы накормить жителей городов. Деятельность человека изменила некогда обильные травяные угодья Пенджаба, Джазиры (так на арабском называются верховья рек Тигр и Евфрат), западных склонов Таврских гор в Анатолии, где теперь выращивают хлопок, и Пусты в Венгрии, хотя коневодство распространено там и сегодня. Но значительная часть степей – в том числе засушливые степи Иранского нагорья и Аравийского полуострова – осталась такой же, какой была в древности, что помогает объяснить очень разную историю Ближнего Востока и Ирана по сравнению с историей Индии и Китая.

Евразийская степь

Если степь – это огромное внутреннее море, то оазисы – Самарканд, Турфан, Герат и Мерв – это острова. Оазисы играли важную роль в развитии скотоводческой культуры, поскольку служили рынками, где люди могли обменивать мясо и молоко на хлеб. Некоторые из этих оазисов – просто крошечные сады у подножия гор, возвышающихся над ними на 2000 м; талый снег с этих гор обеспечивает оазисы водой. Другие распространяют свой «зеленый след» на многие километры во всех направлениях с помощью сети оросительных каналов⁵⁹.

Продвижение скотоводов в бескрайнее море травы подчинялось четкой географической логике. Лошади паслись в основном на землях, на которых не выпадало достаточного количества дождей и которые не подвергались ирригации с целью приспособить их для выращивания сельскохозяйственных культур. Пастухи избегали активно возделываемых земель – отчасти потому, что их настойчиво защищали местные крестьяне, а отчасти потому, что земля там все равно была слишком влажной для их животных. Греческий географ Страбон в I в. н. э. писал, что в Крыму крестьянин с каждого посаженного им зерна получал урожай в 30 зерен, а в Вавилоне урожай с каждого посаженного зерна достигал 300 зерен⁶⁰. Так что, пусть в крымской степи и можно было выращивать зерновые культуры, вероятность засухи или недорода отваживала земледельцев от такой малоплодородной земли, а вот скотоводство она, напротив, поощряла.

Степь, а значит, и земля всадников простирается вглубь Европы. Она расчерчена реками: Волгой, впадающей в Каспий, Доном, Днепром и Дунаем, которые несут свои воды в Черное море⁶¹. Имена всем этим рекам дали, скорее всего, древние коневоды. Днепр, на берегах которого стоит современный Киев, тянется по степи далеко на север, до самой границы лесной полосы. Дунай течет через Румынию по широким равнинам, прорезает узкую долину между двумя большими горными цепями, Карпатами и Балканами, и пересекает самую западную степь в Европе – Венгерские равнины⁶². В Венгрии, Румынии, Украине и России, благодаря их географическому положению, всегда обитали коневодческие народы. Они сыграли огромную роль в истории этих стран, а также соседних с ними Польши и Литвы.

В степи, как и в других крупных природных зонах планеты, влажный климат периодически сменяется более сухим, и наоборот. Палеоклиматологи полагают, что такие изменения сильно влияли на лошадей, а это, в свою очередь, могло не раз приводить к массовой миграции из степи или вторжению степняков в земли оседлых народов. Несомненно одно: переменчивая степная погода, с ее внезапными засухами и заморозками, пагубно влияла на поголовье лошадей⁶³. Степь бывает сурова и требует от скотоводов умения приспосабливаться: чтобы выжить, им часто приходилось мигрировать.

Оседлым народам, привязанным к полям зерновых, садам и виноградникам, бескрайняя степь казалась пустой и пугающей. Для коневодов же их родная земля была полна знакомых ориентиров⁶⁴. В казахском эпосе «Козы-Корпеш и Баян-Сулу» герой, вынужденный покинуть родовые пастбища, с поклоном прощается с родными озерами, реками и холмами. Куда бы ни бросали взгляд коневоды, они везде видели знаки, и нередко ими оказывались кости их лошадей.

Посмертие

По всей территории Монголии разбросаны каменные пирамидки: камни размером с кирпич сложены в кучи и образуют ориентиры высотой до колена. Во время моего путешествия по степи я слышал, как монголы уважительно называли эти пирамидки «обо»⁶⁵. На вершину «обо» пастухи помещали выбеленные временем черепа лошадей: сверкающие в лучах солнца, они видны издалека. Наши гиды объяснили, что каждый череп водружен в память о верном четвероногом спутнике: с вершины пирамиды пустые глазницы и ноздри черепа, словно живая лошадь, все еще могут наслаждаться бескрайним простором неба, ароматом душистых трав и дуновением ветра. Обычай этот очень древний⁶⁶.

Степь на тысячи километров во всех направлениях усеяна захоронениями людей и лошадей. Большинство из них – простые ямы в земле. Как и в современных «обо», от лошади там один только череп. Возможно, лошадей приносили в жертву для погребального пира усопшего, подобно тому как Ахилл приносил в жертву лошадей (и людей) на похоронах своего друга Патрокла. Действительно, греческий историк V в. до н. э. Геродот сообщает, что жертвоприношения лошадей занимали важное место в ритуалах греков и персов. Даже Аид, подземный мир, греки представляли себе в виде пастбища, κλυτοπολος, «славного жеребятами»⁶⁷. В Древней Индии принесение лошади в жертву считалось самой престижной из всех церемоний, предписанных Ригведой, сборником религиозных гимнов, по времени создания примерно соответствующим иранской Авесте. Скорбящие по своим покойникам древние коневоды поедали плоть принесенных в жертву лошадей, так что для захоронения оставались одни только черепа. Это говорит и о том, как древние люди любили конину, и о том, как они почитали лошадь⁶⁸.

Как объясняет Филипп Свеннен, специалист по индоиранским народам, в этих древних гимнах лошадь рассматривается как животное поистине лиминальное, как средство сообщения двух миров: «Не только потому, что она используется для перевозки, но и потому, что благодаря своему бурному темпераменту она способна рывком преодолевать барьеры между днем и ночью, между укрощенным и диким»⁶⁹.

Для захоронений более позднего времени характерны высокие своды и многочисленные погребальные камеры. Внутри находили целых мумифицированных лошадей, которые, казалось, готовы были сопровождать умерших в их загробном путешествии. В холодных северных степях погребенные лошади прекрасно сохранились благодаря вечной мерзлоте. Так или иначе, лошадь всегда является вторым самым важным объектом в могиле после тела или тел людей. Кости других животных там тоже встречаются, но их помещали туда для того, чтобы продемонстрировать богатство умершего или обеспечить ему запас пищи в загробной жизни. Кости овец, коз и крупного рогатого скота не занимают в могиле символически значимых мест – зато кости лошадей находят рядом с человеческими останками или в отдельной камере поверх человеческого захоронения⁷⁰. «Наши кости будут лежать вместе», – обещает герой одного монгольского эпоса своему коню⁷¹.

Древние скотоводы старались хоронить своих умерших – и лошадей, и людей – в отдаленных местах, где их никто не потревожит. Геродот писал, что степные пастухи его времени устраивали родовые захоронения вдали от привычных маршрутов и держали эти места в большом секрете. Лошади утаптывали вырытую землю, а люди укладывали поверх могил дерн, и все выглядело так, будто усопших поглотила степь⁷². Именно таким образом тысячи лет спустя в Монголии похоронили Чингисхана: в тайном месте и в компании его любимого буланого коня. Говорят, что всех присутствовавших на похоронах убили, чтобы они не раскрыли тайну могилы великого хана. Многие из путешественников искали это место, но никто так и не нашел.

Тайные могилы были, по-видимому, привилегией великих степных вождей. Обычные могилы, без ценных погребальных принадлежностей, отмечались грудой камней или «обо». Каменные пирамидки, укрывающие останки людей и лошадей, давали скотоводам ощущение дома в просторах степи. Самой своей удаленностью эти места напоминали им, что без лошади степь навсегда осталась бы безлюдной. И хотя жителей степей больше не хоронят вместе с лошадьми – обычай этот просуществовал до XIX в., «обо» сохранились до сих пор и напоминают о связи между людьми и лошадьми и между духом лошади и этими бескрайними просторами⁷³.

Захоронения, которые были спрятаны надежнее всего и не попались на глаза грабителям могил, могут немало рассказать нам об эволюции одомашненной лошади, ее ДНК, размерах и мастях. Благодаря им мы узнали, кем были древние коневоды, откуда они пришли, чем питались и как освоили верховую езду. Археологические исследования, во множестве проводившиеся после распада Советского Союза в 1991 г., подтверждают тесную связь лошади с древними народами степи. Образ жизни коневодов начал складываться, когда охотники ледникового периода оценили красоту и скорость животного, укрепился, когда они стали полагаться на кобылье молоко как на основной источник питания, и окончательно оформился, когда лошадь увела их далеко в степь, к исключительно кочевому существованию. Она играла огромную социальную, экологическую и эмоциональную роль в жизни первых скотоводов, и все же письменная история долгое время упускала из виду этот факт. Но все изменилось, когда великие цивилизации древности открыли для себя колесницу.

2
Лошади для героев

Коневоды проникают в оседлый мир, 2000–500 гг. до н.э

«Мой господин не должен ездить на лошади – такой совет давал около 1760 г. до н. э. Зимри-Лиму, правителю государства Мари, что в Северо-Восточной Сирии, его визирь. – Пусть мой господин едет в повозке или на муле и пусть он чтит свой царский статус»⁷⁴. В то время цари на лошадях не ездили. Каким бы странным ни казался нам совет ездить на муле, этот бесплодный гибрид лошади и осла по крайней мере позволял надежно усесться и принять величавый вид⁷⁵. Древние жители Ближнего Востока, давным-давно одомашнившие ослов, даже не подозревали, что езду верхом на лошади ждет большое будущее. Вероятно, они смотрели на нее так же, как позже люди будут смотреть на езду на оленях или яках, – как на экзотический, избранный лишь отдельными народами способ перемещения.

Люди II тыс. до н. э., обитатели Мари или Ура, стоявшего на берегах реки Евфрат на территории современного Ирака, или Бактрии, располагавшейся у реки Окс на территории современного Афганистана, время от времени видели всадников верхом на лошадях. Коневоды, выпасавшие свои стада в степи по соседству с этими двумя великими реками, приезжали на городские рынки, чтобы обменять животноводческую продукцию – сыр, шкуры животных, рог, конский волос и овечью шерсть – на местные продукты вроде хлеба или растительного масла. Но визиты коневодов не удостоились особых комментариев со стороны жрецов-летописцев, которым было поручено записывать необычные события. Езда на лошадях не считалась чем-то особенно примечательным, однако и благородным занятием, по мнению визиря, ее нельзя было назвать.

Запряженная ослом повозка, в которой визирь рекомендовал передвигаться Зимри-Лиму, в ту эпоху нередко появляется на изображениях пышных процессий. Известный пример – царский штандарт из Ура, датируемый 2500 г. до н. э.⁷⁶ На этом памятнике материальной культуры, выполненном из дерева, лазурита и перламутра, изображены пять запряженных ослами четырехколесных повозок, ощетинившихся вооруженными воинами. Воины на штандарте убивают своих врагов. Но в реальном бою эти тихоходные повозки не представляли такой грозной силы, как появившиеся позже боевые колесницы, запряженные лошадьми. Ослы, выносливые уроженцы пустыни, не бывают очень крупными или очень резвыми. Им не свойственна реакция «бей или беги», которая делает лошадь столь подходящей для сражений. Мулы наследуют бóльшую часть недостатков осла. Других лошадиных Африки и Аравийского полуострова – зебру, кулана и их гибриды – люди тоже пытались использовать в качестве тягловой силы, но без особого успеха⁷⁷. Будущее военного дела принадлежало лошадям и колесницам, ими запряженным.

Колесница

Мы почитаем Митру, он правит колесницей с высокими колесами… вывозит мощный Митра… свою легковезомую, златую колесницу, красивую, прекрасную. И колесницу эту везут четыре белых, взращенных духом, вечных и быстрых скакуна, и спереди копыта их золотом одеты, а сзади – серебром. И впряжены все четверо в одно ярмо с завязками при палочках, а дышло прикреплено крюком⁷⁸.

Этот гимн из Авесты воспевает Митру, бога стад и пастбищ. Как и в мифе о Джамшиде, в этих строках запечатлен важный исторический момент: в данном случае речь идет о появлении колесницы. Точность, с которой описывается транспортное средство бога, подчеркивает, с какой силой новая технология – колесница – подействовала на человеческое воображение. Люди сочли новое средство передвижения самым подходящим для богов.

Колесница и в самом деле была гораздо быстрее своей предшественницы – воловьей упряжки, распространенной на Ближнем Востоке, в Трансоксиане и западных степях. Одна такая тяжелая повозка с четырьмя цельными колесами была найдена у реки Окс, на границе со степью, и датируется 2200 г. до н. э.⁷⁹ Вероятно, она служила скотоводам для перевозки шатров, ковров, горшков для приготовления пищи, кислого молока и питьевой воды. Учитывая, что с телегой они были уже знакомы, степным народам не пришлось изобретать колесо.

Зато во II тыс. до н. э. они начали его переделывать. Отказавшись от массивных колес, вырезанных из цельного куска дерева (поначалу это вообще были стволы, попиленные поперек), они изобрели полое колесо со спицами. К нему добавили бронзовый обод и бронзовый же крепеж на концах спиц, которых было по восемь или по десять на колесо⁸⁰. Шины делались из кожи. Уменьшение числа колес с четырех до двух позволило сильно выиграть в скорости, однако сделало колесницу гораздо менее устойчивой по сравнению с повозкой: управлять ею было сложнее. Но когда мастера научились распределять вес пассажиров и лошадей вдоль центральной оси, маневренность колесниц возросла⁸¹.

Колесом их усовершенствования не ограничились. Саму колесницу сделали легче и усилили ее бронзовыми деталями, поскольку металл обеспечивал лучшее соотношение веса и прочности по сравнению с деревом. Бронзовые блоки позволяли оси свободно вращаться. Чтобы дополнительно снизить вес, корпус плели из ивовой лозы. Однажды археологи нашли чрезвычайно легкую колесницу, сделанную в основном из березы.

Мы не знаем, что побудило степные народы усовершенствовать традиционную телегу и превратить ее в быстроходную колесницу, которая весила раз в двадцать меньше своей предшественницы⁸². Возможно, поначалу они делали это ради забавы – гонок на повозках, которые до сих пор проводятся кое-где в сельской местности. А может, ремесленники создавали облегченные транспортные средства, потому что в степи не хватало твердой древесины.

Самое большое преимущество легкой повозки заключается в том, что в нее можно запрягать лошадей, обеспечивая скорость, немыслимую для волов. Лошади никогда не смогли бы возить тяжелые повозки, поэтому с упряжью они познакомились только с изобретением повозки легкой. Как и верховая езда, попытка запрячь лошадь – это тоже акт насилия. Непривычный вес, нечто сдавливающее шею, громыхание колес позади – все это могло повергнуть животное в панику. Но люди сообразили: если запрягать лошадей вместе – по две или больше – близость товарища успокаивает лошадь, снижает травматизм и позволяет возничему управляться со всей упряжкой.

Степные народы быстро приспособили этот транспорт к охоте; лучник на колеснице мог стоять прямо и пускать стрелы в добычу, пока возничий выравнивал траекторию движения⁸³. Поскольку в ту эпоху степь изобиловала дичью, колесница, должно быть, оказалась весьма желанным пополнением арсенала кочевников. Вскоре, отточив свои навыки управления и стрельбы из лука на охоте, степные народы начали использовать колесницы в бою, для начала – в междоусобных войнах в степи, в первую очередь в районе Уральских и Алтайских гор, где была хорошо развита бронзовая металлургия.

Можно было бы ожидать, что практика, для которой требуется больше всяческих приспособлений, будет следовать за той, для которой их требуется меньше, и что степные народы должны были бы начать воевать верхом на лошадях еще до изобретения колесницы. Однако вплоть до I тыс. до н. э. люди верхом не воевали⁸⁴. Кажется, будто настаивать, что бои на колесницах на тысячу лет опередили конные сражения, – это все равно что ставить телегу впереди лошади. Чтобы примириться с этой контринтуитивной последовательностью событий, мы должны помнить о двух вещах: на самом деле, для того чтобы сражаться верхом на лошади, требуется больше приспособлений, чем для того, чтобы просто пасти скот, сидя на ней; кроме того, первые лошади были еще слишком мелкими, чтобы везти всадника в бой. Колесницы устранили обе эти проблемы.

Во-первых, амуниция: появление колесниц привело к усовершенствованию не только повозок и колес, но и конской упряжи. Начиная с 1800 г. до н. э. мы находим в археологических раскопках все более сложную конскую амуницию: удила, нащечные ремни и пряжки, которые когда-то удерживали кожаные уздечки и поводья. Похоже, все это было изобретено специально для того, чтобы управлять лошадьми. И если раньше наездники использовали продетую в нос веревку или другие простые приспособления из органических материалов, которые не оставляют археологических следов, колесничим, чтобы направлять или замедлять лошадей, требовались более чувствительные средства⁸⁵. Возможно, по мере того, как упряжь, придуманная для колесниц, распространялась все шире, коневоды постепенно приспосабливали ее к верховой езде. Теперь они могли освоить тот тип езды, который нужен для конного боя⁸⁶.

В истории встречаются примеры свирепых воинов, которые скакали верхом без всякой упряжи, – на ум приходят команчи и апачи. Но эти наездники практиковали совершенно иную форму ведения войны, не похожую на конные сражения древнего и Нового времени, невозможные без сложной упряжи, которая позволяла как ввязаться в ближний бой, так и выйти из него целым и невредимым. К тому же таких лошадей, на которых ездили американские индейцы, у древних степных народов еще не было.

Отсюда вытекает во-вторых: лошадь II тыс. до н. э. была недостаточно крупной, чтобы нести на спине тяжеловооруженного всадника, но упряжка таких лошадей без труда тянула колесницу. Отрывок из Геродота, написанный пятнадцатью столетиями позже, иллюстрирует этот момент. Греческий историк удивляется, что сигинны – народ, занимавшийся коневодством на территории современной Болгарии, разводят крошечных, покрытых косматой шерстью лошадок: они «слишком слабосильные, чтобы возить на себе человека. Запряженные же в повозку, они бегут очень резво». Измерение колес древних колесниц и реконструкция конской упряжи убедили ученых в том, что рост колесничных лошадей не превышал 11–12 ладоней (1,1–1,2 м)⁸⁷. Гораздо позже, в век, когда большинство их современников уже давно отказались от этого вида транспорта и перешли к конному бою, сигинны все еще ездили на колесницах и разводили маленьких лошадок. Они по какой-то причине не сумели вывести боевых коней с крепкими спинами, которые переняли эстафету у легких лошадей эпохи колесниц. Геродоту эта особенность сигиннов показалась достаточно архаичной, чтобы он обратил на нее внимание. Именно отсутствие навыков верховой езды и лошадей, для нее подходящих, стало причиной того, что впервые степные народы отметились в письменной истории как возничие колесниц, а не как конные воины.

Колесничие

За тысячу лет, что прошла со времен Зимри-Лима, отношение царей к лошадям изменилось. Сюань-ван, правивший китайским царством Чжоу на рубеже IX и VIII вв. до н. э., объявил одному из своих вассалов:

Жалую тебе: отделанную бронзой колесницу с узорчатым покрывалом на поручне; нагрудные ремни для лошадей из мягкой кожи, червленые; полог из тигровой шкуры на красно-коричневом подбое; крепление на дышло и стяжки на ось из окрашенной кожи, бронзовые бубенцы для ярма; задний крепеж оси и тормоза, обтянутые кожей и позолоченные; золоченую стойку для лука и колчан рыбьей кожи; упряжь для четверки лошадей; золоченые уздечки и подпруги; алый штандарт с двумя бубенцами. Я жалую тебе эти дары для жертвоприношения или для военной службы⁸⁸.

В другом месте мы читаем: «Царь дал ему [другому вассалу] четверку лошадей для поддержки царя, и дал ему лук с блестящими алыми стрелам, и дал топор для покорения варварских земель»⁸⁹. Воины на колесницах вошли в историю.

Во второй половине бронзового века, продлившегося примерно с 3000 по 1200 г. до н. э. и названного так за характерное для этого периода использование прочного медно-оловянного сплава, мир захватили колесницы, запряженные лошадьми. Во всей ранней литературе, от «Илиады» Гомера до Библии, индийской Махабхараты и китайской «Книги песен», есть рассказы о воинах, управляющих колесницами⁹⁰. Колесницы были так широко распространены, что ученые годами безуспешно пытались определить место их происхождения. Где зародилась езда на колесницах – среди оседлых народов Ближнего Востока или в степи? Распространились ли они по миру молниеносно, путем завоеваний или же постепенно? Открытия последних десятилетий дали ответы на эти вопросы.

Синташта, комплекс археологических памятников эпохи бронзового века, расположенный к востоку от Уральских гор в России, хранит многочисленные свидетельства складывающейся практики езды на колесницах. Российские археологи отыскали это место еще в 1978 г., но в полной мере оценили его значение только после 1992 г., когда точное радиоуглеродное датирование подтвердило, что в Синташте найдены древнейшие в мире колесницы II тыс. до н. э. В двадцати богатых могильниках были обнаружены принесенные в жертву лошади вместе с колесницами, в которые их когда-то запрягали, и эти находки позволили получить яркое представление о материальной культуре и мировоззрении первых возничих колесниц.

Обитатели Синташты запрягали в колесницы жеребцов одного роста; эти кони были сложены лучше обычных лошадей того периода, останки которых обнаруживаются в других местах. Это говорит о том, что лошадей уже в те времена специально отбирали для выполнения особых задач. Колесничные лошади были, вероятно, сильнее и выносливее табунных. Поскольку они не ходили рысью – этот аллюр появился гораздо позже⁹¹, – они должны были мчаться галопом, издавая на скаку чудовищный грохот. Лошадей украшали бронзовыми бляхами (они назывались фалерами), сбрую увешивали медными побрякушками и бубенцами. Должно быть, упряжка таких лошадей представляла собой впечатляющее зрелище – вся эта звенящая, громыхающая сбруя служила для лошади своего рода выездным парадным нарядом. Сами колесницы, чьи призрачные следы сохранились в виде отпечатков в земле, представляли собой узкие одноместные повозки и использовались для гонок.

Здесь, в тщательно спланированных захоронениях, прекрасные лошади и гоночные колесницы погребены вместе, что говорит о той культурной роли, какую лошади и колесницы играли в жизни народа Синташты. Ключ к пониманию этой загадочной культуры дают нам гимны Ригведы, одного из основополагающих священных текстов индуизма. Ведические гимны, как и гимны Авесты, трудно датировать, но, скорее всего, они доносят до нас устные традиции II тыс. до н. э. Языки Авесты и «Ригведы» близки друг другу, кроме того, и там, и там часто упоминаются одни и те же божества: Джамшид (в Ведах это Яма) и Митра. Как и в Авесте, в Ригведе тоже есть гимны богам, управляющим колесницами. Правила жертвоприношения лошадей, изложенные в Ригведе, перекликаются с погребальными обрядами Синташты.

Народ Синташты, по-видимому, отмечал похороны великих вождей гонками на колесницах. Победившую упряжку лошадей приносили в жертву, разделывали, готовили и распределяли лошадиное мясо между сотнями, а возможно, и тысячами гостей, явившихся на поминки. Вот как Ригведа описывает нетерпение присутствующих: «[Те,] кто осматривает коня, когда он готов, Кто говорит: Он пахнет хорошо. Снимай [его]. И кто ожидает угощения мясом коня, – Их воспевание пусть также нам благоприятствует!»⁹² В Синташте головы и передние ноги принесенных в жертву животных – все, что оставалось после поминок, – клали в могилу вождя вместе с колесницей и упряжью.

Согласно предписаниям Ригведы, вместе с лошадьми положено было приносить в жертву козла, и действительно в одной из могил Синташты рядом с лошадью погребен козел. Человеческие жертвоприношения упоминаются в этом священном тексте редко, но в одном из гимнов говорится о божестве, которому после обезглавливания приживляют голову коня⁹³. В Синташте к человеческому скелету без головы приставлен череп лошади. Эти параллели позволяют нам считать погребения в Синташте самым ранним материальным следом народов, передвигавшихся на колесницах и впоследствии принесших ведических богов и язык Ригведы в Индию, где они позднее превратились в брахманизм и санскрит соответственно.

А произошло это потому, что люди, управлявшие колесницами, в степи не остались. Через 200 лет после жертвоприношений лошадей в Синташте они двинулись дальше и познакомили с новым образом жизни окружающие оседлые народы. Одна из ветвей этих степных колесничих постепенно мигрировала из Центральной Азии в Восточную Европу. На этом пути миграции археологи, помимо колесниц и лошадей, находят характерные скипетры с лошадиными головами, которые впервые появляются на Урале около 1800 г. до н. э., а к 1200 г. до н. э. – и в Греции. Царь Микен Агамемнон, герой Гомера, мог держать в руках такой скипетр на военных советах под стенами Трои⁹⁴. Скипетры с лошадиными головами свидетельствуют не только о том, что их владельцы разводили лошадей, но и о том, что лошадь сама по себе была для них символом верховной власти. Поскольку коневоды, придя в Европу, столкнулись с дописьменными обществами, кроме археологических свидетельств, у нас есть только легенды о них, записанные много веков спустя, в частности «Илиада» Гомера.

На Ближнем Востоке, напротив, появление людей на колесницах хорошо задокументировано городскими владевшими письменностью обществами, которые вступали с ними в контакт, – разительный контраст с тем молчанием, каким они обошли первых верховых лошадей. Возницы колесниц явились не как завоеватели; горстка степняков на колесницах вряд ли могла угрожать высоким крепостям древних государств Ближнего Востока. Но правители оседлых государств быстро осознали потенциальную ценность колесниц для гонок, демонстрации власти (вспомните всю эту сбрую с бубенцами) и, естественно, для ведения войны.

Чтобы быстрее освоить новую технологию, правители земледельческих государств приглашали к себе конюхов, возничих и военных наемников из числа степных народов, потому что только люди степи знали толк в лошадях и колесницах. Следующие 3000 лет сначала на Ближнем Востоке, а затем в Индии и Китае оседлые народы нанимали степняков, чтобы те обучали их конному делу. С этого времени степные лошади и те, кто их разводил, стали неотъемлемой частью жизни на окружающих степь оседлых землях.

Например, хетты, жившие в XIV в. до н. э. в городах на большей части территории современной Турции, пригласили к себе человека по имени Киккули, чтобы тот научил их ездить на колесницах. Инструкции Киккули касательно кормления, чистки и обучения колесничных лошадей сохранились на клинописных табличках, найденных в 1906 г. в Турции немецкими археологами. Киккули, вероятно, говорил на языке, родственном языкам Авесты и Ригведы. Он называет лошадей «асса»⁹⁵ (сравните с «ашва» на санскрите), а себя самого «ассусани», что наводит на мысль о термине на санскрите «ашва сана»⁹⁶, означающем «знаток лошадей». Позже ассирийцы станут величать этим титулом командиров своих кавалерийских отрядов. Киккули давал конкретные советы по питанию лошадей, а также по процедурам разминки и охлаждения после состязаний или битв⁹⁷. Хотя руководство Киккули – уникальный артефакт, подчеркивающий роль степных экспертов в распространении технологии колесниц, иностранные имена, часто встречающиеся в археологических записях Ближнего Востока, показывают, что привлечение специалистов из степи действительно было широко распространенным явлением⁹⁸.

Распространение лошадей и коневодов

Поскольку в этот период степные коневоды вступали в тесные контакты с оседлыми народами, важно понять, чем они друг от друга отличались и в чем могли выражаться их различия. Хотя у каждого из оседлых народов имелась своя самобытная культура, было у них и нечто общее: как доказывает переписка Зимри-Лима с его визирем, лошадей они поначалу не ценили. За пределами степи лошадь считалась животным экзотическим, она была той отличительной чертой, что выделяла коневодов среди всех прочих народов. Оседлые земледельческие народы давали коневодам самые разные неодобрительные прозвища⁹⁹. Греки называли их кочевниками, номадами – от греческого слова νομος (пастбище). Китайцы именовали их 鬍, Hu, что означает «чужеземцы», или 行國, xing guo – «перехожий народ», в отличие от 土 著, tu zhe – тех, кто «остается на месте». В персидском языке они были известны как khane be-dush – «те, кто носят свой дом на спине». Сегодня этих людей принято называть кочевниками, а антропологи используют термин «скотоводы-кочевники». Грекам это показалось бы тавтологией, поскольку оба слова означали для них одно и то же. Слово «кочевник» может ввести нас в заблуждение и заставить думать, будто степные скотоводы – это какие-то неприкаянные скитальцы, какими оседлые народы их зачастую и считали. Я предпочитаю называть их «коневодами», поскольку именно это занятие отличает их от всех прочих народов, в том числе от других кочевников, которые лошадей не разводили.

Лошади, осваивающие новые пастбища, лошади, запряженные в колесницы, впервые в истории соединили западные степи Евразии с восточными и привели народы Древнего Китая в соприкосновение с Бактрийско-Маргианской цивилизацией и с древними государствами Плодородного полумесяца¹⁰⁰. Богатые гробницы с захороненными в них колесницами тянутся через степь от Синташты в Приуралье до самого центра древнекитайской цивилизации. «Синташтинские черты» в Китае нашлись, когда в Аньяне, в провинции Хэнань, обнаружили захоронение эпохи династии Шан (около 1200 г. до н. э.). Масштабные археологические раскопки, начатые в 1980-е гг., пролили свет на культуру лошадей периода династии Шан, которую китайцы считают своей первой исторической династией. Колесницы найдены во всех гробницах шанской аристократии, а это доказывает, что для правящей элиты Шан колесница быстро обрела важное символическое значение. Примечательно, что по конструкции шанские колесницы почти идентичны найденным в Западной Азии, видимо, они и в самом деле проникли в Китай не постепенно, а появились там сразу в готовом виде¹⁰¹. Только начиная с этого периода археологи находят обширные свидетельства существования в Китае одомашненных лошадей. В китайском иероглифе, обозначающем повозку или автомобиль, chē, 車, до сих пор легко узнать двухколесную колесницу степных воинов. Иероглиф chē удивительно похож на самые старые петроглифы с изображением колесниц, которые можно обнаружить в степи. Некоторые западные ученые заходят так далеко, что предполагают, будто династия Шан и сама пришла из степи. Доказательств этому мало, но позже в китайской истории не было недостатка в династиях степного происхождения¹⁰².

Петроглифы с изображением степных колесниц, напоминающие китайский иероглиф, который обозначает транспортное средство. Монголия, XV–XIV вв. до н. э.

Одна из шанских гробниц в Аньяне рассказывает историю прибытия колесничих через историю личную. В гробнице царицы Леди Хао, раскопанной в 1984 г., хранились не только предметы китайского происхождения, такие как ритуальные бронзовые сосуды, нефрит и слоновая кость, но и конские уздечки и оружие, характерное для степных народов. Может быть, супруга царя прибыла ко двору в рамках союза между царями Шан и разъезжающими на колесницах степными элитами. Археологический участок Аньян находится на своего рода экологической границе между степью и долиной Желтой реки, но различие между степными варварами и цивилизованными китайцами, важное для поздних китайских историков, возможно, в тот период еще не проводилось. Вероятно, с помощью таких брачных связей китайцы переняли колесницу и ассимилировали рожденных в степи колесничих в свою культуру и общество.

Что в Китае, что в других странах эта ассимиляция происходила быстро, потому что колесничие были представителями влиятельных военных элит. Именно им суждено было стать самыми заметными фигурами периода, который во многих традициях запомнился как век героев. Колесничие придерживались аристократических кодексов поведения. Они ездили на колесницах на охоту и на войну и постоянно тренировались под пристальным взглядом наставников вроде Киккули. Они сражались друг с другом на дуэлях. Считалось, что простому пехотинцу не по чину вступать в бой с воином на колеснице, даже если пеший солдат выходил из схватки победителем. Этого кредо придерживались Ахилл и Гектор, сражавшиеся у стен Трои. Гектор, напомню, был «укротителем коней» и принцем Трои, «богатой лошадьми».

Следуя традициям колесничих Синташты, элиты повсеместно считали лошадь важнейшим элементом погребального ритуала. Этот культ, исповедуемый героями-воинами Троянской войны и Махабхараты, разделяли и аристократы династии Шан, в чьих захоронениях обнаружено множество останков лошадей и колесниц (причем в самых важных могилах находили до пятидесяти лошадей сразу), а также бронзовые и золотые украшения для упряжек и колесниц. Воистину, бронзовый век – это век лошадей, героев, колесниц и впечатляющих погребальных обрядов, благодаря которым мы так много узнали о тех давних временах.

Со временем оседлые государства расширили применение колесниц, превратив их из военной силы аристократов в нечто вроде современных танков¹⁰³. В битве при Мегиддо в 1457 г. до н. э. египтяне и ханаанеи выставили по тысяче колесниц с каждой стороны, и это стало самым крупным сражением такого рода в истории. После битвы, как сообщается на обелиске победы в Карнаке, египтянам досталось девятьсот колесниц и две тысячи кобылиц. Мы не знаем, запрягали ли кобыл в колесницы – и если так, то каким чудом они выжили в бою. В Китае на смену династии Шан пришла воинственная династия Чжоу, которая в крупных сражениях в значительной степени полагалась на колесницы. В период расцвета в распоряжении Чжоу имелось от четырех до пяти тысяч колесниц, вероятно, больше, чем у кого бы то ни было в мировой истории. А вот в Западной Азии к тому времени – к началу I тыс. до н. э. – колесницы уже постепенно исчезали с полей сражений.

Отказ от использования колесницы в бою не должен нас удивлять. В летописях рассказывается, как полководцы, готовясь к битве, прочесывали местность, убирая камни, которые могли замедлить или опрокинуть колесницы¹⁰⁴. Командирам приходилось тщательно выбирать место для сражения – на нем не должно было быть высокой травы, промоин и оврагов. Даже на охоте – или даже в первую очередь на охоте с ее непредсказуемыми погонями – нестабильность колесниц представляла явную опасность. В самых ранних китайских исторических записях рассказывается о том, как царь Шан У Дин, живший в XIII в. до н. э., в компании некоего князя Яна отправился охотиться на носорога (ареал обитания этого животного в ту эпоху был шире, чем в наши дни). Во время погони колесница перевернулась. Царь отделался легкими царапинами, а вот принца Яна пришлось уносить с поля¹⁰⁵. У колесниц были недостатки, и поэтому требовалось найти им альтернативу.

К V или IV в. до н. э. на Ближнем Востоке на смену колесницам в качестве основного мобильного боевого подразделения пришла конница, хотя за колесницами еще долгое время тянулся шлейф былой славы. Об этом свидетельствует модель колесницы, изготовленная в тот период¹⁰⁶. Всего в 20 см длиной, она очень похожа на золотую колесницу с высокими колесами, описанную в авестийском гимне Митре. Ее выковали из чистого золота, и запряжена она четырьмя миниатюрными, но мощными лошадками с поводьями из золотой проволоки; у нее даже колеса крутятся. Возможно, этой дорогой игрушкой забавлялся какой-нибудь персидский принц, готовясь к тому дню, когда он будет давать смотр своей армии, стоя на настоящей колеснице. Но его армия будет уже состоять из всадников, вооруженных луками, копьями, короткими мечами и булавами. Переход от колесниц к коннице произошел на фоне серьезной эволюции верховой езды, вооружения и самой лошади.

Боевой конь

Древняя степная легенда, сохранившаяся у осетин – современного кавказского народа, рассказывает, как герой обзаводится боевым скакуном. В табуне вождя был молодой жеребенок, который только-только перерос свою мать, однако укротить его никто не мог. Жеребенок вставал на дыбы, яростно брыкался и кусался, кто бы к нему ни подходил. Один храбрый паренек застал жеребенка врасплох, схватил за хвост, прыгнул ему на спину, пришпорил пятками и после короткой, но энергичной борьбы гордо поскакал похвалиться своей отвагой перед вождем. Увидев скачущего галопом коня и его всадника, старик с горечью понял, что этому юноше суждено стать следующим предводителем клана вместо него¹⁰⁷. В основе мифов о лошади для героя, таких как миф об Александре Македонском и его Буцефале, лежит обыденный героизм степных коневодов. Чтобы укротить сильного, свирепого коня, нужна молодецкая удаль: чем злее лошадь, тем больше славы достается всаднику. Около 1200 г. до н. э. лошади и в самом деле стали быстрее, свирепее и сильнее – готовый материал для легенд, а их наездники, подобно юноше из осетинской легенды, сделались отважнее.

Разводить и объезжать могучих коней – это совсем не то же самое, что карабкаться на мелких лошадок, чтобы пасти стада. Возможно, это новое занятие, как и гонки на колесницах, родилось из любви к охоте. Охота для жителей степи была важным средством пропитания, установления связей и обретения славы. Простые коневоды не могли позволить себе смастерить и содержать колесницу, поэтому состязаниями на колесницах увлекались только самые богатые и могущественные из вождей. Но поскольку лошадей в степи держали все, то и охота верхом была доступнее, хоть и требовала от всадника умения полностью контролировать животное. Первые наездники сидели у лошади на шее и управляли ею, дергая за гриву. Из такой позиции только самым умелым из них под силу было заставить лошадь прыгать или быстро менять направление. Вдобавок, если охотник вооружен только коротким копьем, у него есть не более двух попыток добыть зверя. Если копье не достигло своей цели с первого раза, то выскочивший невесть откуда лев или леопард мог моментально расправиться и с лошадью, и с седоком. Стрелять из длинных луков, какими пользовались в ту эпоху колесничие, сидя на лошади было затруднительно, поскольку стрелку мешала лошадиная шея. Вот с такими трудностями сталкивался простой коневод, с тоской наблюдавший, как его вождь возвращается с охоты на колеснице, нагруженной дичью.

На преодоление этих проблем у коневодов ушло время с 1800 по 1200 г. до н. э. Эволюция лошадей, упряжи и оружия сделала верховую охоту проще, а в I тыс. до н. э. произвела еще и революцию в военном деле – историческое событие, которое значило даже больше, чем изобретение колесницы. В ту эпоху сильно изменились и сами лошади, и их взаимодействие с человеком, и виды верховой езды.

Сама по себе практика езды на колесницах уже приводила к тому, что животные становились сильнее. В отличие от нетребовательной работы пастуха, для которой любая лошадь сгодится, колесничных лошадей тщательно отбирали, и с течением времени, чтобы обеспечить их владельцам успех на охоте, в гонках или в бою, колесничным жеребцам стали давать больше возможностей для размножения. Кости ног колесничных лошадей Синташты уже были длиннее и крепче, чем у лошадей, которые жили до них¹⁰⁸. Лошади стали выше, прибавив в росте с 1,2 м в холке до 1,5 м и почти сравнявшись с современными лошадьми. В этом смысле езда на колесницах послужила предпосылкой к широкому распространению верховой езды.

Физические изменения происходили медленно, поскольку разведение лошадей в ту эпоху было, скорее, пассивным. Степные народы, в отличие от современных западных коннозаводчиков, не ставили жеребца и кобылу в стойло и не понуждали жеребца покрыть кобылу. Как это до сих пор делают традиционные животноводы Монголии и Кыргызстана, они позволяли кобылам и жеребцам спариваться на свободе в степи. В этом отношении люди почти не вмешивались в репродуктивный процесс другого вида. Однако в другом отношении они оказывали огромное влияние на эволюцию лошади. Кастрации подвергались и подвергаются до сих пор восемь из десяти жеребят. Не ограничивая количество жеребцов в стаде, коневоды не смогли бы сохранить свои табуны. Молодые жеребцы пытались бы создавать собственные и дрались бы между собой, что повысило бы травматизм и среди лошадей, и среди людей. Для народов, которые не разводят лошадей в конюшнях или загонах, кастрация – неизбежная практика¹⁰⁹.

То, как это делается в современной Монголии, позволяет представить, как древние селекционеры влияли на эволюцию лошади. Нынешние заводчики смотрят на двух– или трехлетних жеребят и решают, выйдет ли из них толк. Мышечная сила, скорость, способность долго обходиться без воды и добрый нрав – вот признаки лошади, которую стоит допустить к разведению. Если коневодам кажется, что из жеребенка вырастет посредственная лошадь, они его кастрируют. Таким образом они проводят грубую селекцию по мужской линии. В результате применения этой древней практики в период между 1800 и 1200 гг. до н. э. лошади стали крупнее, сильнее и резвее.

И все же древние лошади оставались генетически очень разными¹¹⁰. Геродот приписывает степным народам обычай дарить и получать лошадей в дар. И действительно, в некоторых из найденных нами захоронений на останках лошадей можно насчитать до восемнадцати различных клейм. У каждого степного племени было свое клеймо, почти как у шотландских кланов с их тартанами. Анализ ДНК лошадей из захоронений того периода еще раз доказывает, что древние коневоды предпочитали аутбридинг. ДНК подтверждает очень низкую степень кровного родства их лошадей, показывая, что интенсивный отбор на основе нескольких лучших жеребцов был еще незнаком древним коневодам¹¹¹. Генетическое разнообразие было важно для снижения травматизма и восприимчивости к заболеваниям и делало степную лошадь гораздо выносливей современных чистокровных животных, которые, как и многие наши домашние любимцы, страдают от близкородственного скрещивания. К тому же аутбридинг не противоречит репродуктивным привычкам лошадей. Предоставленные сами себе, они не станут спариваться с близкородственными особями¹¹².

Через несколько веков, в течение которых люди разводили лошадей для охоты и войны, в степи появилось новое животное – боевой конь. Эта крупная мускулистая лошадь с длинными ногами и мощными легкими могла нести на спине взрослого человека в доспехах и покрывать галопом большие расстояния. Но лошади прибавили не только в мышечной силе и выносливости. Выведенные из колесничных, они развили в себе и более воинственные инстинкты, частично утратив боязливость, что была присуща их предкам¹¹³. Охотничьими и боевыми характеристиками изменения не ограничились: лошади стали испытывать глубокую симпатию к своим седокам. Всадники тоже научились понимать эмоциональное состояние лошадей и общаться с ними посредством все более сложной упряжи, частично позаимствованной у колесничих.

Межвидовая коммуникация седока и оседланного – вот что делает отношения человека и лошади неповторимыми и уникальными¹¹⁴. Люди ездят на волах и ослах, но не ради скорости или расстояния и не на скачках, охоте или войне. Лошадь устанавливает психологическую связь с всадником; ни одно другое четвероногое не станет прыгать через препятствия, не пойдет сквозь огонь и дым взрывов и не станет нести своего седока, получив ранение¹¹⁵. Эмоциональная связь с человеком помогает лошади преодолевать страх перед поклажей, громкими звуками и водными препятствиями¹¹⁶. Люди поставили присущий лошади инстинкт «бей или беги» на службу своим целям: он пригодился и в массовых кавалерийских атаках, и в одиночном бою с другой лошадью и ее всадником. Не столько одомашнивание как таковое, сколько широкое использование лошади на охоте и в сражениях объясняет почти мистические отношения, которые возникают между конем и умелым ездоком. Верховая езда как искусство, то, что мы называем выездкой, постепенно сложилась как раз на основе этого круга действий¹¹⁷.

Все теснее взаимодействуя с лошадьми, всадники стали давать им имена. Простому коневоду и в голову не пришло бы придумывать имена всем своим лошадям, пасущимся в степи, да в этом и не было необходимости. Он стал бы давать имя только своему любимому коню – тому, что выиграл состязание, что вывез его живым из боя. В начале II тыс. до н. э. обладавшие письменностью общества Ближнего Востока уже увековечивали в летописях имена колесничных лошадей. Признаться, некоторые из этих имен носили описательный характер, но такими были тогда и людские имена. Лошадь могли называть Серая в яблоках, а ее всадника – Крепыш или Плешивый. Такие имена встречаются на клинописных табличках, начертанных служащими царских конюшен Месопотамии. Еще одним свидетельством все более прочной эмоциональной связи человека с лошадью может служить отказ от жертвоприношения призовых лошадей и ритуального поедания конского мяса на праздниках. Современные казахи и монголы едят конину, но избегают употреблять в пищу мясо лошадей, на которых они ездили верхом¹¹⁸. Лошади героев стали, как писал английский исследователь Викторианской эпохи Томас Аткинсон, «почти что членами любящей семьи»¹¹⁹.

Социальные связи между лошадьми и людьми углубились примерно в 1200 г. до н. э. Лошадей в тот период помещали в могилы целиком, то есть их больше не забивали для жертвоприношений, а, наоборот, хоронили как самостоятельное и почитаемое существо¹²⁰. В Пазырыке, хорошо сохранившемся могильнике в Западной Сибири, датируемом IV–II вв. до н. э., обнаружены погребения, которые, похоже, должны были сохранять память не только о наездниках, но и об их лошадях. Животных хоронили вместе с людьми, что свидетельствует об отношениях длиною в жизнь, связывавших оседлавшего и оседланного. У лошади должен был быть только один всадник, и после его смерти лошадь продолжала служить ему уже в загробной жизни¹²¹.

Если так, то эта загробная жизнь была, вероятно, удивительно яркой, потому что вечная мерзлота сибирской земли сохранила для нас остатки разноцветной одежды, которую носили лошади и всадники: шелка из Китая, вышивки из Ирана и самые старые из известных нам тканых ворсовых ковров. Текстильные изделия, которыми пользовались всадники Пазырыка при езде верхом, выглядят совсем как современные: например, чепраки и седельные подушки с великолепными геометрическими узорами очень похожи на сегодняшние турецкие, монгольские и тибетские покрывала для лошадей. Но больше всего поражает то, что каждая лошадь погребена вместе с тонкой работы попоной или накидкой – иногда даже с головным убором, напоминающим те, что надевали на лошадей на средневековых турнирах. В технике, которая и сегодня распространена в степи, попоны делались из войлока, но были красиво окрашены и имели самые разнообразные формы. На одной лошади надета маска с рогами, как у антилопы. На другой – маска в виде леопарда; передние лапы дикой кошки обхватывают глазницы, а задние – ноздри лошади. Ученые предполагают, что эта лошадь прославилась, сразившись с леопардом, который тогда еще водился в евразийских степях. Это говорит об особой храбрости животного, ведь большие кошки – извечный враг лошади, и обычно один только запах такого животного обращает лошадь в бегство¹²². По сравнению со смирными лошадками, которых разводили в степи тысячелетием раньше, новая порода была заметно агрессивнее.

Богатый набор приспособлений для верховой езды, обнаруженных в пазырыкских захоронениях, позволяет утверждать, что люди, использовавшие Пазырык в качестве места погребения, собственно, и изобрели искусство верховой езды в том виде, в котором мы его знаем. Они первыми придумали для верховой езды штаны. Они усовершенствовали седла, снабдив их мягкими подушками, уберегающими бедра и копчик наездника¹²³. Эти первые седла были легкими и предназначались для того, чтобы всадник мог просто накинуть такое седло на спину лошади и вскочить в него. Для дополнительной устойчивости к седлу были приторочены три подпруги, которые удерживали его на месте, и подхвостник, который шел от седла к хвосту; спереди седло фиксировалось нагрудным ремнем. Многие из изящных золотых украшений, найденных в могильниках, когда-то были нашиты на эти ремни, придавая лошади и всаднику роскошный вид. Более того, наездники Пазырыка усовершенствовали лошадиную сбрую, придумав трензельные удила¹²⁴. Эти удила, пришедшие на смену простому грызлу, металлическому пруту, просунутому в рот лошади, состоят из двух соединенных деталей и обеспечивают всаднику контакт с языком, губами и щеками животного, позволяя посылать лошади более тонкие сигналы, не травмируя ей рот. До изобретения трензельных удил верховая езда была для лошадей утомительной и травмоопасной¹²⁵. Все эти новшества обязаны своим появлением необходимости править все более крупными и сильными животными. В период, названный железным веком из-за того, что этот металл стал использоваться все шире, бронзовые детали сбруи уступили место железным. Бронзу проще обрабатывать, но железо встречается в природе в сотню раз чаще меди и в двадцать пять тысяч раз чаще олова, двух основных компонентов бронзы. Переход к железу сделал конскую упряжь доступной для простого коневода, а дорогая бронза осталась прерогативой вождей.

На счету пазырыкских коневодов было еще одно новшество, которое решило проблему вооружения всадника. Они изобрели составной лук – и тем самым открыли эпоху конных сражений, которая продлилась следующие 2500 лет.

Лучники

Древний составной лук еще называют «луком Купидона». Излюбленное оружие маленького бога любви изгибается вперед на концах, что увеличивает силу выстрела при натяжении тетивы. На самом деле, чтобы натянуть тетиву такого лука, требуются настолько прокачанные дельтовидные мышцы, что трудно себе представить, как Купидон мог им орудовать. Еще больше сил требуется, чтобы надеть тетиву на лук, то есть зацепить ее за два паза на изогнутых концах основы. В одном из степных мифов рассказывается о трех братьях, которые решали, кто будет править их народом, соревнуясь в надевании тетивы на отцовский лук. Старшему сорвавшаяся тетива сломала зуб, средний получил перелом берцовой кости. «Малейший перекос – и лук вырывается из рук и наносит мстительный удар неудачливому лучнику», – говорит Майк Лодс, британский реконструктор и опытный лучник¹²⁶. В мифе только младшему удалось согнуть лук, надеть тетиву и медленно отпустить его туго натянутым и готовым к бою¹²⁷.

Стрельба из лука была делом нешуточным. А когда она стала возможна при езде верхом, лошадь превратилась в первое в истории оружие массового поражения. Полноразмерные луки были слишком громоздки для конной охоты или боя. Составной лук решил эту проблему, упаковав большее сопротивление в гораздо меньшую длину; чтобы увеличить упругость основы, при его производстве вдобавок к дереву использовали жилы и костяные пластины. Чтобы изготовить такой лук, который степные мастера, почти как Страдивари свои скрипки, собирали из шестнадцати деталей, требовалось до трех лет работы. Такой лук можно было удобно закинуть на плечо или привязать к шее лошади. Как уже не раз отмечено многими, это оружие стало неотъемлемым атрибутом степной войны; оно позволяло лучнику не вступать в рукопашный бой, а поражать врага на расстоянии при помощи стрел¹²⁸. Конные лучники возили с собой по два-три колчана по сотне стрел в каждом и в начале боя делали три-четыре залпа разом. На стрелы приходится 90% всех повреждений, обнаруженных на человеческих останках в степных могильниках¹²⁹.

Этот новый способ ведения войны был так важен, что лег в основу самоидентификации народа, который его изобрел. Мы не знаем, как называл себя народ Синташты, но знаем, как называли себя люди Пазырыка. На своем наречии, которое относится к иранской группе языков, они звались «скудра»; это слово близко по значению английскому shooter – стрелок. Все оседлые народы I тыс. до н. э., оставившие по себе письменную историю, использовали тот или иной вариант этого названия: китайцы, персы, евреи и греки транскрибировали «скудра» как «сей», «сака», «ашкеназ»¹³⁰ и «скиф» соответственно. Мы вслед за греками и сегодня называем этот народ скифами. Греки еще довольно точно называли их «конными лучниками» (ιπποτοζατοι) и пожирателями молока (γαλακτοφαγοι); последнее наводит на мысль о культе перебродившего кобыльего молока, сохранившемся в Казахстане и Монголии и по сей день. Ходить пешком скифы не любили, предпочитая везде ездить верхом, и, что особенно не давало покоя греческим историкам, скифские женщины тоже охотились, а иногда даже участвовали в сражениях. Их конный образ жизни, пусть единого государства они и не создали, распространился от Дуная на западе до нынешней китайской провинции Ганьсу на востоке¹³¹. Именно от скифов научились ездить верхом и стрелять народы северо-восточной степи, нынешней Монголии, – хунну, тюрки и собственно монголы.

Верховая стрельба из лука по сей день считается одним из самых сложных видов спорта в мире, ведь для того, чтобы сохранять устойчивость, когда скачешь галопом, преследуя убегающую дичь или врага, нужны очень сильные колени, а также умение удерживать торс и плечи абсолютно неподвижными, почти как орудийную платформу на взлетающем на волнах линкоре. Современные японские конные лучники ябусамэ такое умеют, и этот их навык восхищенным зрителям кажется чудом, однако у них есть преимущество – стремена, неизвестные первым лучникам. Чем быстрее скачут их лошади, тем меньше трясет седока. Умение поражать цель с раскачивающейся лошадиной спины требует многомесячных тренировок как для лучника, так и для коня. Лошади должны научиться не шарахаться при звуке отпускаемой тетивы и не сбиваться с шага, когда всадник бросает поводья и тянет руку за спину, чтобы достать стрелу из колчана¹³². О том, как степные лучники овладевали своим мастерством, рассказывают древнекитайские «Исторические записки» («Ши цзин»)¹³³, один из основных источников сведений о древней истории степей:

Мальчики умеют ездить верхом на овцах, из лука стрелять птиц и мышей; постарше стреляют лисиц и зайцев, которых затем употребляют в пищу; все возмужавшие, которые в состоянии натянуть лук, становятся конными латниками¹³⁴.

Верховая стрельба из лука как вид боя стала следующим после верховой езды и колесниц новшеством, изобретенным степными народами. В то время как бои на колесницах были привилегией немногих аристократов вроде героев Гомера, конный лучник появился в среде обычных коневодов. Развитая металлургия, требовавшая большого мастерства и ценных материалов, уступила место не такой требовательной технологии: примитивное седло, никаких стремян, в крайнем случае – чуть более сложные удила и уздечка.

Верховая лошадь, выведенная скифами, стала важнейшим средством ведения массовой войны. В отличие от колесниц, которые нужно было производить по одной и которые потому не поддавались масштабированию, лошади размножаются экспоненциально: кобылы жеребятся каждый год и за 20 лет жизни могут принести до 16 жеребят. Теоретически табун из 100 кобыл за эти 20 лет может превратиться в табун из 824 925 кобыл¹³⁵. С математической точки зрения сила лошадей неисчерпаема, хватило бы пастбищ. Эта уникальная способность лошади, которая позволяла правителям железного века собирать армии невиданных ранее размеров, имела далеко идущие последствия для будущего степных народов и для их соседей.

Превращению степной конницы в массовое явление посодействовала, помимо всего прочего, и привычка скифов идти в бой не на жеребцах, а на меринах. У оседлых народов, которые запрягали в колесницы жеребцов и которые именно жеребцам приписывали особые боевые качества, это вызывало удивление. Греческому географу Страбону пристрастие степняков к меринам казалось таким странным, что он счел нужным найти ему объяснение. Он отметил, что степные лошади были маленькими, но чрезвычайно горячими – таким горячими, что заводчики стали холостить жеребцов, чтобы ими было проще управлять и они вели бы себя спокойнее на марше¹³⁶. Некоторые другие конные народы ездили на кобылах, но степные коневоды предпочитали не использовать кобыл в бою, поскольку они были нужны им для производства молока и для разведения. Седлать жеребцов они и в самом деле не любили, потому что контролировать их было непросто что на пастбище, что в походе. Чтобы жеребцы не сбегали, на ночь их приходилось стреноживать, а это означало, что в случае внезапного нападения всадник не сможет быстро вскочить на коня. В эпоху колесниц таких проблем не возникало. Поэтому с железного века и по век девятнадцатый традиционным средством передвижения для степных народов были мерины. Это позволяло степнякам собирать большие армии и разводить выносливых лошадей, менее подверженных болезням и травмам; к тому же на приучение меринов к седлу требуется меньше времени. Степные лучники, предпочитавшие меринов, могли выставить на поле боя гораздо больше лошадей.

Собрав воедино все эти новшества, скифы произвели революцию, которая положила конец тысячелетнему засилью колесниц. Около 700 г. до н. э., оставляя за собой след разрушений, протянувшийся от Кавказских гор до Египта, на Ближний Восток пришло скифское племя, которое в Библии называют Гогом и Магогом. У этих конных лучников было множество преимуществ перед колесницами, посланными для противостояния им: скорость, маневренность и, что немаловажно, возможность поражать противника, не вступая с ним в прямой контакт. Конные лучники побеждали, не неся потерь, что было важно для простых коневодов – не царских воинов, а обычных более-менее свободных людей. Оправившись от скифского вторжения и сравнив достоинства конницы и колесниц, оседлые народы сделали для себя выводы.

Подобно тому как во II тыс. до н. э. оседлые государства Ближнего Востока взяли на вооружение изобретенные в степи колесницы, в I тыс. до н. э. они, хотя и не без колебаний, переняли у степняков вооруженную луками конницу. Езда на лошади требовала большего мастерства, чем управление колесницей. Конница, как и колесницы, пришла в армии оседлых государств вместе со степными наемниками, и только позже в эти воинские подразделения стали набирать местных всадников¹³⁷.

От Ближнего Востока до Китая колесницы докатились с отставанием в 500 лет. Конницу там тоже взяли на вооружение позже, зато этот переход прекрасно описан в известной, хотя и апокрифической истории о царе Чжао Улин-ване, который правил с 325 по 299 г. до н. э. Этот царь решил, что его армия должна перенять новую технологию, которую он называл «носить одеяние Ху и стрелять с лошади» (по-китайски это будет 胡服 骑射). Собирательным именем Ху китайцы называли всех степных коневодов. Улин-ван потребовал, чтобы его солдаты сменили длинные облачения и полусапожки, принятые при китайском дворе, на облегающие туники с рукавами до локтя, штаны с ремнем и высокие сапоги, в которых проще ездить верхом; до появления стремян всадникам приходилось запрыгивать в седло, а кроме того, им нужно было обращаться с луком, не путаясь в рукавах. Консервативные конфуцианцы, советники Улин-вана, отговаривали его перенимать чужеземные, варварские устои, утверждая, что ничего хорошего из этого не выйдет, но Улин-ван упорствовал: сам являлся ко двору в одежде степного воина и даже подарил один такой наряд своему самому упрямому оппоненту. Мнение царя возобладало, и государство сформировало и обучило собственное конное войско¹³⁸. Если даже эта история – художественная выдумка, она точно указывает на тот момент, когда китайцы поняли, что в военном деле им стоит брать пример со степняков. Бесчисленные находки бронзовых поясных крючков этого периода дают понять, что и со штанами для верховой езды китайцы тоже смирились¹³⁹.

Одежда, конечно, красит человека, но влияние реформ Улин-вана было далеко не таким поверхностным. Конница полностью изменила характер военных действий. До того времени на поле боя царили в основном герои-аристократы со своими колесницами. Ни аристократии, ни колесниц, ни героизма в неограниченном количестве даже китайскому царю взять было негде. Зато лошадей и конных лучников можно было выращивать и обучать в самых широких масштабах. Битвы периода Сражающихся царств (475–221 гг. до н. э.) превзошли по размаху сражения предыдущих эпох, став прообразом войн с участием огромных полчищ Чингисхана. Армии древней династии Чжоу (770–256 гг. до н. э.) выставляли на битву по четыре тысячи колесниц; Улин-ван мог бросить в бой 10-тысячную конницу¹⁴⁰.

Его конные воины были, скорее всего, наемниками, возможно, скифами. Захоронения периода Сражающихся царств, обнаруженные в Юхуаньмяо, в 350 км к югу от Пекина, не содержат китайских артефактов, зато там в избытке лошадиной сбруи и предметов искусства в типичном для степей стиле. Это позволяет предположить, что местные правители формировали свои конные отряды из отдельной, однородной группы коневодов, которые даже в смерти сохраняли сознание своей особой, отличной от китайской, идентичности¹⁴¹. Нанять клан иноземных воинов – быстрая альтернатива необходимости обучать местных уроженцев приемам степной войны. Конница наступала от Китая до Западной Азии.

Она изменила динамику отношений между степными коневодами и оседлыми государствами. Хотя колесницу изобрели коневоды, массово делать это средство передвижения стали именно оседлые государства, а степные народы со своими колесницами оседлым никогда не угрожали. Но с появлением конницы соотношение сил изменилось. Мультипликативный эффект конницы позволял даже относительно небольшим степным народам нападать на мощные оседлые государства и одерживать победы. Эта исходящая из степи угроза дала толчок к появлению великих оседлых империй, чей рост зависел от количества и качества лошадей, которых они смогли раздобыть.

3
Движущая сила империи

Иран и Индия, 500–400 гг. до н.э

Первые империи

В скифах и их опустошительных набегах израильские пророки увидели армию Гога и Магога, предвестников конца времен. Прошло несколько лет, конец света не наступил, но новый враг, пожалуй, мог бы заставить многих желать его пришествия. Вот как об этой угрозе предупреждал пророк Иеремия:

[Они] держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосердны; голос их шумен, как море; несутся на конях, выстроились как один человек, чтобы сразиться с тобою…¹⁴²

Иеремия описывал полчища Сеннахериба, ассирийского царя, который «пришел, как на пастбище волк»¹⁴³, в 689 г. до н. э. разрушил Вавилон и покорил Иерусалим. В отличие от скифов, ассирийцы после набегов не убирались восвояси; они приходили, чтобы завоевывать и править. Преемники Сеннахериба, завладев территорией между Тигром и Нилом площадью 1 400 000 кв. км, подчинили Египет и построили первую в мире великую империю.

Движущей силой Ассирийской империи, обязанной своими завоеваниями скорости и мобильности конницы, служила лошадь. Само существование империи зависело от выносливости почтовых лошадей, связывавших центр с удаленными провинциями. Однако сами ассирийцы никогда не владели обширными пастбищами и не были искусны в верховой езде. Конной силой, без которой не было бы великой Ассирии, империю снабжали коневоды, жившие у ее границ. По этому образцу отношения между коневодами и оседлыми народами будут строиться веками. Позднее такое соседство даст начало трем империям, которые будут значительно превосходить Ассирию по размерам: это Персидская империя в Западной Азии, империя Маурьев в Индии и империя Цинь в Китае.

Тот факт, что эти империи возникли только после переселения коневодов в оседлые земли, не может быть случайностью. Бесконечные войны, в которых погрязли оседлые народы, сделали коневодов востребованными поставщиками боевых коней, наемников и союзников, и степные народы с удовольствием помогали амбициозным оседлым государствам в их борьбе за новые земли. Скифские набеги убедили оседлых людей, что им и самим стоит обзавестись конницей, и послужили толчком к созданию крупных многонациональных государств с их неутолимыми территориальными амбициями¹⁴⁴.

В VII в. до н. э. ассирийцы, владевшие Ниневией – столичным городом, располагавшимся на территории современного Ирака, приобретали лошадей у коневодов-мидийцев – народа, обосновавшегося в Северном Иране еще в IX в. до н. э. и находившегося в близком родстве с жителями степей – скифами. Всадников тоже вербовали в Мидии¹⁴⁵. Для ассирийцев это был второй шанс, поскольку несколькими веками ранее они безуспешно пытались распространить свою власть за пределы долин Тигра и Евфрата: тогда им удалось захватить лишь государство Митанни, колесничих которого обучал Киккули. В те времена у ассирийцев не было конницы¹⁴⁶, теперь же мидийские лошади стали движущей силой их завоеваний¹⁴⁷.

Ассирийские правители вовсю эксплуатировали тот ужас, который их конница внушала современникам, в том числе Иеремии. Они с гордостью позировали верхом для первых в истории конных портретов. Барельеф из Ниневии изображает царя Ашшурбанапала верхом на богато убранной лошади. Но, скорее всего, ассирийцы не так хорошо ездили верхом, как мидийцы, поскольку ассирийских всадников часто изображали едущими бок о бок, причем один правил обеими лошадьми, а другой держал лук и стрелы, – разделение труда, привычное для возничего колесницы и лучника. На других барельефах можно увидеть конюхов, причесанных и одетых как мидийцы, подводящих ассирийскому царю великолепных коней¹⁴⁸.

Мидийцы познакомили ассирийцев со всеми тонкостями верховой езды. У них была сложная сбруя, в том числе сочлененные трензельные удила, меньше травмирующие нежные губы лошадей; изящные нащечники (псалии), соединявшие уздечку с удилами, обеспечивая лучшее управление, и мартингал – ремень, соединяющий узду и нагрудный ремень: он заставлял гордую лошадь склонять голову, не позволяя ей вставать на дыбы. Мартингалы украшали перьями, которые, словно помпоны, колыхались в такт движениям головы лошади. Седло закреплялось подпругой и нагрудным ремнем¹⁴⁹. Сцены сражений, охоты на львов и военных парадов изображают мидийскую конницу ассирийских царей во всем ее великолепии.

Но зависимость от мидийских всадников оказалась ахиллесовой пятой Ассирийской империи. В 612 г. до н. э. мидийцы восстали против своих господ, разрушили Ниневию и основали собственную империю¹⁵⁰. А в 550 г. до н. э., ослабленные тем, что, в свою очередь, взбунтовалась наемная скифская конница, мидийцы покорились персидскому царю Киру¹⁵¹.

Персы пришли из Фарса (который первоначально назывался Парсом, по-гречески Περσία), с юго-запада Ирана, из местности, где первые свидетельства разведения лошадей датируются II тыс. до н. э. Персы быстро захватили Иран, поглотив ряд коневодческих народов, обитавших между горами Загрос на западе и рекой Окс на востоке. Множество скифов выпасало свои стада как в этих границах, так и за их пределами. Древний мир считал персов, культурно родственных и мидийцам, и скифам, непревзойденными наездниками. «Ездить верхом, – пишет греческий историк V в. до н. э. Геродот, – первое, чему учится каждый персидский ребенок»¹⁵². «Бог, – гласит монументальная царская надпись, – дал мне Персию, страну хороших лошадей»¹⁵³. Персидские цари пили воду только из реки Хуваспа (что означает «имеющий хороших лошадей»). Как и индейцы Великих равнин Америки, древние персы часто носили личные имена, связанные с коневодством, такие как Гуштасп (Скакун) или Сиявуш (Темный Жеребец). Уверенные в своем мастерстве наездников, персы преследовали амбициозную цель править огромной оседлой империей, не попадая в зависимость от степной конницы – зависимость, которая привела к гибели и Ассирию, и Мидию. Это стало для них идеологическим императивом.

Считается, что персы придумали дуализм, создав религию, в которой добро противопоставляется злу. Они спроецировали этот дуализм на экологическую границу между оседлыми землями и степью. Городскую, земледельческую персидскую империю нужно было защищать от скотоводов из-за Окса. Эта двойственность видна уже в самых ранних легендах, согласно которым сами боги скачут на белых жеребцах и защищают земли Ирана от сил зла, передвигающихся на черных скакунах¹⁵⁴. Такое представление об Иране как о «стране света», как его тогда традиционно называли, и о степных налетчиках как извечных врагах Ирана проникло в более поздний национальный эпос «Шахнаме», а символика добра и зла перетекла в придворный церемониал, где выражалась через лошадей. Царь царей ездил на белом коне. Жертвоприношениями белых лошадей сопровождались торжественные события. Но и в сферах, не столь нагруженных символически, к лошадям и ко всему с ними связанному персы относились с бюрократической въедливостью.

Только что провозглашенный царем царей Кир принял серьезные меры для укрепления конной мощи государства. Оседлая империя, не желавшая полагаться на степных коневодов, поставляющих лошадей из своих неисчерпаемых табунов, должна была разводить собственных, а значит, заготавливать корма и оплачивать услуги профессиональных конюших: все это обходилось в копеечку¹⁵⁵. Кир приказал создать на территории современных Курдистана, Азербайджана и Фарса три племенных хозяйства: работа в них велась под бдительным надзором целого штата стражников, конюхов и ветеринаров. Лошадей распределяли по табунам согласно масти – серые, рыжие и вороные паслись раздельно, чтобы их легче было выследить в случае кражи. Конюхи помечали лошадей царским клеймом – нишаном. Нам неизвестно, как выглядело клеймо царя царей в тот период, но на дошедших до нас царских каменных печатях видны выразительные геометрические узоры, напоминающие астрологические знаки планет и похожие на более поздние нишаны, какими пользовались в дальнейшем иранские династии. Представление о том, что лошади олицетворяют небесные силы, не исчезло и в более поздние времена.

Элитная персидская конница славилась нисейскими лошадьми – породой, выведенной в Мидии. На барельефах из Персеполя, столицы Кира и его преемников, расположенной близ современного Шираза, они выглядят коренастыми, мощными, широконосыми. Гривы лошадей подстрижены короткой щеткой, что придает им дикий и свирепый вид. Челка, та часть гривы, что ниспадает на глаза, убрана в пучок, из-за чего лошадь кажется еще выше. Хвост тоже заплетен – чтобы не мешал в бою. Сбруя состоит из грудного и подпружного ремня, которые фиксируют мягкое, пазырыкского типа, седло. На барельефе мускулистые тела лошадей, кажется, подпирают стены позади, и даже спустя 2500 лет словно вот-вот сорвутся в галоп и взлетят по парадному въезду во двор царского дворца. По современным меркам эти лошади среднего размера, примерно пятнадцати ладоней (1,5 м) в холке, но крепко сбиты и весят около 450 кг¹⁵⁶. Нисейские лошади паслись на пастбищах древней Мидии, недалеко от современного Керманшаха, где иранские курды до сих пор разводят лошадей. Мидийцы и персы должны были выращивать этих могучих коней для полководцев и элитных воинов, которые носили доспехи и защищали своих лошадей от стрел врага нагрудными пластинами, что добавляло к весу всадника порядка 18 кг¹⁵⁷. Неудивительно, что копыта нисейских лошадей, по словам Геродота, «сотрясали землю».

Нисейская и другие персидские породы позволили Киру и его преемнику Дарию создать империю такого размера, каких мир еще не видывал. Она простиралась от реки Инд в современном Пакистане до города Сарды в Западной Анатолии, в два раза превосходя по размерам Мидийскую империю и в четыре – Ассирийскую. Грецию персы покорить не смогли – для этого нужна была морская, а не конная сила. Гористый рельеф Греции мешал продвижению конных армий. А вот Сирия и Египет не смогли оказать сопротивления персидской коннице.

Кроме того, без лошадей персы не сумели бы управлять своей огромной империей. Чтобы связать отдаленные провинции со столицами империи Персеполем и Сузами, персы создали почтовую службу, подобную ассирийской. Как гласит надпись на здании бывшего главного отделения Почтовой службы США, «ни снег, ни дождь, ни зной, ни мрак ночи не помешают посыльным быстро выполнить назначенное им». Эта цитата из Геродота описывает работу персидских конных почтовых курьеров. Верховые гонцы могли скакать со скоростью под 30 км/час, сменяя лошадей и друг друга на каждой из ста с лишним почтовых станций, поэтому способны были доставить приказ царя царей из Персеполя на юго-западе Ирана в Сарды за девять дней, тогда как пеший путь занял бы целых девяносто¹⁵⁸. Эта система управления и контроля оказалась критически важна и для Персии, и для более поздних империй¹⁵⁹. Полторы тысячи лет спустя монголы, чтобы управлять крупнейшей сухопутной империей всех времен, создали столь же разветвленную систему почтовой службы.

Расцвет империй: Персия и Индия

Конница и империя – как курица и яйцо. С одной стороны, без конницы персы не смогли бы построить и сохранить свою обширную империю. Они и следующие за ними империи зависели от скорости и мобильности лошадей, без которых не сумели бы распространять свою власть на большие расстояния. С другой стороны, без империи содержать такую большую конную армию вне степи было бы невозможно. Для управления тремя конными заводами по нескольку тысяч лошадей в каждом, да еще расположенными на большом удалении друг от друга, требовалась целая бюрократическая машина¹⁶⁰. Выращивание люцерны – лучшего корма для лошадей – и доставка ее в племенные хозяйства в зимний период даже для империи было той еще задачкой. Содержание огромной конной армии, подобной персидской, малым государствам Западной Азии оказалось не по силам. Например, Афинская империя, чей флот значительно превосходил персидский, располагала всего шестью с половиной сотнями лошадей¹⁶¹.

Персидская конница производила неизгладимое впечатление на жителей Западной Азии. Начиная со времен завоевания Киром Вавилона в 539 г. до н. э. на территории всей империи мы находим сотни терракотовых статуэток, изображающих всадников в традиционной персидской одежде, вооруженных коротким мечом, луком и стрелами. Скорее всего, это были культовые предметы, а местные жители, подданные империи, приносили их в жертву своим богам. Персидский всадник был символом такой мощи и престижа, что казался достойным подарком божеству¹⁶². Возможно, именно так на свет появилась игрушечная лошадка, цокающая копытами в воображаемой скачке по детской и пробуждающая в детских душах мечты о лошадях. Эти глиняные всадники – достойное наследие самой могучей империи Древнего мира.

Степь и стойло

Царь царей Кир любил скачки – и как развлечение, и как способ продемонстрировать свою неограниченную власть. Однажды – вероятно, в день весеннего равноденствия, на иранский Новый год, – он устроил смотр всей своей коннице, по размаху напоминающий современный майский парад в Москве. Во главе процессии выступал его личный табун из двухсот лошадей с золотыми уздечками и в парчовых попонах. За ним следовали три персидских подразделения по 10 000 всадников в каждом. В арьергарде шла конница подвластных народов: мидийцев, ассирийцев, армян, части из Гиляна и Горгана, что у Каспийского моря, и, наконец, наемная скифская конница¹⁶³.

Кир выбрал ориентир в нескольких километрах и приказал всадникам скакать до него и обратно. И хотя может создаться впечатление, что на дистанции было слишком многолюдно, но такой обычай не редкость для Азии, где до сих пор проводятся конные состязания с участием сотен человек и где плетью, бывает, охаживают не только лошадей, но и соперников. Однако царь не стал устраивать состязаний между национальными командами, иначе все закончилось бы рукопашной, – они должны были скакать по очереди, персы первыми.

Описанием этих скачек мы обязаны Ксенофонту Афинскому, который командовал крошечной кавалерией современных Киру Афин¹⁶⁴. Он написал первое в Европе руководство по конному делу, «Peri Hippikes», во всех прочих отношениях скучнейший текст, над которым страдали поколения школьников, изучавших древнегреческий язык. Ксенофонт сообщает, что Кир пришел к финишу первым среди персов: исключительно благодаря своему мастерству наездника, а не потому, что персы поддались своему царю.

Конницы вассальных народов друг за другом выходили на старт. В скифском заезде победил не командир, а рядовой, который несся с такой скоростью, что пересек финишную черту прежде, чем остальные едва добрались до середины дистанции. Впечатленный Кир предложил юноше царство в обмен на победившую лошадь. Гордый скиф отказал персидскому царю царей. Кир великодушно посмеялся – или то был нервный смех? Благоговеющий перед героями Ксенофонт хотел бы заставить читателя поверить, что Киру нечего было бояться скифов. Но на самом деле, если бы история повернулась чуть иначе, скифы могли бы стать его погибелью.

Даже включенная в состав персидской армии, наемная конница скифов представляла угрозу для любой империи, хоть и меньшую, чем в эпоху мидийцев и ассирийцев, впавших от них в опасную зависимость. Рассказ о скачках у Кира можно прочесть как притчу об этом соперничестве и задаться вопросом: у какого из гордых народов лошади были лучше – у оседлых персов или у обитателей степей скифов?

Дело было не только в скачках или славе: хорошая лошадь была вопросом жизни и смерти, победы и поражения. Народы состязались в выращивании элитных лошадей, которые могли бы обеспечить им победу на поле боя. Элитная лошадь была не просто быстрым или сильным животным, она обладала развитым эмоциональным интеллектом. Она предугадывала желания своего всадника, будь то идти в атаку или спасаться бегством. Она умела вставать на дыбы и бить врага копытами – прием, который и сегодня можно увидеть на соревнованиях по выездке¹⁶⁵. В неравной схватке даже раненая лошадь пыталась спасти жизнь своему седоку. Хороший конь и впрямь стоил царства.

Оттого-то воины той эпохи так тщательно выбирали себе коней. В эпосе «Шахнаме» рассказывается о том, как главный герой ищет себе боевого коня, и, хотя в этой истории слышны отзвуки древнего осетинского мифа, главное в ней – выбрать правильного коня: «Чтобы легко он мог носить в бою мой стан и шею мощную мою»¹⁶⁶. Перед юным героем лошадь за лошадью проходят табуны Забулистана, коневодческого региона в Юго-Западном Афганистане; насколько хватает глаз, равнины усеяны животными. Чтобы испытать лошадей, герой садится то на одну, то на другую, и каждая оседает под его весом. Вдруг герой замечает кобылицу, сильную, как львица. Уши у нее как вороненые клинки, то есть стоят торчком; в груди она широка, а в перехвате – тонка. О бок с кобылой рысит жеребенок – черноглазый, поджарый и резвый, он не убегает, потому что люди не отпускают его мать. У него крепкие бока; шерсть золотисто-рыжая, с шафраново-желтыми разводами. Силой он подобен слону, а ростом – верблюду. Ни одному человеку не удавалось его оседлать, пока герой не вскочил ему на спину. Огненно-рыжий жеребенок инстинктивно признал в нем хозяина и стал ему верным боевым товарищем. Когда герой дает ему волю, чтобы испытать отвагу, силу и чистоту крови, конь доказывает, что может нести всадника, булаву и доспех. Весь в пене, он мчится по степи быстрее лани. Конь податлив узде, ловок и резв. Короче говоря, это идеальное воплощение превосходного боевого коня¹⁶⁷.

Томас Аткинсон так описывает отношения между воином и его лошадью:

[Всадник] любит своего коня… В походе животное на ночь привязывают у постели хозяина, и тогда оно исполняет обязанности верного сторожевого пса. Никто не может приблизиться незаметно для него, и по его всхрапу или фырканью хозяин понимает, кто рядом – друг или враг.

И в самом деле, в эпосе «Шахнаме» легендарный конь Рахш спасает своего спящего хозяина Рустама от ночного нападения льва, змеи и, наконец, дракона, прежде чем Рустам понимает, насколько Рахш ему предан. Аткинсон заключает: «Лошадь зачастую проявляет больше интеллекта, чем ее хозяин»¹⁶⁸.

И персы, и скифы стремились разводить именно таких коней, и совершенствовали свои очень разные методы их выращивания – можно сказать, это была первая гонка вооружений.

У персов имелись все преимущества, какие только можно купить за деньги. Царская казна оплачивала разведение и содержание около сотни тысяч животных¹⁶⁹, а племенные хозяйства, чтобы обеспечить нужды царя царей, поставляли по 10 000 лошадей в год. В основном это были жеребцы внушительного роста, отмеченного во всех древних источниках. Чтобы вырастить таких статных лошадей, персы заботились как о жеребых кобылах, так и о подрастающих жеребятах. Обычным кобылам позволялось или их даже поощряли жеребиться ежегодно, но лучшим племенным кобылам давали отдохнуть между беременностями подольше – и тогда от них рождалось более крупное и сильное потомство. Сами жеребята паслись на воле по два или три года, прежде чем их начинали приучать к седлу, – кости и мышцы таких коней были сильнее и прочнее. Этот дорогостоящий и длительный процесс позволял получать превосходных лошадей, подходящих для хорошо подготовленных всадников.

Молодые жеребцы – горячие и потенциально опасные животные; и когда они поступали в войско, им требовалась интенсивная подготовка. Скорее всего, персы и придумали те упражнения, которые сегодня можно увидеть на соревнованиях, включая прыжки и джигитовку – акробатические трюки на лошади¹⁷⁰. Жеребцы больше меринов подвержены несчастным случаям и болезням, поэтому им требовалось постоянное внимание всадников и конюхов. В походах персы не позволяли своим лошадям свободно пастись; их привязывали и кормили с рук люцерной. Это делалось для того, чтобы лошади не заболели, поев незнакомой травы, но такое правило влекло за собой потребность в дорогостоящей системе снабжения, на которую все равно нельзя было бесконечно полагаться во время длительной военной кампании¹⁷¹. Когда персы попытаются загнать мародерствующих скифов обратно в бескрайнюю степь, этот обычай им еще аукнется.

Типичные скифские боевые кони, в отличие от холеных скакунов царя царей, были выносливыми и жилистыми животными; отбирали их по резвости, способности долгое время обходиться без воды и переносить холод. Общее число лошадей ограничивалось только количеством осадков и травы; превосходство скифов в численности конницы было абсолютным. Они не ограничивали количество потомства, кобылы жеребились каждый год, потому что лошади служили скифам не только средством передвижения, но и пищей. Они не ждали по два-три года, прежде чем надеть на жеребенка узду, поэтому их кони не развивали той силы и роста, какими славились лошади персов. Для степных народов рост и сила означали, что лошадь будет вечно голодной и может не пережить суровую зиму, когда травы мало. Кроме того, скифы не хотели держать слишком много жеребцов – они разваливали бы их табуны, – поэтому большую часть своих жеребчиков холостили. Это тоже уменьшало средний рост лошадей, зато на них было проще ездить, да и большой тренированности от обычного скифского всадника такие кони не требовали.

У скифов тоже были элитные лошади, но в этом вопросе они полагались на численное преимущество. Лошади, как и люди, не рождаются физически одинаковыми. У одних крупнее сердце, что позволяет им развивать большую скорость. У других мощнее конечности или крепче копыта. Именно благодаря своим врожденным характеристикам скифская лошадь победила на скачках у Кира, оставив далеко позади всех остальных. Скифы отбирали перспективных коней из огромного резерва, подобно тому как это делают олимпийские тренеры в таких больших странах, как США, Россия и Китай. Поиски славных скакунов, подходящих для вождей и чемпионов, – распространенный сюжет степных легенд.

В одной из таких историй всадник натыкается на белеющий в степи конский череп. Он спешивается, чтобы подобрать его, и, изучив форму черепа, подмечает все признаки превосходной лошади. Он привязывает череп к своему седлу и месяцами разъезжает по окрестностям, спрашивая всех встречных и поперечных, узнают ли они мертвую лошадь и оставила ли она потомство. Все считают его ненормальным, но один человек и в самом деле узнает череп и рассказывает всаднику, где тот может найти жеребенка, рожденного от погибшей лошади. Тот приобретает жеребенка, со знанием дела тренирует его и берет приз за призом на скачках¹⁷².

Физическое совершенство таких лошадей может показаться чем-то невероятным, ведь научные методы селекции в то время еще не появились. Масштабы, в которых люди в древности разводили лошадей, не позволяли им в полной мере контролировать брачные ритуалы жеребцов и кобыл. И персидские, и скифские лошади резвились на открытых пространствах, и природа распоряжалась ими по своему усмотрению. В те времена всадники придавали особое значение масти лошади, связывая ее с небесной символикой¹⁷³. Обычай выпасать вместе лошадей одной масти приводил к интересным генетическим феноменам. Древние наездники ценили леопардово-пятнистую масть; легендарный Рахш был таким. Ген, отвечающий за этот окрас, сцеплен с геном ночной слепоты: то есть два этих гена расположены рядом на одной хромосоме, и кодируемые ими признаки с большой вероятностью будут передаваться от родителей к потомству. Есть предположение, что первые селекционеры ценили такую слепоту, поскольку благодаря ей лошадей труднее украсть под покровом ночи¹⁷⁴.

Степные народы, не менее искушенные, чем персы, разработали свои методы воспитания и подготовки лошадей, из которых хотели сделать победителей. Племенным жеребцам обеспечивали более щадящие, по сравнению с простыми меринами, условия¹⁷⁵. Элитных животных лучше кормили, особенно зимой, и не жалели средств, чтобы помочь молодой лошади вырасти и окрепнуть. Поскольку у степняков не было конюшен, зимой на лучших лошадей надевали толстые попоны, а в особенно холодные ночи даже заводили в семейные шатры. Коневоды давали таким лошадям уникальные имена, а заурядных коней звали просто по окрасу (Гнедой, Пегая). Устные эпосы содержат целый словарь эпитетов для этих лошадей: «не потеет», «не касается земли», «быстрая, как газель»¹⁷⁶.

Скифские методы разведения элитных лошадей отличались от методов персов, отражая их особый уклад жизни. Как убедился Кир во время скачек, и у персов, и у скифов имелись отличные кони. Победа зависела от выбора метода ведения боя.

Вражда скифов с персами

Пользуясь безнаказанностью, которую обеспечивали им их быстроногие скакуны, скифы часто совершали набеги на земли Персидской империи, а позднее и на Индийский субконтинент. Как уже отмечалось, важной обязанностью царя царей была защита находившихся под его покровительством оседлых народов от этих набегов. Редкое изображение битвы персов со скифами, найденное в гробнице в Юго-Восточной Анатолии, дает яркое представление о тех стычках. Персидские конные лучники справа и скифские конные лучники слева выстроились друг против друга, выпуская залпы стрел меж настороженных ушей своих коней. Персидские лошади крупнее и массивнее, а всадники держат строй. Скифы, верхом на более мелких животных, рассеяны по полю. Спешившийся командир персов, настоящий гигант, наносит смертельный удар своему противнику. Эта картина прославляет победу персов над налетчиками-скифами, то ли реальную, то ли желаемую¹⁷⁷. И хотя сил у персидской конницы с избытком хватало, чтобы прогнать скифов обратно в степь, ее было недостаточно, чтобы эту степь покорить.

Кир II Великий счел необходимым ответить на набеги скифов, дав им бой на их же территории в попытке подчинить их своей власти. Он повел свое войско за реку Окс, которая сегодня отделяет Туркменистан от Узбекистана. Скифы под предводительством царицы Томирис благоразумно отступили глубже в степь. Кир предложил скифам мир, а Томирис – место в царском гареме, от которого она, что неудивительно, отказалась. Персидская армия на опасное расстояние удалилась от своих земель¹⁷⁸.

Для огромного войска с измученными жаждой животными местность была неприветливой. Степь за рекой Окс простиралась на многие километры без каких-либо приметных ориентиров. Одни только саксаулы с их колючими, как иглы, листьями разбавляли однообразный ландшафт. Козы могли бы объедать сочную кору саксаулов, но для лошадей, тем более для 10-тысячной конницы, травы было совершенно недостаточно. Воду и корм для лошадей везли на ослах, но ведь тех и самих нужно было кормить. Армии последующих эпох пересекали эти степи, используя не ослов, а верблюдов, и это давало им больший простор для действий, но в те давние времена гордая кавалерия Кира зависела от скромного ослика и его ограниченной способности выживать без воды.

Ослики, шагавшие в длинном обозе персов, помогли Киру одержать первые победы: скифские лошади пугались их рева и обращались в бегство. Но проведя в степи много дней, измотанные и истощившие свои припасы персы уступили скифским конным лучникам. По одной из версий, убит был и Кир, и Томирис приказала принести ей его голову. Сначала Томирис зашила голову Кира в кожаный бурдюк, наполненный человеческой кровью, «чтобы утолить его жажду». Затем она сделала из его черепа кубок: отпилив по линии глазниц, свод черепа обтянули кожей, а изнутри выстелили золотом. После этого всякий раз, когда царица устраивала при дворе пиры, череп Кира, наполненный вином, передавали по кругу и в очередной раз пересказывали историю его поражения.

Что же касается персов, они усвоили урок и больше не пытались покорять степь. Даже если история о Кире и Томирис – выдумка, она послужила основанием для таких здравых политических мер, как укрепление восточной границы и подготовка к отражению нападений из степи¹⁷⁹. «Шахнаме» содержит предания о витязях, которые, оседлав своих могучих коней, изгоняют захватчиков обратно в степь. По конной мощи противники друг другу не уступали, поэтому их противостояние длилось из царствования в царствование. Для иранцев, веками вынужденных противостоять степным захватчикам в лице скифов, гуннов, тюрков и монголов, истории «Шахнаме» о героях и их конях никогда не теряли актуальности. Через 2000 лет после Кира один иранский шах разгромил орду степных воинов и, пусть и неосознанно, свершил возмездие, превратив череп их хана в кубок для питья¹⁸⁰.

Лошади против слонов

В другой истории, рассказанной в «Шахнаме», индийский посол, приехав в Иран, привез с собой головоломку: испытание для визиря Бозоргмехра, который славился своей мудростью. Это было полотно, расчерченное чередующимися черными и белыми квадратами, и два набора крошечных фигурок, вырезанных из слоновой кости и тикового дерева. Бозоргмехру дали всего один день, чтобы изучить головоломку и объяснить ее смысл в присутствии шаха и индийских послов. Проведя в раздумьях бессонную ночь, Бозоргмехр уверенно заявил, что перед ним – настольная игра, изображающая поле боя. Фигурки – это сражающиеся армии, в каждой из которых есть царь, визирь, слоны, колесницы, конные и пешие воины¹⁸¹.

Это, конечно же, были шахматы, а ходы каждой из фигур отражали возможности их прототипов по части приемов ведения войны. Пешие солдаты, нынешние пешки, шагали вперед. Колесницы, нынешние ладьи, прикрывали фланги и перемещались по прямой. (По-английски ладьи называются rooks, слово произошло от санскритского ratha – колесница – и пришло в английский язык через персидский.) Кони, или рыцари, совершали обходные маневры. Слоны (которых некогда по-английски называли fools, от персидского слова fil – слон), стояли справа и слева от короля с визирем (которого теперь называют ферзем) и двигались по диагонали. Визирь мог сесть на колесницу или слона, а значит, быстро перемещался в любом направлении. Головоломка, подаренная индийским послом, должна была предупредить иранцев, что армия индийского правителя овладела всеми этими средствами ведения войны, поэтому им лучше относиться к Индии с должным уважением. Колесницы и боевые лошади пришли в Индию через степь, зато слон был сугубо индийским феноменом и, по мнению индийцев, достойным соперником иноземных боевых транспортных средств. Ни одно другое животное нигде и никогда не бросало такого дерзкого вызова лошади на поле боя и не служило таким мощным символом государственной власти, как индийский слон. Разница в том, как проявила себя конница в Иране – стране хороших лошадей – и в Индии – стране слонов, во многом объясняется географией.

Индийский субконтинент отделен от Евразийской степи главным образом Гималайскими горами, средняя высота которых составляет 6000 м, и в меньшей степени Памиром и Гиндукушем, расположенными дальше к западу. Горный барьер задерживает над субконтинентом влажный воздух Индийского океана и обеспечивает как благоприятный для лошадей сухой климат внутренней азиатской степи, так и цикл муссонных дождей в Индии¹⁸². Лошадям не на пользу сырой и жаркий муссонный климат. Пусть обильные дожди, которые идут с июля по сентябрь, благоприятны для бурного роста самой разной травы, но лошади – привередливые едоки¹⁸³, а богатая флора Индии таит слишком много незнакомых им и неаппетитных сюрпризов. Частые дожди вымывают из травы питательные вещества, лишая лошадь жизненно необходимых ей минералов, в первую очередь селена¹⁸⁴. Влага размягчает копыта лошадей и делает их слишком нежными для ходьбы по каменистым тропам. Когда наступает сухой сезон, солнце жарит изо всех сил, а испарение настолько интенсивное, что луга высыхают – и лошадям становится нечего есть. На большей части плодородной земли в Индии развито сельское хозяйство, поэтому даже там, где природные условия подходят для разведения лошадей, их потребность в обширных пастбищах вступает в конфликт с потребностями крестьян, которым нужна земля для возделывания. Поэтому во многих районах Индии лошади почти не встречаются¹⁸⁵.

Наименее подходящие для лошадей области почти полностью покрыты лесами. Муссоны, приносящие от 760 до 1500 мм осадков в год, обеспечивают рост нима, акации, сосны, ползучих и вьющихся растений, которые образуют пышный полог, покрывающий северо-восточную часть субконтинента. Сегодня в Индии лесами покрыто 750 000 кв. км земли, что по площади больше Техаса, а до сельскохозяйственной вырубки девственные леса были куда обширней. Множество событий в индийской истории и легендах происходит в лесу: здесь охотились цари, сюда удалялись в изгнание принцы, здесь уединялись для медитации отшельники и святые, такие как Будда. Индийская классическая и народная литература изобилует лесными животными: обезьянами, тиграми, львами, змеями и, конечно же, слонами. В древнеиндийском эпосе «Махабхарата» долина древнего Ганга, где сходились в противоборстве два враждующих княжеских рода, описывается как край густых лесов¹⁸⁶. Один род вырубает лес, чтобы расчистить место под свою столицу, Индрапрастху, которая потом превратится в Дели. Соперничающий род держит двор в лесном Хастинапуре, «слоновьем городе».

Слон – настоящий лесной житель: ему нужно не меньше 150 кг корма в день, что составляет 5% от массы тела животного. Сравните с нетребовательной лошадью, которая довольствуется примерно 9 кг в день (1,5% от массы тела)¹⁸⁷. Такое количество пищи слон может раздобыть только в лесу, где он пасется по 16 часов в сутки. В I тыс. до н. э., когда нетронутые леса Индии изобиловали слонами, их опасное присутствие пугало людей и побуждало местных правителей, раджей, загонять слонов и отлавливать. Когда этих животных удалось приручить, они оказались очень полезны для перевозки грузов и ведения войны. Процесс одомашнивания слона почти не отличался от приручения лошади, однако, в отличие от лошади, которая может прокормиться сама, были бы пастбища, прокормить слона так трудно, что позволить себе содержать этих могучих животных могли только самые могущественные раджи – махараджи. Вскоре само обладание слонами стало символизировать царскую власть – тайские монархи придерживаются этой традиции до сих пор. Махараджи, впечатленные воинственностью слонов-самцов, чеканили их изображения на монетах и старались превзойти друг друга размерами слоновьего войска. И хотя в колесницы индийцы запрягали лошадей, в бой они шли на слонах.

Как и в шахматах, в реальной войне – в зависимости от местности – применение находилось и слонам, и лошадям. Для боевых действий в лесу, где лошадям нечего есть и где они не могут свободно передвигаться¹⁸⁸, предпочтительнее слон. Зато на открытой местности, где слон прокормиться не мог, лошадь была в своей стихии. В гораздо более поздней хронике XIII в. сообщается, как степняки захватили боевых слонов и выпустили их на пастбище. К их удивлению, все слоны умерли от голода¹⁸⁹. Но в V в. до н. э. степные воины мало интересовались слонами, поскольку предпочитали не углубляться в жаркую, покрытую лесами, влажную Индию. На подходящей местности превосходство конницы над слонами в стратегическом и тактическом плане подтверждалось из раза в раз, хотя устрашающие боевые качества слонов и их величественный вид по-прежнему импонировали индийским правителям, считавшим, что они могут победить кавалерию одними только слонами. Многие индийские монархи, командовавшие крупными слоновьими армиями, попадали в ловушку, принимая бой с конным противником на открытых равнинах в долинах Инда и Ганга, после того как их расчистили от лесов. Все вторгавшиеся в Индию конные армии – от Александра Македонского до первого императора Великих Моголов Бабура – добились успеха, воспользовавшись самоуверенностью противника, разъезжавшего на слонах¹⁹⁰.

Самым большим недостатком слонов по сравнению с лошадьми была проблема увеличения численности. Лошадей можно разводить, а слонов обычно отлавливают в дикой природе, поскольку в неволе они размножаются плохо¹⁹¹. Кобыла дает потомство каждый год, а слониха – раз в два года. Конные армии персов и скифов насчитывали десятки тысяч лошадей, а армии индийских князей – всего только тысячи слонов. Индийские слоны были хороши для обороны царских столиц, но не очень помогали в завоевании отдаленных областей; к тому же из-за нехватки корма их нельзя было задействовать в больших количествах. В результате в V и IV вв. до н. э., когда власть персов простиралась от Эгейского моря до Инда, Индия представляла собой горстку небольших царств, сосредоточенных в заросших густыми лесами центральных и восточных районах страны. С помощью одних только слонов индийские махараджи не могли соперничать с западными соседями. История с игрой в шахматы показывает, что они и сами это постепенно осознавали.

Надо сказать, что не весь субконтинент одинаково негостеприимен по отношению к лошадям. В Индии есть территории с самыми разными климатическими условиями, и часть из них отлично подходит для разведения лошадей. Западные области – Белуджистан, Синд, Пенджаб и Раджастхан – это естественное продолжение степей, простирающихся от Афганистана на севере до берегов Аравийского моря на юге. Эти земли лежат далеко на западе, куда не добираются муссоны, и поэтому не страдают от избыточной влажности. Есть в Индии и другие островки естественных лугов: Деканское плоскогорье, холмистое плато на юге Индии и предгорья Гималаев. Еще выше в горах, в Ладакхе, Лехе и Непале, прекрасно себя чувствуют выносливые пони¹⁹².

Рельеф с изображением боя лошадей и слонов. Храм в Махешваре, 1666 г.

Сухие, поросшие травой равнины Пенджаба – отличные пастбища – всегда привлекали скифских коневодов. Традиционно эти земли считались диким, малонаселенным приграничьем, удаленным от индийских столиц и основных населенных районов, поэтому кочевники, которые пришли сюда в середине I тыс. до н. э., почти не встретили сопротивления¹⁹³. Как это было и в Западной Азии, степные народы, приходившие в Индию, становились наемниками в армиях индийских государств, расположенных дальше к югу и востоку. Вероятно, первые индийские конницы целиком состояли из наемников. За несколько столетий до этого степные народы бронзового века, передвигавшиеся на колесницах, мигрировали в Пенджаб и принесли с собой революцию колесниц. Теперь настало время степным переселенцам железного века принести в Индию революцию кавалерии¹⁹⁴.

В IV в. до н. э., когда Персидская империя уже достигла расцвета, в долине Ганга только-только возникла первая индийская императорская династия, Нанда. Как и предыдущие правители, Нанда полагались на слонов, укрепляя свою власть в восточных лесистых областях империи. Но чтобы удержать западные границы и защитить их от конных набегов из степей или из Ирана, необходимо было принять на вооружение конницу. (И действительно, пугающая слава конницы государства Нанда в 326 г. до н. э. убедила Александра Македонского, покорившего персов, остановить вторжение в Центральную Индию.) Силой своей 80-тысячной кавалерии, а также 3000 боевых слонов Нанда смогли завоевать Бихар, Бенгалию и Мадхья-Прадеш¹⁹⁵.

В 322 г. до н. э. соперничающей династии Маурьев при поддержке скифских, македонских и персидских наемников удалось разгромить империю Нанда. Детали этих событий легли в основу древнеиндийской драмы «Мудраракшаса», в которую вошел в основном мифологический материал об основателе династии Чандрагупте Маурье и его хитроумном визире Чанакье. Одно известно наверняка: придя к власти, Чандрагупта постарался сохранить конницу Нанда.

Согласно традиции, Чанакья, известный также под именем Каутилья, составил для Чандрагупты обширное руководство по управлению государством. Несколько глав этого труда, который называется «Артхашастра» («Наука о государственном устройстве»), посвящены лошадям и коннице. В них Чанакья дает государю советы, где лучше приобретать хороших лошадей и как за ними ухаживать. Он рекомендует лошадей из Камбоджи (сегодня это область Хазара в Пакистане), Синда или Аратты, с северных равнин Пенджаба¹⁹⁶. Лошади из Ванаю – местности, относящейся то ли к Ирану, то ли к Афганистану, и из Балха (нынешний Мазари-Шариф в Северном Афганистане) тоже получили одобрение визиря. Двенадцать столетий спустя командир конницы Великих Моголов Фируз Джанг рекомендовал своим хозяевам лошадей из тех же мест.

Разведение лошадей в неблагоприятных природных условиях Индии требовало особого подхода. Во-первых, их нужно было держать в конюшнях. Заботясь о психологических потребностях лошади, живущей в конюшне, Чанакья выдвигал идеи, которые кажутся одновременно и эксцентричными, и вполне современными: «В конюшнях должны быть просторные и светлые помещения, в которых также можно содержать обезьян, павлинов, пятнистых оленей, мангустов, куропаток, попугаев и майн». Это гарантировало, что лошади не станут асоциальными и неуправляемыми¹⁹⁷.

В отсутствие свежей степной травы кормление лошадей требовало не меньшего внимания. Индийские заводчики предпочитали лошадей с блестящей шерстью и слоем жирка под кожей, а для этого нужен был особенно обильный рацион. Чанакья рекомендовал «кормить лошадей топленым маслом, мукой и жиром». Для объема зеленую пшеницу мешали с сеном. Готовили болтушку из коровьего молока, пшеницы или риса, давали даже баранину с топленым маслом¹⁹⁸. «Лошадь может приспособиться к любой еде, даже к бирьяни¹⁹⁹, если только дать ей время привыкнуть», – пишет индийский всадник и автор Яшасвини Чандра²⁰⁰. Скифам, чьи лошади паслись на воле, или иранцам, выращивавшим для них люцерну, такая лошадиная диета могла показаться разорительной, но по сравнению с кормежкой прожорливых слонов она, должно быть, выглядела вполне бюджетно.

Помимо конюшен и специального рациона, лошади в муссонном климате Индии нуждались в постоянном медицинском уходе. Брахманы, обученные ветеринарной науке, составляли обширные руководства по лечению болезней, поражающих лошадей. В «Ашвашастре», или «Сборнике правил по уходу за лошадьми», написанном уже после эпохи Маурьев, в IV в., в 12 000 рифмованных строк на санскрите описаны болезни лошадей и средства их лечения. Это руководство стало классическим, его перечитывали, комментировали и дополняли в течение следующей 1000 лет; тот самый Фируз Джанг даже перевел его на персидский язык.

Наконец, помимо определения наилучших мест приобретения и правил ухода за лошадьми, Маурьи, как и персы до них, наладили логистику, необходимую для содержания крупных конных армий вне степи. Они выстроили целую бюрократическую структуру, в которую входили специалисты, отвечающие за фураж, конюхи и отдельные службы по уходу за лошадьми, слонами и волами из обозов. Государство сохраняло монополию на владение слонами и лошадьми. Слонами – потому что они по-прежнему прочно ассоциировались с царской властью. Что касается лошадей, монополия отражала сложность содержания конского поголовья в условиях Индии – только могущественная империя могла позволить себе такие расходы.

Содержание столь дорогостоящих животных, как лошади и слоны, поддерживало престиж правителей династии Маурьев. Они кичились мощью, которую эти животные олицетворяли. Махараджи устраивали впечатляющие кровопролитные бои между слонами-самцами в период гона, которые, когда битвы слонов перемещались на трибуны, зачастую были опаснее для зрителей, чем для непосредственных участников. Самая большая опасность конских состязаний, в отличие от слоновьих боев, – это риск, что азартные болельщики потеряют последние деньги, делая ставки на своих фаворитов. О популярности скачек можно судить по тому, что афродизиак на санскрите описывают как «то, что превращает мужчину в скаковую лошадь»²⁰¹. Камасутра тоже предупреждает: «Лошадь на полном скаку, ослепленная энергией собственной скорости, не обращает внимания ни на столбы, ни на ямы или канавы на пути – как и двое влюбленных, ослепленных страстью»²⁰².