Kitobni o'qish: «Я не я. Что такое деперсонализация и как с этим жить»

Переводчики Лилия Филипенкова, Александр Алябьев

Научный редактор Игорь Олейчик, психиатр, д.м.н., профессор, главный научный сотрудник отдела по изучению эндогенных психических расстройств и аффективных состояний, ФГБНУ «Научный центр психического здоровья»

Редактор Ксения Герцен

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта О. Равданис

Корректоры А. Кондратова, М. Смирнова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Дизайн обложки В. Голыженков

© 2006 by Oxford University Press, Inc.

Feeling Unreal: Depersonalization Disorder and the Loss of the Self was originally published in English in 2006. This translation is published by arrangement with Oxford University Press. OOO “Alpina Publisher” is solely responsible for this translation from the original work and Oxford University Press shall have no liability for any errors, omissions or inaccuracies or ambiguities in such translation or for any losses caused by reliance thereon.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Введение

Это история о психическом расстройстве, которым страдают миллионы людей по всему миру, но его название знают лишь единицы. В медицинской литературе деперсонализация упоминается уже более 100 лет, и потребность в этой книге – первом фундаментальном исследовании вопроса – назрела уже давно.

Все мы время от времени чувствуем себя как во сне. Такое может случаться после травматических событий, при серьезном стрессе, в новом окружении или чужой стране. Будучи защитным механизмом, это явление служит благой цели – мысленно дистанцировать человека от ужасных или невыносимых обстоятельств. Но этот механизм может исказиться, повернуться своей темной стороной, – это и есть деперсонализация.

Те, кто страдает этим расстройством, подолгу могут ощущать свой внутренний мир или мир вокруг как что-то странное, нереальное. Такие люди чувствуют себя оторванными от собственного «я», хотя раньше это единство воспринималось как само собой разумеющееся. На бесплодную борьбу за желанные ответы на свои вопросы эти люди часто тратят годы.

Деперсонализация может быть кратковременной или хронической, может проявляться на фоне других психических расстройств или существовать сама по себе. Установлено, что это третий по частоте предмет жалоб после депрессии и тревожности. При этом обычные психиатры и психотерапевты знают про деперсонализацию очень мало.

Представьте себе, что ваш разум оторван от чувств, что прошлое или настоящее не вызывает у вас никаких эмоций. Представьте, что ваши мысли проходят перед вами в голове, что вы слишком осознанны, постоянно наблюдаете за собой со стороны, испытывая изредка только нешуточный страх сойти с ума. Это ощущение пустоты, отсутствие привычных эмоций разрушает человека изнутри. Внешне такие люди могут выглядеть абсолютно здоровыми психически, даже спокойными и уравновешенными. Они осознают, что что-то не так, но не знают, что именно. Их жизнь – видимость нормальности, маска, за которой скрывается фантасмагория. Что это? Чем вызвано? Что значит и может ли быть излечено? Вот вопросы, которые разобраны в книге.

Этот труд – кульминация 100 с лишним лет изучений и наблюдений. Он объединил в себе усилия психиатра, ведущей исследовательницы деперсонализации в Соединенных Штатах, и журналиста, который более 10 лет жил с этим состоянием, годами исследуя его философские и литературные смыслы. Разные точки зрения позволили подойти к теме с разных сторон и глубоко ее изучить. Мы хотим представить тщательно собранные и свободные от предрассудков научные материалы, где упоминалась деперсонализация, за весь прошедший век и ранее. В книге также рассматриваются многие философские и литературные отсылки к состояниям, напоминающим деперсонализацию: ощущения «не-я» и нереальности происходящего часто появляются в художественной и религиозной литературе в разных вариантах и под разными названиями.

«Я не я» – результат бесчисленных часов, проведенных в поиске ответов, которые так долго ускользали от многих людей. Мы предлагаем эту книгу как основу – твердую почву, на которую равно смогут встать и пациенты, и те, кто им помогает. Почву, по которой можно идти дальше, больше зная об этом загадочном состоянии и лучше понимая себя.

Глава 1
Сам себе незнакомец

«…Он в себе // Обрел свое пространство и создать // В себе из Рая – Ад и Рай из Ада // Он может»¹, – напоминает нам Джон Мильтон. Для большинства эти строки из «Потерянного рая» – просто фраза из классики, но для Рона, 32-летнего редактора журнала, они звучат правдиво и чрезвычайно точно. Жизнь Рона в глазах его приятелей – просто рай на земле. Он видный парень, успешный, с отличным чувством юмора. Квартира в приморском городе, прямо около пляжа, куча друзей. Жизнь, о которой многие только мечтают. Правда, есть одна проблема: каждый день, возвращаясь к заходу солнца в свой престижный район, Рон думает, сколько еще продержится. Думает, не сегодня ли та ночь, когда он наконец соскользнет в свой личный ад безумия.

Проблема Рона связана с психикой, и он знает об этом, даже чересчур хорошо знает о каждой мысли, которая появляется у него в голове. Пойманный в ловушку собственного сознания, он как бы смотрит на себя со стороны. Часто бессонными ночами он прокручивает в голове одни и те же мысли: о смерти, о смысле жизни и о том, что именно с ним не так. Иногда он чувствует, что руки и ноги существуют отдельно от тела. Но чаще всего – что отдельно от тела, где-то вовне, существует его разум.

В то же время Рон может общаться с другими людьми, которые и не подозревают, что с ним что-то не так. Он ведет себя как обычно, механически делает то, что от него ожидают, и радуется, что может в течение дня хотя бы казаться нормальным и выполнять свою работу. В колледже он немного изучал сценическое искусство и был в восторге от Шекспира и литературы вообще, но ему помешало чувство неловкости, лишившее его возможности играть в театре. Теперь же он постоянно ощущает, что играет роль – в попытке просто сохранить статус-кво.

Вспоминая литературу, которую когда-то любил, Рон часто представляет себя Мерсо, главным героем «Незнакомца» Камю, лишенным эмоций персонажем, который равнодушно и апатично бредет по жизни в бессмысленной Вселенной. Рон устал от такой жизни, но ужасается при мысли о смерти. Поэтому он погряз в предсказуемой рутине, где работа – отвлекающий маневр, а счастье – безвременно исчезнувшая иллюзия. «Мертвые не могут быть счастливы», – думает он. Для счастья нужно уметь чувствовать, а Рон уже давно не испытывал ничего, кроме страха, смущения и отчаяния.

Такова история непостижимого, но вполне реального состояния, которое отравляет жизнь не только Рону, но и миллионам других людей. Это состояние не давно изученные депрессия или тревожность, хотя может быть их симптомом. Часто это – само по себе хроническое заболевание. Разрушительность его влияния на самоощущение человека отражена в названии расстройства – деперсонализация.

В автобиографическом эссе «Зримая тьма» о борьбе с изнуряющей депрессией Уильям Стайрон пишет: «Депрессия – это душевное расстройство, столь таинственно мучительное и непостижимое для самого человека, его разума, интеллекта, что описать его почти невозможно»². Действительно, для описания того, что Стайрон называет «ревущей грозой в мозгу», нужен большой писательский талант. Разрушительный эффект, вызванный деперсонализацией, практически невозможно описать тому, кто его не испытал. Фразы вроде «Вещи кажутся мне нереальными», «Я чувствую себя оторванным от собственного тела», «Я не узнаю собственного голоса» звучат для нормальных людей загадочно, а для тех, кто страдает деперсонализацией, – очень знакомо.

Многие люди могут представить себе свой наихудший кошмар – например, быть похороненным заживо или запертым в комнате, полной крыс или пауков. Многие могут вспомнить моменты невыносимого горя или безмерного ужаса – неважно, во сне или наяву это было. Мы знаем, как спустя несколько часов после особенно неприятного события оказывается невозможно избавиться от каких-то тягостных ощущений или от чувства нереальности происходящего перед лицом внезапной трагедии или потери. Люди с деперсонализацией в большинстве своем живут с этим страхом, с ощущением себя как во сне каждый день. Их внутренний и внешний мир кажется странным и чуждым, а это влечет за собой деформацию чувства самости.

Саре, 29-летней выпускнице Лонг-Айлендского университета, Нью-Йорк, приходится иметь дело с деперсонализацией почти всю жизнь. Она объясняет свои ощущения другим через понятные для них вещи: «Иногда люди шутят над своим разумом: смотрят в зеркало, пока лицо не покажется чужим, или повторяют одно и то же слово, пока оно не будет звучать как совершенно незнакомое». Она рассказывает, что эти краткие моменты чуждости, которые обычные люди могут провоцировать у себя временами, очень похожи на то, что она чувствует практически постоянно, но не может контролировать.

Знание самого себя, ощущение своего прошлого, настоящего и будущего, понимание того, кто мы такие и какое место занимаем в мире, позволяет жить в нем изо дня в день относительно стабильно, в здравом уме и доброй памяти, с какими-то целями в жизни. Люди с хронической деперсонализацией в каком-то смысле никогда не знают точно, кто они такие. Они существуют и двигаются как роботы, часто пытаясь казаться «нормальными» и гадая, могут ли посторонние разглядеть за этой ширмой непонятную разорванность, которая пронизывает их существование.

44-летний Том, руководитель отдела продаж, чувствует, что его мозг вовлечен в работу только на 10 % от возможного. «Я могу сидеть на важном совещании, где мне задают серьезнейшие вопросы, а я каким-то образом нахожу ответы. Но меня там на самом деле нет. Ощущение, что ни я, ни совещание, на котором я сижу, на самом деле не реальны. Я смотрю в окно поверх 40 этажей и думаю: “Где же заканчивается небо?” Или вижу самого себя, сидящего на совещании и обсуждающего финансовые показатели и маркетинговые акции – как будто это в самом деле имеет для меня значение. Это больше, чем грезы и мечтания. Как будто я слишком хорошо знаю о чем-то большем. Как могут мелочи вроде моей работы что-то значить перед лицом бесконечного неба надо мной, перед бесконечным временем до и после моей краткой жизни? Неужели никому никогда не приходило в голову ничего подобного?» Оторванность ото всего, которую чувствует Том в своей повседневной жизни, его крайняя озабоченность природой бытия – это то, что часто испытывают люди с деперсонализацией.

«Иногда я чувствую, что я марсианка, – говорит Шерил, 33-летняя дизайнер тканей. – Странно быть человеком, функции организма кажутся неестественными, а мысли – оторванными от тела. Иногда самые обычные, знакомые предметы будто чужие, будто я их вижу в первый раз. Американский флаг, например. Его узнает каждый, он что-то значит для всех. Но если я задерживаю на нем взгляд больше чем на секунду, я начинаю видеть просто набор цветов и форм на куске ткани. Как будто забыла, что видела этот флаг раньше. При этом я все равно прекрасно понимаю, какой должна быть “нормальная” реакция».

Чувство измененности, которое человек испытывает по отношению к знакомым объектам вне себя самого, называется «дереализация». Это еще один аспект феномена деперсонализации.

«Если бы я видела эти вещи в первый раз, как в детстве, удивилась бы; но я не чувствую удивления, – добавляет Шерил. – Я знаю: со мной что-то не так, и это наполняет меня страхом, особенно страхом того, что однажды меня, кричащую, увезут в смирительной рубашке».

Луизе 24 года, она учительница начальных классов. Опыт дереализации пропитывает все ее существование – отношение к своему телу, движениям, даже визуальное восприятие мира. Болезнь началась, когда Луизе было около 10 лет: в это время она стала замечать, что всякий раз, когда поднимает руку или ногу, она не чувствует веса тела и начинает парить. «Это может быть очень ощутимо, – рассказывает она. – Как будто я ношу очки, через которые ничего не вижу; как будто мир застегнут на молнию и ее нужно расстегнуть». Луиза почти ничего не чувствует, она словно оцепенела и даже плакать, когда ей действительно грустно, может редко. Она не ощущает свое тело частью себя: «Иногда я ударяю себя по руке или щипаю за ногу, просто чтобы что-нибудь почувствовать, чтобы знать, что рука или нога на месте». Часто ей кажется, что одна ее часть играет роль, а другая в то же время «находится внутри и никак не связана с той Луизой, что говорит с вами». Подобный опыт заставляет ее гадать, кто же она на самом деле такая, и часто чувствовать себя даже не актрисой, а фальшивкой.

Грегу 42 года, он владелец успешного бизнеса и отец двоих детей. Деперсонализацию он впервые испытал в 17 лет. Поначалу она была эпизодической, но за это время стала постоянной – иногда сильнее, иногда слабее. Как и Луиза, он в красках описывает разные грани самовосприятия, разрушаемого хронической деперсонализацией. Грег думал о своем состоянии как об удаче, исследуя его со рвением, которому мог позавидовать любой знакомый врач. Пытаясь объяснить свои ощущения профессионалу или кому-то из близких, он говорит о той области, которая повреждена:

Чувства: «Я хочу снова чувствовать мир так же, как и все остальные, но я омертвел и оцепенел. Я могу смеяться или плакать, но это умственное усилие. Мои мышцы двигаются, а сам я ничего не ощущаю».

Тело: «Кажется, что я не здесь, что летаю вокруг. Только часть меня в курсе всех моих движений, я будто бы покинул собственное тело. Даже когда разговариваю, я не ощущаю слова своими».

Разум: «Разум и тело вроде бы не связаны: разум говорит одно, а тело делает другое. Как будто разум где-то позади тела, а не внутри него».

Зрение: «На глаза как будто надеты очки, и я смотрю сквозь абсолютно плоский двухмерный туман».

Управление (чувство контроля над своими действиями): «Чувствую, что я не совсем здесь, что я в стороне. Двигаюсь как робот».

Такие люди, как Грег, могут годами страдать от хронической деперсонализации, посещать множество врачей, психиатров и психотерапевтов. Те обычно не могут облегчить это состояние и даже обнадеживающий диагноз предлагают редко. Пациентам просто говорят, что они страдают каким-то видом депрессии или тревожности, а эти их ощущения вторичны по отношению к основной проблеме.

Пугающее отсутствие чувств, с которым часто встречаются при деперсонализации, также может быть причиной в какой-то степени парадоксального состояния ума. С одной стороны, кажется, что самость (а вместе с ней и отношение человека ко внешнему миру) разрушается, оставляя вместо себя ощущение «не-я». С другой стороны, высокий уровень осознания мыслей, которые пролетают в голове, приводит к высокому уровню осознания себя – того «я», которое больше не воспринимается как знакомое или стабильное. Устойчивые убеждения, живые воспоминания, сильные эмоции, которые естественным образом освещались физическими ощущениями, сейчас кажутся иллюзорными, незнакомыми, бессмысленными, фальшивыми. Привычные мысленные образы оказываются урезанными до кинокадров, оторванных от запахов, звуков и чувств, с которыми раньше были связаны. Представления и воспоминания, прежде эмоционально значимые, теперь воспринимаются искаженными и почти не ощущаются. Умом человек при этом очень хорошо осознает, что этот измененный угол зрения – какой угодно, кроме нормального. Не хватает стабильности сознания, присущей обычному самоощущению, и это заставляет человека чувствовать себя потерянным, уязвимым и испуганным.

«Когда я пытаюсь это объяснить, получается сплошное противоречие, – рассказывает мать троих детей, 35-летняя Джоанна. – Минуты кажутся мне часами, а мысли, даже самые незначительные, – тяжеловесными и слишком настоящими, как будто их показывают на огромном экране или выкрикивают громким неприятным голосом.

При этом вся моя жизнь до и после “сейчас” кажется на этом фоне мгновением. Я пытаюсь снова пережить те же чувства, что в молодости, когда жизнь еще была полна надежд. Я с нетерпением ждала, пока накопятся воспоминания, которые буду ценить и в старости. А теперь все кажется таким краткосрочным и пустым, как будто весь жизненный опыт, который я получала до сегодняшнего дня, стерли и я существую только в настоящем моменте… без прошлого, без будущего. Вместо того чтобы крепко стоять на ногах в этом мире, радоваться детям и всей жизни, я могу только думать о том, как неустойчива.

Вот правда, лучше бы у меня был рак», – подытоживает Джоанна. И в своем настроении она не одинока. Другие люди с хронической деперсонализацией говорят то же самое. «Когда у тебя болезнь, о которой все знают, ты получаешь хотя бы долю сочувствия. А когда ты пытаешься объяснить такое состояние, тебя считают либо сумасшедшей, либо зацикленной на себе и тревожной. Поэтому ты держишь рот на замке и страдаешь молча».

Действительно, пациенты с деперсонализацией часто повторяют, что все бы отдали, только чтобы прожить жизнь заново, но с меньшим вниманием к существованию и большей долей спонтанности. И Сократ мог считать, что «неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы жить»³, но чересчур осмысленная жизнь, как показывает опыт наших героев, зачастую приносит слишком много страданий.

Новая болезнь? Вряд ли

Деперсонализация как человеческий опыт вовсе не нова. Традиционно ее считали естественным способом, с помощью которого сознание справляется с непосильным шоком или стрессом, невыносимыми жизненными обстоятельствами (например, жизнь в концлагере). В таких случаях сознание отделяет себя от окружающего мира, просто чтобы выжить. Но, как это ни странно, деперсонализация может проявляться спонтанно, без какого-либо очевидного триггера. Потенциальные причины этого (мы рассмотрим их далее) начали серьезно изучать только в последние несколько лет, хотя теорий за прошедший век расплодилось множество. Некоторые люди не могут точно вспомнить, когда и как начала проявляться проблема и было ли это вообще привязано к какому-то конкретному событию. У других недуг начался так рано, что иного состояния они просто не знают. В таких случаях деперсонализация становится безопасным вакуумом, где их ничто не может потревожить. Правда, цена этому очень высока: люди не могут что-то почувствовать, даже если хотят этого. Они становятся тем, что Рон и другие назвали «живыми мертвецами».

Термин «деперсонализация» в диагностическом процессе относится одновременно и к симптому, и к полноценному психическому заболеванию. Людовику Дуга, психологу и философу, который часто писал на темы памяти и симптома дежавю, часто приписывают первое использование термина «деперсонализация» в современном значении⁴ – в конце 1890-х годов. Однако Дуга сам впервые увидел это слово в популярном литературном произведении того времени – «Дневнике»⁵ Анри-Фредерика Амьеля (Henri Frédéric Amiel, 1821–1881). Этот подробный дневник замкнутого и загадочного профессора был опубликован посмертно. Одна запись оттуда позволила обозначить природу деперсонализации на все последующие времена: «Теперь я могу смотреть на жизнь почти как из гроба; все мне странно, я могу быть вне своего тела, вне своей личности, я обезличен, отрешен, улетучен. – Не сумасшествие ли это?»⁶ Другие, более известные персоны понимали деперсонализацию и дереализацию как вполне определенный человеческий опыт. Зигмунд Фрейд соприкоснулся с ярким опытом дереализации, когда ездил в Афины в 1904 году и посетил Акрополь. «Значит, все это в действительности так, как мы изучали в школе?» – пишет он примерно 30 лет спустя в открытом письме Ромену Роллану и там же объясняет, что в тот день пережил краткий приступ дереализации⁷. Он читал про знаменитые руины на протяжении многих лет и знал, что они существуют на самом деле, но воочию они почему-то явно превзошли его ожидания. Фрейд осознавал свое реальное присутствие в Акрополе, но странным образом ему было сложно воспринимать эту реальность.

Известные психологи в последующие годы как затрагивали тему деперсонализации в своих книгах вскользь, так и писали о ней объемные статьи практически на всех основных языках мира. В 1930-х годах в медицинское пособие Modern Clinical Psychiatry впервые включили понятие «деперсонализация». Изучая эту книгу годы спустя, можно обнаружить исключительно проницательное описание:

Деперсонализация, остро ощущаемое стрессогенное чувство отчужденности, иногда называемое еще синдромом деперсонализации, может быть определено как аффективное расстройство, при котором основными симптомами являются чувство оторванности от реальности и потеря уверенности в собственной личности, чувства отождествленности с собственным телом и контроля над ним. Симптомы оторванности от реальности бывают двух типов: ощущение, что изменилась собственная личность, и ощущение, что внешний мир нереален. Пациент не чувствует себя собой, но и не чувствует, что стал кем-то еще. Поэтому такое состояние – вовсе не то, что называют изменением личности. Переживаемое теряет эмоциональную значимость и может быть окрашено пугающим чувством непривычности и оторванности от окружающего. Начало болезни бывает как острым, сопровождающимся сильным эмоциональным шоком, так и постепенным в связи с продолжительным физическим или эмоциональным стрессом. Чаще всего деперсонализация проявляется у людей с высоким уровнем интеллекта, тонкой душевной организацией, богатым воображением, чувствительных, интровертов. Пациент может говорить, что его чувства «заморожены», что его мысли странны, что он думает и действует механически, как будто бы стал машиной, автоматом. Люди и предметы кажутся ему нереальными, далекими, безжизненными, бесцветными. Пациент может говорить, что он чувствует себя как в трансе или во сне, выглядеть растерянным и сбитым с толку из-за необычности этого чувства нереальности. У него сложности с концентрацией, он может жаловаться, что его мозг «умер» или «перестал работать»⁸.

Если быть совсем дотошными и учитывать то, что известно на сегодняшний день, описание должно заканчиваться здесь. Но, сообразуясь с более старыми теориями о деперсонализации, учебник постулирует, что это явление – не отдельное заболевание вне других невротических и психотических состояний, которые чаще встречаются у женщин и подростков и при которых рекомендована электрошоковая терапия как эффективная форма лечения.

Сегодня известно, что деперсонализация одинаково часто появляется у обоих полов и в любом возрасте. Хроническая деперсонализация сегодня известна как уникальное самостоятельное расстройство, а не вторичный симптом в структуре депрессивных, обсессивных или психотических состояний.

В отличие от начального периода изучения психики сегодня в области психиатрии разработано «Руководство по диагностике и статистике психических расстройств» (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, DSM-IV), которое регулярно обновляют, чтобы поддерживать актуальность. Новые редакции содержат список самых современных критериев для постановки точного, основанного на более актуальных доказательствах диагноза практически любого психического заболевания. В ранних версиях DSM, с 1950-х по 1960-е годы, деперсонализация упоминалась вне описания диссоциативной реакции, в категории психоневротических расстройств. Согласно последней редакции DSM-IV⁹, деперсонализация, помещенная теперь в раздел диссоциативных расстройств, частично определена так:

Необходимыми признаками деперсонализации являются постоянные или повторяющиеся эпизоды деперсонализации, характеризующиеся чувством отстраненности или отчужденности от собственного тела (критерий А). Пациент может чувствовать себя роботом или живущим во сне или в кинофильме. Может присутствовать ощущение, что человек наблюдает за своими же мыслями, телом или его частями извне. Часто возможны ощущения потери чувствительности различных типов, недостаток эмоционального отклика, ощущение недостатка контроля над своими действиями. Человек с деперсонализационным расстройством постоянно доказывает себе, что реальность не повреждена (например, что он/она не робот, а просто чувствует себя таким) (критерий B). Деперсонализация – это общее восприятие, и такой диагноз должен быть поставлен только в случае, если симптомы достаточно тяжелые, чтобы вызывать выраженный дистресс или нарушения жизненных функций (критерий С)¹⁰¹¹.

Отстраненность или отчужденность от самого себя вкупе с осознанием этой отстраненности – отличительное свойство деперсонализации, несмотря на множество сопутствующих симптомов, которые были зафиксированы в динамике. Пациенты, как отмечается в DSM-IV, могут испытывать затруднения в описании своих симптомов или опасаться, что их ощущения сигнализируют о «сумасшествии».

В дополнение к этому DSM-IV обращает внимание на другие возможные проявления расстройства деперсонализации:

● дереализация – восприятие внешнего мира как чуждого или нереального;

● макропсия или микропсия – необычное изменение восприятия размеров или форм объектов;

● восприятие других людей как «странных» или «механических».

Другие характерные черты деперсонализации – симптомы тревоги, депрессии, обсессивные руминации, соматические проявления и изменения в ощущении времени. В некоторых случаях потеря чувств, характерная для деперсонализации, может имитировать депрессивное расстройство или сосуществовать с ним. Деперсонализация и дереализация – частые симптомы панических атак, добавляет DSM-IV. Однако, если они проявляются только во время таких эпизодов, пациенту нельзя диагностировать деперсонализационное расстройство. Другой базовый диагностический справочник, который используют психиатры, – Международная классификация болезней (МКБ-10), упоминает деперсонализацию, но, что любопытно отметить, помещает ее в категорию «Другие смешанные расстройства поведения и эмоций»¹², а не в категорию диссоциативных расстройств, для которых есть специфические методы лечения. Это подогревает непрекращающиеся дебаты по поводу того, к какой категории следует отнести деперсонализацию. DSM-IV и МКБ-10 описывают это состояние с небольшими различиями, но в целом приводят одни и те же диагностические критерии. DSM-IV также отмечает, что примерно половина людей в какой-то период своей жизни могут испытывать единичный краткий эпизод деперсонализации, сопровождающийся, как правило, серьезным стрессом. Краткосрочная деперсонализация проявляется примерно у трети тех, кто оказывается в ситуациях, угрожающих жизни, и примерно у 10 % пациентов, госпитализированных с психическими расстройствами. Деперсонализация различных типов, которая длится секунды, минуты или даже часы, может запросто проявляться и у «нормальных» людей в экстремальных ситуациях: депривация сна, сенсорная депривация, путешествия в незнакомые места, острая интоксикация марихуаной или галлюциногенами. Установлено, что высокая частота временных проявлений деперсонализации характерна для ¹/₃–¹/₂ студентов¹³, равно как и для людей, которые пережили угрозу собственной жизни¹⁴. Последний случай имеет отдельное название – «посттравматическая диссоциация» и представляет особый интерес, поскольку часто возникает после чрезвычайно глубоких потрясений, которых боится современный западный мир. Особенности таких эпизодов и дают возможность предсказать, как человек справится с такой ситуацией спустя длительное время. Как было отмечено выше, многие люди переживали короткие эпизоды деперсонализации после сильного эмоционального шока, употребления некоторых наркотиков или в период значительного стресса. Установлено, что деперсонализация хотя бы кратковременно проявляется у 50–70 % населения¹⁵. Исследования показывают, что примерно 1–3 % от общей популяции могут страдать хронической деперсонализацией¹⁶. Зачастую первичная деперсонализация проходит так же внезапно, как и началась, но иногда становится хронической и существует по своим собственным таинственным законам. В большинстве случаев это расстройство заставляет людей думать, что они сходят с ума. Когда деперсонализация начинается после приема ряда наркотических веществ, человек решает, что его мозг поврежден. Потеряв привычные ощущения себя и пространства, люди чувствуют, как будто они теряют связь с реальностью. Но, в отличие от пациентов с психическими заболеваниями типа шизофрении, такие люди вовсе не сходят с ума. Скорее наоборот – они внезапно становятся чересчур понимающими реальность и бытие, слишком хорошо осознающими, где и как именно их ощущение деформировано по сравнению с «нормальным» ощущением себя настоящих.

В принципе, деперсонализация похожа на что-то вроде видоизмененной «осознанности» или «пробуждения», которые в отдельных культурах считаются определенным уровнем духовного роста. Вкратце об этом упомянуто и в DSM-IV, но для большинства жителей стран Запада «ненормальное» ощущение «не-я» – состояние, которое они бы предпочли оставить в прошлом. (В следующей главе мы подробнее поговорим о философских интерпретациях этого состояния ума.)

Душевное расстройство нового тысячелетия

Исследование природы деперсонализации – как временного симптома или как полноценного хронического заболевания – сегодня становится особенно важным по нескольким причинам. Во-первых, за последние 30 лет возникла целая волна случаев деперсонализации, спровоцированная употреблением запрещенных наркотиков – с 1960-х годов по наши дни. Марихуана и многие современные «наркотики ночных клубов» – определенно триггеры как острой, так и хронической деперсонализации, и это детально задокументировано. Во-вторых, доказано, что сегодня деперсонализацию испытывает (или, по крайней мере, заявляет о ней) гораздо больше людей, чем когда-либо, вне зависимости от первичного триггера. Многие из этих людей годами страдают молча, чувствуют замешательство и стыд. Распространение интернета послужило толчком к созданию нескольких сайтов с группами поддержки для тех, кто страдает деперсонализацией. С помощью этих площадок в конце 1990-х начали объединяться тысячи людей с поразительно похожими переживаниями и симптомами, испытывающих информационный голод и ищущих утешения. Один из сайтов – http://depersonalization.info – в 2001 году посетили 10 000 раз за три месяца. Запись, приведенная ниже, типична для множества людей, которые заглянули на страницу, а потом вернулись в свои изолированные миры.

Я смотрю на свой разум извне, чувствую себя одновременно пойманным в ловушку и запутавшимся в необычности моего существования. Мои мысли бесконечно вращаются, я постоянно исследую непривычное ощущение самого себя. Почему я существую? Почему я – это я, а не кто-то другой? Во время этих размышлений я покрываюсь холодным потом, как будто пугаюсь собственных мыслей. Бывает, что я не чувствую под собой твердой почвы. Я смотрю на свое тело и не могу понять, почему я нахожусь в нем. Я слышу, как разговариваю с кем-нибудь, и не могу понять, откуда идет голос. Я представляю себе, что смотрю на собственную жизнь как на кинофильм. Но где в таком случае я? Кто смотрит это кино? Что это за кинотеатр? Хуже всего, что это все кажется правдой, а периоды моей жизни, когда этих ощущений нет, – вымыслом.

Это отрывок из электронного письма, но точно так же сформулированные выражения непривычности деперсонализации могли бы выйти из-под пера Амьеля или появиться в десятках других философских и литературных произведений любой эпохи. И эти крики о помощи не остались без внимания.

Осознание проблемы, пришедшее из интернета и кабинетов врачей, достаточно впечатлило несколько медицинских исследовательских институтов, чтобы положить начало программам изучения деперсонализации. Это отделение исследования деперсонализации в Институте психиатрии Королевского колледжа Лондона¹⁷ и программа исследования деперсонализации и дереализации в Школе медицины Маунт-Синай в Нью-Йорке¹⁸. Эти программы направлены на изучение деперсонализации во всех ее глубинных аспектах – описательном, когнитивном и биологическом, и на исследование новых методов лечения, которые могут помочь тем, кому деперсонализация приносит невыносимые страдания.

В следующей главе мы увидим деперсонализацию глазами людей, рассказавших свои истории.

Глава 2
Выразить невыразимое

Никто не знает, что есть люди, прикладывающие колоссальные усилия, чтобы быть нормальными.

АЛЬБЕР КАМЮ. ПОСТОРОННИЙ

Известно, что в целом диссоциативные расстройства провоцируются переживанием травмы или насилия. Их рассматривают как способ, с помощью которого психика человека справляется с невыносимыми обстоятельствами, способ сбежать, чтобы выжить любой ценой. Современная американская психиатрия относит деперсонализацию к категории диссоциативных расстройств, но с гораздо более вариативной травматической составляющей, нежели у других, более серьезных заболеваний. Это состояние могут спровоцировать не только детские травмы, но и стрессовые или пугающие ситуации во взрослом возрасте, и другие психические болезни, и даже употребление наркотиков. В некоторых случаях у деперсонализации вообще нет явного триггера.

Иногда под нормальным психическим состоянием подразумевается нечто немного большее, чем обычный коллективный опыт. Если один человек видит парящего за окном ангела, а остальные – нет, мы решим, что этот человек либо религиозный мистик, либо шизофреник. Если 10 человек видят одного и того же ангела, это может быть массовая галлюцинация. Если ангела видят все, мы спокойно допускаем, что он существует, каковы бы ни были причины его появления. Люди с деперсонализацией всегда были обречены на изоляцию и страх за свой рассудок. Однако сайты и подобные им площадки для обмена опытом позволяют обобщить их мысли и ощущения. Многие люди с синдромом деперсонализации – дереализации моментально приободряются, когда читают или слышат от других о собственных мыслях и чувствах (какими бы фантастичными те ни были).

В этой главе мы более детально обсудим истории реальных пациентов, страдающих синдромом деперсонализации – дереализации. Отрывки из историй болезней, представленные ниже, – опыт деперсонализации в разрезе с небольшими вариациями. В личных воспоминаниях эти ощущения будут более живыми и наглядными, чем в описании из медицинского пособия. Следует помнить, что краткосрочная (острая) деперсонализация довольно часто встречается у людей в условиях внезапного чрезмерного стресса, депривации сна или наркотической интоксикации, а хроническая деперсонализация менее типична (хоть и никоим образом не редка). Это – повод поднимать вопрос о том, а страдает ли вообще пациент тем, что, согласно четвертой редакции «Руководства по диагностике и статистике психических расстройств» (DSM-IV), называется «расстройством деперсонализации». В главе 1 мы вкратце коснулись базовых характеристик этого явления, а здесь обсудим их более подробно.

В целом для постановки диагноза «первичный синдром деперсонализации – дереализации» эпизоды деперсонализации:

● должны повторяться или быть постоянными;

● не должны появляться исключительно в контексте иного психического или медицинского заболевания;

● должны ассоциироваться со значительным стрессом или жизненным кризисом.

Кроме того, синдром деперсонализации – дереализации должен быть связан с «неискаженным восприятием реальности», то есть человек должен понимать, что это необычное субъективное переживание оторванности от реальности – не норма.

В этой главе мы разберем пять историй очень разных людей, страдающих синдромом деперсонализации – дереализации, и подробно ответим на вопросы об этом загадочном заболевании, которое зачастую не распознают.

История Салли

Салли К. 19 лет. Она единственный ребенок в семье, росла в маленьком калифорнийском городке с матерью, страдавшей шизофренией. Мать не работала, а отец, менеджер местного супермаркета, трудился дни напролет и редко общался с дочерью. Несмотря на кое-какие попытки организовать эффективное лечение, миссис К. практически не получала медицинской помощи и никогда не принимала таблетки вовремя. Самые ранние воспоминания Салли – о беспокойной, непредсказуемой, странно ведущей себя матери, которой не удавалось содержать дом в чистоте и порядке: все было запущено, неорганизованно, повсюду валялись кучи писем и одежды. Регулярно готовить мать не могла, и Салли с детства помнит, как приходилось с трудом собирать себе подобие ужина из того, что было в полупустом холодильнике. Миссис К. любила дочь и никогда не применяла насилия, но, несмотря на это, была не способна дать ей постоянную заботу, тепло и участие.

Часто Салли чувствовала, что мать мучают какие-то приступы: той казалось, что соседи сговорились и пытаются заставить ее уехать из района. Поэтому она закрывала окна и двери, выключала в доме свет и просила Салли прятаться под столом или кроватью. Эти приступы могли длиться часами или днями, хотя худшие опасения матери никогда не оправдывались. Девочка пугалась тех опасностей, о которых говорила ее мать, а со временем стала опасаться их еще сильнее, хотя порой мать казалась ей сумасшедшей. Салли вспоминает, как бесчисленное множество раз терпеливо ждала, что казавшийся бесконечным кризис пройдет и семья сможет вернуться к подобию нормы. Временами девочка пыталась достучаться до отца и рассказать ему, что творится дома, но он почти всегда оставался отстраненным и, казалось, неспособным осознать, насколько серьезной может стать ситуация. В конце концов Салли и на него махнула рукой.

Она вспоминает, как обычно приходила домой из школы и готовилась к очередному вечеру, полному одиночества, тревоги и неопределенности. Салли училась в местной государственной школе, но, несмотря на безграничное желание дружить и веселиться с другими детьми, не смогла завести постоянных хороших друзей. Проблема была отчасти в том, что мать непреднамеренно сводила на нет ее попытки социализироваться. Когда другие ученики приглашали Салли в гости, миссис К. часто начинала переживать, что девочке там навредят и будут над ней издеваться, и умоляла или требовала, чтобы та возвращалась домой. Иногда друзья спрашивали разрешения зайти, но Салли слишком стыдилась приглашать их в дом, опасаясь, что они или их родители столкнутся с пунктиками матери. У миссис К. в городе уже была репутация женщины со странностями, и люди обычно старались избегать ее, опасаясь, что она непредсказуемо поведет себя или начнет обвинять их в вымышленных грехах.

В обстановке изоляции и неблагополучия Салли прожила все школьные годы. Оглядываясь назад, она вспоминает несколько случаев краткосрочной деперсонализации. Первый произошел, когда ей было лет восемь: у матери случился первый серьезный параноидный приступ, она закрылась в середине дня в доме, отключила свет и настаивала, чтобы Салли спряталась в подвале. Дочь покорно исполнила требование. Она помнит, как сидела на корточках в углу, чувствуя, что все это какой-то сон. Себя она ощущала не маленьким напуганным ребенком, которым была, а отстраненным наблюдателем, который смотрит на Салли и оценивает происходящее. Все это было неправдоподобно, как будто происходило и не происходило одновременно.

В следующий раз девочка испытала деперсонализацию в возрасте 13 лет, в очередной раз испугавшись приступа матери. Вынужденная что-то с этим делать, она еще долго не спала после того, как миссис К. ушла в спальню общаться с мужем. Он пришел домой в 11 вечера после двух смен на работе. Салли взволнованно рассказывала отцу, как вела себя мать днем, и пыталась убедить, что в местной больнице могли бы оказать ей помощь. Тот, измотанный, равнодушно сказал: «Мама в порядке, иди спать». Салли снова почувствовала себя оторванной от действительности: такое могло быть только сном. Она оставалась в этом состоянии, пока и вправду не заснула, а на следующее утро опять была «нормальной».

В третий раз Салли пережила мимолетную деперсонализацию в 15 лет. Ее школьная подруга Тина однажды напросилась в гости после уроков, чтобы вместе сделать домашнее задание. Салли страшно волновалась, но по пути домой ничего не сказала. Когда девочки вошли, Тина воскликнула: «Ну и свинарник у тебя, Салли!» Фраза больно задела девочку, и она снова внезапно ощутила, что все ее существование – ненастоящее. Салли как будто перестала быть собой, как будто окоченела. Весь вечер, даже после ухода Тины, она вела себя как кукла. Подруга больше не приходила. Несколько месяцев спустя до Салли дошли слухи, что родители Тины потребовали, чтобы дочь держалась подальше от дома миссис К.

Салли выпустилась из школы со средними отметками, с невысокими амбициями и без каких-либо целей или стремлений. Она поступила в колледж, который был в двух часах езды от дома, и жила в общежитии. Первый год оказался для нее особенно непростым. Учиться было сложно, заводить друзей – тяжело, а мать часто названивала, чтобы предупредить о «внезапных опасностях». Для Салли никогда не было проблемой учиться, если вокруг шумят и отвлекают, но теперь все – еле слышная музыка, разговоры в холле, шум кондиционера – заставляло ее чувствовать себя взволнованной, сбитой с толку и неспособной сконцентрироваться. Тем не менее она там и сям находила себе тихие уголки.

Некоторое время спустя она начала ходить на свидания, а к весне обзавелась постоянным бойфрендом по имени Тед. Он не слишком хорошо с ней обращался, и через пару месяцев она обнаружила, что в кампусе у него есть другая. К апрелю Салли постоянно испытывала стресс и опасалась, что не сможет окончить первый курс. Экзамены приближались, промежуточные оценки были посредственными, Тед – равнодушным, а ей в ближайшие недели предстояло напряженно учиться. Она старалась держаться. За неделю до экзамена, поздно ночью, позвонил отец и сказал, что у матери очередной приступ. Возмущенные соседи вызвали полицию, миссис К. принудительно увезли в больницу, а она кричала, что, «если бы Салли была здесь, она б этого не допустила». Девушка начала то выпадать из реальности, то возвращаться, стала ощущать себя заторможенной, отстраненной, бесчувственной, как робот. В течение следующих нескольких недель это ощущение методично и предательски нарастало. Она пошла в торговый центр, чтобы попробовать развеяться, но толпа людей представилась ей нереальной и какой-то жуткой, как будто все эти люди смотрели на нее. Свет люминесцентных ламп в супермаркете казался зловещим, и Салли начала чувствовать, что ее голова погружается в туман и отделяется от тела. По дороге домой эти ощущения с разной интенсивностью появлялись и исчезали, как если душа постепенно расставалась с телом. К концу экзаменов Салли практически все время была в состоянии деперсонализации.

Понимая, что делает, наблюдая себя как будто в кинофильме с выключенным звуком, она упаковала вещи и уехала на лето к родителям. Вошла в родной дом, навестила мать в больнице, поговорила с отцом, чтобы в деталях узнать, что происходит. Но самой ее больше не было. Она ощущала, что жива, но окоченела. Так прошло лето. Осенью Салли вернулась к учебе и решила попросить помощи в психиатрической клинике при колледже. В ней все еще теплились остатки желания решить свою проблему и избежать того, что случилось с матерью.

Страдала ли Салли деперсонализацией?

Да, страдала. В подростковом периоде у нее было три кратковременных эпизода, а на первом курсе колледжа, на протяжении многих месяцев, – хроническая продолжительная деперсонализация. При этом, хотя она испытывала ужасный стресс, непосредственно депрессии или тревожности у нее не было.

Могли ли симптомы Салли быть признаком каких-то иных расстройств, таких как психическая болезнь ее матери?

Действительно, существует наследственная предрасположенность к шизофрении, но нет никаких доказательств, что она проявилась у Салли. Странным ребенком она никогда не была. У нее было мало друзей, но она всегда жаждала их иметь, хотя понятные обстоятельства мешали ей развить долгосрочные отношения. Она чувствовала себя оторванной от действительности, но никогда и никоим образом не верила, что на самом деле стала роботом или что ее жизнь действительно сон; это были просто ощущения. Когда реальность стала чересчур мучительной, нереальность стала чем-то вроде убежища. Салли было абсолютно ясно, что это состояние ненормально, и она решила попросить помощи. Страх, что она станет такой же, как мать, был совершенно естественным: дети часто беспокоятся, что могли каким-то образом унаследовать болезни родителей, но ничем не подтверждено, что Салли действительно начинала сходить с ума.

Каковы были предпосылки деперсонализации у Салли?

Салли росла в неблагоприятных условиях. Несмотря на то что физического или сексуального насилия не было и родители заботились о ней по мере своих сил, Салли переживала серьезное эмоциональное отторжение. Ребенок должен чувствовать себя в безопасности, ощущать заботу, поощрение и поддержку, иметь ориентиры, социализироваться; фактически эти нужды не были удовлетворены. Исследования расстройства деперсонализации – дереализации в последние годы показали, что неподобающее обращение взрослых по отношению к детям в этом уязвимом возрасте тесно связано с развитием рассматриваемого синдрома. В частности, жестокое, травмирующее эмоциональную сферу ребенка обращение является четким предиктором тяжести деперсонализации – дереализации. Исследования также показали, что наследственность, отягощенная эндогенными психическими заболеваниями (типа шизофрении или некоторых форм биполярного расстройства), характерна для пациентов с синдромом деперсонализации – дереализации.

Характерно ли для деперсонализации сначала проявляться короткими эпизодами, а потом устанавливаться надолго?

Кратковременная деперсонализация с последующим периодом стабильности – явление нередкое. Салли впервые испытала мимолетные эпизоды деперсонализации в моменты невыносимого стресса. Потом, в ранней молодости, она пережила еще несколько серьезных стрессовых ситуаций, связанных с образованием, социальными и романтическими потребностями, которых она не могла удовлетворить. Деперсонализация обычно запускается периодом продолжительного серьезного стресса в ранней молодости или даже позже, в зрелом возрасте, как и в случае Салли. Хроническая деперсонализация действительно может быть спровоцирована сильным стрессом, который не имеет такой значительности, как, например, невыносимые условия с угрозой для жизни, возникающие в ситуациях типа посттравматического стрессового расстройства. Обычный, но сильный стресс для человека явно уязвимого может быть достаточным, чтобы спровоцировать расстройство деперсонализации – дереализации.

История Эрика

Эрику было 15, когда у него впервые развился депрессивный эпизод. До того времени он был счастливым, уравновешенным ребенком. Те, кто был с ним знаком, описывали его как вдумчивого, рассудительного, серьезного и не по годам взрослого. К началу старшей школы Эрик страстно любил читать и размышлять над сложностями человеческих отношений, людской долей, жизнью и смертью, вопросами загробной жизни. К подростковому возрасту он чувствовал себя потрясенным раздумьями о бескрайности вселенной, бесконечности времени и незначительности каждого человека. На уроках английского Эрик писал резкие стихи, иногда читал их вслух в классе или на школьных соревнованиях. Как бы то ни было, о патологической обеспокоенности этими вопросами речи не шло: парню нравилось весело проводить время, играть в теннис, у него было несколько близких друзей, а за текущими событиями он следил даже внимательнее, чем ровесники.

Мать Эрика была дружелюбной и вдумчивой женщиной. Она оставила любимую работу преподавательницы английского, решив посвятить себя воспитанию детей – Эрика и его брата Джозефа, который был на два года младше. Оба сына спокойно разговаривали с вовлеченной и внимательной к ним матерью о своих обидах и переживаниях. Отец Эрика был успешным бизнесменом, который много работал, но бывал дома достаточно часто, чтобы быть хорошим папой, и дети были очень к нему привязаны. Временами Эрик ощущал напряженность в отношениях родителей, но в целом у него была любящая и гармоничная семья.

В девятом классе, зимой, без веских причин, практически на ровном месте, началась депрессия. Эрик почувствовал, как его обволакивает «черное облако». Он потерял интерес к школе, теннису, друзьям, а привычные размышления над природой бытия обрели огромную, нездоровую значимость. У Эрика, как у любого человека, и раньше бывали краткие моменты печали, разочарования, сомнения в себе, но мимолетные и всегда привязанные к каким-то событиям. В этот раз было иначе.

«Это было настолько за пределами того, что я когда-либо ощущал, что словами не выразить, – вспоминает Эрик. – Как будто у меня отняли возможность чувствовать обнадеживающее или хорошее. Вещи, которые я любил, которые приносили мне радость, стали бессмысленными, и даже думать о них было слишком энергозатратно».

По мере ухудшения состояния Эрик терял аппетит – за следующие несколько месяцев он сильно похудел. Спать хоть с какой-нибудь регулярностью стало невозможно. Часто он просыпался, вздрогнув, за многие часы до будильника, лежал с широко открытыми глазами, переживая о своей болезни и о своем месте во вселенной, пока наконец не срабатывал сигнал. Тогда хотелось просто выключить будильник и проспать остаток дня.

Эрик продолжал ходить в школу, хотя предпочел бы весь день лежать под одеялом. Интерес к занятиям угасал, домашние работы выполнялись неряшливо, на скорую руку. Оценки, конечно, стали хуже.

Однако Эрика больше беспокоил его разум. Его бесконечно мучил вопрос: кто он, что он такое? Он чувствовал себя неправдоподобно, как будто актер на сцене, двигался сквозь ежедневную рутину и не ощущал, что он активный участник жизни, ответственный за свои мысли и чувства. Сейчас он отчетливо помнит, как сидел на уроке английской литературы, которую вообще-то любил, и смотрел на происходящее как абсолютно отстраненный наблюдатель:

«Мне стало интересно, не это ли значит “быть мертвым”. Впрочем, я был уверен: чем бы ни была смерть, она была бы лучше этого. По иронии судьбы мы читали монолог из “Гамлета” – “Быть или не быть?”. Но теперь он звучал иначе: раньше я слышал его миллион раз, как многие, но только сейчас по-настоящему понял, о чем он говорит».

Как бы то ни было, сравнение себя с расстроенным и измученным Гамлетом на время утешило Эрика. Но к февралю он был в глубокой депрессии, хотел умереть, содрогался от ужаса, когда думал о том, что впереди целая жизнь с работой и отношениями. Он мечтал стать стариком на пороге смерти, которому впереди ничего не светит, кроме блаженной вечной ночи. Но даже тогда, как выяснил Гамлет, чего только не снится человеку.

«Страх жить сковал меня точно так же, как страх умереть, – вспоминает Эрик. – Все, что я мог делать, – пытаться чувствовать себя нормальным, действовать как нормальный и молиться о том, чтобы однажды стать нормальным».

Несмотря на попытки скрыть свое состояние от родителей, им было очевидно, что у сына чудовищные проблемы. Сломленный настойчивостью матери, Эрик наконец во всем ей признался. Рассказал, что чувствует себя не человеком, а чем-то «роботоподобным», что продирается через дни и ждет, когда все закончится.

Родители Эрика закономерно встревожились и отвели его к школьному психотерапевту. Тот вынес заключение, что мальчик в глубокой депрессии, но не мог определить ее причину или очевидный триггер. Мать Эрика рассказала, что хронические проблемы с психикой (вероятно, в том числе и депрессия, которую тогда не диагностировали) были у ее собственной матери: она умерла в психиатрической больнице. Ни родители, ни брат Эрика депрессивными эпизодами не страдали.

Эрик начал ходить к психотерапевту каждую неделю, обсуждал с ним свои ощущения и способы повысить стрессоустойчивость, чтобы справиться с недугом. К середине весны настроение его действительно начало улучшаться, и он избавился от ощущения, что не способен чувствовать себя хорошо.

«Каким-то образом начала испаряться невыносимая безнадежность. Мало-помалу я снова начал находить удовольствие в большом и малом», – вспоминает он.

Способность концентрироваться повышалась, Эрик стал лучше делать домашние задания и к экзаменам подтянул успеваемость. Вернулись энергия и аппетит, Эрик снова начал общаться с друзьями и смотреть в будущее с надеждой на устойчивое улучшение.

Но он все-таки еще не был самим собой до конца. Его собственный голос почему-то слышался у него в голове громче и казался отделенным от тела. Эрик все еще чувствовал, что идет по жизни как робот, словно наблюдая за собой извне собственного тела и гадая, кто же он на самом деле такой. Раньше он это знал. А теперь – необъяснимым образом понимал, что он – индивидуум, но это не было четким ощущением собственного «я».

Он пытался описывать это забавное ощущение психотерапевту через сюжет сериала «Сумеречная зона». «Я пересказал ему эпизод, где маленькая девочка провалилась сквозь стену в другое измерение, и объяснил, что чувствую себя как будто тоже провалился в другое измерение и еще не до конца вернулся обратно. Как будто бо́льшая часть меня уже в реальном мире, а меньшая так и застряла на другой стороне, наблюдая за всем этим».

Психотерапевт успокаивал Эрика, утверждая, что депрессия постепенно слабеет. В июне наступили каникулы, и встречи прекратились.

Тем летом Эрик продолжал чувствовать себя чудовищно отстраненным, хотя депрессии уже не было. Он оставил попытки описать свои ощущения родным: те только убеждали его (с самыми добрыми намерениями), что он на пути к выздоровлению. К началу следующего учебного года Эрик начал воспринимать себя более реальным. Он вспоминает, как однажды, октябрьским утром, шел в школу, дыша свежим воздухом и глядя на первые желтеющие листья. Тогда он ясно ощутил себя собой – Эриком, которого знал, как будто его дух решил снова вселиться в тело. С этого дня он чувствовал себя «нормальным», свободным от психологических проблем, несколько следующих лет. Полностью этот опыт он не забыл, но смог оставить позади то мрачное время, окончил школу и с радостью уехал в престижный студенческий городок.

Эрик с самого начала полюбил колледж. Он отлично учился, был популярен, некоторое время спустя у него появилась девушка. Какое-то время жизнь была хороша. Затем, примерно к середине первого курса, снова проявилась депрессия. Симптомы были те же самые, что и в первый раз, видимой причины снова не было. Депрессию сопровождала деперсонализация: худшие враги Эрика вернулись вместе, как парочка воров, чтобы снова украсть его душу.

Однако на этот раз Эрик видел, что враги идут. Он сразу обратился за помощью в университетскую психиатрическую клинику, и штатный психиатр диагностировал ему клиническую депрессию. Чтобы ускорить выздоровление, Эрику назначили медикаменты – с учетом общей хорошей адаптации, отсутствия основных триггеров и отягощенного семейного анамнеза (свидетельства депрессии у бабушки).

Примерно через месяц приема антидепрессантов Эрик почувствовал себя лучше, а еще месяц спустя – вернулся к обычной жизни без депрессии. Облако отчаяния испарилось, он без особых проблем спал и просыпался, с надеждой смотрел в будущее. Но деперсонализация оставалась такой же сильной, как и прежде. Он продолжал чувствовать, что потерял устойчивую связь с самим собой: он и был, и не был Эриком. Голова его была пуста, там как будто гулял ветер. Молясь, чтобы поскорей настал день, когда деперсонализация исчезнет так же, как депрессия, он продолжал роботоподобное существование, погрязнув в рутине студенческой жизни. Он вставал, ходил на занятия и тренировки, встречался с друзьями, пытался выказывать любовь и заботу девушке. Когда он описывал свое состояние ей, родным и психиатру, те решали, что он, вероятно, все еще в легкой депрессии. Однако Эрик знал, что депрессия была одним, а это – совсем другое, хотя и не мог растолковать, в чем различие.

Интенсивность деперсонализации не ослабевала. Юноша тщетно пытался описать, что чувствует себя больше «ходячим мертвецом», чем живым человеком. В конце концов, осознавая, какую боль причиняет другим этими своими рассказами и какую боль испытывает сам из-за непонимания, Эрик прекратил попытки достучаться до кого-либо. Все еще принимая антидепрессанты, он весь следующий год продолжал чувствовать себя в состоянии деперсонализации. Дома, на летних каникулах, родители порекомендовали сыну встретиться еще с одним психиатром. Этот врач решил, что депрессию лечат неправильно, и увеличил дозу антидепрессантов, но безрезультатно: Эрик продолжал испытывать всё те же симптомы деперсонализации. К августу он потерял надежду и раздумывал, останется ли таким на всю жизнь.

Как-то ночью Эрик искал в интернете описание чего-то похожего на свои ощущения нереальности, и взгляд зацепился за термин «деперсонализация». Несмотря на то что в последнее время юноша пребывал в состоянии тупого безразличия ко всему, к его глазам подступили слезы: он впервые встретил таких же, как он сам, и понял, что другие ничего не знают о состоянии людей с деперсонализацией. Он прочитал все, что нашел, о деперсонализации и наконец-то осознал, что не сходит с ума, что не один такой.

Осенью Эрик вернулся в колледж. Симптомы не изменились, но прибавилось оптимизма: теперь парень знал, что именно причиняет ему страдания. Он поделился своей находкой с родителями и девушкой. Они тоже почувствовали облегчение – наконец-то стало понятно, о чем Эрик говорил им так долго! – и тоже начали искать информацию об этом состоянии.

Чем страдал Эрик – деперсонализацией или депрессией?

По сути, согласно DSM-IV, Эрик страдал обоими расстройствами. У него было два четких эпизода того, что называется «большое депрессивное расстройство» (т. е. тяжелая клиническая депрессия). Но и деперсонализация у него тоже была. Он не ощущал деперсонализацию только в периоды депрессии, скорее наоборот: это состояние длилось несколько месяцев в первый раз и больше года – во второй, но оба раза уже после того, как депрессия явно прошла. Некоторые люди могут испытывать симптомы диссоциации, находясь в депрессии, но, как только проходит депрессия, исчезают и они. В этих случаях дополнительный диагноз «диссоциативное расстройство» не ставят: согласно DSM-IV, о нем идет речь, только если симптомы присутствовали вне зависимости от другого расстройства (например, депрессии)¹⁹.

Что было триггером у заболевания Эрика?

В случае Эрика триггеров обнаружено не было. Некоторые люди могут находиться в клинической депрессии вообще без какого-либо серьезного триггера или стресса. Такое чаще случается, когда депрессия присутствует в семейном анамнезе, как у тяжело болевшей бабушки Эрика.

Какой триггер был у деперсонализации? Она подпитывалась депрессией. Несмотря на большую склонность к самоанализу, Эрик настолько отчаялся и настолько не мог понять себя, что почувствовал: он больше не знает сам себя. Он ощущал себя кардинально чуждым тому Эрику, которого всегда знал, незнакомцем, запертым в своем прежнем теле и в разуме, который теперь познавал необъяснимые мысли, чувства и физические проявления за пределами его понимания. Позже в разговоре с врачом он предположил, что эпизоды глубокой депрессии и были травмирующими обстоятельствами, запустившими деперсонализацию.

Существуют ли случаи, сходные с этим?

Определенно, да. В психиатрической литературе на протяжении многих лет появлялись сообщения о людях, у которых депрессивный эпизод через некоторое время вызывал проявления деперсонализации. С недавнего времени исследования больших групп пациентов с деперсонализацией показали: примерно в 20 % случаев триггером деперсонализации становится тяжелый приступ психического заболевания. Предположительно, когда человек узнает о диагнозе, это серьезно травмирует чувство самости²⁰.

Есть ли другие объяснения тому, как связаны депрессия и деперсонализация?

Возможно, связь объясняется тем, что депрессия и деперсонализация имеют некоторые общие биологические пути или одновременно атакуют схожие уязвимые точки. Как бы то ни было, это не очень правдоподобное объяснение: подавляющее большинство людей с депрессией не страдает деперсонализацией. Кроме того, деперсонализацию диагностируют в сочетании не только с депрессией, но и с другими тревожными расстройствами и расстройствами настроения. У многих людей депрессия и тревожность усугубляют деперсонализацию, но эти два расстройства могут и существовать абсолютно независимо друг от друга.

Почему антидепрессанты помогли в лечении депрессии, а не деперсонализации?

К сожалению, сегодня появляется все больше и больше доказательств, что традиционные антидепрессанты не лечат деперсонализацию. Некоторые люди лечатся разными антидепрессантами и даже проходят электросудорожную терапию, что помогает бороться с депрессией, но на деперсонализацию существенного влияния не оказывает. Недавние исследования флуоксетина (торговое название «Прозак») показали, что при лечении этого расстройства он ничем не отличается от плацебо²¹. Некоторым пациентам на фоне приема флуоксетина становилось немного легче (вероятно, уменьшались тревога и депрессия), и они говорили, что деперсонализация беспокоит их меньше. Вместе с тем тяжесть симптомов не уменьшалась – ни по субъективным оценкам самих пациентов, ни по результатам объективных измерений. Тем не менее нельзя сказать, что деперсонализация не лечится медикаментозно. Далее мы рассмотрим различные возможности лечения этого расстройства.

История Эвана

Первый раз Эван попал на прием к психиатру в 29 лет. Это было время его первых серьезных отношений с женщиной. Холли, с которой он встречался около года, постепенно поняла, что Эвана что-то мучает во время сексуальной близости. В самом начале ее подозрения были слабыми и аморфными: во время секса Эван внезапно начинал казаться каким-то отстраненным и невовлеченным. Он терял свою обычную страстность, двигался сдержанно и механически, а когда все заканчивалось, ей казалось, что он испытывает едва ли не облегчение. Позже (а то и на следующий день) он снова вел себя как обычно.

Несколько месяцев спустя Холли укрепилась в своих подозрениях. Она уже чувствовала себя с Эваном более непринужденно и решила поговорить с ним о своих переживаниях, рассказать, что думает и чувствует. К ее удивлению, он с готовностью и облегчением подтвердил, что каждый раз, когда они занимаются сексом (и в других случаях, о которых Холли не знала), происходит что-то очень необычное.

Эван открыл ей, что во время близости мог чувствовать себя оторванным от действительности и отстраненным – как будто покидал тело и смотрел на происходящее чужими глазами. Он почти ощущал, что парит над кроватью, глядя на происходящее без малейшей эмоциональной вовлеченности. Он отлично понимал, что это все еще он сам, но движения его становились небрежными, и он переносил моменты близости с трудом, без ощущения причастности или активного участия. Эван привык к такому раскладу – иначе не бывало с 17 лет, когда он начал сексуальную жизнь, но понимал, что это ненормально. Теперь это причиняло ему огромные страдания: он хотел чувствовать, так как очень любил Холли. Отстраненность обычно оставалась с ним даже после секса: часто до следующего утра, иногда – на несколько дней.

Эван признался Холли, что чувствует себя отстраненным не только в постели. Годами он переживал эпизоды деперсонализации – от нескольких минут до нескольких дней, – если был чем-то напуган, где-то заперт или подвергался насилию. Эван чувствовал себя очень виноватым в том, что одним из триггеров его деперсонализации оказалась интимная близость с любимой женщиной. Он рассказал Холли про случай, когда его босс сильно разозлился и перешел границы дозволенного. Эван был уважаемым и компетентным компьютерным мастером, которого с готовностью приняли в крупную фирму четыре года назад. Однажды начальник, который всегда вел себя непредсказуемо и странно, пришел в ярость из-за того, что Эван ошибся, решая крупную проблему с программным обеспечением для важного клиента. Босс набросился на Эвана, говоря ему: «Это ты во всем виноват! Ты получишь по заслугам». Эван внезапно почувствовал, что выпал из реальности – все идет как идет, а он смотрит на это как отстраненный наблюдатель. Он ничего не чувствовал, слишком оторопел, чтобы отвечать, и еще несколько дней потом ходил как зомби, пока ситуация не прояснилась, а босс не извинился.

«Те, кого я знал, вышли бы из себя в ответ или по крайней мере довели бы этот случай до высшего руководства. А я просто исчез внутри себя. Погрузился в “никакое” состояние, вообще без настроения, как будто умер», – вспоминает Эван.

Холли спросила, есть ли у него предположения, что это за переживания. Сама она ничего подобного раньше не слышала и была напугана, хоть и изо всех сил пыталась понять и поддержать партнера. Эван согласился, что это были странные ощущения, и сказал, что не слышал, чтобы кто-то жаловался на такое. Это заставляло его волноваться еще больше. Благодаря поддержке и настойчивости Холли Эван согласился сходить к психиатру. Скрепя сердце он по рекомендации хорошего друга записался к доктору Красту.

На первый сеанс Эван идти боялся, но твердо решил получить помощь. Он описал доктору Красту все, о чем рассказал Холли. Врач внимательно слушал и просил продолжать, когда Эван останавливался, чтобы поразмышлять над абсурдностью своих ощущений. Потом рассказал, что состояние Эвана известно и называется деперсонализацией. Эван такого слова никогда не слышал, но испытал большое облегчение, почти радость, когда почувствовал: он не сумасшедший, не единственный в своем роде, его состояние достаточно известно, чтобы его доктор узнал его по симптомам и назвал. Слово «деперсонализация» очень подходило тому, что чувствовал Эван: он как будто терял собственную «персону» каждый раз, когда погружался в это состояние.

Доктор Краст спросил, когда это началось. Эван не мог сказать точно: такие ощущения он испытывал, сколько себя помнил, даже до школы. Состояние это было для него настолько же стрессогенным, насколько пугающе знакомым: он жил с ним всю жизнь. Затем врач спросил про раннее детство и воспоминания. Эван был единственным ребенком в семье, никогда не видел отца (тот бросил их с матерью, когда Эвану было три месяца, и больше не появлялся), рос очень уединенно, один на один с матерью. Ее родители жили далеко, и в детстве Эван мало общался как с другими взрослыми, так и с детьми. Тогда доктор Краст углубился в детские годы пациента. С огромным чувством стыда, но достаточно легко Эван вспомнил, что мать делала с ним иногда какие-то странные вещи. Каждый вечер во время купания она поглаживала его и ласкала его гениталии и, когда укладывала его спать, делала то же самое. Она называла его нежными словами, которые он вспоминал с горечью: Эван знал, что она по-своему любила его, никогда не поступала с ним несправедливо или жестоко. Иногда, если он плохо себя вел, она даже говорила перед вечерним «ритуалом», что сын «сам напросился». К времени, когда Эвану исполнилось восемь лет, «ритуалы» постепенно сошли на нет. Он никогда никому не рассказывал и даже особо не задумывался об этом, хотя помнил такие вечера отчетливо и втайне стыдился. Он даже не был до конца уверен, нормальными или нет были эти эпизоды.

Доктор Краст сказал Эвану, что поведение матери было нетипичным и это могло бы объяснить его симптомы деперсонализации, наблюдающиеся в течение жизни. Он рассказал, что такие отстраненность от невыносимых переживаний и ощущение, что человек не принимает в них реального участия, становятся для некоторых людей способом адаптации к слишком неприятным обстоятельствам, которые невозможно контролировать иначе. Кроме того, нет ничего удивительного, что жизненные ситуации, напоминающие Эвану об опасных интимных отношениях, которые он не мог контролировать, все еще провоцируют деперсонализацию. Врач рекомендовал пациенту продолжать ходить на сеансы психотерапии, чтобы помочь ему лучше понять и проработать детскую травму и преодолеть симптомы, которые она за собой повлекла.

Была ли у Эвана деперсонализация?

Да, была. В течение жизни Эван пережил бесчисленное количество повторяющихся эпизодов с классическими симптомами деперсонализации. Эти эпизоды были короткими, но предсказуемо провоцируемыми с помощью воспоминаний о чувстве зажатости в угол, унижении или сексуальном принуждении. Они клинически значимы, то есть четко ассоциируются у Эвана с выраженным дистрессом, и его отношениям не хватало настоящей интимной близости.

Можно ли предположить у Эвана эпизоды психотического характера?

Эван не психотический пациент. Его «оценка реального положения дел», касающихся деперсонализации, не повреждена: он знает, что он – это все еще он, что его необычное восприятие – просто субъективное переживание, которое относится только ко внутреннему миру, но не к внешнему, реальному.

Человек с психопатологическим расстройством не только чувствовал бы, что покидает свое тело, но и верил бы, что это происходит в действительности. Также он мог бы объяснять это магией или чем-то невероятным. Например, будь Эван убежден, что дух матери вытаскивает его из тела всякий раз, когда он вступает в интимные отношения с другой женщиной, его состояние больше бы напоминало психоз.

Мог ли Эван страдать другим психическим расстройством, связанным с его травмирующей историей?

Конечно, мог. Именно поэтому доктор Краст собрал исчерпывающий анамнез, чтобы определить глубинную природу симптомов Эвана. К примеру, в придачу к деперсонализации он мог бы испытывать другие симптомы диссоциации. Врач спрашивал Эвана, бывало ли, что он «терял время» – не мог дать себе отчет, куда подевались временные промежутки длительностью от нескольких минут до нескольких часов. У людей с диссоциативной амнезией это основной симптом: когда такой эпизод «потери времени» заканчивается, они понятия не имеют, куда делось время и что они тогда делали. С Эваном такого не было: при самых сильных эпизодах деперсонализации он мог быть практически отключившимся, остолбеневшим, с пустой головой, но базовое осознание времени и его течения сохранялось. Доктор Краст спрашивал пациента и о переключении между личностями. Люди, пострадавшие в детстве от насилия, иногда чувствовали себя принципиально иными – как будто у них были разные личности для разных ситуаций. В крайних случаях у таких разрозненных идентичностей могут быть разные имена, внешность, возраст, чувства и поведение. Это диссоциированное самовосприятие, или диссоциированные идентичности. Если человек не забывает об этих различных формах восприятия, ему диагностируют «диссоциативное расстройство неуточненное». Если в более серьезных случаях человек не помнит по крайней мере об одной из своих идентичностей, диагноз может звучать как «диссоциативное расстройство идентичности» (более известное по старому названию – «раздвоение личности»). Но наличие таких идентичностей Эван тоже отрицал. В любой степени деперсонализации он чувствовал себя собой, хотя очень нереальным и омертвелым собой. Из этого следует, что он не страдал другими диссоциативными расстройствами.

А как насчет ПТСР?

В последние годы люди, более осведомленные о негативных последствиях травматических событий (например, домашнего или сексуального насилия), больше знают и о посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР). ПТСР стало известно всем после атаки террористов на Всемирный торговый центр в сентябре 2001 года, когда появилось множество письменных свидетельств о симптомах, которые проявились впоследствии у тех, кого коснулась эта ужасная катастрофа. Чтобы у человека возникло ПТСР, он должен получить основную травму, в ответ на которую начинает страдать от симптомов ее «перепроживания» (плохие воспоминания, кошмары, флешбэки), перевозбуждения (проблемы со сном, чрезмерная бдительность и пугливость) и усиленно избегать всего (и всех), что (кто) может напомнить о травме и эмоциональном онемении. ПТСР – нередкое явление после насилия в детстве, особенно если травма была пугающей или жестокой и спровоцировала сильную тревогу по поводу безопасности и выживания. Эван отрицал какие-либо симптомы этого расстройства, кроме разве что ощущения эмоционального дистресса и печали при воспоминаниях о том, как обращалась с ним мать, а также отстраненности от других людей, эмоциональной онемелости при проявлениях деперсонализации, некоторой настороженности в отношениях. Доктор Краст пришел к заключению, что у Эвана нет ПТСР. И действительно, одно из крупных исследований показывает, что деперсонализация совместно с этим расстройством достаточно редка – всего 3 % случаев²².

Могла ли у Эвана быть просто тревога или депрессия?

Бесчисленному количеству людей, страдающих от первичной деперсонализации, при обращении за помощью говорят, что у них просто «тревога» или «депрессия». Эвану повезло: доктор Краст многое знал о его состоянии. Человек, который испытывает тревожность или депрессивное состояние, должен быть способен распознать это если не самопроизвольно, то по крайней мере с помощью правильных вопросов, которые задает профессионал. Тревожный пациент знаком с чувством нервозности, раздражения, волнения, усталости, взвинченности, а также напряженности во время попыток заснуть. Человек может описывать физические симптомы: дрожь, нехватку воздуха, частые позывы к мочеиспусканию. Тот, кто страдает депрессией, обычно указывает на очень плохое настроение, проблемы со сном, аппетитом, энергией, концентрацией, получением удовольствия от повседневных занятий. Эван отрицал все перечисленные симптомы депрессии и тревоги. Он признавал, что временами чувствует себя тревожно или бывает в плохом настроении, но эти симптомы не были ярко выражены или длились недостаточно долго, чтобы быть основанием для объективного психиатрического диагноза.

История Триши

В 21 год Триша училась на третьем курсе крупного государственного университета и специализировалась на изящных искусствах. Она была яркой, привлекательной, амбициозной и общительной девушкой. Свое взросление она описывает как счастливое и ничем не примечательное. Вторая из четверых детей в семье, она выросла в маленьком городе на Среднем Западе США, и брак отца с матерью до сих пор был счастливым. Триша хорошо ладила с родителями, а особенно близка была со своей сестрой Джейн, на два года младше ее. В школе девушка училась хорошо, занималась спортом, имела множество друзей. У нее никогда не было особых проблем – разве что взлеты и падения, как у всех нормальных подростков.

До злополучного дня она пробовала марихуану дважды. Первый раз – в десятом классе, когда на субботней вечеринке несколько раз затянулась косяком своего друга. Особого эффекта не было, и друг сказал, что нужно покурить несколько раз. Триша была не особо любопытна и в следующий раз попробовала марихуану только в университете, на втором курсе. Тогда она встречалась со студентом, который постоянно курил травку, и однажды вечером присоединилась к нему. Несколько раз глубоко вдохнув и задержав дым, как парень, она почувствовала туман в голове. Хотелось смеяться и довольно сильно – есть. Казалось, время идет очень медленно. Особенного кайфа или увлеченности своими ощущениями Триша не почувствовала.

Прошел год, и Триша третий раз покурила «травку» с близкими друзьями. Тогда это был просто способ общения и единения с другими. За вечер она выкурила не больше одного косяка, но почувствовала сильное воздействие наркотика, необычную отстраненность от своего тела и от всего, что происходило вокруг. «Это не было приятным ощущением, – вспоминает она. – Я чувствовала, что моя голова слишком реальна – и одновременно пуста, как будто мой разум каким-то образом отделился от тела. Я не паниковала – знала, что это временно. По крайней мере, думала, что так».

Триша помнит, что тем вечером пошла спать гораздо позже, благо впереди были выходные, чтобы прийти в себя и немного подготовиться к годовым экзаменам на следующей неделе. Однако, проснувшись утром, она чувствовала себя так же странно и отстраненно, как и вчера вечером. Знакомые предметы, которые ее окружали, в дневном свете казались какими-то иными. Вот – книги, будильник, маленький кубок, горшок с комнатным растением возле окна; все это всегда стояло по местам, но теперь вроде бы знакомые предметы выглядели так, как будто она видела их впервые в жизни. Она сказала своему парню, что наркотик все еще действует и ей страшно. Он ответил: «Возможно, трава была крепче, чем обычно» – и убеждал ее не переживать: эффект постепенно рассеется в течение дня. Сам он уже вернулся к обычному состоянию, однако Тришу это не разубедило. Она попыталась успокоиться за завтраком, слушая музыку и готовясь к первому экзамену. Оказалось, что это ужасно сложно, так же как и сфокусироваться на чем-то еще, и она очень мало запомнила из прочитанного. Весь день она чувствовала себя как во сне, прокладывая путь через туман в замедленном темпе, растерянная и только наполовину осознающая, что с ней происходит. Время казалось бесконечным. Триша решила прогуляться подольше: так она часто расслаблялась после стресса. Казалось, что холод и свежий воздух очистят голову и помогут снова почувствовать себя более вменяемой, но это не сработало. Вечером, когда было пора ложиться спать, Триша начала паниковать по поводу своего состояния. Она позвонила нескольким друзьям и сестре, спрашивала, чувствовали ли они когда-нибудь воздействие наркотиков или его последствия настолько долго. Никто не хотел отвечать ей напрямую, но она поняла, что так ни у кого не было.

На следующее утро Триша проснулась, осознала, что ничего не изменилось, и начала отчаиваться. В самые, как оказалось, беспокойные дни своей жизни она как-то умудрилась продержаться до конца, сдать экзамены и вернуться домой на зимние каникулы. Там она в слезах поведала родителям, что с ней случилось. Теперь она боялась, что каким-то образом спровоцировала необратимые изменения мозга, и ненавидела себя за то, что курила марихуану. Родные старались ее утешить, напоминали, что она не сделала ничего, что не делали бы благополучные ровесники. Но Триша не могла прекратить переживать, что навсегда повредила свой мозг и может винить в этом только себя. За пару дней родители организовали ей встречу с семейным доктором. Она попыталась детально описать ему, что ощущает, и он заключил, что, вероятно, она в состоянии стресса из-за тяжелого учебного семестра. Триша ничего не сказала, но каким-то образом поняла: дело не в этом. Конечно, семестр был сложный, но она хорошо с ним справилась и не чувствовала особенного стресса. Она знала, что ее «физическое» ощущение было чем-то другим, и поделилась с доктором предположением, что наркотики как-то повредили мозг. Чтобы переубедить пациентку, он направил ее к неврологу.

Невролог назначил несколько тестов, чтобы удостовериться, что ничего необратимого не случилось. И МРТ мозга, и электроэнцефалограмма были в норме. Невролог заключил, что девушка выглядит напряженной и встревоженной, и перенаправил к психиатру. Тем временем никаких изменений в симптомах Триши не было уже две недели, и вскоре нужно было возвращаться к учебе. Девушка представить не могла, как можно усердно учиться с туманом в голове и постоянным чувством, что она сходит с ума. Несколько дней спустя Триша посетила психиатра. Он и сказал, что ее ощущения – деперсонализация. Она о таком никогда не слышала и почувствовала огромное облегчение, когда узнала, что у ее симптомов есть название. Психиатр сказал, что синдром мог быть запущен приемом наркотика, и признался, что мало знает о том, как это лечить. Учитывая, что на следующей неделе Триша снова уезжала на учебу, врач дал ей направление в известное отделение психиатрии при университетской больнице.

Была ли у Триши деперсонализация?

Да, была. Она страдала от непрекращающихся симптомов деперсонализации около месяца, без каких-либо других жалоб на эмоциональную сферу, кроме вторичных сильных переживаний о своем состоянии, спровоцированных началом болезни. Тем не менее у нее не было клинической депрессии, панических атак или переживаний по иным поводам, не относящимся к ее состоянию.

Насколько распространена деперсонализация после употребления марихуаны?

Это не считается обычным явлением, но сегодня достоверно установлено: марихуана может быть триггером деперсонализации. Можно сказать, что при такой высокой распространенности употребления марихуаны хроническая деперсонализация – нечастое его последствие. И все же очевидно, что так бывает. Первое сообщение о нескольких случаях хронической деперсонализации, спровоцированной каннабисом, появилось в начале 1980-х годов²³. На сегодняшний день известные исследователи, специализирующиеся на диссоциативном расстройстве личности, выяснили, что около 10–15 % всех случаев этого расстройства вызваны употреблением марихуаны. Более того, ученые обнаружили, что формы расстройства, которые связаны с этим триггером, не отличаются по симптомам, тяжести или течению заболевания от тех случаев, когда расстройство проявилось в других обстоятельствах.

Всегда ли деперсонализация проявляется так, как у Триши?

Не всегда. Люди, покурив марихуану или гашиш, могут испытать «приход» и обнаружить, что никак не могут «протрезветь», а могут и пережить сильную паническую атаку. Это может испугать человека, который никогда не слышал о панических атаках или не испытывал тревоги «выше средней». Такое может произойти после того, как человек попробовал наркотик один или несколько раз. Иногда панические атаки возвращаются через несколько дней или даже недель, потом слабеют, а человек погружается в классическое состояние хронической деперсонализации.

Спровоцировала ли марихуана необратимые изменения мозга Триши?

Никаких подтверждений этому нет, и без доказательств было бы необоснованно делать вывод о том, что повреждения мозга были. Как и с любым психическим состоянием, индуцированным поверхностно-активными веществами (ПАВ) или нет, весьма вероятно, что биологические уязвимости организма тоже играют свою роль. Это не значит, что мозг необратимо поврежден, как при неврологических проблемах (например, при инсульте). Возможно, в случае Триши (и в других, подобных ему) изначально есть некоторая нейрохимическая предрасположенность мозга к деперсонализации, которая пассивна и никак себя не проявляет, пока наркотик не послужит триггером, приводящим к возбуждению данной нейрохимической системы. Подробнее работу нейрохимических систем при деперсонализации мы обсудим в главе 6.

Был ли какой-то способ узнать, что Триша более предрасположена к таким последствиям курения марихуаны, чем другие люди?

Сегодня не существует метода, который позволил бы выявить нейрохимическую уязвимость, связанную с марихуаной. В известных случаях хронической деперсонализации, спровоцированной этим наркотиком, у пациентов не выявили каких-либо существовавших ранее особенностей или симптомов тревоги. Помимо деперсонализации, марихуана может иногда провоцировать и другие хронические психические заболевания, такие как шизофрения или паническое расстройство. Это не значит, что марихуана – их причина. Скорее последняя капля, которая в каждом конкретном случае приводит к поражению уже уязвимой биологической системы. Кроме того, состояние «прихода», или «кайфа», которое испытывает человек, не кажется напрямую связанным с развитием хронической деперсонализации. Одни сообщают, что наркотическое опьянение, которое они испытывали, было довольно пугающим и за счет этого cпровоцировало ответ в виде стресс-индуцированного страха, другие – что на момент «прихода» были в уязвимом состоянии, испытывали сильный стресс по поводу чего-либо. Многие, говоря о хронической деперсонализации, вообще не упоминают о чем-то необычном в контексте судьбоносного «трипа».

Действительно ли Триша нуждалась в тщательном неврологическом обследовании?

Скорее всего, тщательное неврологическое обследование Триши было необязательным. Внезапное начало диссоциативного расстройства и его явная связь с употреблением марихуаны – случай, в принципе, классический, и связи с неврологическими расстройствами здесь, как правило, не обнаруживалось. Исследования типа сцинтиграфии головного мозга или ЭЭГ обычно проводят, чтобы выявить опухоли, судорожную активность и другие повреждения мозга. Анамнез Триши не указывал на подобные состояния, но ее лечащим врачам были мало знакомы ее симптомы. Некоторые специалисты предпочитают с осторожностью относиться к любым новым психическим проявлениям и хотят убедиться, что проблема не органической природы. Если бы деперсонализация Триши начиналась более плавно, то появляясь, то пропадая, неуклонно нарастала в течение нескольких месяцев и была связана с внезапно появившимися головными болями, врач был бы еще более склонен назначить исследование мозга.

Есть ли другие наркотики, провоцирующие хроническую деперсонализацию?

К сожалению, марихуана не единственный наркотик, связанный с диссоциативным расстройством личности. Галлюциногены также могут быть его триггером и были таковым приблизительно в 6 % всех случаев диссоциативных расстройств личности, которые исследовали в одном крупном медицинском центре²⁴. Кетамин, который на сленге иногда называют «витамином К»²⁵, а во врачебной практике – «диссоциативным анестетиком», также может провоцировать хроническую деперсонализацию, но этот препарат наркозависимые употребляют гораздо реже. Случаи, когда триггером хронической деперсонализации служит экстази (метилендиоксиметамфетамин, или МДМА), фиксируются в последние годы гораздо чаще, что заслуживает внимания в связи со стремительно растущей популярностью этого потенциально опасного вещества. Наркотики, о связи которых с деперсонализацией не сообщается, – это опиаты (например, героин). Алкоголь обычно ведет не к деперсонализации, а скорее к хроническому злоупотреблению, которое может приводить к возникновению чувства отстраненности от реальности и затуманенности сознания. Как бы то ни было, он может усилить сопутствующую депрессию или тревожность.

Предполагается ли, что из-за предрасположенности Триши к деперсонализации она переживала стресс тяжелее, чем осознавала это, или что у нее были другие жизненные неприятности, о которых она умолчала?

Необязательно. Некоторые люди, у которых хроническая деперсонализация внезапно началась после приема наркотика, уверенно заявляют о более ранних психологических проблемах (потрясения той или иной тяжести в раннем детстве, периоды серьезного стресса в более позднем возрасте). Тем не менее без исчерпывающего изучения этого вопроса сложно сказать, в какой степени и в каких обстоятельствах эти потрясения могли сделать этих людей более уязвимыми к химическому провоцированию расстройства с помощью наркотиков.

Предписан ли Трише какой-то особый вид лечения с учетом того, что деперсонализация была спровоцирована марихуаной?

О методах лечения деперсонализации мы подробнее поговорим в главах 8 и 9. В любом случае нет оснований настаивать на других способах лечения, если случай расстройства был спровоцирован скорее наркотиком, чем психологическими обстоятельствами. Потенциально медикаменты могли бы быть полезны в обоих случаях. То же самое касается и когнитивно-поведенческой терапии, которая могла бы помочь разбираться с симптомами и их последствиями.

История Алекса

С юных лет Алекс чувствовал, что ему суждено жить на море. Выросший в неблагополучном районе Нью-Йорка, самое большое удовольствие он получал от регулярных поездок на пляж и рыбалки в открытом море с отцом или друзьями. Родители его были строгими и религиозными, но в то же время любящими и справедливыми. Они успешно воспитали его честным и добропорядочным, что впоследствии оценили многие люди, с которыми он ходил в море. Алекс преуспевал в школе, а дома зачитывался романами о морских путешествиях и учебниками по морскому делу и океанографии.

Он с отличием окончил мореходное училище в конце шестидесятых и тут же нашел работу – третьим помощником капитана на борту большого танкера, принадлежащего крупной нефтяной компании. На море не было многих социальных изменений, которые происходили на суше. Алекс жил в царстве порядка, его уважало начальство, и он был твердо убежден в безграничной силе и опасности моря.

Общество, которое осталось на суше, было озабочено войной во Вьетнаме, сексуальной революцией, наркотиками и длинными волосами. Для мужчин, которые регулярно выходили в море, в этом не было абсолютно ничего нового. В Индии Алекс видел людей, которые никогда не стригли волос, в Африке – был свидетелем кровавых боев и даже казней. На суше моряки отличались самонадеянным пренебрежением к традиционным ценностям, но вопреки множеству искушений наш герой предпочел держаться высоких моральных принципов – отчасти благодаря религиозным убеждениям, отчасти из потребности держать лицо перед командой. Он чувствовал, что вера в Бога, ежедневное чтение Библии и регулярные молитвы удерживают его на правильном пути. Кроме того, он был женат и верил в нерушимость этого союза.

Свою жену Терезу он встретил прямо перед выпуском, на воскресной вечерней службе в церкви рядом с училищем. За время первых путешествий Алекса они написали друг другу множество любовных писем и, несмотря на протесты его матери, поженились в тот же год. Медовый месяц супруги провели в Каракасе, а когда вернулись в США, Алекс купил маленький домик на Лонг-Айленде.

Между плаваниями у Алекса было полно времени для дома и достаточно денег, так как он очень мало тратил. Он ходил в море, потому что хотел этого. Его заманивали некоторые из крупных нефтяных и транспортных компаний, где работали друзья и однокурсники. Он быстро приобрел репутацию офицера с отличными способностями к навигации и лоцманскому делу, мог обеспечить плавание без приключений на монолитных дорогостоящих корпоративных судах, получил допуск к работе с повышенной ответственностью. К 20 годам Алекс стал первым помощником на крупнейшем судне в мире, и единственным начальником над ним был капитан.

Первые несколько отпусков дома с Терезой после регулярных четырехмесячных плаваний были похожи на продолжение медового месяца. Однако первый взнос за дом и покупка мебели вскоре оказались накладными, и вскоре жизнь на суше начала казаться Алексу чем-то нестабильным. На корабле авторитет офицера был почти сакральным. На суше люди мало уважали власть, были оторваны от настоящей силы природы и в целом равнодушны к жизни всего остального мира.

Тереза, как-то пообещавшая продолжить образование и окончить колледж, тоже начала меняться. У нее не осталось амбиций, кроме желания как можно быстрее завести детей. Об этом супруги заговаривали, но решили подождать несколько лет. Однако Тереза была нетерпелива: все ее подруги уже имели детей, а их отцы работали в городе и приходили домой каждый вечер. Стало ясно, что она хочет того же.

После нескольких плаваний в Европу и Южную Африку Алексу становилось все некомфортнее дома. Тереза слишком много смотрела телевизор и удручающе долго болтала по телефону с родителями и подругами. Алекс часто уходил на пляж рыбачить и иногда молился, чтобы Господь дал ему знак, как быть дальше. Отношения в браке стали натянутыми; они так отличались от тех дней, когда они с Терезой встречались и мечтали о будущем! Наконец, уступив давлению жены и ее родителей, он пообещал, что выйдет в плавание в последний раз, а потом будет искать связанную с морем работу на суше. Деньги и отдых друг от друга – казалось, это то, что было нужно им обоим.

Алекс ушел в плавание на Верхнем озере, первым помощником капитана на борту средней величины танкера. Заплатили хорошо, и Тереза рада была, что муж тем не менее находился в Соединенных Штатах, а не где-нибудь в Северной Атлантике или у берегов Китая.

Для Алекса последнее плавание оказалось нелегким. Никого из офицеров или команды он не знал, и большую часть времени на воде было неспокойно. Он никогда раньше не работал на эту компанию и чувствовал, что здесь экономят на техобслуживании и безопасности. Тем не менее он делал свою работу, оставался исполнительным и сторонился окружающих.

На обратном пути, когда до конца плавания оставалось всего несколько дней, Алексу снова стало необъяснимым образом не по себе. Конечно, некоторые из его переживаний могли быть связаны с заботами о будущем. На тот момент он устал от жизни на кораблях, но и жизнь на суше мало его привлекала. Возможно, брак был ошибкой. Его мать не поощряла его выбор; может, она была права, как и всегда. «Но, – убеждал себя Алекс, – с Божьей помощью все разрешится».

Однажды, ранним утром после четырехчасовой вахты, Алекс стоял на палубе и молился. Озеро было безмятежным, похожим на стекло и необычно спокойным. Опустился туман, вода слилась с горизонтом, образуя единую мутную массу. Настораживающее безмолвие захватило и Алекса. Его разум был абсолютно пуст, как будто ждал мысли или видения. Потом он мгновенно почувствовал что-то такое, чего никогда не ощущал раньше, – сильную панику и страх, которые, казалось, брали начало где-то во внутренностях и поднимались вверх по позвоночнику в голову. Острый, ослепляющий страх, которого он себе и вообразить не мог, застал его глядящим на леерное ограждение перед собой c окончательным и всепоглощающим намерением прыгнуть за борт.

В морских байках всегда было место историям о безумии. Прежде цинга, отравление консервами или долгие годы путешествий нередко провоцировали у моряков серьезные психические заболевания. Даже в наши дни Алекс мог припомнить случаи, когда моряки сходили с ума, страдали припадками или прыгали за борт, чтобы покончить с собой.

На палубе у него мелькнула мысль, что теперь его очередь, что вот так и становятся безумцами. Страх был настолько непереносимо сильным, что единственным желанием стало забыть все. Это был не страх чего-то конкретного, реального, прошлого или будущего. Это был страх перед самим бытием.

«Как будто проснулся и обнаружил себя в гробу, закопанным заживо, – вспоминает он. – Только гробом было тело, само существование».

Алекс затрясся, убежал в свою каюту и просто стоял, лихорадочно озираясь вокруг, как будто искал что-нибудь, что позволило бы ему сохранить свою вменяемость.

Он сел на койку, посмотрел на фотографии жены и родителей. Глубоко вздохнул несколько раз, и через некоторое время всепоглощающая паника начала отступать. Он правда сходил с ума? Вот так это происходит? Или здешние сомнительные матросы все-таки его отравили? Подсыпали ЛСД? Ум метался в поисках объяснений, пока Алекс, измучившись, не уснул.

Больше он не был прежним, хотя временами чувствовал себя нормальным или почти нормальным. Он благополучно вернулся домой, радовался, что Тереза рядом. Однако в голове у него не все было в порядке. Алекс тревожился и боялся, что у него снова будет приступ, как тогда, на палубе. Уверенность и самоуважение испарились. По ночам он лежал, непрерывно прокручивая в голове мысли о бесконечности пространства и времени, о природе Бога и странности своего собственного существования. Все его поступки, все места, где он когда-либо побывал, казались теперь сновидениями, в которых действовал кто-то другой. Сам же он был полным страха, потерянным, безликим настоящим Алексом, который много лет жил за фасадом из веры, храбрости и работы.

Тереза тоже заметила перемену: Алекс не мог заниматься сексом и с трудом выражал интерес к тому, что говорит жена. Некоторое время спустя он показался терапевту, с которым много лет был знаком.

Полное обследование не выявило ничего особенного. Врач сказал, что это похоже на депрессию или тревожность, и, просмотрев свой настольный справочник, выписал один из антидепрессантов нового поколения.

Несколько недель спустя лекарство действительно дало некоторый эффект. Поначалу Алекс постоянно ходил сонным, то и дело ложился подремать в ожидании побега в обрывочное небытие без сновидений. Со временем беспричинная тревога унялась, самочувствие стало получше. Забрезжила надежда. Однако мысли Алекса все так же казались оторванными от тела. Он мог улыбаться, строить планы на будущее, но ощущал, что его разум похож на плохо настроенный радиоприемник: шумы, помехи и хаос часто заполняли голову изнуряющим, преувеличенным осознанием каждой мелочи.

«В самом начале, даже когда паника отступила, у меня вообще не было никакого настроения, – вспоминает Алекс. – Все, что я чувствовал, – конкретный момент и отдельные мысли в нем, которые воспринимались чересчур осознанно. Примерно за год я пережил множество вариаций этого состояния. Функционировать я снова мог, но исключительно с ежедневной надеждой, что однажды проснусь и снова буду собой».

Чувство времени тоже казалось каким-то деформированным. Минуты иногда ощущались как часы, а вся жизнь, напротив, будто бы пролетала за секунды. На фоне этих ощущений время продолжало течь своим чередом, год за годом. Жизнь выглядела благополучной. Тереза родила долгожданных мальчика и девочку, а Алекс совместно с бывшим одноклассником запустил на Лонг-Айленде сервис по аренде рыбацких лодок. Семья переехала в зажиточный престижный район на южном берегу, и все казались счастливыми и благоденствующими. Однако внутренний мир Алекса время от времени все так же напоминал ад.

Чувствуя себя лучше на антидепрессантах, он прекращал их принимать без видимых последствий. Алекс уже не был прежним собой, но пытался приспособиться к себе новому. Если дела снова становились хуже, он всегда мог вернуться к приему таблеток, проспать несколько дней и худо-бедно жить дальше.

На волне первого приступа разум Алекса прошел сквозь целую анфиладу мыслей и «симптомов». Он боялся, что так будет продолжаться до бесконечности, что его ждут постоянные новые ужасы, новые безумные мысли, что все будет делаться хуже и хуже. Однако это был не тот случай.

Более 10 лет, вплоть до восьмидесятых, Алекс вел зашифрованный дневник, где документировал свои мысли и чувства. Через какое-то время обнаружилось, что состоянию Алекса свойственна некая повторяемость: оно сопровождалось специфическими симптомами, которые появлялись регулярно. Мужчина заключил, что у этого недуга может быть название. Благодаря аналитическому уму, которого не утратил, Алекс сделал вывод, что, поскольку он – человек, у него могут быть и человеческие болезни. В конце концов, он не прилетел с другой планеты, хотя по временам и чувствовал себя именно так.

Чтобы проанализировать это умозаключение, а также найти что-то более эффективное, чем назначенный антидепрессант, он пошел к психиатру. К сожалению, он узнал немногим больше того, что сказал терапевт несколько лет назад. Психиатр предложил ему пройти долгосрочный курс психоанализа, но Алекс отнесся к этому скептически, если не презрительно, и решил продолжить действовать самостоятельно.

В дневнике он разбирал свои специфические симптомы и пришел к выводу, что среди них было кое-что предсказуемое, даже циклическое. Вот как он описывал это:

«Беспричинная, приходящая и уходящая тревога, постоянный страх возникновения паники. Это полная противоположность тому, как я чувствовал себя раньше, когда меня переполняли уверенность, жажда приключений, готовность ехать куда угодно и заниматься чем угодно.

Повторяющиеся бесполезные рассуждения обо всем на свете: о самом существовании, о фразах, которые кто-то сказал, о причинах моей болезни.

Отстраненность моего внутреннего голоса от тела. Пробегающие мысли практически постоянно звучат громко и ясно и полностью оторваны от моей головы. Кажется, что они где-то высоко над ней. Сам процесс думания кажется странным и чуждым.

Одиночество. Острое осознание того, что я одинок в своих мыслях, что я – заложник в собственной голове. Ошеломляющее понимание, что никто и никогда не делил со мной мои мысли: с рождения я слышал их один и буду слышать один, пока не умру.

Страх не контролировать свои действия. Я веду машину и думаю: а что именно удерживает меня от случайного столкновения? Играю с детьми и думаю: что удерживает меня от того, чтобы их избить? Как так получается, что я все еще могу отличить хорошее от плохого и скорее убил бы себя, чем причинил бы другому боль?

Сверхсамоосознание. Среди людей, в торговом центре, на вечеринке – практически везде я выбит из колеи шумом и толпами; я чувствую, что выделяюсь, как урод, выставленный на посмешище. Мои руки и ноги двигаются неловко, иногда ощущаются как чужие.

Голос в голове. Помимо обычной паники, это может тревожить сильнее всего. Гиперболизированное самоосознание, которое я упоминал выше: поначалу я чувствую, что все время смотрю сквозь себя, как если бы кто-то наблюдал за каждым моим движением и издевался. Время от времени это ощущение почему-то приходило, даже когда я был один, и в полной мере заявляло о себе в виде настоящего голоса в моей голове. Этот голосишко отпускал комментарии, обычно глумливые, по поводу любой моей собственной мысли. Если я говорил с кем-то – прерывал меня, насмехался над словами, которые я произносил, или над человеком, с которым я беседовал. Этот голос существовал где-то с год и, казалось, заместил собой все остальные симптомы. Все переплавлялось в этот голос, и это делало мою жизнь несчастной, хотя я по сто раз на дню говорил себе, что делаю это сам. Я знал: в моей голове нет никакого демона, никакого другого голоса. И все равно он там был, и я не мог от него избавиться».

Основные ощущения, которые испытывал Алекс, иногда возникали одновременно, но чаще какое-то из них ярче проявлялось на фоне других. Когда он испытывал панику, не было голоса. Когда он сильнее всего чувствовал одиночество, почти сходила на нет тревога, которая появлялась из-за страха одиночества. Несмотря на все это, Алекс не считал, что он в депрессии. Он справлялся с каждой конкретной неприятностью, как мог, пока не приближался к норме достаточно либо пока не проявлялся следующий симптом. Со временем он понял кое-что удивительное: во времена сильного стресса или душевной боли, когда умирали близкие или происходило что-то катастрофическое, он становился «опорой» и справлялся с такими ситуациями гораздо лучше, чем окружающие. Напротив, ежедневные мелкие неприятности – финансовые проблемы, орущие дети, проблемы с домом или машиной, счета, шум – давались ему тяжело, и, когда бы они ни обострялись, с гарантией проявлялся один из симптомов или даже несколько.

Прошли десятилетия с того судьбоносного утра на Верхнем озере, когда жизнь первого помощника изменилась навсегда – не из-за внешних факторов, а скорее из-за того, что происходило глубоко внутри него самого. Алекс почти не беспокоился, но почти не чувствовал. Казалось, конечным результатом тысяч ударов по психике, которые он перенес за эти годы, стало что-то вроде внутренней эмоциональной омертвелости. Вместе с этим появилось и что-то вроде философской интерпретации этих ощущений.

«Того моряка и всего, во что он так верил, больше нет, – рассказывает Алекс. – И меня тоже нет. Я чувствую, что мое “я” (за неимением лучшего термина назову это так) сейчас каким-то образом рассеяно по разным событиям. Моя личность раскидана повсюду, как будто я – это всё и все, и пространство между. А еще есть ощущение утраты, потому что если я – это всё вокруг, то я и знать должен обо всем; а я не знаю. Как будто отблески солнца разбиваются осколками на поверхности моря. Я растворен, един со всем сущим, но единство это фрагментированно. Не завершено».

Страдает ли Алекс деперсонализацией?

Страдает. Симптомы, которые он описывает, подпадают под категорию того, что называют «фобический синдром тревоги – деперсонализации». Между ними и тем, что говорится в литературе конца пятидесятых – начала шестидесятых о деперсонализации, можно провести параллели. К сожалению, Алекс так и не встретил врача, который слышал бы об этих специфических симптомах, – впрочем, крайне сложно было бы встретить такого специалиста в то время.

Могло ли помочь Алексу дальнейшее лечение?

Алексу несомненно бы помогло, если бы кто-нибудь подробно объяснил ему то, что он и сам подозревал: у него известное медицине расстройство, имеющее название. Некоторые лекарства, эффективные при деперсонализации, были доступны, когда с ним происходило описанное. Без четкого диагноза, даже без имени для своего состояния Алекс не получил и шанса попробовать медикаментозное лечение, которое могло бы оказаться полезным. Можно было бы извлечь пользу из психотерапии, исследовать ключевые моменты жизни, которые послужили триггером деперсонализации.

Что могло спровоцировать первую паническую атаку? Была ли деперсонализация, которая последовала после нее, частью другого состояния?

Существует множество причин, из-за которых у людей начинается паническая атака или паническое расстройство. Была ли у Алекса предрасположенность к панике или диссоциативному расстройству личности – неизвестно. Свидетельств того, что у ближайших членов его семьи были психические заболевания, нет, записей о его бабушках и дедушках – тоже. Как бы ни обстояло дело, скорее всего, «удар» паники был достаточно серьезным, чтобы по прошествии времени ввергнуть Алекса в состояние тревоги и деперсонализации с необычными на первый взгляд проявлениями. В случае Алекса это могло быть продолжительное наслаивание мелких стрессов на более крупные. У других людей очень похожие симптомы могут быть вызваны наркотиками типа марихуаны.

Насколько обычен «голос», который упоминал Алекс?

В исследовании Школы медицины Маунт-Синай, включавшем 117 человек с диссоциативным расстройством личности, большинство участников (около 80 %) не сообщало ни о каких голосах²⁶. Остальные, по их утверждению, слышали некий внутренний голос. Больше всего он напоминал громко озвученные мысли внутри головы, сопровождавшиеся осознанием, что этот голос – собственные мысли человека, но воспринятые гиперболизированно и вместе с тем отдельно от человека. Голос обычно звучал как человеческий, не воспринимался как чужой, комментировал мысли, чувства и действия человека так, как если бы исходил от отстраненного другого, от диссоциированной части себя. Появление голоса в редких случаях диссоциативного расстройства личности резко отличается от того же симптома при диссоциативном расстройстве идентичности или его вариантах: тогда человек слышит несколько внутренних голосов, которые часто воспринимаются им как менее принадлежащие ему, более чуждые, представляют собой вторжение других личностей в самосознание²⁷.

Голоса других

В этих историях болезней присутствовали различные проявления деперсонализации в контексте жизни человека. Но они никоим образом не могут охватить весь набор возможных сценариев, которые могут возникнуть (и возникают) при деперсонализации. Ознакомление с симптомами, которые описывали тысячи людей, заняло у психологов, психиатров и философов больше века. В следующей главе мы рассмотрим процесс изучения деперсонализации и его результаты.

Глава 3
Дорога к пониманию
Век исследований

Деперсонализация – это невроз красивого интеллигентного человека, который слишком хочет, чтобы им восхищались.

ПАУЛЬ ШИЛЬДЕР (1939)

Когда люди, страдающие деперсонализацией, и их родные хотят узнать больше об этом состоянии, они сталкиваются со сложной задачей. Те, кто имеет дело с раком, диабетом, депрессией или биполярным расстройством, могут найти множество ресурсов с доступной готовой информацией: библиотеки, книжные магазины, интернет, даже информационные стенды. Однако все обстоит иначе, когда речь заходит о деперсонализации.

В последнее время лучом надежды стал интернет: там есть хоть какая-то легкодоступная информация о деперсонализации. Большинство страдающих ею людей так и остаются во мраке неведения, пытаясь определить, что же с ними не так. В прошлом дать ответы на вопросы и показать путь к выздоровлению могли длительные трудоемкие исследования в библиотеках при университетах и клиниках или беседы с немногими грамотными специалистами, которые действительно знали об этом состоянии. Но и тогда порой возникали проблемы с правильной постановкой диагноза. Любая из существующих научных работ могла привести к неправильной или некорректной интерпретации состояния. Вот одно из множества наблюдений – высказывание Пауля Шильдера, ставшее эпиграфом к этой главе²⁸. Крайне субъективно, вырванное из контекста, оно вряд ли принесло бы пользу. Бесплодным и порой даже вредным могло бы быть и посещение психотерапевта, незнакомого со всей литературой по вопросу или хотя бы с теми открытиями, которые были опубликованы недавно.

Эта глава – обзор того, как после более чем 100 лет эволюции наука пришла к современному определению деперсонализации. Изучая группы пациентов, поток которых был медленным, но достаточно стабильным, и публикуя результаты исследований, специалисты выявили основные, явно преобладающие симптомы деперсонализации. Прочие признаки, будучи такими же значимыми, как 50–100 лет назад, периодически отступали на задний план, но потом взгляды на них тоже пересматривались. Некоторые выводы из различных исследований становились предметом дебатов или пересматривались их же авторами. Некоторые заключения были в корне неверны. И все же какие-то аспекты этого расстройства приняли практически повсеместно.

Нам повезло, что деперсонализацию неожиданно давно начали документировать в трудах европейских медиков и философов, начиная с Франции и Германии. Большинство этих материалов появилось в середине и второй половине XIX века, когда коренные изменения в социуме дали толчок невиданным прежде интеллектуальным и философским изысканиям.

Две самые ранние записи, в которых деперсонализация признается уникальным расстройством, можно найти у венгерского врача Мориса Кришабера. В 1873 году он стал первым, кто рассмотрел диссоциативное расстройство личности как возможную «цереброкардиальную»²⁹ дисфункцию³⁰. Через пару десятков лет психиатр Людовик Дуга впервые использовал слово «деперсонализация» как термин³¹. Помимо анамнеза своих пациентов, эти специалисты черпали истории из жизненного опыта, а порой и из слухов, полученных от различных европейских докторов, философов и образованных дилетантов. Несмотря на различия между практикой XIX века и современности, многие из самых ранних наблюдений (с минимальными вариациями или даже без них) остались актуальными – в основном потому, что рассказы пациентов того времени были очень похожи на современные. Деперсонализация – в любую эпоху деперсонализация.

Теории сенсорного искажения

Записи пациентов, мучившихся «мыслями без чувств», ощущениями отстраненности, неполноценности или полного отсутствия эмоций, начали накапливаться в медицинских кругах примерно в начале 1840-х годов. Затем, в 1870-х, Морис Кришабер, офтальмолог и отоларинголог, сообщил о 38 пациентах, у которых наблюдалась смесь тревожности, усталости и депрессии³². Более трети этих людей жаловались на странные и неприятные душевные переживания, которые заключались в потере чувства реальности. Кришабер заключил, что эти ощущения были результатом множественных патологических изменений в сенсорном физиологическом аппарате, а те приводили к чувству «чуждости себя».

«Один пациент рассказывал, что не ощущает себя собой, другой – что не узнает сам себя», – пишет врач³³. Хотя термин «деперсонализация» будет использован Людовиком Дуга только через 26 лет, собранные Кришабером истории болезней представляют собой первый научно зафиксированный случай изучения опыта диссоциативного расстройства личности.

Другой выдающийся теоретик, Теодюль Рибо, соглашался с теорией сенсорного искажения, сообщая о пациентах, которые описывали чувства «разобщения со вселенной или ощущение, что их тела обернуты изоляционным материалом, который вклинивается между ними и внешним миром. Первопричиной этих переживаний были физиологические отклонения, чей непосредственный эффект проявляется в изменении синестезии» (ощущениях тела. – Прим. авт.)³⁴.

Сенсорную гипотезу Кришабера позже оспаривали другие ученые – например, тот же Дуга и Пьер Жане, важная фигура в психологии XIX столетия. Жане указал на то, что многие пациенты с явной сенсорной патологией, вроде диплопии (двойного зрения) или потери мышечно-суставного чувства вследствие нейросифилиса, не жаловались на какие-либо ощущения нереальности, а многие пациенты с деперсонализацией с точки зрения сенсорики были фактически здоровы³⁵.

Дуга писал о пациенте, для которого собственный голос звучал как чужой: «Несмотря на то что он знал, что это его голос, это не давало ему ощущения, что голос принадлежит ему. ‹…› Другие действия, помимо говорения, также были подвержены этому. ‹…› Всякий раз, когда пациент двигался, он не мог поверить в то, что делает это сам. ‹…› Состояние, в котором наше «я» чувствует, что его действия странны и неподконтрольны, далее будет называться отчуждением личности или деперсонализацией»³⁶.

Так слово «деперсонализация» стало термином.

Дуга представлял деперсонализацию как нарушение границ между тем, что в век Блеза Паскаля определялось как два обособленных элемента нашего бытия – «ум желающий и автомат»³⁷: нечеткость этого разделения делает все добровольные действия автоматическими.

«Движения при деперсонализации не только выглядят как автоматические; более того, они таковыми являются, – писал Дуга. – Под “автоматическим” я понимаю любое движение, по отношению к которому “я” ощущает себя индифферентным и чуждым и которое осуществляет без размышления или желания, как может в состоянии полного помрачения рассудка или рассеянности»³⁸. Такая «апатия» – термин, который часто появляется в позднейшей литературе, – обозначает эмоциональную омертвелость, которая в числе прочего отличает людей с деперсонализацией. Быть безразличным или бесчувственным – не вопрос выбора. Это происходит само по себе и не поддается контролю.

Деперсонализация – не беспочвенная иллюзия, – подытоживает Дуга. – Это форма апатии. Поскольку «я» – это та часть личности, что меняется и чувствует, а не та, что только думает или действует, апатию можно рассматривать как настоящую потерю души³⁹.

Воспоминания истинные и ложные

Мыслители XIX века были, помимо прочего, заинтригованы концептом фальшивых воспоминаний. Загадка деперсонализации появилась, по понятным причинам, в рамках широко распространенных теорий о феномене дежавю (от фр. déjà vu – буквально «уже видел») и его противоположности – жамевю (jamais vu – «никогда не видел»). Дуга изначально рассматривал существование деперсонализации как доказательство той точки зрения, что дежавю – разновидность «двойного сознания» (популярный термин той эпохи, который использовали для описания дуалистической или альтернативной личности). Пристальнее изучив деперсонализацию как таковую, психиатр изменил мнение. Тем не менее явные общие черты таких странных явлений, как гипнотическое внушение, сновидения, дежавю и деперсонализация, «держали в одной упряжке» эти загадочные состояния ума, в то время как наблюдатели видели их, делали пометки и пытались определить возможные взаимосвязи. В то же время те же наблюдатели ощущали: в деперсонализации есть что-то иное, исключительное.

Пьер Жане, который, как было отмечено ранее, оспаривал теорию сенсорного искажения, также известен как человек, который ввел в психологическую терминологию слова «диссоциация» и «подсознание». Он связывал «истерию», недуг XIX века (позже известный как «конверсионное расстройство», при котором психологический конфликт проявляется в форме какой-либо дисфункции тела, например истерического паралича или слепоты), с дисбалансом «психической энергии» и «психическим напряжением». (В этом контексте использование слова «психический» подразумевает просто «относящийся к разуму».) Жане пришел к заключению, что деперсонализация – начало «психастении» (устаревший термин для любого неспецифического состояния, для которого характерны фобии, навязчивые мысли, компульсии или повышенная тревожность)⁴⁰.

Несомненно, фобии, навязчивые мысли и повышенная тревожность часто сопровождают деперсонализацию или обозначают ее начало. Однако Жане подчеркивал также sentiment d’incomplétude (фр. «неполнота чувств») – переживание неполноты. Многие исследователи считали, что это хорошо показано в источнике, из которого Дуга взял термин «деперсонализация», – в дневнике Фредерика Амьеля⁴¹. «Чувство деперсонализации хорошо характеризуется тем, что пациент воспринимает себя как неполную, незавершенную личность», – утверждает Жане⁴².

Действительно, чувство неполноты является неотъемлемой составляющей переживания деперсонализации: речь о том, что человек перестает быть синхронизированным с нормальным собой. Это может быть и вторичным ощущением, которое относится к размышлениям над тем, чем жизнь «была раньше» или «могла бы быть». Такие размышления могут возникать у людей, много лет находящихся в состоянии деперсонализации.

Как бы то ни было, в целом теории Жане способствовали изменениям господствующих взглядов на деперсонализацию. Психиатр полагал, что любая физическая активность либо первична, либо вторична. Первичная физическая активность охватывает все, что вызвано внешними стимулами, – от коленного рефлекса до воспоминаний. Вторичная – сопутствующее эхо, порожденное репрезентацией первичных действий. С помощью присваивания первичным переживаниям «ощущения живости» (фр. l’impression de vie) такое эхо создает иллюзию непрерывного потока физической активности: «Тысячи резонансов, составленные с помощью вторичных действий, заполняют в душе промежутки между внешними стимулами и создают впечатление, что там нет пустот»⁴³. Разрыв между первичными и вторичными мозговыми процессами может привести к симптомам, похожим на деперсонализацию. Язык Жане отличается от современного, но его теория остается поразительно актуальной.

Дальнейшие изыскания

В начале XX века существующие теории деперсонализации все еще выглядели несостоятельными: слишком много аспектов этого состояния еще не было объяснено. Деперсонализацию начали рассматривать через призму недостаточности какого-то механизма работы мозга, порождающей чувство ментального ощущения и определения себя как посредника, который эти ощущения испытывает, чувство того, что «мои ощущения – именно мои».

В 1930-х годах гейдельбергский психиатр Вильгельм Майер-Гросс пишет широко известную сегодня статью «О деперсонализации», в которой рассматривает актуальные для того время теории, истории болезней и сопутствующие предположения в попытке пролить свет на природу этого расстройства⁴⁴. Майер-Гросс был первым, кто подчеркнул разницу между деперсонализацией и дереализацией – двумя проявлениями, возможно, одного и того же расстройства. Большинство из того, что он говорил, много раз цитировалось другими авторами вплоть до настоящего времени.

Майер-Гросс считал, что деперсонализация – отражение «предопределенной функциональной реакции» мозга, аналогичной делирию, кататонии или судорожным припадкам. Он возражал теоретикам, которые фокусировались на отдельных симптомах расстройства – наблюдении самого себя, утрате эмоционального отклика или расстройстве памяти:

Это характерный тип реакции центрального органа, которая может быть запущена различными факторами. ‹…› Сложность описания посредством обычной речи, непокорность сравнениям, постоянство этого синдрома перед лицом абсолютного глубинного понимания его парадоксальной природы – все это указывает на что-то большее, чем чисто физические связи. Подобное нарушение не может быть объяснено отсутствием маленькой шестеренки в часовом механизме⁴⁵.

Майер-Гросс зафиксировал еще одно важное наблюдение, которое оказывается верным в отношении людей, которые могут вспомнить определенный момент, когда началась деперсонализация (особенно если триггером была марихуана или другой наркотик): «…деперсонализация и дереализация часто возникают внезапно, без какого-либо предупреждения. Пациент, мирно читающий возле камина, оказывается совершенно ошеломлен этим синдромом и одновременно испытывает острую паническую атаку. В некоторых случаях это быстро проходит – но только чтобы появиться снова и остаться навсегда»⁴⁶.

Внезапные физиологические вспышки, появляющиеся практически ниоткуда, упоминались не только в анналах медицины, но и в трудах писателей и философов. (Это мы подробнее рассмотрим в главе 7.) В 1935 году в записях Майер-Гросса упоминается описание подобного возникновения паники в классическом произведении Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта», опубликованном в 1902 году. В главе под названием «Страждущие души» Джеймс ссылается на слова французского писателя, охваченного именно такой паникой, которая иногда запускает хроническую деперсонализацию:

Однажды вечером, в сумерки, я зашел за чем-то в уборную. Внезапно, без всякой постепенности, меня охватил ужасный страх, который, казалось, вырос из темноты: я испугался себя самого. Так же внезапно в уме моем возник образ несчастного эпилептика, которого я видел в одной больнице: это был совсем молодой человек, черноволосый, с зеленоватым цветом кожи, – совершенный идиот. Он сидел целый день неподвижно на скамье, окаймлявшей стены, с поднятыми до подбородка коленями, с головы до ног окутанный рубашкой из сурового холста, составлявшей его единственную одежду. ‹…› И этот образ как-то слился с моим ужасом. «Этот страшный человек – это я, – по крайней мере в возможности, – подумал я. – Ничто из того, что у меня есть, не спасет меня от подобной участи, если пробьет мой час, как он пробил для него». Я чувствовал отвращение и ужас перед ним. И так ясно сознавал, что между ним и мной только временная разница! Что-то растаяло в моей груди, и я превратился в дрожащую массу страха. С тех пор весь мир изменился в моих глазах⁴⁷⁴⁸.

Для некоторых людей этот рассказ – точное описание момента, когда у них началась деперсонализация. Необъяснимая паника, которую пытается объяснить писатель, выходит далеко за рамки привычных образов, с которыми в наши дни ассоциируется внезапная паническая атака или приступ тревоги (потные ладони, учащенное сердцебиение). Уверенность в том, что с этими приступами неминуемо и незаметно приходит безумие, камнем ложится на сердце.

Хотя Джеймс не сообщает нам, что произошло именно с этим человеком, включение этого переживания в главу «Страждущие души» кажется особенно уместным. Люди с деперсонализацией, которые иногда говорят, что «потеряли свою душу», могут легко воспроизвести в памяти эпизод, подобный описанному, конкретный момент, когда «душа вышла из тела». Разумеется, есть и люди, которые могут испытать такое переживание однажды или несколько раз, – и не закончить хронической деперсонализацией.