Kitobni o'qish: «Я не буду твоей копией: Как жить, опираясь на свой выбор, а не на семейные сценарии»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ирина Ярославцева

Редактор: Екатерина Иванкевич

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Мондонен

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Аксёнова, Анна Кондратова

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: shutterstock.com

По вопросам применения метода «Litigare Bene» («Ссориться хорошо») и для записи на семинар обращайтесь к Микеле Моралья, сертифицированному тренеру и методологу в России: michela.moraglia@gmail.com

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящаю эту книгу всем женщинам в мире, лишенным возможности создавать собственные жизненные сценарии.

Пусть и для них настанет день освобождения

Предисловие
Открытый мир

Репрессивное воспитание

В 1919 г. в возрасте около 36 лет Франц Кафка написал Письмо отцу¹ – сильное и горькое послание, которое хранилось у него в ящике и так никогда и не было отправлено². Еще один посмертный шедевр великого писателя родом из Богемии.

Его отец занимал видное место в еврейской общине Праги. Прибыльным торговым бизнесом и своим многочисленным семейством он управлял с одинаково кипучей авторитарной энергией. В тексте письма Кафка признает полное превосходство этого сильного человека, всегда подавлявшего его и не оставлявшего ему возможности для самореализации. Вспоминая о своих взаимоотношениях с отцом и его воспитательных методах, он рассказывает:

Но все Твои воспитательные меры точно достигли цели, мне ни на миг не удалось уклониться от Твоей хватки. И я – такой, каков я есть (отвлекаясь, конечно, от основ и влияния жизни), – я результат Твоего воспитания и моей покорности…

Твоими самыми действенными, во всяком случае для меня, неотразимыми ораторскими средствами воспитания были: брань, угрозы, ирония, злой смех и – как ни странно – самооплакивание.

Я не помню, чтобы Ты ругал меня прямо и явно ругательными словами. Да в этом не было и надобности, у Тебя было столько других средств…

Ругань Ты подкреплял угрозами, и они относились уже непосредственно ко мне. Мне было страшно, например, когда Ты кричал: «Я разорву тебя на части», хотя я и знал, что ничего ужасного после слов не последует (ребенком я, правда, не знал этого)… Я терял уверенность в собственных действиях. Мною овладевали колебания, сомнения. Чем старше я становился, тем больше накапливалось материала, который Ты мог предъявить мне как доказательство моей ничтожности; постепенно Ты действительно оказывался в известном смысле правым. Я опять-таки остерегаюсь утверждать, что стал таким только из-за Тебя; Ты лишь усилил то, что было во мне заложено, но усилил в очень большой степени, потому что власть Твоя надо мною была очень велика и всю свою власть Ты пускал в ход³.

Кафка признает, что отцу удалось достигнуть своей цели: он воспитал сына так, как ему хотелось, сделав его слабым, хрупким, унылым, бездеятельным, инертным и запуганным. Это безжалостное саморазоблачение, настоящий крик боли писателя, прожившего всего 41 год и скончавшегося 3 июня 1924 г. в санатории под Веной. Его физическая немощь также просвечивает сквозь страницы Письма отцу. Кафка воспринимает свои слабости и недостатки как результат полученного им воспитания: обесценивающего, принижающего, демотивирующего. Без права на самостоятельность, развитие, признание.

Мы все родом из детства

На диалекте моей родины – небольшого городка в провинции Пьяченца – детей привыкли вполне недвусмысленно называть «багаж». Проведя некоторые изыскания, я выяснил, что так говорят не только в моих краях, но и в других регионах Северной Италии, прежде всего в сельской местности, в больших крестьянских семьях, которые, обзаводясь многочисленным потомством, гарантировали себе наличие рабочих рук, а также обеспечивали уход за стариками (работу, которую сегодня выполняют сиделки в основном из трудовых мигрантов).

В семье моего отца, выросшего в горном селении в Апеннинах, было пятеро детей, и все они сообща принимали участие в ведении домашнего хозяйства. Отец считал такое положение дел совершенно нормальным, поскольку никакой альтернативы все равно не существовало, и он думал, что иначе и быть не может. Тех же взглядов он придерживался и в отношении меня, хотя я был его единственным сыном. Мне не хотелось бы останавливаться здесь на различных эпизодах, связанных с этим, – как приятных, так и не очень. Я хочу лишь подчеркнуть: это была смесь архаических представлений о воспитании с личными убеждениями, смягченная позицией моей матери, которая тоже выросла в крестьянской семье, но при этом была довольно равнодушной к строгому соблюдению принципов патриархального воспитания.

Покинув свою привычную среду и перебравшись в город, мой отец не изменил своего мнения о воспитании. Несмотря на то что в период с 1950 по 1970 г. мир изменился до неузнаваемости, он оставался верен своим представлениям о том, что дети должны подчиняться семейным интересам: «Ты мой сын и поэтому принадлежишь мне, в том числе экономически». Несколько лет назад мне случайно попалось на глаза его свидетельство об окончании начальной школы. Прекрасно понимая, какой бесценный документ оказался у меня в руках – речь идет о 1930-х гг., я был ошеломлен, когда до меня дошло, что он окончил пятый класс лишь в 14 лет. Придя в себя от изумления, я понял, в чем причина: в деревне дети должны были работать и у них просто не оставалось времени на учебу. Мне предстояло разобраться со всем этим наследием, попытаться примирить жесткую критику с некоторой формой принятия прошлого своей семьи. В этом смысле я мало чем отличаюсь от тех, кто вырос в буржуазных семьях и на протяжении всей жизни пытался отделить себя от своего происхождения, со всеми его достоинствами и недостатками. Просто их драмы чаще оказывались в центре литературного сюжета в сравнении с переживаниями крестьянских детей.

Но это ничего не меняет. Речь все равно идет о построении собственной жизни в ходе длительного и мучительного процесса освобождения от родительского влияния.

Лючия, женщина 52 лет, рассказывала мне, как на каком-то этапе этого процесса она ощутила необходимость написать письмо своим родителям:

Дорогая мама, дорогой папа,

прошло много дней с тех пор, как мы виделись в последний раз, но я, как сейчас, помню ваши руки, машущие мне вслед, ощущаю тепло ваших уже немного хрупких объятий, вижу немые вопросы, застывшие в ваших глазах.

Свидетельство об окончании пятого класса начальной школы моего отца Джованни Новара, 28 июня 1939 г.

Мама, я знаю, как сильно ты мечтала обо мне, как хотела меня. Ты никогда не ругала меня, никогда не поднимала на меня руку, ни разу не сказала мне «нет». Но ты держала меня крепко, слишком крепко – возможно, ты боялась потерять меня, опасалась, что со мной что-нибудь случится, что я перестану быть твоей девочкой. Я страдала от чрезмерной опеки, порой мне даже казалось, что я задыхаюсь. Я знаю, как трудно тебе было оторваться от меня – наверное, ты была слишком привязана ко мне, чтобы отпустить на волю. Я понимаю, что ты поступала так из огромной любви ко мне, но мне нужно было познавать окружающий мир, даже если это причиняло боль, нужно было жить.

Папа, признаюсь, что я временами ненавидела тебя за то, что ты бранился и кричал на меня, за то, что постоянно указывал на мои ошибки. Не могу забыть, как ты при этом хмурился и опускал голову, словно произошло что-то непоправимое. Мне же было нужно, чтобы меня видели и принимали такой, какая я есть, со всеми моими недостатками, с моими мечтами и заблуждениями. Наверное, ты так пытался объяснить мне, насколько трудна жизнь, что нужно поступать правильно, что это требует усилий… и мне действительно пришлось приложить много усилий – чтобы ощутить уверенность в себе.

В твоих глазах та свобода, о которой я мечтала (так и слышу, как ты говоришь «Слезь с груши»), была недостижимой целью для женщины, тем более в такой маленькой деревушке, как наша. Все мое существо восставало против вашей строгости, вашего стремления удержать меня при себе, против вашей любви. Потребовалось время, чтобы я смогла обрести свободу и выбрать свой путь, не отрекаясь от вас.

Всего в нескольких строках перед нами разворачивается целая личная история о столкновении родительских ожиданий с тем, как в итоге сложилась жизнь.

Нет ничего важнее полученного воспитания. Как бы мы ни стремились оторваться от своих корней.

Мы пытаемся смягчить, скрыть, стереть воспоминания, часто заменяя их общими местами: «У меня было чудесное детство», «Я бы не хотел ничего изменить», «У меня были прекрасные родители», «Мне повезло вырасти таким, каким я стал», «Я почти ничего не помню о своем детстве и о том, как меня воспитывали. Я хочу смотреть только вперед».

Я мог бы привести множество примеров, когда люди, которых спрашивали о детских воспоминаниях, не могли вспомнить ничего или почти ничего. Забвение собственного детства часто свидетельствует о бурлящей там раскаленной магме, которую предпочитают не трогать. До поры до времени, пока не наступает извержение.

Много лет назад на одной важной конференции, в которой принимали участие разные знаменитости, я говорил о том, насколько важно для каждого из нас понять – и принять – полученное воспитание и каким образом можно этого достичь. Я привел несколько примеров, обнадеживающих и не очень. Одну известную итальянскую писательницу задели мои слова, она раздраженно ответила: «У меня было прекрасное детство, и я не нуждаюсь в подобном анализе». И начала свое выступление, рассказывая о событиях прошлого, свидетельствовавших как раз об обратном. Я попытался возразить ей, но безуспешно. Несмотря на тяжелые воспоминания, детство оставалось для нее чудесной сказкой.

Казалось, что звучит знаменитая неаполитанская песня:

 
Что пришло, то пришло.
Что ушло, то ушло.
Все, что было, – прошло…⁴
 

Сомнительность понятия «черная педагогика»

В 1970‒1980-х гг. уроженка Цюриха Алис Миллер стала одной из многих психоаналитиков, отошедших от официальной линии Зигмунда Фрейда, в частности от его утверждений о том, что детские рассказы о насилии, в особенности сексуальном, лишь форма фантазий, связанных с формированием собственной сексуальности. Миллер поставила под вопрос фантастический элемент в детских воспоминаниях, призывая своих коллег-психоаналитиков (и не только их) обратить внимание на реальную проблему насилия по отношению к детям, прежде всего – на методы воспитания, принятые в семье. Речь шла о жестоком обращении, которое слишком часто необоснованно недооценивалось. Миллер отнесла побои, тумаки, садистские наказания к сфере так называемой черной педагогики. Ее книги на эту тему пользовались большим успехом и вошли в программу подготовки специалистов, которые в те годы боролись за соблюдение основных прав ребенка и адекватное воспитание.

Говоря о психологическом насилии, Миллер приводила в качестве примера истории, которые рассказывают детям. В частности, она упомянула легенду о святом Николае, распространенную в немецком кантоне Швейцарии, придуманную специально, чтобы во время посвященного этому святому праздника навязывать детям чувство вины⁵. В этот день человек переодетый святым Николаем и пользовавшийся расположением родителей, вызывал детей по одному и, прежде чем вручить подарки, подвергал их форменному допросу, требуя, чтобы они признались в своих проступках. Напуганные малыши были вынуждены слушать его, не имея возможности избежать насилия над своей личностью, совершавшегося под видом традиционной забавы⁶.

Несмотря на безусловные заслуги Алис Миллер, я считаю определение «черная педагогика» некорректным: педагогика представляет собой науку о воспитании, как школьном, так и домашнем, а вот сам процесс воспитания действительно может принимать любую форму, в том числе самую уродливую и жестокую по отношению к детям и подросткам. Так что принятая ею терминология представляется мне сомнительной.

Новое и вместе с тем старое исследование

В этой книге я впервые собрал воедино результаты исследований, которые проводил на протяжении более 30 лет. Моя цель – изложить на бумаге путь, который я проделал, чтобы понять и принять полученное мной воспитание, в частности то, что можно назвать «воспитательный сценарий». Этот исследовательский проект я последовательно воплощал как с личной, так и с научной точки зрения на протяжении всей второй половины жизни, когда наконец понял, что обязан выйти за рамки банального бунта против родительских установок. Впрочем, этот бунт был вполне в духе времени.

Моя молодость пришлась на 1970-е гг., когда противостояние своему происхождению и авторитетам считалось если необязательным, то вполне естественным. Поэтому я был готов сломать все шаблоны, по которым протекало мое детство. Было так легко и приятно иметь возможность заявить: «Я не такой, как вы. Не смейте распоряжаться мной. Я не принадлежу вам». Эти заявления я адресовал всему миру взрослых, но в глубине души при этом обращался к своей семье, к их одержимости деньгами и внешним лоском. «Это меня не касается. Я другой. Я делаю другой выбор». Порой я думал: «Я еще докажу вам, что вы все делаете не так. Я буду лучше вас».

В действительности же я жутко увяз в жизненных установках своих родителей.

Агрессивность матери и недостаточное присутствие отца глубоко задевали меня, хотя в то время мне было очень трудно это признать, прежде всего перед самим собой. Некоторые неудачи, пережитые мной в середине жизненного пути, – развод, неправильный выбор работы, длящийся неразрешенный конфликт с собственным прошлым, вынудили меня начать новый процесс самоисследования. До меня дошло, что я не понимал и не контролировал многие проявления собственной сущности. Назрела настоятельная необходимость вскрыть этот нарыв.

Юнгианский психоанализ привлек меня прежде всего тем, что он работал с бессознательным и его символическими архетипами. С его помощью мне удалось раскрыть некоторые аспекты моей личности, распознать определенные «серые зоны», о наличии которых я до того не подозревал. Прежде всего это позволило мне осознать необходимость переработки и осмысления полученного в детстве воспитания.

Это была работа сродни тому, чем для Фрейда и его последователей, изучавших бессознательное, стал анализ собственного внутреннего мира:

стремлением настроиться на темные, таинственные уголки своей психики. Подобно бессознательному, полученное воспитание неразрывно связано с нашей сущностью, хоть эта связь отнюдь не всегда осознается нами. Она формируется в раннем детстве, когда мы еще слишком малы и беспомощны, и особенно остро ощущается в отрочестве, когда мы предпринимаем попытки взбунтоваться и вырваться из-под гнета родительской опеки. Исходя из этого,

я разработал метод, не связанный непосредственно с психоанализом, который, однако, предоставляет возможность любому из нас сравнить себя нынешнего с паттернами, полученными в период полной зависимости от воспитателей.

Для меня и для многих других людей дело обстоит именно так. Речь идет о трудном пути, но можем ли мы его избежать?

Книга, которую вы держите в руках, даст все необходимые инструменты,

призванные помочь вам освободиться от любой формы зависимости или отпечатка, оставленного воспитанием, полученным в детстве, которые, оставаясь скрытыми, подспудно продолжают работать и влияют на нас в течение последующей жизни.

Мы не осознаём этого воспитательного импринтинга или, что гораздо хуже, ошибочно полагаем, что осознаём. И в результате не можем избавиться от него на протяжении всей жизни. Сегодня нам нужны инструменты, с помощью которых мы смогли бы спуститься к своим воспитательным истокам, чтобы понять, что готовы принять, а от чего лучше будет отказаться.

Цель этого пути заключается в создании нового взрослого жизненного проекта, когда период, в котором происходят рост и созревание, сформированные в основном другими или по чужим фальшивым образцам, наконец завершился, и встает вопрос: «Что делать дальше? Продолжать идти тем же путем или выбрать другой? Хватит ли мне полученного воспитания? Или мне нужно что-то еще?» Эта потребность понять, откуда я пришел, с целью сознательно выбрать новое направление стала моей движущей силой. Я хотел перевернуть страницу и начать новую главу, которая уже не была бы ни бунтом против навязанных моделей, ни подчинением им, а открывала бы для меня новое пространство, где я научился бы сознательно прокладывать новые, неизведанные маршруты: жизнь сама по себе школа, а замыкая круг, мы одновременно открываем новые горизонты, беря наконец свое воспитание в собственные руки.

Метод исследования

Сохраняя некоторые из эпизодов детства, отдельные фрагменты полученного воспитания, наш мозг задействует тот же самый механизм, благодаря которому мы запоминаем сны, чтобы впоследствии сделать их доступными для анализа на психоаналитической сессии.

Воспоминания о полученном воспитании именно в силу того, что они «кристаллизовались в памяти», позволяют глубже проникнуть в самую сердцевину истории нашей жизни, чтобы обработать и доработать пережитое, обнаружив там смыслы, ведущие к пониманию самих себя, – точно так же, как сны в психоанализе.

Это происходит потому, что память служит хранилищем, в котором откладывается все, что поддерживает связь с нашими корнями.

Не существует иного объяснения, почему мы сохраняем в памяти важнейшие эпизоды своего прошлого, имеющие огромное значение для нас самих и безразличные для всех остальных. Многие из этих воспоминаний не имеют никакого отношения к реальности, или, как сказал бы Фрейд, они принадлежат к «покрывающим воспоминаниям»⁷.

Сам факт сохранения в памяти свидетельствует об их ценности и важности. Как повторяющийся сон, всегда скрывающий в своих глубинах сгусток истины.

Перевоспитание взрослого

Осознание того, что полученное воспитание наложило на нас неизгладимый отпечаток, навязав нам определенный жизненный сценарий, влечет за собой ответственность за снятие этих ограничений и начало новый главы. Необходимо вступить в конфликт с этой частью себя, не отвергая ее, но стараясь выработать новую точку зрения.

Переоценка полученного воспитания остается единственным способом вырасти, жить собственной, а не навязанной жизнью, избавиться от чужеродных наслоений. Учиться во взрослом возрасте означает стряхнуть с себя полученную в детстве «форму», признать, что существуют и другие варианты развития и, хотя эта форма когда-то помогла нам стать на ноги, сегодня есть возможность выбрать новый путь.

Невозможно элиминировать свой воспитательный сценарий, придется осознать его, чтобы затем освободиться от него.

На практике эта задача оказывается одновременно простой и сложной: необходимо не довольствоваться достигнутым, идти дальше, стать самому себе воспитателем, когда дистанция от детской зависимости сделает это возможным. Это того стоит. Ради нового начала.

Глава 1
Я расскажу тебе о своем воспитании

Я получила очень нетрадиционное воспитание.

Естественным образом я унаследовала от родителей терпимость ко всякому разнообразию, связанному с религией, расой, полом, образом жизни.

Маргерита Хак.

Вселенная Маргериты

Тем, кто утверждает (а таких людей немало), что полученное воспитание, то есть методы воспитания, которые применялись к ним в детстве, не имеют большого значения, поскольку в дальнейшем каждый человек все равно находит свой путь в жизни, следовало бы прочесть автобиографии некоторых деятелей – как прошлого, так и современности, – которые свидетельствуют как раз об обратном.

Как воспитать нацистского преступника

Офицер СС Рудольф Гесс был комендантом Освенцима с 1940 по 1943 г. Осужденный за преступления против человечности Верховным судом Варшавы, он, находясь в тюрьме, в ожидании исполнения вынесенного ему приговора, вдруг ощутил потребность записать историю своей жизни, уделив при этом особое внимание временам своего детства, словно это могло бы оправдать совершённые им зверства. Именно в воспитании, полученном им в детстве, таился зародыш нацизма – он показался привлекательным человеку, подавленному жестокими и авторитарными воспитателями, которые требовали от него абсолютного и безусловного повиновения.

Я был воспитан в соответствии со строгими военными принципами. Тому же способствовала и глубоко религиозная атмосфера нашего дома. Мой отец был фанатичным католиком⁸.

Маленького Гесса воспитывали не с помощью проповедей или «поучений», а посредством довольно жестоких методов, не оставлявших места для диалога; глава семейной иерархии пользовался неподконтрольной и непререкаемой властью. Настоящая казарма.

Отдельно укажу также на то, что я беспрекословно выполнял пожелания и приказы родителей, учителей, священника и др. и вообще всех взрослых, включая прислугу, и при этом ничто не могло меня остановить. То, что они говорили, всегда было верным. Эти правила вошли в мою плоть и кровь⁹.

Аналогичные свидетельства можно обнаружить в фильме «Белая лента», где представлено поколение детей, ставших взрослыми при Гитлере. Это фильм о корнях зла. После завершения просмотра становится очевидным, что этот гнойник вызревал в мире их отцов – в образе жизни, принятом в деревне, где разворачиваются события, а особенно в отношениях родителей с детьми, в воспитании, опирающемся на психологическое и физическое насилие. При этом женщины также оставались безмолвными униженными жертвами домашнего насилия, принуждаемыми к покорности и полному подчинению миру мужчин. Обучение жестокости происходило не вербальным путем, но посредством принятия силовой модели поведения, примером которой служил глава семьи, под страхом отождествления себя с собственной непригодностью и слабостью.

Как показало исследование политика и психолога Джильолы Ло Кашо о связи между мафией и системами ценностей и, в частности, ее влиянии на детей в Палермо, насилие вырастает на почве насилия. В такой семейной и социальной атмосфере у детей формируется своего рода привыкание к насилию, к тому, что противостоять авторитетным взрослым в спорах или конфликтах невозможно, что им нужно безоговорочно повиноваться. Дети, выросшие в атмосфере насилия, впитывали этот язык, который становился их собственным кодексом, поскольку другого они не знали. Они страдали алекситимией¹⁰, как и многие нацистские главари, бывшие не просто психопатами, но субъектами, полностью лишенными способности к эмпатии, то есть способности чувствовать и понимать эмоции – как свои, так и других людей.

В то время как мои младшие (соответственно на два года и на шесть лет) сестры были очень ласковы и во всем подражали матери, я всегда, уже с детства, отклонял все знаки нежности, о чем постоянно сожалели мать, все мои тетки и другие родственники. Рукопожатие и слово благодарности – это было пределом того, что можно было от меня получить¹¹.

Именно такой тип людей организованные преступные группировки используют для уничтожения врагов, поскольку они в равной степени равнодушны как к себе самим, так и к другим.

Таким образом, как пишет в своих мемуарах Рудольф Гесс, не осознавая, что подписывает себе приговор, для него исполнение приказов, отдаваемых вышестоящими офицерами, превратилось просто в работу, в обязанность, способ зарабатывать на жизнь.

Мне следовало подчиниться: ведь я был солдатом!¹²

Прусское воспитание привело к такому чудовищному, леденящему душу результату, что после окончания Второй мировой войны победившие союзники приняли решение стереть этот регион – Пруссию – с географических карт из-за невосполнимого ущерба, нанесенного Центральной Европе доведенным до крайности прусским милитаризмом. Я вижу это так: слишком много вреда прусское воспитание нанесло детям, отвратив их от самих себя и превратив в серийных преступников, сотворивших на земле кошмар, получивший название холокост.

Всего этого не случилось бы, если бы эти дети, повзрослев, отвергли модель, которую им навязывали с детства, вместо того чтобы бездумно поддерживать и воплощать ее вплоть до катастрофического финала.

Но случилось то, что случилось, к несчастью для нас, для евреев и для всех тех, кто был зверски замучен и убит.

Вот в чем заключается смысл работы, которую нам предстоит проделать: осознать полученное воспитание, вступить с ним в конфликт, найти другой путь.

Когда жизнь обретает собственную силу

Идеализировать детей, приписывая им способность делать выбор и отстаивать его, которой они не имеют и не могут иметь, поскольку почти полностью зависят от контролирующих взрослых, означает настоящее посягательство на их мир и их права. Вместо того чтобы признать необходимость создания условий, способствующих их развитию, взрослое окружение и воспитательная среда наделяют детей компетенциями, которые превышают их реальные возможности. Разумеется, такие возможности имеются, однако среди них отсутствует свобода выбора. По крайней мере в том, что касается мира взрослых. В такой атмосфере и вырастают монстры, как это произошло с комендантом Освенцима.

Тем не менее при переходе от детства к взрослой жизни могут возникать точки роста, когда в воспитательном сценарии остается свободное место для прорыва и освобождения.

Образцом подобной ситуации может служить история Гавино Ледда – писателя, родившегося на Сардинии, в регионе Мейлогу провинции Сассари в 1938 г., то есть перед самой Второй мировой войной. В своей автобиографической книге «Отец-хозяин» (Padre padrone)¹³ он рассказывает о том, как его отец – пастух по профессии – врывается в школьный класс, где он, шестилетний, с интересом слушает учительницу, и безапелляционно заявляет, что сын нужен ему дома.

«Я пришел забрать своего мальчишку. Он нужен мне, чтобы пасти овец и сторожить их… он же мой. Больше некому»¹⁴.

Дом был полон голодных ртов, надо было кормить младших братьев, поэтому у Гавино не оставалось выбора: ему пришлось отправляться на пастбище, пасти овец и помогать отцу. Поначалу малыш тяжело переживал расставание со школой, но впоследствии смирился, покорившись отцовской воле. Его учительница не выразила никакого протеста: шел 1944 г., а мы помним, какое тогда было время.

«Я любил своих младших братьев и не хотел, чтобы они умерли с голоду. В своем воображении я представил себе, что им грозит смертельная опасность и они просят меня послушаться отца. Так что, немного поплакав, я последовал за отцом без всякой на него обиды. И времени, прошедшего между выходом из класса и приходом домой, оказалось достаточно, чтобы я мысленно простился со школой»¹⁵.

Дети приспосаблиавются к навязанным им воспитательным сценариям, какими бы абсурдными они ни были.

Это естественно, поскольку речь идет об их выживании. Они не могут противостоять взрослым. Тем не менее, как свидетельствует Ледда, в подростковом возрасте начинаются попытки освободиться. Начинается конфликт, смысл которого заключается в плодотворном противостоянии собственным корням и родительским установкам, в возникновении некоей витальной силы, возводящей более или менее четкую границу между своими желаниями и желаниями других, с которыми ребенок до сих пор считался и которым подчинялся.

15 марта 1962 г. Гавино написал отцу из казармы в Пизе, где он проходил военную службу:

Дорогой отец, я пишу тебе впервые – обычно мы переписываемся с мамой. Есть причина, почему сейчас я должен написать тебе. Как ты знаешь, в прошлом году я сдал выпускные экзамены за 8-й класс и открыл для себя важность образования. Я понял, что даже те, кого ты называл ягнятами, могут учиться, более того, они должны учиться. С самого детства ты говорил мне, что люди делятся на ягнят и львов. Что ж, теперь я точно знаю, кто я такой. Ты говорил мне о львах как о счастливчиках: здесь и вправду все они счастливы, начиная с самых мелких хищников, сержантов. Согласно твоей морали, я должен был стать по крайней мере лисой в курятнике. Я же чувствую себя травоядным, вынужденным питаться мясом¹⁶.

Важно увидеть противоречия между тем, чего хотим для себя мы сами, и тем, чего хотят для нас другие. Мы уже выяснили, что происходит с теми, кто этого не делает. Гавино Ледда осознал эту диалектику во многом благодаря знакомству с сослуживцем Оттавио Тоти и завязавшейся между ними дружбе. В армии Ледда преодолел свою неграмотность и продолжил учиться дальше, вплоть до защиты диплома по словесности. В конце концов, ему удалось освободиться от доминирования отца:

Ты мне больше не хозяин и не отец. Мне не нужен отец, во мне не говорит голос крови. Я поднялся выше родства. За последние годы многие, чужие мне по крови, сделали для меня куда больше, чем ты, и есть те, кто готов помогать мне и дальше. Я уважаю тебя только как человека. Но если ты попытаешься напасть на меня, я остановлю тебя своими когтями. А если их окажется недостаточно, я наброшусь на тебя и задушу¹⁷.

Вот так тот, кто когда-то был малышом Гавино, лягушонком под ногами отца-хозяина, превратился в принца-интеллектуала.

В 1970 г. он поступил в Академию делла Круска, а уже на следующий год был приглашен на должность ассистента по специальности «романская филология» в Университете Кальяри. Он стал автором бестселлеров. Вновь обретя возможность изучать родной язык и литературу, которой его лишили в шестилетнем возрасте, он посвящает этой науке всю свою жизнь. Сколько раз ему являлся призрак отца – а может быть, и матери, напоминая о том, что судьбой ему было предначертано совсем иное? И сколько сил понадобилось ему для того, чтобы разорвать эти путы и стать хозяином собственной жизни?

Это подлинное алхимическое превращение, которое каждый может проделать с собой и помочь совершить другим. Один из возможных его вариантов.

А если остаться сиротой?

Исторически сиротство, в особенности социальное, было привычным для наших предков: многие бедные семьи были не в состоянии прокормить детей или забеременевшая девушка, не имея средств к существованию, была вынуждена отказаться от новорожденного. Практика «колеса подкидышей»¹⁸ позволяла передавать нежеланных младенцев в монастыри, где они оказывались на попечении монахинь, а некоторым из них даже выпадало счастье обрести новую семью.

Не вдаваясь в эту тему слишком глубоко, отметим, что сиротство в узком смысле слова означало прежде и означает теперь (с учетом неизбежных исторических различий) утрату одного или обоих родителей в раннем возрасте, например из-за смерти матери во время родов или из-за гибели отца-солдата на одной из многочисленных войн, которые на протяжении столетий уничтожали целые поколения мужчин, сражавшихся на фронте.

В ходе исследования, когда я понимал, что проблемы моих собеседников коренятся в далеком прошлом, я спрашивал, были ли в их семьях (по крайней мере, на протяжении последних 100 лет) случаи сиротства. Такие ситуации вполне могли способствовать эволюционному застою или стать помехой даже для следующих поколений. Другими словами, часто сиротство тяжким бременем ложится на плечи детей, что может разрушить всю семейную систему, препятствуя нормальному психоэмоциональному развитию их потомков. Такова история Анри Лабори, одного из величайших биологов XX в., автора известных научно-популярных трудов, широкую известность которому принесла книга «Похвала бегству»¹⁹. Из его автобиографии «Предыдущая жизнь»²⁰ становится понятно, как отсутствие отцовской фигуры может способствовать формированию системы совместного воспитания ребенка, результаты которой проявятся со временем. Маленькому Анри не было и шести лет, когда он остался без отца – тот скончался от столбняка в 30 лет, несмотря на то что сам был врачом. Ребенок отчаянно цеплялся за память об отце, которого он потерял, сконструировав, таким образом, устойчивую форму идентификации, созданную его воображением.

Я никогда не тосковал об отце, поскольку с момента его смерти делалось все, чтобы он продолжал жить во мне, чтобы я стал им. Даже сегодня я отчетливо осознаю, что мой отец, или, скорее, миф об отце, всегда со мной²¹.

Его мать поначалу провалилась в пучину депрессии и отдалилась от семьи.

Больнее всего мне далось расставание с матерью. Помню, как я всматривался в ее фотографию и мое сердце разрывалось от невысказанной любви, а глаза наполнялись слезами. Я чувствовал, что у меня отняли самое дорогое²².

В отсутствие матери он остался на попечении дедушек и бабушек с отцовской и материнской стороны, со всеми их контрастами и культурными различиями, оказавшись, таким образом, между двумя противоположными воспитательными тенденциями, как между двух огней.

В частности, живя с родителями отца, сосредоточенными только на своей невосполнимой утрате, он постоянно ощущал недостаток внимания заботы и ласки с их стороны, столь необходимых маленькому ребенку:

Безусловно, дедушка и бабушка любили меня, но никогда не окружали той безусловной нежностью, в которой нуждается ребенок с 5 до 10 лет. Я жил одиноко, замкнувшись в себе, и единственным теплым воспоминанием у меня остались вечера, когда бабушка укладывала меня в постель и учила молиться перед сном. После «Отче наш» и «Аве Мария» она добавила еще несколько слов, которые я повторял каждый вечер: «Папа, ты будешь моей религией, ты станешь образцом для меня. Господи, помоги мне исполнить данное обещание»²³.

Воспоминания Рике, как его называли в семье, оставались очень живыми, однако только в зрелом возрасте Анри смог осознать, какое влияние на него оказало такое необычное воспитание. Отец продолжал постоянно присутствовать в его жизни, а мать, несмотря на возникшие поначалу трудности, в дальнейшем все же стала довольно значимой фигурой.

Рассудочная холодность отцовской семьи, не признававшей никакой нежности, эмоциональная неустойчивость и социальная несостоятельность предков по материнской линии, а также присутствие матери – упорной труженицы, готовой на любые жертвы из любви к детям, которая придавала слишком большое значение моему положению первенца мужского пола, не сопровождавшуюся четкой логикой и правилами поведения, стали основными элементами, оказавшими влияние на формирование моей личности. Однако самым существенным фактором был любимый, вызывающий восхищение образ отца, не подавляющий, но всегда достаточно гибкий, чтобы постепенно, по мере того, как становилась насыщеннее и разнообразнее моя повседневная жизнь, превратиться в идеал: маяк на горизонте, освещающий неизведанный морской путь, всегда горящий и никогда не гаснущий свет. Отец был для меня самым прекрасным образом, созданным моим воображением²⁴.

Анри пережил и прочувствовал свое сиротство самым творческим, благоприятным и благотворным образом. Отсутствие одного или обоих родителей зачастую становится причиной пробелов в развитии и возникновении трудно компенсируемых «серых зон», однако Лабори заставляет нас задуматься о том, что,

помимо фундаментальной роли, которую играют родительские фигуры, вокруг воспитательного процесса ребенка формируется сложная структура эмоционального и педагогического окружения, которая в некоторых случаях может сыграть важную роль.

Психолог Бруно Беттельгейм хорошо показал это в своей знаменитой книге «Дети мечты»²⁵, посвященной первым израильским кибуцам: первопроходцы, заново заселявшие землю своих древних предков, создали настоящие коммуны, где детей воспитывали не только родители, но и все сообщество в целом, предлагая им широкий набор воспитательных и образовательных моделей. Как рассказывает Анри Лабори, из множества способов, с помощью которых мальчики и девочки могли найти свою путеводную нить в жизни, это, несомненно, один из самых оригинальных и необычных.

Я стану исполнением твоего желания

Некоторые истории воспитания можно назвать копированием: детей воспитывают в соответствии с так называемым миметическим желанием родителей, которые надеются реализовать через своих детей то, чего не смогли добиться сами.

Подобные примеры встречаются в самых различных сферах. В музыке это, несомненно, Моцарт, сын отца-музыканта – известного, но не знаменитого, принуждавшего трехлетнего малыша, даже в ущерб дочери (казавшейся тогда более одаренной), зарабатывать своим талантом. Он возил его по всей Европе, демонстрируя в качестве вундеркинда при дворах знати и вообще где только возможно. Именно так родился заслуживший всеобщее признание великий гений Моцарта: его лишили детства, заставив слишком рано повзрослеть и начать профессиональную карьеру. Его жизнь закончилась печально: долги, одиночество, похороны в общей могиле… До сих пор неизвестно, где покоятся его останки.

Чтобы стать Моцартом, ему пришлось заплатить самую высокую цену: отказаться от своего детства.

Еще один похожий и не менее известный случай – история Пикассо. Его отец, художник весьма среднего уровня, решил, что призванием сына станет достижение вершин, на которые не смог подняться он сам. Пабло Пикассо это удалось. Расплачиваться за это пришлось не самому художнику, а женщинам, которых он встречал на своем пути. Многие из них давали интервью, писали книги, в которых рассказывали о мужчине, лишенном эмпатии, циничном и склонном к садизму, как будто задача, поставленная перед ним отцом, настолько его поглотила, что он потерял способность испытывать эмпатию, не говоря уже о построении близких отношений.

Множество примеров подобных сценариев можно найти и в мире спорта. В футболе особенно показателен случай братьев Индзаги из Пьяченцы. С раннего детства их отец, игрок местной команды, брал сыновей с собой на футбольные матчи. Оба мальчика обожали футбол и росли с желанием оправдать ожидания родителей – самых преданных своих болельщиков. Повесив бутсы на гвоздь, Филиппо и Симоне стали успешными тренерами. В различных интервью Симоне рассказывал, что после каждого матча звонит отцу по видеосвязи, чтобы рассказать, как всё прошло. Между ними существует теснейшая связь, без каких-либо конфликтов и разногласий.

Также весьма показательна история Винус и Серены Уильямс, самой прославленной пары сестер в истории тенниса. Их отец Ричард Уильямс, ставший первым тренером девочек, желал лишь одного: изменить жизнь, свою и своей семьи. Для него, выросшего в крайней нищете, спорт стал средством отвлечь дочерей от улицы и предложить им достойную цель в жизни. Совсем иначе сложилась в 1990-х гг. жизнь другого великого американского теннисиста, Андре Агасси. Автобиография, которую он опубликовал после завершения карьеры, мгновенно стала бестселлером²⁶. Это «книга-жалоба» теннисиста, который вовсе не желал быть знаменитым спортсменом. Но никто никогда не спрашивал его, какой он хотел видеть свою жизнь.

Отец заставил его стать чемпионом в чрезвычайно стрессовом, психологически жестоком виде спорта.

Не случайно, будучи боксером, его отец и в теннис привнес боксерский элемент. Сам Агасси отмечает:

…Он готовил меня к жизни, пытаясь превратить в боксера с теннисной ракеткой²⁷.

Отец Андре был одержим спортом:

Теперь он сам подошел ближе, кричит прямо в ухо. Недостаточно отбивать все, чем стреляет в меня дракон; отец хочет, чтобы я был быстрее и сильнее дракона. От этой мысли я впадаю в панику. Говорю себе: «Ты не можешь победить дракона! Как можно победить того, кто никогда не останавливается?»

Если подумать, дракон похож на моего отца. Только отец еще хуже. По крайней мере дракон стоит прямо передо мной. А отец всегда стоит сзади. Я не вижу его, лишь слышу, как он орет мне в ухо, днем и ночью²⁸.

Сын покоряется этому и в то же время бунтует: курение, алкоголь, метамфетамины. Он мог появиться на корте в джинсовых шортах или в розовом. И книга с говорящим названием «Откровенно» весьма показательна: это откровенный рассказ о неудавшейся попытке вырваться из-под власти отца, из навязанного ему жесткого воспитательного сценария, в котором не принимались во внимание его реальные потребности.

Я много лет слушал, как отец кричит на меня за промахи. Одно-единственное поражение – и вот уже я сам жестоко казню себя. Я перенял его манеру – его нетерпение, перфекционизм, ярость, и теперь его голос не просто похож на мой: его голос стал моим. Чтобы мучить меня, отец больше не нужен. Я прекрасно справлюсь сам²⁹.

Бунт и жалобы: поведение, не приводящее к реальным изменениям.

На протяжении всей жизни Андре Агасси выступал на высочайшем уровне, как этого хотел его отец. Завершив спортивную карьеру, он стал тренировать знаменитых теннисистов, а также был предпринимателем и занимался филантропией. Однако, несмотря на свой протест, ему так и не удалось полностью освободиться от заданной ему траектории жизни.

Его пример свидетельствует о том, как часто в отношении родительских воспитательных сценариев у детей возникает недовольство, которое ни к чему не ведет. Неудачные попытки бунта не вызывают реальных изменений. Это просто выплеск эмоций. «Бунт» в таких случаях не становится синонимом «трансформации», он не влечет за собой смену перспективы и точки зрения. Все заканчивается, как правило, признанием своего бессилия: человек смиряется с существующим положением вещей, загоняя неудовлетворенные желания глубоко внутрь и оставив надежду когда-нибудь освободиться из-под назойливой родительской опеки.

Я никогда не называл тебя мамой

На протяжении веков, а может, и тысячелетий непререкаемым авторитетом в вопросах воспитания детей считался отец – такова была традиционная патриархальная логика. Матери же отводилась скорее роль заботливой няньки, чем воспитательницы детей. Тем не менее ее отсутствие или отстраненность могли серьезно сказаться на развитии ребенка.

Знаменитый бельгийский писатель Жорж Сименон в «Письме к моей матери»³⁰ рассказывает о своих крайне непростых, холодных отношениях с матерью. Однако именно эта материнская холодность оставила глубокий след в его жизни – а также в сюжетах его романов, где проблемные женские персонажи часто оказываются в центре детективной интриги. В этой работе, написанной 70-летним Сименоном в 1974 г., три года спустя после смерти матери, за которой он неотлучно ухаживал в госпитале в последнюю неделю ее жизни,

он, как кажется, вменяет ей в вину то чувство покинутости и одиночества, которое так или иначе повлияло на его становление.

Я никогда не называл тебя мамой, а только матерью, точно так же, как я никогда не называл отца папой. Почему? Откуда взялась эта привычка? Не знаю³¹.

В этом письме, столь отличном от письма Кафки отцу, Сименон подводит итоги, пытаясь осмыслить то, что он унаследовал от Генриетты³², которую описывает как «болезненно эмоциональную, но нечувствительную к эмоциям окружающих»³³. Это была женщина с трудной судьбой, осиротевшая в пять лет вместе с кучей братишек, без достаточных средств к существованию, не имевшая возможности развить свой ум и способности. Обладая твердым характером, Генриетта не желала принимать ничью помощь – незадолго до смерти она вернула сыну все деньги, которые он ей регулярно посылал.

Ты гордилась своей бедностью и тем, что никогда никого ни о чем не просила³⁴.

Будучи цельной личностью, она сделала аскетизм основой своего существования.

Ты одна отвечала за все, ты, тяжело трудившаяся с утра до вечера, с огрубевшими от бесконечной стирки руками. Ты никогда не была ни злой, ни эгоистичной. Ты следовала своей судьбе…³⁵

В этом произведении Сименон пытается найти логическую нить в жизни Генриетты, понять, какой она была в детстве и какое воспитание получила.

В течение долгих часов, проведенных в госпитале, я пытался понять тебя, узнать тебя, представить себе маленькую Генриетту Брюль, какой она была когда-то, потому что невозможно понять человека, не имея представления о его детстве³⁶.

Он пытается разобраться в том, как она его растила.

Интересно, сажала ли ты меня когда-нибудь к себе на колени. Поскольку у меня нет таких воспоминаний, то, должно быть, это случалось очень редко³⁷.

В какой-то момент он сдается и в конце длинного письма пишет:

Мать, мы здесь вдвоем с тобой. Ты дала мне жизнь, я появился на свет из твоего чрева, ты вскормила меня грудью. И все же я совсем не знаю тебя, как и ты не знаешь меня³⁸.

Душераздирающая концовка. В каком-то смысле в нем заключена суть незавершенности отношений. Речь не столько о том, что сыну в них чего-то не хватало, а в том, что он и его мать так и не узнали друг друга по-настоящему, не успели понять, чего они хотели и чего не хотели друг от друга.

Покинув отчий дом в 19-летнем возрасте, Жорж никогда в дальнейшем не поддерживал отношений с матерью, за исключением того, что оказывал ей материальную поддержку, разбогатев в первую очередь благодаря многочисленным экранизациям своих романов.

В этом письме не чувствуется обиды или досады, но и благодарности в нем тоже нет.

Не подумай, что обижаюсь на тебя или осуждаю тебя. Я никого не сужу³⁹.

Два чужих друг другу человека, чьи пути пересеклись: Генриетта, давшая сыну жизнь, и Жорж, которому даже это письмо не помогло понять, как на жизнь, которую он вел, повлияло его воспитание.

Эта история очень отличается от истории Кафки, заявлявшего своему отцу: «Ты добился именно того, чего хотел, – сделал меня ничтожеством». Сименон не высказывает матери ни одобрения, ни критики, он не восстает против нее.

В его словах ощущается только мучительное недоумение. Как если бы его детство прошло само по себе, при полном отсутствии значимых взрослых. С одной стороны, это история многих поколений людей, чья жизнь прошла в борьбе за выживание, – им даже в голову не пришли бы вопросы, которые обсуждаются в этой книге; с другой же – в этом письме к матери нашла отражение вся боль, которую Жорж Сименон как великий художник сумел воплотить в своих персонажах.

Освобождение от патриархата

А что же дочери? Как на них сказывается материнское воспитание? Как они ощущают присутствие матери в своем взрослении? Их отношения нельзя свести только к конфликту между двумя женщинами, связанными биологическими узами. Это нечто исконное, идущее из глубине веков, нашедшее отражение в знаменитых сказках о Золушке и Белоснежке, где материнская фигура накладывается на образ мачехи или колдуньи. Эти темы представляют собой богатую почву для психоанализа. Достаточно вспомнить теории психоаналитика Мелани Кляйн, сформулировавшей такие понятия, как «отталкивающая мать» и «хорошая и плохая грудь».

Однако при переходе от поколения к поколению фигура матери постепенно выходит из патриархальной тени.

В книге «Под знаком матери»⁴⁰ Анна Мария Мори собрала свидетельства видных итальянок о материнских фигурах в их жизни.

Среди прочих мы встречаем там Маргериту Хак⁴¹, Тину Ансельми⁴², Мириам Мафаи⁴³, Джойс Луссу⁴⁴, Россану Россанду⁴⁵. Присутствует тут и Дача Мараини⁴⁶, писательница, оставившая яркий след в жизни трех поколений итальянцев и принявшая вызовы конца тысячелетия.

В своем интервью она рассказывает о матери и отношениях с ней, в том числе с точки зрения воспитания, и знакомит читателей со своим восприятием этой проблемы. Родители Дачи Мараини были непростыми людьми, отпрысками знатных семей: ее отец японовед Фоско Мараини – наследник культурных традиций, в свою очередь унаследованных им от отца и деда. Они привили ему непреодолимую страсть к путешествиям, к изучению антропологии, чтению и написанию книг, в которых он рассказывает о своей жизни исследователя⁴⁷. Ее мать Топация Аллиата была не менее яркой личностью – она принадлежала к одной из самых знатных семей Палермо (дочь князя Энрико Мария Аллиата ди Виллафранка и внучка чилийского дипломата по материнской линии). Эта знатная семья владела обширными земельными угодьями и виноградниками, где производилось знаменитое белое вино «Корво», даже сегодня служащее эталоном вкуса. Топация жила так, как ей нравилось, не заботясь о поддержании семейных аристократических традиций. Она посвятила себя живописи, была подругой Ренато Гуттузо⁴⁸ и многих других художников и интеллектуалов, в том числе Данило Дольчи⁴⁹, публициста и общественного деятеля из Палермо. Она всегда стремилась к самоутверждению: это была свободная женщина, опередившая свое время, не терпевшая никакой зависимости. И все же в какой-то момент ей пришлось смириться с реалиями эпохи, все еще полной предрассудков в отношении места женщины в обществе. С рождением дочерей Дачи, Юки и Антонеллы у нее все меньше времени оставалось для занятий искусством. Ее живописные работы очень немногочисленны. Чувствуется, что ее стремление к эмансипации столкнулось с сильным сопротивлением.

Материнскую эстафету подхватила ее дочь Дача Мараини. Энергично и творчески она продвигает идею женской эмансипации – независимости от мужчин, умения справляться самостоятельно, быть свободной в истинном смысле этого слова.

Моя мать не хотела оказывать на меня какого бы то ни было влияния: как и мой отец, она придерживалась идеи о том, что каждый должен сам выбирать, что ему делать, а что нет. Так, она почти никогда не делилась со мной своими взглядами на мужчин, женщин, любовь или замужество: иногда она рассказывала мне истории своих подруг, чьи браки закончились неудачей, возможно, затем, чтобы я вела себя более осмотрительно. Тем не менее она никогда не вмешивалась в мою личную жизнь, не просила познакомить ее с моим поклонником. Моя мать не была моралисткой. Она только спрашивала, счастлива ли я: я благодарна ей за такое воспитание…⁵⁰

А вот в отношениях с отцом у Дачи присутствует конфликт:

Лишь спустя много времени я поняла, что она, бедняжка, взвалила на себя все заботы по воспитанию трех дочерей, тогда как отец самоустранился. Сегодня я упрекаю отца, которого так любила, в том, что он уделял мало внимания семье. В 70 лет он повторно женился на женщине на 30 лет младше себя. Моя мать же осталась одна, хотя была женщиной, ценившей любовь и романтические отношения не меньше, чем мой отец⁵¹.

Материнское влияние оставило неизгладимый след в ее жизни: от матери Дача унаследовала стремление к свободе, автономии и самостоятельности. Круг замкнулся.

Материнское воспитание в полной мере продемонстрировало свою силу, дав дочери освобождающий импульс.

На примере Дачи Мараини мы можем наблюдать, какие огромные изменения произошли в семейной жизни последних поколений.

Запутанный лабиринт полученного воспитания

Писателям, когда они говорят о себе, в силу специфики их деятельности вовсе не требуется, подобно мухе, слишком глубоко увязать в патоке своих семейных преданий. Им достаточно одного поперечного среза, который, не гарантируя абсолютной достоверности, что, к слову, недостижимо, все же ярко и откровенно показывает, как формировался их жизненный путь. Говоря о своем соотечественнике Артуре Шницлере, знаменитом авторе «Новеллы о снах»⁵², по мотивам которой Стэнли Кубрик позже снимет свой фильм «С широко закрытыми глазами», Зигмунд Фрейд отмечал, что его повествование подводит читателя ближе к пониманию бессознательного, чем теория психоанализа. Я полагаю, что это замечание в равной степени относится ко всем тем писателям, которых я уже упомянул на этих страницах, а также к тем, чьи книги ожидают тебя в будущем, мой читатель. Литература таит в себе драгоценные фрагменты истины, ведущие к более глубокому, полному и аутентичному пониманию того, что значит быть ребенком – к добру или к худу – с воспитательным багажом, который приходится нести на себе всю жизнь. На страницах этой книги, а также множества других можно найти живые свидетельства писателей, отправившихся в путешествие по волнам своей памяти,

чтобы свергнуть родителей с пьедестала – иногда сакрального, показав, как формируются воспитательные сценарии и какое значение они имеют в том или ином смысле на протяжении всей жизни.

Мне хотелось бы, чтобы эти страницы подтолкнули вас не только и не столько к исследованию вашего прошлого, но прежде всего к осознанию, когда и как именно сформировались воспитательные сценарии, которые затем оказали влияние на всю вашу последующую жизнь.

Я намереваюсь предложить вам различные упражнения и опыты. Это не просто развлекательное чтение, но скорее дискуссия, практическая работа. В сущности, такова задача любой книги.

Я приглашаю вас внимательно вглядеться в свое детство, чтобы попытаться обнаружить там те эпизоды, те ситуации и случаи, которые стали определяющими в вашей судьбе. Они неотъемлемая часть вашей жизни, ожидающая, что вы ее осознаете и сумеете расставить все по местам.