Kitobni o'qish: «Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию»

Name: Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию
Author: Дэн Джонс
ISBN: 9785001394754

Дэн Джонс

Shrift:

Переводчик Галина Бородина

Научный редактор Николай Сайнаков, канд. ист. наук

Редактор Любовь Сумм

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Арт-директор Ю. Буга

Компьютерная верстка А. Фоминов

Корректоры И. Астапкина, М. Ведюшкина

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Разумный человек должен учитывать, что благосклонность Фортуны изменчива, а колесо ее вращается без остановки… Правителю стоит быть осторожнее и никогда не забывать, что, хотя милосердный Творец… долготерпелив и кроток… Он, тем не менее, сурово карает своенравных упрямцев и обрушивает на них возмездие обычно еще при земной их жизни.
Геральд Камбрийский.
Завоевание Ирландии

КАРТЫ

Англия во время войны между Стефаном и Матильдой, 1135–1154 гг.

Империя Плантагенетов на пике могущества, 1187 г.

Империя Плантагенетов к концу царствования Иоанна, 1216 г.

Уэльские замки Эдуарда I

Битвы Плантагенетов в Шотландии

Франция при Эдуарде III, 1360 г.

Предисловие

Кто такие Плантагенеты? Никто из героев этой книги так себя не называл, за исключением одного – Жоффруа, графа Анжуйского, красивого, задиристого, рыжеволосого юноши, родившегося в 1113 году: он украшал свой шлем веточкой дрока, а щит – изображением львов. Латинское название растения (planta genista) подарило имя династии Плантагенетов, а шествующие львы стали геральдическим символом английских королей: знамя со львами несли перед огромными армиями, вступавшими в сражение в разных уголках мира – от холодных равнин Шотландии до пыльных пустынь. Ирония истории: Жоффруа никогда не бывал в Англии, не особенно интересовался делами этого королевства и умер в 1151 году, за три года до того, как его старший сын взошел на английский престол.

И тем не менее Плантагенеты – громкое имя. Короли, потомки Жоффруа, правили Англией дольше двух столетий: первым был Генрих II, унаследовавший корону в 1154 году, последним – Ричард II, которого в 1399 году лишил короны его кузен Генрих Болингброк. Плантагенеты продержались на английском троне дольше всех прочих королевских династий; именно в период их правления был заложен фундамент страны, которую мы сегодня называем Англией. Были определены границы королевства, установлены отношения с соседями – прежде всего с Шотландией, Уэльсом, Францией и Ирландией, а также с Нидерландами, папским престолом и странами Пиренейского полуострова, которые позже войдут в состав Испании. Возникли основы законодательства и правительственные институты, дожившие до наших дней, – одни были созданы целенаправленно, другие появились благодаря случаю или под давлением обстоятельств. Были придуманы исторические мифы и легенды, оформились культы двух национальных святых: Эдуарда Исповедника и святого Георгия. Английский язык превратился из сырого, грубого местного диалекта в язык парламентских дебатов и поэтических сочинений. Были воздвигнуты великолепные дворцы, замки, соборы и памятники – и многие из них стоят до сих пор, свидетельствуя о гении людей, которые их проектировали, строили и защищали от неприятеля. Рождались, умирали и становились легендами герои и злодеи, чьи имена до сих пор отдаются эхом на страницах истории. (Кое-кто из этих злодеев носил корону.) Состоялся ряд самых знаменательных и впечатляющих битв в истории Европы: при Бувине и Бэннокберне, при Слёйсе и Уинчелси, при Креси и Пуатье. Военные тактики претерпели революционные изменения: во времена нормандцев война была искусством осады крепостей, а уже в конце XV века в обычай вошел встречный бой, и англичане – и их тяжеловооруженные всадники и меткие лучники – стали грозой Европы. Более того, к концу эпохи Плантагенетов англичане начали овладевать искусством морских сражений. Тактики морского боя совершенствовались медленнее тактик боя на суше, но к середине XIV века Англия уже могла задействовать нечто вроде военного флота для защиты побережий и для атак на вражеские суда. Невозможно отрицать, что в эпоху Плантагенетов творились вещи дикие, свирепые, жестокие и глупые, но к 1399 году, которым заканчивается эта книга, королевство на холодном острове, в 1066 году завоеванное Вильгельмом, бастардом из Нормандии, превратилось в одно из самых сложно устроенных и влиятельных государств христианского мира. И в сердце его лежали престиж и могущество королевской семьи.

В книге описывается этот процесс становления государства, что не мешает ей быть также и занимательным чтением. Это повествование, включающее множество великих событий из истории Англии, случившихся между крушением Белого Корабля в 1120 году и официальным низложением Ричарда II в 1399 году. В числе таких событий – масштабная гражданская война между Стефаном и Матильдой; убийство Томаса Бекета рыцарями Генриха II; Великая война 1173–1174 годов; сражения Ричарда I с Саладином в Третьем крестовом походе; война баронов против короля Иоанна и подписание Великой хартии вольностей; последующие беспомощные попытки Генриха III справиться с баронами, возглавляемыми его зятем и заклятым врагом Симоном де Монфором; военные кампании Эдуарда I в Уэльсе и Шотландии; эксцентричная любовная связь Эдуарда II с Пирсом Гавестоном и его нерадостное отречение от престола в 1327 году; политика Эдуарда III, спровоцировавшая Столетнюю войну, в которой он бился бок о бок со своим сыном, Черным принцем, и взял в плен короля Франции; последующее учреждение ордена Подвязки в честь обретенного Англией военного превосходства; Черная смерть, выкосившая Европу; героизм, проявленный Ричардом II в борьбе с Уотом Тайлером во время крестьянского бунта 1381 года, и деспотизм Ричарда, лишивший в итоге его трона, узурпированного Болингброком. Эти сюжеты интересны и сами по себе; но вместе они представляют собой канву английской истории, которая до сих пор, даже в культурном хаосе XXI столетия, определяет Англию как страну и народ. Короли династии Плантагенетов не только создали Англию как политическую, административную и военную единицу. Они помогли сформулировать саму идею Англии – идею, которая сегодня важна не меньше, чем когда-либо прежде.

Это объемная книга, и она могла бы быть еще толще. Чтобы облегчить чтение, я разделил текст на семь частей. Часть I, «Эпоха крушения», иллюстрирует печальное состояние, в которое погрузилась Англия к концу периода нормандского правления, начавшегося с Вильгельма Завоевателя и продолжившегося царствованием двух его сыновей, Вильгельма Рыжего и Генриха I. После смерти Генриха Англию и Нормандию охватила грязная, парализующая гражданская война. Ее вели между собой два претендента на трон: внук Завоевателя, король Стефан, и внучка, императрица Матильда. Потребовалось два десятилетия, чтобы дело решилось в пользу последней. Все это время Англия была разделена между двумя дворами и двумя соперничающими правительствами, и раздробленная власть превратила страну в дымящиеся руины, наводненные наемниками. Только со вступлением на престол старшего сына Матильды – от Жоффруа Плантагенета, – ершистого, вспыльчивого, но безусловно выдающегося юноши, известного как Генрих Сын Императрицы, королевство вновь объединилось и надлежащее управление было восстановлено. Генрих Сын Императрицы стал королем Генрихом II, и с помощью чуточки везения, колоссальной энергичности, несомненного военного таланта и расчетливой целеустремленности Генрих приступил к утверждению себя, а тем самым и английской короны, в качестве хозяина лоскутного одеяла земель, простирающихся от границ Шотландии до подножия Пиренеев.

История правления Генриха II в его обширных владениях и их постепенное, хоть и ненамеренное, превращение в своего рода империю – тема второй части книги, которая называется «Эпоха империи». В ней перечисляются удивительно успешные завоевания Генриха, рассказывается о его закончившемся катастрофой конфликте с некогда лучшим другом архиепископом Томасом Бекетом, о войне короля со своими никчемными детьми и выдающейся женой Алиенорой Аквитанской (эту войну некоторые современники считали наказанием свыше за убийство Бекета). В «Эпохе империи» описываются революционные реформы английского законодательства, судебной системы и государственного аппарата, осуществленные Генрихом, – реформы, благодаря которым в Англии появилось судопроизводство и принципы управления, просуществовавшие столетия.

Несмотря на все свои достижения, Генрих II – самый малоизвестный из королей династии Плантагенетов, в отличие от своего третьего сына, Ричарда Львиное Сердце, унаследовавшего империю Плантагенетов в 1189 году, во время горячки самых восторженных лет крестовых походов. Ричард (который провел удивительно мало времени в Англии, особенно учитывая тот героический ореол, что окружил там его имя спустя десятилетия после смерти) посвятил свою жизнь защите и расширению границ империи Плантагенетов. На пути к цели ему пришлось повоевать в Сицилии, на Кипре и в Иерусалимском королевстве во время Третьего крестового похода, пройти через дорого вставшее ему пленение в Германии и вернуться – как раз вовремя, чтобы вступить в борьбу за свое наследство с французским королем Филиппом II Августом. «Эпоха империи» заканчивается в 1204 году, когда брат Ричарда, король Иоанн, потерпел сокрушительное поражение от Филиппа. Иоанн потерял герцогство Нормандское и обесславил военное наследие семьи, а последствия его правления влияли на отношения между Англией и Францией еще почти 150 лет.

Отголоски военных неудач Иоанна исследуются в третьей части; ее название – «Эпоха сопротивления». Потеряв Нормандию, английские короли были вынуждены безвылазно сидеть в Англии, что вскоре привело к конфликту Иоанна с баронами, служителями Церкви и соседями по острову. «Эпоха Сопротивления» начинается в темные дни правления Иоанна, когда военные успехи в сражениях против Уэльса, Шотландии и Ирландии омрачала чрезвычайная жестокость никуда не годного короля. Сложным государственным аппаратом, оставленным ему отцом, Генрихом II, Иоанн распоряжался неумело и беззастенчиво злоупотреблял, спровоцировав один из крупнейших кризисов власти в английской истории. В 1215 году Англия погрязла в длительной гражданской войне, пытаясь разрешить вопрос, как обществу призвать к порядку короля-тирана. Ответить на него попытались – безуспешно – с помощью мирного договора, известного как Magna Carta, или Великая хартия вольностей. Magna Carta, хотя и не стала действующим законом, зафиксировала ряд важных принципов английского управления, а во времена сына Иоанна, Генриха III, и в начале правления его внука, Эдуарда I, превратилась в боевой клич оппонентов короля. На протяжении всего XIII века именно к Хартии апеллировали противники короны в моменты кризиса. Возглавлял силы сопротивления человек по имени Симон де Монфор, и войны Генриха III и Эдуарда I с де Монфором подвели черту под эпохой сопротивления.

Часть четвертая начинается в 1260 году, в конце долгого периода войн между представителями династии Плантагенетов и их баронами. Главным героем тех лет был Эдуард I, величественный и неумолимый король: говорили, что он был так свиреп, что однажды буквально напугал человека до смерти. Железной рукой Эдуард заставил англичан прекратить междоусобицы и обратить внимание на соседей: Шотландию и Уэльс. Яростным усилиям Эдуарда стать владыкой не одной только Англии, но и всей Британии посвящена часть под названием «Эпоха Артура». В этот период складывалась новая мифология английской монархии: популярность легенд о короле Артуре росла, активизировалась охота за историческими реликвиями. Эдуард претендовал на роль наследника Артура (легендарного короля Уэльса), стремившегося объединить Британские острова и положить начало новой великой эпохе королевского правления. Не считаясь со вспышками негодования со стороны баронов, которые использовали зарождающийся политический институт, известный как парламент, для формирования оппозиции, Эдуард практически достиг своей цели: последствия его действий до сих пор определяют отношения Англии с Шотландией и Уэльсом.

Эдуард I, без сомнения, один из великих, чуть ли не самый располагающий к себе король из всех Плантагенетов. А вот его сын, Эдуард II, был наихудшим во всех отношениях. В пятой части, «Эпоха насилия», речь пойдет о печальной истории короля, который вообще не понимал основных задач монархии, чье правление превратилось в отвратительный фарс: крах международной политики, полная изоляция политического сообщества и кровавая гражданская война. Злополучная связь Эдуарда с фаворитами Пирсом Гавестоном и Хью Диспенсером Младшим превратила в хаос политическую жизнь Англии. Масла в огонь подливало и упрямство кузена Эдуарда, Томаса, графа Ланкастерского, который вел бескомпромиссную войну с королем, пока тот в 1322 году его не казнил. Воинственность Ланкастера и несостоятельность Эдуарда привели к ослаблению и деградации монархии, которая в итоге подверглась атаке со стороны подданных короля; страницы английской истории с 1307-го по 1330-е годы запятнаны кровью. Цель пятой части – объяснить, как это случилось и как «Эпохе насилия» был положен конец.

Величайшим из всех Плантагенетов был Эдуард III. Он унаследовал трон еще подростком – король-марионетка при своей матери и ее любовнике Роджере Мортимере, сыгравшем ключевую роль в свержении Эдуарда II. Вскоре юный король избавился от их влияния, и часть шестая, «Эпоха славы», посвящена описанию трех десятилетий его триумфального правления. В эти годы Плантагенеты развернулись во всю силу. В начале Столетней войны, под умелым командованием Эдуарда, его сына Черного принца и кузена Генри Гросмонта Англия разбила в пух и прах Францию, Шотландию (и других противников, в том числе Кастилию). В победах на материке при Хэлидон-Хилле (1333), Креси (1346), Кале (1347), Пуатье (1356) и Нахере (1367) ковалась английская военная машина, самая страшная в Европе, своей мощью обязанная смертоносному длинному луку. Морские успехи при Слёйсе (1340) и Уинчелси (1350) помогли Плантагенетам обрести уверенность на зыбкой арене морских сражений. Восстанавливая военную мощь английской короны, Эдуард и его сыновья целенаправленно поощряли мифологию, которая связывала воедино легенды об Артуре, новоявленный культ святого Георгия и возрождение кодекса рыцарской чести с помощью ордена Подвязки. Они создали культуру, которая спаяла английскую аристократию общей целью – стремлением к победам. К 1360 году монархия Плантагенетов достигла расцвета. Политическая гармония внутри страны подкреплялась международным доминированием Англии. Впереди сияла новая эра величия.

Затем, так же внезапно, как появилось, английское превосходство развеялось, словно дым. Седьмая часть показывает, как быстро может повернуться колесо фортуны – излюбленная средневековая метафора превратностей судьбы. После 1360 года правление Эдуарда клонилось к закату, а в 1377 году, когда на престол взошел его внук, Ричард II, на горизонте замаячил системный кризис. В наследство Ричарду досталось множество весьма серьезных проблем. Эпидемия Черной смерти, волна за волной опустошавшей Европу с середины XIV века, перевернула английский экономический порядок с ног на голову. Сыновья старого короля не могли договориться между собой по вопросам внешней политики, и Франция, воспрянувшая при Карле V и Карле VI, начала выдавливать Англию к Ла-Маншу. Ричарду выпали плохие карты, а разыграл он их и вовсе дьявольски скверно. Королевский двор обзавелся внешними атрибутами роскоши; взялись за работу первые из великих писателей Средневековья: Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Но Ричард был подозрителен, жаден, жесток и злопамятен и оттолкнул от себя многих важных персон своего королевства. К 1399 году их терпение лопнуло, и Ричард был низложен своим кузеном Генрихом Болингброком.

Здесь книга заканчивается. Теоретически повествование можно было бы и продолжить. Прямые потомки Эдуарда III правили Англией до 1485 года, когда Ричард III уступил корону Генриху Тюдору в битве при Босворте. Интересно, что имя Плантагенет впервые вошло в употребление во время войны Алой и Белой розы: в 1460 году в парламентских свитках появилась запись о том, что «Ричард Плантагенет, обычно именуемый герцогом Йоркским», заявляет права на английский престол. Позже Эдуард IV и Ричард III присваивали эту фамилию некоторым из своих внебрачных детей – намек на то, что в их жилах течет королевская кровь, связывающая их с древним семейством легендарных королей, и корни их (пусть и неофициального) генеалогического древа уходят непредставимо далеко в глубь веков.

Я ограничил эпоху английских Плантагенетов 1254–1400 годами по трем причинам.

Во-первых, это единственный период в истории английского Средневековья, когда корона переходила от предыдущего поколения к следующему без каких-либо серьезных споров о престолонаследии или династических войн. Если не считать Артура Бретонского и французского принца Людовика, которые самонадеянно, но безрезультатно заявляли о своих претензиях на трон в начале и в конце бурного правления короля Иоанна, в эру Плантагенетов не было других претендентов на английскую корону – чего нельзя сказать о нормандском периоде, закончившемся с правлением короля Стефана, или о веках, последовавших за свержением Ричарда II, когда династия Плантагенетов распалась на две младших ветви – Ланкастеров и Йорков.

Во-вторых, я решил писать о годах с 1254-го по 1399-й еще и потому, что считаю этот период Средневековья одним из самых интересных, интригующих, вместивших величайшие моменты истории Англии.

И в-третьих, я ограничил свой рассказ этими годами по практическим соображениям. Книга и так вышла толстой, но легко могла бы получиться в несколько раз объемней. И хотя я с большим удовольствием продлил бы историю Плантагенетов до чудовищной гибели династии во времена Генриха Тюдора, меня остановила мысль, что тогда мой опус будет уже совершенно невозможно читать в постели перед сном. Возможно, когда-нибудь я возьмусь за продолжение.

Писать эту книгу было для меня радостью – надеюсь, что и читать ее будет удовольствием. В работе мне помогало множество людей. Книга не появилась бы на свет без моего несравненного литературного агента Джорджины Кэпел. Я весьма благодарен доктору Хелен Кастор за ее невероятную щедрость, мудрость и поддержку – мы обсуждали с ней практически каждый аспект книги. Во всех вопросах, касающихся военно-морского флота, я советовался с Беном Уилсоном и доктором Сэмом Уиллисом. Ричард Партингтон консультировал меня по эпохе Эдуарда III. Уолтер Донохью, Пол Уилсон и Тоби Уайзман делали бесценные замечания на разных стадиях работы над черновиком. Все ошибки, конечно, мои. Редактор из издательства Harper Press, Арабелла Пайк, была, как всегда, терпелива и точна в своих наблюдениях и комментариях к тексту. Члены ее команды, особенно Керри Энзор, Софи Эзра, Стив Кокс и Каролина Хотблэк тоже были весьма отзывчивы и терпеливы. Сотрудники Британской библиотеки, Лондонской библиотеки, Национального архива, Лондонского городского архива и библиотеки Гилдхолла были исключительно добры, так же как и хранители, экскурсоводы и сотрудники бесчисленных замков, соборов и музеев на полях сражений, которые я посетил, совершая путешествие по трем столетиям европейской истории.

Но самая горячая моя благодарность – Джо, Вайолет и Айви Джонс, которым пришлось мириться с моим бесконечным бумагомаранием и которым вполне заслуженно я посвящаю эту книгу.

Дэн Джонс Баттерси, Лондон январь 2012 года

Часть I
Эпоха крушения
(1120–1154)

Словно бы Христос и все его святые погрузились в сон.
Англосаксонская хроника

Белый корабль

Принц был пьян. Как и вся команда и пассажиры зафрахтованного им судна. 25 ноября 1120 года почти две сотни молодых и прекрасных представителей аристократических семей Англии и Нормандии веселились на борту великолепного белоснежного корабля. Корабль одолжили у богатого судовладельца, чтобы переправиться из Нормандии в Англию, и сейчас судно мягко покачивалось под взрывы смеха в многолюдной гавани Барфлёра. Вояж в 70 миль предстояло совершить по неспокойным предзимним водам Ла-Манша, но на корабль, пришвартованный в порту шумного города, одну за другой закатывали бочки с вином, и никому не отказывали в угощении.

Принца звали Вильгельм Аделин. Он был единственным законным сыном Генриха I, короля Англии и герцога Нормандии, и Матильды Шотландской – одаренной, образованной королевы, происходившей из дома Кердика, из династии королей Уэссекса, правивших Англией до нормандского завоевания. Свое первое имя, Вильгельм, он получил в честь деда, Вильгельма Завоевателя, а прозвище Аделин было переводом традиционного англосаксонского имени для наследника трона – Этелинг. Вильгельм был приветливым юным аристократом, он вполне осознавал свое двойное королевское происхождение и точно соответствовал стереотипу обожаемого, избалованного старшего сына. Один нормандский летописец оставил нам его описание: «Облаченный в шелковые одежды, расшитые золотом, окруженный толпой слуг и телохранителей и сияющий чуть ли не божественным величием». Неудивительно, что юнец, которому все наперебой торопились угодить, заискивая с «преизбыточным благоговением», был склонен к вспышкам «неумеренной спеси».

Вильгельма окружала толпа «золотой молодежи». Были среди них и его сводный брат Ричард Линкольнский, и сестра Матильда, графиня Перша, – два бастарда, принадлежавшие к числу 24 детей любвеобильного короля Генриха; кузен Вильгельма Стефан Блуаский – еще один внук Вильгельма Завоевателя; 26-летний Ричард, граф Честер и его жена Мод; Джеффри Ридел, английский судья; наставник принца Освер; и без числа прочих кузин, кузенов, друзей и королевских чинов. Вместе они составляли золотое поколение англо-нормандской аристократии. Разумеется, путешествовали они с шиком.

Владельцем Белого Корабля был Томас Фиц-Стефен. Когда-то его дед, Айрард, снарядил боевой корабль во флот Вильгельма Завоевателя, и Фиц-Стефен рассудил, что доставлять будущих королей в Англию – его потомственная привилегия. Он просил короля о чести перевезти королевскую свиту из Барфлёра на южный берег Англии. Генрих удостоил его этой милости, но предупредил: «Я вверяю вам моих сыновей Вильгельма и Ричарда, которыми дорожу, как собственной жизнью».

О да, Вильгельм был драгоценным грузом. В свои 17 он уже был богатым и успешным молодым человеком. В 1119 году он женился на Матильде, дочери Фулька V, графа Анжуйского и будущего короля Иерусалима. Этот союз должен был положить конец давней вражде между нормандцами и анжуйцами. После свадьбы Вильгельм год сопровождал короля Генриха в поездке по Нормандии, учась искусству управления и наблюдая, как Генрих устанавливает, как сказано в летописи Вильяма Мальмсберийского, «превосходный и тщательно продуманный мир» с Людовиком VI Толстым, ушлым, безобразно обрюзгшим королем Франции. Поездка задумывалась как обучение тонкостям государева ремесла и оказалась весьма удачной. В официальных документах Вильгельма теперь называли rex designatus – назначенным королем: еще один шаг к статусу соправителя отца.

Всего за несколько недель до отплытия Белого Корабля случилось важнейшее событие в юной жизни Вильгельма: он преклонил колена перед тучным Людовиком, принося ему оммаж (ленную присягу) в качестве нового герцога Нормандии. Эта почти священная церемония подтверждала, что Генрих передал герцогство сыну, превращала Вильгельма в одну из ведущих политических фигур в Европе и в некотором смысле отмечала его окончательное возмужание.

Молодая жена, новое герцогство и прямая дорога к королевскому сану: чем не повод для праздника! – и Аделин закатил вечеринку. Свежий ноябрьский день уступил место ясной морозной ночи, Белый Корабль все стоял у причала в Барфлёре, а вино лилось рекой.

Белый Корабль был вместителен и легко мог перевезти несколько сотен пассажиров, не считая ценного груза и экипажа из 50 человек. Наверняка это было отличное судно: нормандский историк Ордерик Виталий называл его «прекрасно оснащенным и подходящим для короля». Корабль был длинным, высоким, с глубокой осадкой, нос и корма его были украшены изысканной резьбой. Над палубой возвышалась мощная центральная мачта с квадратным парусом, а по бортам виднелись гребные люки. Руль – штирборт – располагался не в центре, а на правом борту корабля, так что капитан должен был знать береговой рельеф назубок: все, что находилось по левому борту, оставалось вне поля зрения.

С юга дул попутный ветер, обещая, что путешествие не займет много времени. Экипаж и пассажиры корабля Вильгельма помахали вслед королевскому кораблю еще вечером. Ожидалось, что вскоре они двинутся за ним, но попойка на борту оказалась такой увлекательной, что судно дотемна не снималось с якоря. Когда же прибыли служители божьи, чтобы перед отходом окропить корабль святой водой, их с насмешками отправили восвояси.

Пирушка продолжалась; полилась похвальба. Груза в трюмах Белого Корабля было немного, а гребцов – целых 50 человек. Подвыпивший капитан хвастался, что, если поднять прямой парус и приказать гребцам налечь на весла, его корабль, даже дав фору кораблю короля Генриха, прибудет в Англию первым.

Кое-кто начал беспокоиться, что гонки на корабле с нализавшейся командой не самый безопасный способ попасть в Англию, и под предлогом расстройства желудка кузен Аделина Стефан Блуаский сошел на берег, рассчитывая приискать другое судно, которое доставит его домой. К нему присоединились и другие гости, встревоженные неуправляемым поведением королевской свиты и команды корабля. Однако, не обращая внимания на дезертиров, пьяные моряки готовили корабль к отплытию. Около полуночи, ясной ночью, освещенной молодой луной, Белый Корабль поднял якорь и взял курс на Англию. «Он летел быстрее выпущенной стрелы, разглаживая рябь над бездной», писал Вильям Мальмсберийский. Но далеко он не улетел. Белый Корабль даже не покинул гавани Барфлёра.

То ли из-за пьянки на борту, то ли из-за элементарной навигационной ошибки, то ли по воле Господа Всемогущего, разгневанного отказом принять его святую воду, Белый Корабль, едва отчалив, налетел на крутой скалистый мыс, который сейчас называется Кийбёф – и в наши дни он еще виднеется у выхода из гавани. Фатальное столкновение проделало дыру в носу деревянного корабля. Обломки посыпались в море, а ледяная вода начала поступать внутрь.

Первейшим долгом каждого на борту было спасение Вильгельма. Пока команда пыталась вычерпывать воду, спустили спасательную шлюпку. Аделин забрался в нее: с ним было несколько человек из его свиты и гребцы, которые должны были в целости и сохранности доставить его в Барфлёр.

Это, конечно, было ужасающее зрелище: рев пьяной команды, пытающейся удержать на плаву поврежденное судно, сливался с воплями пассажиров, сброшенных в воду мощным ударом. Дорогие одежды благородных леди и джентльменов, намокнув, стали такими тяжелыми, что не давали возможности плыть или даже держаться на воде. Крики тонущих эхом носились над волнами.

Когда спасательная шлюпка повернула к гавани, Вильгельм различил среди панических голосов вопль старшей сводной сестры Матильды. Она кричала что было сил – ей было не выплыть в таком холоде и темноте. Аделин не мог вынести этой мысли. Он приказал своим гребцам вернуться и спасти сестру.

Это было роковое решение – ведь тонула не одна только графиня. Как только лодка приблизилась, ее заметили другие пассажиры, захлебывавшиеся в ледяной воде. Все они, отталкивая друг друга, попытались забраться в лодку; та перевернулась и затонула. Матильда не спаслась, не спасся и Вильгельм Аделин, герцог Нормандии и назначенный король Англии. Он исчез в пучинах вод. Как записал летописец Генрих Хантингдонский, «вместо того, чтобы увенчаться золотой короной, голова его разбилась о морские скалы».

Лишь один человек выжил в крушении Белого Корабля: мясник из Руана, который поднялся на борт в Барфлёре, чтобы получить причитающиеся ему деньги, и которого гуляки утащили с собой в море. Когда корабль пошел ко дну, он завернулся в баранью шкуру и всю ночь болтался в воде, цепляясь за обломки. Промокший насквозь, утром он выбрался на берег и поведал свою историю. Чуть позже прибой вернул еще несколько тел.

Новость нескоро достигла Англии. Корабль короля Генриха со всеми предосторожностями пересек пролив под управлением трезвого капитана, в целости и сохранности достиг королевства, и двор погрузился в подготовку к празднованию Рождества. Когда ужасные вести о катастрофе в Барфлёре достигли двора, люди онемели от ужаса. Поначалу Генриха держали в неведении. Вельмож и чиновников ужасала мысль, что королю нужно как-то сообщить, что трое его детей, в том числе обожаемый наследник, пошли, как сказал Вильям Мальмсберийский, «морским чудовищам на корм».

Наконец с известием послали маленького мальчика. Тот пал ниц у ног короля и плача сообщил ему трагическую весть. По словам Ордерика Виталия, Генрих I, «сраженный горем, упал на пол». Говорят, что с тех пор он больше никогда не улыбался.

Крушение Белого Корабля за одну ночь стерло с лица земли целое поколение молодых англо-нормандских аристократов. Гибель Аделина – и счастливое спасение его кузена Стефана Блуаского – на три десятка лет погрузит в хаос всю западноевропейскую политику.

Крушение Белого Корабля было не только личной трагедией Генриха I. Оно стало политической катастрофой для нормандской династии. По словам Генриха Хантингдонского, «уверенность Вильгельма в скором восшествии на трон была значительней, чем реальная власть его отца над королевством». Через брак Вильгельма Аделина Нормандия заключала мир с Анжу. Оммаж Людовику VI обеспечивал англо-нормандскому королевству мир с Францией. Все труды Генриха по защите своих земель, все его планы опирались на наличие живого наследника.

Без него все было напрасно.

В поисках наследника

Генрих I был «человеком, которого не мог превзойти никто, кроме самого только Господа Бога». Так писал автор хроники «Брут». И действительно, царствование Генриха было удачным почти во всех сферах. Исключительно долгое, мирное и успешное правление четвертого сына Вильгельма Завоевателя продлилось 35 лет, а королевская власть в Англии при нем достигла новых высот. Отец Генриха, Вильгельм Завоеватель, умер в 1087 году, после чего Англия откололась от Нормандии. Генрих железной рукой вновь объединил их. Заполучив английскую корону в 1100 году, в 1106 году он разбил своего старшего брата Роберта Куртгёза в битве при Теншбре, чтобы прибрать к рукам еще и Нормандию, а Роберта продержал в заточении почти 30 лет, до самой его смерти, в замке Кардифф в 1134 году. Генрих поощрял браки между истинной англо-нормандской аристократией, чья культура и земельные владения лежали по обе стороны Ла-Манша. Сам же, чтобы залечить раны побежденных, взял в жены королеву Матильду: этот брак объединил нормандскую и саксонскую династии.

Генрих был выдающимся законодателем и строителем государства. Он сформировал в англо-нормандском королевстве сложнейшую систему управления, которая значительно превосходила все, что удалось создать его отцу, Вильгельму Завоевателю, и брату Вильгельму Рыжему. Он даровал английским баронам Хартию вольностей, опирающуюся на законы Эдуарда Исповедника, которая гарантировала сеньориальные права и полагала предел королевской власти. Он отправил королевских судей в английские графства, в крупные судебные «турне» расследовать преступления, случаи злоупотреблений и коррупции и укреплять роль короны в местных органах власти. Он реформировал королевскую казну, обязав ее дважды в год сводить баланс, и объединил финансовые системы Англии и Нормандии под управлением одного казначея. Он немало сделал для того, чтобы упрочить положение Нормандии на континенте. В целом государственный аппарат Генриха стал одной из сложнейших бюрократических машин в Европе со времен Римской империи. «В его время, – гласит Англосаксонская хроника, – ни один человек не смел причинить зла другому; он установил мир на благо всех живущих».

Но при всех великих достижениях короля Генриха, в одной, принципиально важной задаче он не преуспел. Он не смог обеспечить стране надежное будущее.

После гибели Вильгельма Аделина при крушении Белого Корабля Генрих I изо всех сил пытался обзавестись еще одним законным сыном, чтобы передать ему земли и титулы. Королева Матильда умерла в 1118 году, и в 1121 году Генрих женился на юной Аделизе Лувенской. Удивительно, но мужчина, ставший отцом 22 бастардов, так и не смог зачать ребенка с молодой женой.

И это оставляло Генриху последнее отчаянное средство. Понимая, что не сможет передать корону одному из своих незаконнорожденных сыновей (например, весьма способному старшему, Роберту, графу Глостерскому), Генрих решил назначить наследницей единственного оставшегося законного ребенка – императрицу Матильду.

Когда ее младший брат погиб в кораблекрушении, Матильде было 18 лет и десять из них она прожила в Германии, отосланная туда, чтобы стать женой Генриха V, короля Германии и Италии и императора Священной Римской империи. Она выросла в величайшей роскоши городов и дворцов центральной Европы и ощутила вкус политической власти. Власть императора простиралась от Германии до Тосканы. Супруг ее постоянно перемещался по своим огромным владениям, и Матильда в его отсутствие исполняла функции регента. Она дважды надевала императорскую корону на пышных церемониях в Риме и, будучи одной из влиятельнейших женщин Европы, вращалась в кругах самых знатных и важных фигур своего времени.

В 1125 году Матильда овдовела. Она не родила императору детей, так что политического будущего у нее в Германии не было. Генрих I вызвал ее в Англию, уготовив ей новую роль. Она приехала в ореоле императорского титула и со своей любимой реликвией – рукой святого Иакова, сувениром из императорской часовни. Вернувшись, она попала прямиком в центр политического водоворота. На рождественском приеме 1126 года Матильда сидела подле отца, а английские и нормандские бароны приносили ей клятву верности как наследнице королевства и герцогства.

Это была крайняя мера, что Генрих, как и его бароны, прекрасно понимал. Прецеденты женского правления в XII веке были наперечет. Король просил слишком многого, требуя от своих подданных согласиться на правление его дочери. К сожалению, другого выхода у Генриха не было.

Было ясно, что Матильде нужен муж, способный подкрепить ее права на наследование. Как и для Вильгельма Аделина, Генрих снова стал искать союза с графами Анжуйскими. Он связался с Фульком V и договорился о браке между Матильдой и старшим сыном Фулька, Жоффруа. 17 июня 1128 года пара обвенчалась в городе Ле-Ман на границе Нормандии и Анжу. Императрице Матильде было 26 лет, ее жениху – 15. Жан из Мармутье записал, что свадьбу праздновали «три недели без перерыва и никто из гостей не ушел без подарка».

В то время Жоффруа Анжуйский был высоким нахальным подростком с рыжими волосами, практически неисчерпаемой природной энергией и склонностью к позерству. За свою светлую кожу и приятную внешность он получил прозвище «красивый». Предание гласит, что он любил носить в волосах ярко-желтый цветок дрока (на латыни planta genista), которому он обязан еще одним именем: Жоффруа Плантагенет. Жан из Мармутье позже напишет, что Жоффруа «был очарователен и умел расположить к себе… был искушен в спорах и достиг небывалого мастерства в военном деле». За неделю до женитьбы на Матильде Генрих I посвятил его в рыцари. Церемония прошла в Руане. Жоффруа был одет в лен и пурпур, на нем была кольчуга с двойными кольцами и золотые шпоры, в руках он держал щит с изображением золотых львов и меч, якобы выкованный кузнецом Велундом из скандинавской мифологии. По завершении брачных церемоний Жоффруа стал полноправным графом Анжуйским, а Фульк V отрекся от титула и отбыл на Восток, чтобы стать королем Иерусалима.

Однако Матильда была не в восторге. Жоффруа не только был на 11 лет младше, он к тому же был проклятым анжуйцем. Нормандцы считали анжуйцев варварами, убивающими священников, оскверняющими храмы и не умеющими вести себя за столом. Легенды называли их потомками дочери Сатаны Мелюзины, которая в древности вышла замуж за графа Анжуйского. Дьяволица выдала себя, когда ее заставили присутствовать на мессе, вылетела в окно церкви и исчезла навсегда, но ее адская кровь все еще кипела в жилах потомков.

Кроме этой старой легенды, были и другие истории, относящиеся к не столь отдаленному прошлому и подтверждающие, что анжуйская кровь опасна. Прадед Жоффруа Фульк III Черный славился своей жестокостью. Говорили, что свою первую жену он сжег на костре прямо в свадебном платье, узнав об ее интрижке с козопасом, а его репутация как мародера и насильника-извращенца была известна всем от берегов Атлантики до Святой земли.

И тем не менее Жоффруа Плантагенет казался Генриху I подходящим мужем для его дочери-императрицы. Супруги друг другу не нравились, но вряд ли это имело какое-то значение. Первые годы брака они постоянно скандалили и жили раздельно, но затем примирились, не без помощи Генриха I, и исполнили свой долг перед государством. 5 марта 1133 года в Ле-Мане Матильда родила первенца. Пара назвала его Генрихом в честь англо-нормандского короля, чью корону он должен был унаследовать. Младенца крестили в субботу перед Пасхой в кафедральном соборе Ле-Мана и поместили под защиту святого Юлиана. Но, чтобы обеспечить будущее этого ребенка, одного только небесного покровительства было недостаточно. Через два года все надежды Генриха на царствование его внука будут поставлены под сомнение.

Крушение

В последнюю неделю ноября 1135 года Генрих I и его свита прибыли в Лион-ла-Форе на севере Нормандии. Замок и лес, его окружавший, были излюбленным местом охоты нормандских герцогов лет 200, и Генрих приехал поразвлечься по примеру предков. Даже в возрасте 68 лет король был силен и могуч.

Генрих прибыл в понедельник и намеревался отправиться на охоту на следующий день. Но ночью он почувствовал себя плохо и состояние его быстро ухудшилось. К концу недели стало ясно, что болезнь его крайне серьезна. Старый король приготовился к смерти. Согласно письму архиепископа Руана, Генрих «исповедал грехи… ударяя себя в грудь и оставив всякую враждебность». В воскресенье, 1 декабря, спустя три дня молитв, покаяния и раздачи милостыни, архиепископ соборовал Генриха, после чего король испустил дух.

Хотя многие летописцы отметили набожность, с которой король отошел в мир иной, один из них – Генрих Хантингдонский – описал мрачные детали, сопровождавшие смерть Генриха I. Тело короля «привезли в Руан, где погребли его мозг, глаза и внутренности». Затем его «полностью изрезали ножами, обильно посыпали солью и завернули в бычью шкуру, чтобы остановить всепроникающий смрад, который уже стал причиной смерти нескольких из тех, кто за телом присматривал. От него умер даже человек, которого за большую плату наняли вскрыть королю голову и вынуть мозг, издающий тошнотворный запах, – хоть он и укрывал лицо льняной тканью…»

Как все это не похоже на королевское великолепие! Такова была грустная физическая реальность смерти Генриха I, но ее политические последствия были куда хуже. Не успели кое-как забальзамированное тело Генриха доставить в Англию и похоронить в Редингском аббатстве, как страну охватил кризис власти и гражданская война, которая продлилась почти 20 лет. Этот период остался в истории под названием «анархия», но свидетели и летописцы тех мрачных дней предпочитали называть его временем крушения.

Генриху не удалось обзавестись взрослым преемником мужского пола, и англо-нормандское королевство стало предметом раздоров. С тех пор как Матильда вернулась из Германии, Генрих I трижды – в 1126, 1131 и 1133 годах – заставлял своих баронов клясться ей в верности. Но, как только старый король умер, его подданные принялись нарушать свои обещания.

В декабре 1135 года двоюродный брат Матильды Стефан Блуаский находился в Булони – графстве, принадлежавшем его жене. И как только он узнал о смерти дядюшки Генриха, немедленно отправился в Англию. Презрев свою клятву подчиниться власти Матильды, Стефан поехал прямиком в Лондон и провозгласил себя королем, а 22 декабря добрался до Винчестера, где прибрал к рукам королевскую казну. В тот же день его короновал архиепископ Кентерберийский. Стефан поспешил заручиться поддержкой англо-нормандских феодалов по обе стороны Ла-Манша. Без колебаний и без сомнений они приняли его сторону. Императрица Матильда, Жоффруа Плантагенет и их молодая семья внезапно оказались не у дел.

Скорость, с какой бароны и епископы Англии и Нормандии нарушили клятву верности Матильде, многое может сообщить нам о природе королевской власти в XII столетии. Да, женщины становились единовластными правительницами, но прецеденты были слабы и неубедительны. Ходили слухи, что Генрих на смертном одре сам освободил баронов от клятв верности, данных его дочери. Слухи упали на благодатную почву. Перспектива подчиняться женщине не радовала.

Более того, кровное родство тогда еще не было определяющим фактором при передаче власти от одного короля другому. Должность короля в значительной мере была выборной. Будь иначе, и сам Генрих I не смог бы взойти на трон. Генрих выхватил Англию и Нормандию из-под носа своего старшего брата Роберта Куртгёза в 1100 и 1106 годах соответственно. Сейчас же история повторялась. Согласно праву первородства, Стефан не мог претендовать на корону. Прежде всего, у него был старший брат, Тибо Блуаский, у которого кровных прав на трон явно было больше. Но Стефан был достойным кандидатом. Он воспитывался при дворе Генриха I вместе с сыновьями короля и занимал высокое положение среди англо-нормандских баронов. Он чудом избежал гибели вместе с Вильгельмом Аделином, покинув Белый Корабль прежде, чем тот вышел из гавани. Сам Генрих его любил и привечал. Стефан был богатым, могущественным, очаровательным и галантным мужчиной, которому недавно исполнилось 40. Булонь, графство его жены Матильды, имела большое значение для английской торговли шерстью. Его брат Генрих Блуаский, архиепископ Винчестерский, обладал большим весом в английской церкви и пользовался поддержкой собратьев-епископов. И что важнее всего, Стефан, воспользовавшись вакуумом власти, моментально ухватился за возможность занять трон. Он оказался в нужном месте в нужное время и громко заявил о своих претензиях на власть и о готовности защищать Англию и Нормандию. «Под рукой не было никого другого, кто мог бы занять место короля и спасти королевство от угрожающих ему великих опасностей», писал неизвестный автор «Деяний Стефана» (Gesta Stephani).

Положение Матильды и Жоффруа отнюдь не было таким выгодным. В декабре 1135 года императрица была беременна третьим ребенком, находилась гораздо дальше от Англии и не могла действовать так же быстро, как ее кузен Стефан. Более того, она и Жоффруа в последние годы жизни Генриха серьезно конфликтовали с ним, пытаясь заполучить замки у нормандской границы, которые старый король обещал отдать дочери в качестве приданого. Анжуец Жоффруа и сам по себе вызывал большие сомнения в Нормандии и Англии. Репутация Матильды явно была не лучше. Согласно Генриху Хантингдонскому, императрица «была невыносимо высокомерна… чем охладила практически все сердца». Хотя два ее сына – двухлетний Генрих и годовалый Жоффруа – имели больше кровных прав на престол, чем Стефан, в XII столетии у младенца вряд ли был шанс стать королем только на основании права по рождению.

Вот так в 1135 году Матильду и Жоффруа отодвинули в сторону. Все, что они могли делать, так это продолжать борьбу за оспариваемые замки из приданого и выжидать удобного момента, пока Стефан укреплялся на престоле Англии и Нормандии.

Стефан, правда, обнаружил, что приобрести королевство было легче, чем управлять им. Ему не хватало расчетливой беспощадности и политической мудрости Генриха I. Он полагался на советы и поддержку нескольких своих друзей-баронов, а других, гораздо выше статусом, игнорировал. Он не смог навязать себя в качестве сюзерена баронам, сопротивлявшимся его власти, и умудрился настроить против себя тех, кто мог бы стать его первейшим сторонником.

В первые же три года правления власть Стефана по обе стороны пролива заметно поколебалась. Жоффруа Плантагенет от имени своего сына заявил права на герцогство Нормандское. В 1136 году он начал завоевательную войну на южных границах герцогства, которые Стефан не в состоянии был защитить. Все внимание короля было сосредоточено на Англии, где он быстро лишился поддержки сначала сводного брата Матильды, Роберта Глостера, самого могущественного барона в стране; затем своего собственного брата Генриха, епископа Винчестерского, которого он обидел, не отдав ему должности епископа Кентерберийского; и Роджера, епископа Солсбери, весьма опытного королевского чиновника, сына и сторонников которого Стефан арестовал, нарушив данную при коронации клятву не притеснять Церковь и ее епископов.

Политика Стефана сеяла распри с первых дней его правления. Он щедрой рукой раздавал богатства, которые так старательно копил Генрих, но делал это очень несправедливо. Он осыпал милостями своих друзей, например близнецов Галерана и Роберта де Бомона, и обходил авторитетных, влиятельных баронов вроде Ранульфа, графа Честера. Это дестабилизировало как общегосударственную, так и местную политику, а негативные последствия своих решений король усугубил непродуманными атаками на профессиональный чиновничий аппарат, созданный Генрихом I. Стефан увольнял одаренных администраторов и пытался править Англией с помощью представителей военной аристократии, которым он отдавал ключевые посты только лишь на основании их высокого социального положения, а не какого-либо административного опыта.

Для англо-нормандского государства это было плохо, но хорошо для Матильды и ее семьи, которые с пробуждающейся надеждой наблюдали издалека, как Стефан роет себе могилу. К 1138 году, когда влиятельный сводный брат Матильды Роберт, граф Глостерский, официально покинул круг сторонников Стефана, им, казалось, представился шанс взять реванш. В 1139 году, пока Жоффруа Плантагенет продолжал свои набеги на Нормандию, Матильда на правах наследницы своего отца обратилась к папе римскому и ко Второму Латеранскому собору с просьбой признать коронацию Стефана незаконной, вступив в союз с Глостером, вторглась в Англию и учредила свой двор и альтернативное правительство в Бристоле. Гражданская война началась.

К появлению на сцене Матильды Англия уже была в состоянии полной анархии. Очень скоро ее присутствие ухудшило дело. Она переманила на свою сторону небольшую, но весомую коалицию недовольных баронов, в том числе Глостера, лорда Марки Брайена Фиц-Каунта и Майлса Глостера, который занимал важный административный пост на западе Англии в годы правления ее отца. Но ее действия лишь раскололи страну пополам. Майлс Глостер атаковал крепости роялистов по всей Англии. Стефан выбивался из сил, отражая нападения, что позволило Матильде укрепиться, обрести уверенность и увеличить число своих сторонников. Однако императрица и близко не была так сильна, чтобы окончательно разбить короля и взять Англию под полный контроль. Результатом стала затяжная война между двумя кузенами: каждый утверждал, что является правомочным правителем Англии, но ни один не мог распространить свою власть на все королевство.

В 1141 году императрица одержала первую значительную победу. В конце 1140 года король Стефан нанес оскорбление Ранульфу, графу Честеру, пожаловав его врагам замки и земли, на которые тот положил глаз. Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть Честера к вооруженному сопротивлению. Ранульф выбил королевский гарнизон из замка Линкольн, и в феврале 1141 года Стефан осадил замок, пытаясь вернуть его себе. Воспользовавшись случаем, Роберт, граф Глостерский, направил войска к Линкольну и атаковал королевскую армию. В решающей битве войска Стефана были обращены в бегство, а король взят в плен.

Это должно было стать моментом триумфа Матильды. Теперь, когда ее кузен был пленен, она могла заполучить английскую корону для себя и своего сына. Приняв новый титул Госпожи англичан, она попыталась организовать коронацию в Лондоне. Брат Стефана, епископ Винчестерский Генрих, был теперь папским легатом и своим авторитетом подкрепил притязания императрицы. Многие важные английские бароны, преследуя собственные интересы, оставили короля, не желая спасать режим, который уже давно вызывал у них сомнения.

Но императрица не смогла реализовать свое преимущество. Ей пришлось противостоять яростному сопротивлению, организованному супругой Стефана, которую тоже звали Матильдой. Она умудрилась быстро рассориться с епископом Винчестерским и обидеть большинство магнатов, с которыми обращалась с присущим ей высокомерием и гордыней. Когда ближе к лету императрица хотела лишить жителей Лондона финансовых льгот, они взялись за оружие и 24 июня 1141 года изгнали Матильду из города. Все ее планы пошли прахом, и императрица попыталась осадить Генриха, епископа Винчестера, в его епископской резиденции. В жестокой битве Роберт Глостерский был взят в плен. Чтобы освободить сводного брата, Матильде ничего не оставалось, как согласиться на обмен пленниками. Король Стефан обрел свободу, успех императрицы оказался мимолетным, и через восемь месяцев все вернулось на круги своя.

К концу 1142 года казалось, что битва Матильды за корону практически проиграна. Силы Стефана гнали ее до самого Оксфорда и в конце ноября взяли в осаду в замке. Положение было безнадежным. Далеко за Ла-Маншем ее муж, Жоффруа Плантагенет, продолжал свое в высшей мере успешное завоевание Нормандии. Роберту Глостерскому не удалось уговорить его отвлечься от этого занятия и спасти попавшую в беду жену. Все, чем смог помочь Жоффруа – отправить в Англию 300 рыцарей и девятилетнего сына Генриха в качестве нового представителя интересов Анжуйского дома в Англии.

С приближением Рождества Матильда все глубже погружалась в отчаяние. Не дожидаясь, когда подойдут посланные мужем рыцари и снимут осаду Оксфорда, она решила спасаться собственными силами. Однажды ночью, в пургу, Матильда завернулась в белый плащ, тайно покинула замок, прокралась мимо стражи и двинулась по заснеженным полям. Ее белоснежный камуфляж – призрачная фигура на фоне темного горизонта – позволил ей пройти восемь миль или около того до Абингдона не попавшись. Она шла по замерзшей земле, готовая в любой момент услышать хруст снега под копытами, возвещающий приближение поисковой группы, посланной в погоню. Но ничего подобного не произошло. В Абингдоне она встретилась с друзьями, которые переправили ее в безопасное место на западе страны. Матильда была спасена, битва за английскую корону продолжалась.

Этот легендарный момент войны стал спасением для Матильды и катастрофой для английского королевства. Роберт Глостерский, получив подкрепление, подбодренный чудесным побегом своей сводной сестры, возглавил контрнаступление на армию Стефана. Но положение снова было патовым. Корону удерживал Стефан, однако он, как и раньше, был слабым королем и не мог рассчитывать на безоговорочную преданность англо-нормандских баронов. Матильда же была на свободе и гораздо более сильна, чем когда-либо прежде, но после разгрома 1141 года она упала в глазах столь многих, что уже не могла победить собственными силами. Решительные действия велись лишь в Нормандии, где Жоффруа Плантагенет быстро оккупировал герцогство, которое Стефан за все время своего правления посетил лишь однажды, в 1137 году. К 1144 году Жоффруа завладел Руаном и был признан герцогом Нормандским, поставив тех баронов, чья собственность располагалась по обе стороны Ла-Манша, в немыслимое положение, когда им приходилось признавать власть двух враждующих сеньоров над одним и тем же феодом.

И Англия, и в меньшей степени Нормандия по-прежнему страдали от последствий конфликта. Страна, писал Вильям Ньюбургский, была «изувечена». С 1142 года Англия была поделена между двумя дворами: один, королевский, номинально располагался в Вестминстере и Винчестере, а другой, двор императрицы Матильды, – в Девайзесе, на юго-западе страны. Верховенство закона развеялось как дым, а вместе с ним и общественный порядок. Жестокий гражданский конфликт разрывал страну между сторонниками Стефана, сторонниками Матильды и баронами, воевавшими за себя и ни за кого другого. В отсутствие полноценного правителя северными землями – Уэстморлендом, Камберлендом и Нортумберлендом – правил шотландский король Давид. Англию, которая при Генрихе была богатой страной с эффективным управлением и прочно защищенными границами, рвали в клочья конкурирующие органы власти. Страна стонала под тяжестью народного горя. «Словно бы, – писал автор Англосаксонской хроники, – Христос и все его святые погрузились в сон».

В этой ситуации победителей быть не могло. Стефан и Матильда оба считали себя законными преемниками Генриха I и, соответственно, учреждали официальные правительства: собственные монетные дворы, суды, системы протекции и дипломатический аппарат. Но двух правительств быть не может: в этом случае ни одно из них не будет прочным и не сможет гарантировать исполнение приказов, так что ни один подданный не будет уверен в верховенстве закона. Как в любом государстве без единого централизованного источника безусловной власти, каждый пытался защищаться самостоятельно, и феодалы вели между собой кровопролитные локальные войны. Фламандские наемники заняли замки и заново укрепленные поместья по всей стране. Чтобы вооружить сельчан, использовался принудительный труд. Уровень насилия вырос, потому что землевладельцам ничего не оставалось, как защищать свое имущество своими силами. Небо затягивал дым от охваченных огнем посевов, а простой люд невыносимо страдал от мародерства иностранных солдат.

Хроники того времени полны записей о горестях, без которых не обходится война. Автор «Деяний Стефана» приводит один пример:

[Король] приказал опустошить прелестную и спокойную местность близ Солсбери, изобильную многими вещами; солдаты забирали и портили все, что попадалось им под руку, поджигали дома и церкви и, что страшней и хуже всего, жгли хлеб – уже убранный и сложенный в скирды на полях, изничтожая и превращая в прах все съестное, что только могли найти. От их звериной жестокости сильнее всего пострадал округ Мальборо, они ужасно обошлись с деревнями близ Девайзеса и собирались поступить так же со своими врагами по всей Англии.

И вдруг в 1148 году Матильда покинула Англию. Может показаться странным, что она отказалась от борьбы, которой отдала значительную часть своей жизни, но за десять лет, которые она посвятила защите интересов Плантагенетов, долг ее был исполнен. Ее дети – Генрих и два его младших брата Жоффруа и Гильом – подрастали на другом берегу Ла-Манша. Матильда намеревалась прожить оставшиеся годы в тихом и комфортабельном уединении монастыря при аббатстве Бек в Кевийи, в приорате Нотр-Дам-дю-Пре. Там, на противоположном берегу Сены, стоял Руан, столица Нормандии, которую Ордерик Виталий описывал так: «…прекрасный город в окружении журчащих рек и приветливых лугов… защищенный прочными зубчатыми стенами и крепостными валами…» Этот город был многим обязан Матильде: ее упорные старания сковать силы короля Стефана на английском фронте позволили Жоффруа Плантагенету захватить Руан. Теперь же она планировала наслаждаться видами столицы с другого берега.

Но и об Англии она не забывала. Ее старший сын приближался к своему 16-му дню рождения. Пришло его время продолжить борьбу, пришло время Генриху Сыну Императрицы попробовать свои силы.

Честолюбивые замыслы

Генрих, 16 лет от роду и снедаемый амбициями, высадился на берегу Девона 13 апреля 1149 года. Это был его третий визит в расколотое королевство, которое, как не уставала повторять мать, принадлежало ему по праву рождения. Он увидел страну в самые мрачные ее дни. Вся Англия была зоной военных действий: король и императрица преследовали друг друга из города в город и из замка в замок, сжигая имения и терроризируя народ в попытках втоптать друг друга в окровавленную землю. Но мать, долгие годы воевавшая со Стефаном, отошла от дел. На пороге зрелости Генрих явился оповестить, что теперь он будет представлять интересы анжуйской династии в Англии.

Эта страна не была его домом. Он понимал язык, но не говорил на нем. Однако и чужаком в Англии он не был. В 1142 году, в возрасте девяти лет, Генриха ненадолго привезли на английский фронт в качестве номинального лидера военной кампании, которую вела его мать. Он прибыл в тяжелое время, незадолго до легендарного побега Матильды по заснеженным полям Оксфорда. Пока Англия находилась в глубоком кризисе, Генрих оставался на попечении своего дяди Роберта Глостерского. В Бристоле он пробыл 15 месяцев, обучаясь у известного астронома, математика и философа-схоласта Аделарда Батского, который, кстати, посвятил молодому человеку свой трактат об астролябии. В 1144 году, по соображениям как безопасности, так и политического прагматизма, Генрих вернулся к отцу, чтобы помочь тому укрепиться в положении герцога Нормандии.

Генрих обладал приметной внешностью. В его жилах бурлила кровь трех династий: нормандской, саксонской и Плантагенетов. Он в секунду мог перейти от добродушного веселья к пылкому гневу. От своего отца он унаследовал красноватый оттенок кожи и неукротимую энергию; от деда по матери – склонность к деспотизму и тонкое политическое чутье. Геральд Камбрийский, писатель, хорошо знакомый с семьей Плантагенетов, оставил наглядный портрет Генриха в его зрелые годы:

Генрих II был краснолиц и веснушчат, с крупной круглой головой и серыми глазами, яростно сверкавшими и наливавшимися кровью в гневе. Он был вспыльчив и разговаривал резким, надтреснутым голосом. Шея его слегка выдавалась вперед, грудь была квадратной и широкой, а руки мощными и сильными. Сложения он был коренастого, с заметной склонностью к полноте – по природе, а не от невоздержанности, – с которой старался справиться упражнениями. В еде и питье он был умерен и скромен…

Генрих с детства отличался явной храбростью, даже безрассудством. Свой второй визит в Англию, в 1147 году, он совершил уже не с учебной, а с военной целью. Ему было только 13, когда он ухитрился собрать небольшой отряд наемников и переправился с ними через Ла-Манш, спеша прийти на помощь матери. Явление неуправляемого подростка на короткое время повергло Англию в ужас: ходили слухи, что парень привел с собой тысячное войско и привез кучу денег. Истина была скорее похожа на фарс: малолетний Генрих вряд ли мог заплатить даже своим солдатам, которые бросили его уже через несколько недель. («Ослабленные леностью и бездельем, побежденные бедностью и нуждой, они оставили благородного юношу», – писал Вильям Ньюбургский.) Стефан не принял глупых слухов всерьез: его это вторжение скорее позабавило, чем напугало. Чтобы выйти из неловкой ситуации, король заплатил наемникам Генриха вместо него и отослал мальчика домой в Нормандию.

И тем не менее такая решительность в столь юном возрасте сулила Генриху большое будущее. Нахальное вторжение 13-летнего юнца в Англию, причем в одиночку, – пусть и неудачное, это не столь важно, – демонстрировало, что Генрих с пользой провел время подле отца, руководившего военной кампанией в Нормандии. Жоффруа Плантагенет вовлекал сына в государственные дела как минимум с 1144 года, когда тот присутствовал при подписании им хартии в Анжере, столице Анжу. Затяжная военная кампания, которую Жоффруа вел в сложных условиях политической раздробленности французских земель, разворачивалась у Генриха на глазах. Он знал, что его воспитывают как будущего герцога Нормандии, и, скорее всего, рассчитывал стать еще и графом Анжуйским.

Наверное, именно в дни, проведенные рядом с Жоффруа, Генрих стал таким искусным наездником. Сопровождая отца по Анжу и Нормандии, он проводил верхом долгие часы, научившись галопировать на скорости, которую позже назовут легендарной. (Со временем ноги Генриха искривятся по форме седла, которое они вечно сжимали.)

Жоффруа наверняка должен был настойчиво обучать сына вести дела и войны в ненадежной, коварной стране. Политическая обстановка во Франции XII века была нестабильной и часто зависела от грубой силы, но Жоффруа был виртуозным игроком. Страна была раздроблена на бесхозные и переходящие из рук в руки районы, которые мало подчинялись какой-либо центральной власти. Огромными территориями правили представители знатных родов, которые по большому счету были не более чем полевыми командирами.

Наблюдая, как методично его отец прокладывает путь к завоеванию Нормандии, Генрих понял, что политическое выживание – игра, победу в которой приносит умение предвосхитить смену власти, лавировать между сиюминутными друзьями и врагами, в нужное время вступать в альянсы с правильными союзниками, способными подкрепить твои территориальные претензии. В таком запутанном мире выживает самый изворотливый.

В этих феодальных играх у Генриха теоретически имелось одно огромное преимущество. Он был сыном императрицы и мог претендовать на английский престол. Во Франции не было недостатка в могущественных герцогах и графах, но королей было всего два: король Англии и король Франции. Стать значительной силой на континенте, противостоять новому королю Франции Людовику VII, унаследовавшему трон в 1137 году! Генрих знал: он не просто владетельный граф или герцог, каких немало, но в первую очередь «Генрих, сын дочери короля Генриха I и законный наследник Англии и Нормандии».

Когда юный Генрих в 1147 году приехал в Англию, его главной задачей было показать себя достойным продолжателем дела императрицы. Королевская кровь – это важно; но теперь ему требовалось признание пэров. Здесь-то ему и пригодились долгие дни в седле: юноша отправился на север, где его ждал дядя матери, король Давид Шотландский, чтобы посвятить в рыцари.

Генриха препоясали мечом в Карлайле на Троицу 1149 года. Приобретя рыцарское звание, он решил продемонстрировать всей Англии, что и воинской отваги ему не занимать. На обратном пути на юг он попытался атаковать Йорк. Предприятие окончилось неудачей, и Генрих, подгоняемый войсками короля, бежал к Ла-Маншу. Шестнадцатилетнему рыцарю удалось пробраться на юго-запад, отбить атаку сына Стефана Евстахия на город Девайзес и удрать в Нормандию. Это, конечно, трудно назвать удачной вылазкой, но это был самый большой успех, которого его семье удавалось достичь на английском фронте с 1141 года.

К 1149 и 1150 годам стало ясно, что Генрих – баловень судьбы. Он набрал политический вес. В 1150 году отец официально объявил его герцогом Нормандским – Генрих начал пользоваться этим титулом за несколько месяцев до того. В августе 1151 года герцог Нормандский Генрих принес оммаж королю Людовику VII Французскому от имени Нормандии: торжественное и публичное подтверждение его герцогских прав и достоинства.

В сентябре Жоффруа Плантагенет умер. Ему было всего 39 лет. Согласно Жану из Мармутье, Жоффруа возвращался с королевского совета, и «в Шато-дю-Луар его привезли уже в лихорадке. [Он] упал на ложе. Затем, пророчески заглядывая в будущее своих людей и земель, он запретил своему наследнику Генриху насаждать традиции Нормандии или Англии в собственном графстве, равно как и наоборот». И еще: «Смерть такого великого правителя была предсказана кометой, и его тело вернулось с земли на небо».

Таков был внезапный конец насыщенной событиями жизни Жоффруа Плантагенета. Теперь ответственность за судьбу дела Анжу полностью легла на плечи его старшего сына. Восемнадцатилетнему герцогу Нормандии Генриху пришлось пройти долгий путь, чтобы реализовать амбиции своих родителей. Ему предстояла нелегкая борьба. Но награда, которую сулила победа, превосходила всякое воображение.

Скандальный брак

18 мая 1152 года Генрих, герцог Нормандии, обвенчался с Алиенорой, герцогиней Аквитанской в кафедральном соборе Пуатье. Устроенный наспех и в обстановке строжайшей секретности брак был заключен со всей возможной поспешностью. Последствия этого брака будут сотрясать Европу и десятилетия спустя.

Генрих, как и его отец, взял в жены женщину старше себя. Алиеноре было 28. Генриху только исполнилось 19. Он был неутомимым молодым солдатом, мало озабоченным внешними атрибутами знатности. Его невеста, напротив, была невероятно эффектна и известна всему христианскому миру своей незаурядной красотой, бьющей через край сексапильностью и неуступчивостью в делах политики. И что самое важное, всего за два месяца до свадьбы с Генрихом она была королевой Франции: женой Людовика VII, матерью двух французских принцесс. Принадлежавшее ей герцогство Аквитанское, простиравшееся от границ Анжу до Пиренеев, составляло значительную часть территории, на которую распространялось влияние французской короны.

Брак с Алиенорой Аквитанской стал для Генриха одной из величайших в жизни удач. Амбициозный молодой игрок на поле европейской политики не мог найти себе более завидной невесты. Приданым Алиеноры было богатство, власть и обширные земельные владения. Сама она была опытным политиком и самостоятельным правителем. А то, что еще недавно она была супругой Людовика VII, дополнительно повышало ее ценность в глазах герцога Нормандии, мечтавшего утвердиться в статусе первейшего французского сеньора.

История жизни Алиеноры замечательна сама по себе. Старшая дочь Гильома X, герцога Аквитании и графа Пуату, покровителя искусств и завзятого вояки, который то грызся с папским престолом, то благочестиво смирялся перед Церковью, родилась в 1124 году. Поэтический талант, как и истовая набожность, всегда были присущи герцогам Аквитанским. Дед Алиеноры Гильом IX, «герцог-трубадур», был, вероятно, величайшим острословом и поэтом своего времени. Он писал баллады на языке юга Франции – окситанском – и рассказывал в них истории о любви, рыцарском героизме и галантности, которые стали неотъемлемой частью романтической культуры тех мест. Его имя – как и имена его потомков – неразрывно сплелось с представлением о рыцарской романтике, служившей лейтмотивом его поэзии. Слава Аквитанского дома зиждилась на его славе.

Гильом IX умер в 1126 году, вскоре после рождения Алиеноры. Одиннадцать лет спустя, в 1137 году, совершая паломничество в Сантьяго-де-Компостела, внезапно скончался ее отец, Гильом X. Его смерть сделала 13-летнюю Алиенору единственной наследницей одного из громаднейших доменов в Европе и одновременно беззащитной сиротой, отчаянно нуждавшейся в покровительстве.

Аквитания тогда представляла собой огромный, беспорядочно раскинувшийся и очень слабо управляемый регион, составлявший больше четверти от всей территории средневековой Франции. Ей принадлежали Гасконь, города Бордо и Байонна, графства Сентонж, Ангулем, Перигор, Лимузен, Овернь и Ла Манш. Влияние герцогов Аквитанских распространялось на север до графства Пуату и на юг, где у них были связи с Наваррой и Барселоной. Аквитания, благодатная плодородная страна, торговала вином и солью через гасконские порты на атлантическом побережье. Важной частью доходов герцогства был туризм: на пути в Компостелу у благочестивых паломников была возможность насладиться аквитанским гостеприимством и пополнить запасы, прежде чем устремиться к выжженным солнцем перевалам Пиренеев. Для того, кто контролировал его, герцогство обещало стать неиссякаемым источником богатства, власти и культурного влияния.

Однако контролировать Аквитанию было нелегко. Аппарат власти был чрезвычайно слаб. Кучка беспокойных мятежных вельмож устраивала свары за права и полномочия, а их верность сюзерену была, как правило, не более чем номинальной. Всем было очевидно, что это не то место, где может править 13-летняя девочка. Король Франции Людовик VI действовал без промедления: через три месяца после смерти отца Алиенора вышла замуж за 17-летнего сына короля, принца Людовика, в кафедральном соборе Бордо. Брачный союз с прямым наследником французской короны передавал Аквитанию под непосредственный контроль Парижа.

Не успели отгреметь свадебные колокола, как новоиспеченный свекор Алиеноры Людовик VI скончался. Юная герцогиня стала королевой Франции.

Королева южного происхождения поначалу чувствовала себя не в своей тарелке, столкнувшись с высокомерным аскетизмом парижского двора. Культура региона Иль-де-Франс, расположенного в центре северофранцузской низменности, сильно отличалась от нравов славного герцогства Аквитанского. Даже язык там был другим: северный лангедойль был мало похож на лангедок, на котором говорили Алиенора и большая свита, которую она привезла с собой. Алиенора, типичная темпераментная и беззаботная южанка, и привлекала, и пугала своего юного супруга. Людовик VII держался скромно, замкнуто и благочестиво, а Алиенора вовсю наслаждалась привилегиями своего королевского положения. И сама она, и ее свита одевались и вели себя вызывающе. Людовик же носил рясу и скудно, почти по-монашески питался. По словам Вильяма Ньюбургского, Алиенора позже жаловалась, что в лице Людовика вышла «замуж за монаха, а не за монарха». Алиенора окунулась в бурную жизнь высшего света, чем шокировала окружение своего мужа.

С самого начала этот брак был исключительно неудачным как в личном, так и в политическом плане. Алиенора могла, как писал известный французский аббат Бернард Клервоский, «жестко отстаивать свою позицию». Она подтолкнула Людовика к нескольким неразумным авантюрам, включая бессмысленную войну с графством Шампань, спровоцированную младшей сестрой Алиеноры Петрониллой, опрометчиво выскочившую замуж за графа Вермандуа. Очень быстро Алиенора заслужила во Франции репутацию скандалистки, сеющей политический хаос. В 1140-х годах дурная слава уже бежала впереди нее. Когда Алиенора в 1147 году сопровождала Людовика во Втором крестовом походе на Восток, чуть ли не каждое ее движение искажалось слухами. Ее обвиняли (напрасно) в разрушительных внезапных атаках врагов на силы крестоносцев; ее подозревали (безосновательно) в сговоре – или в интрижке – с дядей, принцем Раймундом Тулузским, правителем Антиохии. Позднее летописцы даже пустили слух, что у нее был роман с великим мусульманским правителем Саладином и что она пыталась сбежать с ним на лодке – недурная зарубка на кроватном столбике Саладина, учитывая, что во время Второго крестового похода ему было всего десять лет. По пути домой Людовик и Алиенора остановились в Тускуле, чтобы встретиться с папой римским Евгением III. Тот выступил в роли брачного консультанта и даже подарил супругам для примирения кровать, задрапированную принадлежавшим ему богатым пологом.

Но и это не сработало. Несмотря на то что Алиенора родила Людовику двух детей – графиню Шампани Марию в 1145 году, а в 1150 году Алису, графиню Блуа, – к началу 1150-х годов стало ясно, что их брак долго не протянет. Вероятно, семью можно было бы сохранить, роди Алиенора сына, но увы. После Рождественской курии, отмечавшей наступление 1152 года и проходившей в Лиможе, на земле Алиеноры, всем стало очевидно: брак французского короля скоро отправится в разбухшую мусорную корзину истории Капетингов. 21 марта 1152 года собрание французских епископов постановило, что Людовик и Алиенора связаны кровным родством. Их брак был объявлен недействительным. Алиенора получила назад свое герцогство Аквитанское, а Людовик, как все Капетинги до него, начиная с Филиппа I, аннулировал брак. Продолжить королевский род наследником предстояло другой женщине. И вряд ли Алиенора испытывала что-то кроме облегчения.

Однако это приятное чувство омрачалось пониманием, что теперь, в возрасте 28 лет, она так же уязвима, как и в день смерти отца. Герцогиня Аквитанская, опять незамужняя и больше не под защитой французской короны, вернулась на брачный рынок: и недостатка в претендентах на ее руку не было. В марте 1152 года она отправилась в опасный путь по долине Луары, из Божанси в Пуатье, столицу своего герцогства. Она путешествовала с чрезвычайной поспешностью, зная, что местность вокруг таит опасность. Уже распространилась новость, что Алиенора больше не королева Франции. Говорят, что ее преследовали сразу два владетельных князя, надеясь похитить и силой сделать своей женой. По словам летописца из Тура, и граф Блуа Тибо V, и Жоффруа Плантагенет Молодой (16-летний младший брат Генриха, второй сын императрицы Матильды) собирались перехватить ее по пути. Если бы одному из них это удалось, она не была бы уже хозяйкой своей судьбы и самой жизни.

Но полтора десятилетия закалки в горниле французской политики научили Алиенору выживать. Она прекрасно понимала, что брак необходим и неизбежен, но намеревалась заключить его на своих условиях. И пока, ускользнув от преследователей, она изо всех сил гнала в Пуатье и думала о том единственном мужчине, что сможет обеспечить ее будущее, Генрих Плантагенет, герцог Нормандии, граф Анжу, Мена и Турени, будучи в Лизьё, на побережье Нормандии, готовил вторжение в Англию, где собирался востребовать корону от имени матери.

Генрих уже встречался с Алиенорой – в прошлом, 1151 году, когда сопровождал отца на мирные переговоры в Париже. Весьма вероятно, что несчастливая королева и амбициозный Плантагенет приметили друг друга еще тогда. Было ли заключено формальное соглашение, нам неизвестно. Но можно предположить, что Алиенора бросила взгляд своих соблазнительных темных глаз на молодого герцога Нормандского; наверняка и Генрих засматривался на привлекательную зрелую королеву и просчитывал шансы.

Но нет никаких сомнений в том, что к 1152 году к свадьбе все уже было готово. По приезде в Пуату Алиенора отправила Генриху послание, призывая его немедленно остановить вторжение в Англию и приехать жениться на ней. Генрих тут же отложил планы по завоеванию неспокойного королевства короля Стефана. «Герцог, очарованный благородством этой женщины и соблазненный желанием получить принадлежащие ей великие владения, не теряя времени зря и взяв с собой всего нескольких спутников, очень быстро покрыл большое расстояние и немедленно заключил союз, о котором уже давно мечтал», – писал Вильям Ньюбургский.

Итак, Генрих Плантагенет женился на Алиеноре Аквитанской. Скромная церемония прошла в кафедральном соборе Нотр-Дам-ля-Гранд в Пуатье 18 мая 1152 года – меньше чем через два месяца после аннулирования брака с Людовиком. Свадьба была тихой, но заметно нарушила баланс сил своей эпохи. Больше всех потерял Людовик VII. Конечно, он не ожидал от Алиеноры ничего другого, кроме нового замужества, но был вправе рассчитывать, что Генрих, как его вассал, и Алиенора, как бывшая жена, испросят разрешения на брак. То, что они этого не сделали, терзало его всю жизнь. Как писал Генрих Хантингдонский, женитьба Генриха на Алиеноре «стала причиной и источником великой ненависти и раздора между королем и герцогом».

Повторный брак Алиеноры, которая вышла замуж за Генриха – а не за его брата Жоффруа Молодого или за Тибо Блуаского, – в мгновение ока перекроил карту Франции. Владения Генриха – Нормандия, Анжу, Мен и Турень – слились с огромным герцогством Аквитанским. Один вассал теперь контролировал практически все западное побережье королевства и почти половину его внутренних территорий. Желая аннулировать брак с Алиенорой, Людовик поступал вполне понятно. Позволив же ей упасть в объятья Генриха Плантагенета, он совершил непростительный просчет.

Мучения Людовика усугублялись еще и тем, что через несколько месяцев после своего скоропалительного брака Алиенора забеременела, а Генрих вернулся к своим планам по завоеванию Англии. Какая насмешка над неспособностью Людовика зачать с Алиенорой еще одного ребенка! Кроме того, его дочери Мария и Алиса вскоре могли лишиться всяких прав на аквитанское приданое. В ближайшее время на свет появится наследник Плантагенетов, который будет когда-нибудь править не только Нормандией и Анжу, но и Аквитанией. А через два года в состав этого домена войдет и английское королевство.

Генрих завоеватель

Мальмсбери, несчастному городку в Уилтшире, досталось так же сильно, как и любому другому английскому городу в страшные годы крушения. Морозным январским днем 1153 года Генрих Плантагенет стоял у его стен в боевом настроении. Совершив тяжелую и опасную переправу через зимний Ла-Манш, его суда пристали к английскому берегу в седмицу Богоявления: восьмидневный праздник, которым христиане отмечают поклонение волхвов младенцу Иисусу. Но Генрих пришел не поклониться, опуститься на колени и принести ценные дары. Он прибыл в сопровождении 140 рыцарей и привел с собой вооруженную до зубов трехтысячную армию.

Мальмсбери пребывал в жалком состоянии. Его стены и окруженный рвом замок за время гражданской войны осаждали как минимум трижды, а жителей терзали и грабили несчетное число раз. Теперь у стен его стоял Генрих, готовый разрушить то немногое, что от городка осталось. Автор «Деяний Стефана» пишет:

Когда жители взобрались на городские стены, приготовившись обороняться, [Генрих] приказал одним из своих солдат, людям величайшей жестокости, которых он привел с собою, стрелять в защитников города из луков и метательных орудий, а другим – приложить все усилия, чтобы разрушить стену.

Шум, наверное, стоял неимоверный: свист арбалетных болтов, вопли спасающихся бегством горожан, грохот огромных камней, которые осадные машины обрушивали на крепостные стены. Проливной дождь и ветер хлестали как атакующих, так и обороняющихся; мокрая грязь облепляла их с головы до ног. К стенам приставили лестницы, и лютые наемники Генриха с легкостью взобрались наверх. Горожане в ужасе бежали в церковь, пытаясь найти спасение в местной монашеской обители. Наемники, перебравшись через стену, бросились в погоню. Если верить летописцу, церковь была разгромлена, монахи и священники убиты, а алтарь осквернен.

Король Стефан ожидал вторжения герцога, но не предвидел атаки на Мальмсбери. Силы короля осаждали мятежный город Уоллингфорд, и он рассчитывал, что Генрих тоже явится туда и вступит в битву. Генрих же не собирался оправдывать чьих-либо ожиданий. Король Стефан был вынужден выдвинуться навстречу захватчику и несколько дней спустя уже вел войска на запад. «Это была огромная армия со множеством баронов, их стяги сверкали золотом, прекрасные и грозные», – писал Генрих Хантингдонский. «Однако Господь, в ком единственном спасение, оставил их». Погода была мерзкой; войско Стефана мало верило в своего предводителя. «Небеса разверзлись, и в лицо им летели такие лютые порывы ледяного ветра и проливного дождя, что казалось, будто сам Господь сражается на стороне герцога. Армия короля с трудом могла держать оружие и свои отяжелевшие от воды мокрые копья».

Промокшие и деморализованные, солдаты Стефана отказались сражаться. Гражданская война тянулась ужасно долго, а вступать в бой в таких условиях было чистым самоубийством. Надежд на награду или на победу было немного, и в армии Стефана назревал бунт. «Король… удалился, не достигнув своей цели», – писал Вильям Ньюбургский. Захватчик одержал свою первую победу.

Позже, описывая происходящее, Вильям Ньюбургский заметил, что после Мальмсбери «Нобли королевства… теперь постепенно обращались к [Генриху], настолько, что, благодаря блеску его успехов, слава герцога… уже затмила королевский титул его противника». Но все было не так просто. Критически оценивая положение дел в Англии, Генрих осознал, что королевство измотано войной. Именно его реакция на эти обстоятельства, а не только военные победы, позволила ему добиться успеха большего, чем достался его матери.

Во-первых, Генрих увидел, что наемники, которых он привез с собой, внушали населению не доверие, а страх. Англия и так уже кишела иностранными солдатами, воюющими за деньги, и простой люд их не выносил. «Будучи не в силах терпеть и дальше их грубую необузданную бесцеремонность, [бароны] посоветовали герцогу отправить наемников по домам, дабы их предосудительная дерзость не навлекла по воле Божьей больших несчастий на него и его людей», – записано в «Деяниях Стефана».

Демонстрируя гибкость ума, которая хорошо послужит ему и в будущем, Генрих прислушался к совету и выслал 500 наемников обратно в Нормандию. Но месть Господня их все-таки настигла. Когда они вышли в море, поднялся жестокий шторм и потопил всех.

Генрих не стал обрушивать новых военных бедствий на истощенное королевство, а вместо этого попытался найти мирный подход к английским вельможам, баронам и прелатам. При посредничестве архиепископа Теобальда Кентерберийского и епископа Генриха Винчестерского были открыты каналы для переговоров со Стефаном. Магнаты постепенно переходили на сторону юного герцога.

Самым влиятельным из присоединившихся к нему баронов был Роберт, граф Лестер. Он, как и его брат-близнец Галеран, принадлежал к элите англо-нормандского нобилитета, которая много лет была верна Стефану. Крупные земельные владения Лестера располагались в центральной части страны, что дало Генриху существенное территориальное преимущество в сердце Англии. Но граф, кроме всего прочего, укрепил партию Генриха еще и ценными личностными качествами и опытом – и до конца жизни оставался одним из наиболее надежных и близких ему людей. Это был действительно превосходный тип аристократа, который и импонировал, и требовался Генриху: Лестер приближался к 50 годам, был грамотен и дисциплинирован. Он воспитывался с Вильгельмом Аделином; детьми он и его брат Галеран были любимчиками при дворах Европы и еще сопливыми юнцами забавы ради участвовали в дебатах с кардиналами. При Генрихе I и Стефане близнецы были роялистами, но неспособность Стефана гарантировать сохранение за ними земель в Нормандии подорвала их поддержку и политическую волю.

Оставив Стефана, Лестер высветил сложное положение всех англо-нормандских феодалов, разрывавшихся между своими нормандскими владениями, гарантированными Плантагенетом, герцогом Нормандии, и английскими землями, которые теоретически защищал Стефан. Задачей Генриха было доказать другим, таким как Лестер, что он способен обеспечить их право собственности и в Англии, и в Нормандии и больше не навлечет на них войну и разорение. Именно это обязательство, в конце концов, и лежит в основе королевской власти.

Итак, Генрих посвятил весну 1153 года широкой «рекламной кампании». Совершив поездку в Бристоль и Глостер, которые всегда были на стороне его матери, он отправился в путь по неспокойным срединным землям. Неустойчивый мир здесь держался на личных договоренностях между феодалами. Эта земля со всей наглядностью показывала, насколько провальным было царствование Стефана. Государственной власти не существовало.

Генрих подавал себя политическому сообществу прежде всего как хорошего правителя, а не как хорошего главнокомандующего. Он не разорял земли – он по всей стране устраивал приемы и приглашал влиятельных людей прийти к нему с миром. Он не сжигал посевы – он издавал хартии, гарантирующие феодалам сеньоральные права и земли не только в Англии, но и в Нормандии. Он подтвердил свою приверженность закону, признав, что права на пожалованные им английские земли должны быть утверждены законодательно. Его поездка по Англии все больше походила на триумфальный тур: Генрих рекламировал себя как достойную альтернативу королю и быстро расширял круг поддержки среди политического сообщества.

Но полностью избежать столкновений было невозможно. В июле 1153 года Генрих встретил Стефана при Уоллингфорде, городе, приютившемся у излучины Темзы к юго-востоку от Оксфорда, в опасной близости к Вестминстеру и Лондону. Стефан осадил верную Генриху крепость; к тому же местность здесь была усеяна меньшими по размеру укреплениями сторонников короля: существовала практически постоянная система обороны. Генрих привел войска с целью снять осаду и с надеждой, что конец войны близок.

Король Стефан ждал. В начале августа его великолепное войско выступило в поход навстречу герцогу. Но, как и в Мальмсбери, армия отказалась сражаться. Как сказано в «Деяниях Стефана»: «…командиры с обеих сторон… уклонились от столкновения: ведь это была не заурядная стычка соседей; дело грозило опустошением целого королевства». Люди устали не столько от правления Стефана, сколько от гражданской войны. «Бароны, эти предатели Англии… не хотели драться, как не хотели и победы ни одной из сторон», – писал Генрих Хантингдонский. Но эти «предатели Англии» уже два десятка лет страдали от гражданской войны и понимали, что победа одной из сторон в битве выльется в массовую конфискацию земель и усугубит жестокие разногласия в королевстве. Пришло время для перемирия. Генрих и Стефан согласились на переговоры. «Король и герцог, разделенные небольшим ручьем, беседовали с глазу на глаз, обсуждая заключение прочного мира, – писал Генрих Хантингдонский. – Мирный договор начался здесь, но не был завершен до следующего случая». Условия мира становились ясны обоим: Стефан должен признать Генриха Плантагенета своим преемником на троне Англии и начать процесс врачевания глубоких ран, нанесенных стране войной, которую вели их семьи. Оставалось лишь одно крупное препятствие.

Мирный процесс

В 1153 году старшему сыну короля Стефана, Евстахию IV, графу Булонскому, исполнилось 23 года. Он уже был ветераном долгой войны, которую его отец вел с Плантагенетами. Евстахий вырос, не зная ничего другого, кроме битв и раздоров, ему всегда говорили, что он – будущий король, и поощряли с мечом в руках отстаивать свое право на корону. Он был наследником своего отца – и неудивительно, что герцог Нормандии Генрих был его злейшим врагом.

Генрих возносился со скоростью метеора. Всего за три года (с 1150-го по 1153-й) из безземельного сына амбициозного графа он превратился в бесспорного хозяина половины Франции. Он восстановил против себя многих, и Евстахия прежде всего. Евстахий задался целью увидеть – словами нормандского хрониста Роберта де Ториньи, – как «ожидание почти всех нормандцев, что герцог Генрих быстро растеряет все свои приобретения», воплотится в жизнь со всей возможной скоростью. Он вступил в союз с Людовиком VII, на сестре которого, Констанце, был женат, и с братом Генриха, Жоффруа Плантагенетом-младшим, который был обижен на Генриха, поскольку считал, что тот лишил его части отцовского наследства. Вместе они замыслили вести войну против герцога Нормандии при любом удобном случае.

Евстахий определенно терял больше всех от сближения Стефана с Генрихом. Его положение было чрезвычайно слабым. Из-за разногласий между Стефаном и папой Евгением III Евстахия до сих пор не объявили соправителем отца, что в те времена уже вошло в обычай. На горизонте маячил мирный договор, по условиям которого Стефан мог лишить своих сыновей (Евстахия и его младшего брата Вильгельма) наследства и назвать своим преемником Генриха. После Уоллингфорда такое развитие событий казалось более чем вероятным.

По словам автора «Деяний Стефана», Евстахий был «весьма зол и раздражен тем, что война, по его мнению, не пришла к должному завершению». Чтобы дать волю своим гневу и разочарованию, он помчался на восток в Бери-Сент-Эдмундс, где устроил совершенно бессмысленную оргию разбоя и поджигательства.

Однако, к несчастью для Евстахия, Господь – или, может быть, святой Эдмунд – был начеку и наказал неправедных. В начале августа 1153 года, практически сразу после самозабвенного припадка буйства, Евстахий заболел и умер. Причиной посчитали то ли испорченную пищу, то ли глубокое горе. Циники подозревали отравление.

Смерть Евстахия разбила Стефану сердце. Но, с другой стороны, она была ниспослана провидением, поскольку открывала возможность для переговоров, в результате которых герцог Генрих мог бы занять место Стефана. Соглашение было заключено в виде своего рода официального усыновления, передававшего корону Плантагенетам и раз и навсегда завершавшего войну. Второй сын Стефана, Вильгельм, явно был сговорчивее своего покойного брата и в качестве компенсации за отказ от всяких притязаний на трон удовольствовался крупным земельным владением.

Переговоры высоких сторон длились все лето под патронажем архиепископа Теобальда Кентерберийского и брата короля Стефана, Генриха, епископа Винчестера. В ноябре 1153 года на встрече в Винчестере было заключено перемирие. Стефан официально признал Генриха как своего сына и наследника. «Какая неоценимая радость! Что за благословенный день! – ликовал Генрих Хантингдонский. – Король лично встретил молодого принца в Винчестере во главе великолепной процессии ноблей и прелатов, в окружении ликующей толпы». Впервые с 1135 года Англия могла питать надежду на мир и процветание под единой, цельной и неделимой королевской властью.

Мир был скреплен глубоко символичной церемонией в знаковом месте. В Винчестере английские короли венчались на царство; древний собор был местом упокоения святого Свитуна и таких легендарных королей саксов, как Эдвиг. Все видные люди королевства собрались в выстуженном соборе, чтобы услышать слова короля Стефана и герцога Генриха.

Король Стефан – ему шел 62-й год – с честью исполнил свою роль. «Незлобивый и кроткий, добрый человек», – так описывают его «Деяния Стефана». Рядом с неопрятным, лохматым, рыжеволосым 20-летним Генрихом он казался осколком уходящего поколения. Но держался он с достоинством и обратился к собранию со словами, от которых его старший сын, наверное, перевернулся в своей свежевырытой могиле.

«Да будет вам известно, что я, король Стефан, назначил Генриха, герцога Нормандского, своим преемником на троне Англии и моим законным наследником, – сказал Стефан. – Этим я передаю ему и его наследникам и утверждаю за ними Английское королевство».

Генрих сделал соответствующее заявление. Затем, в присутствии своих будущих подданных, он принес оммаж Стефану и принял оммаж младшего сына Стефана, Вильгельма. Это была явная и недвусмысленная презентация нового порядка вещей. На глазах собравшихся возникала новая королевская династия, причем при передаче власти удалось избежать правового хаоса, сопутствующего узурпации трона или перевороту. Блестящей дипломатией и грамотным военным командованием Генрих проложил себе путь к английскому престолу.

Празднование было пышным. Стефан в сопровождении своего приемного сына проехался по древней столице Англии: «Прославленного юношу с восторгом приветствовали в городе Винчестере; блистательную процессию епископов и известных людей возглавлял король, – писал Вильям Ньюбургский. – Затем король повез герцога в Лондон, и там его с радостью приветствовала толпа простых людей и великолепная процессия…» Винчестерский мирный договор был скреплен печатью и оглашен в Вестминстере. «Мир взошел над разрушенным королевством, – писал Генрих Хантингдонский, – положив конец трудной ночи».

Во время переходного периода, с момента объявления Генриха наследником и до дня своей смерти, старый король согласился следовать советам будущего короля. Вместе они начали длительный процесс восстановления разрушенного королевства. Перед ними стояли три основные задачи: подавить насилие и мародерство; изгнать наводнившие страну банды иностранных наемников; и срыть замки, которые как грибы возникали по всей стране в годы царствования Стефана.

Но не все в Англии поддерживали мирный процесс. На встрече в Кентербери в марте 1154 года Генриху рассказали о готовящемся покушении на его жизнь, спланированном отступниками фламандцами. Поговаривали, что и сын Стефана Вильгельм знал о нем. Рассудив, что сейчас ситуация в Англии достаточно стабильна, так что его постоянное присутствие не требуется, но в то же время достаточно опасна, чтобы оправдать его отъезд, Генрих решил вернуться в Нормандию. Пока Стефан был занят проблемами на севере Англии и вводом в обращение новой монеты, Генрих немедленно покинул Англию, по пути к Ла-Маншу остановившись в Рочестере и Лондоне.

В конце октября 1154 года Генрих участвовал в кампании Людовика VII по усмирению мятежных вассалов на границе Нормандии и Франции в регионе Вексен. Там его и настигло известие о смерти Стефана. По словам хрониста Гервазия Кентерберийского, Стефан захворал 25 октября 1154 года, когда встречался с графом Фландрии. «Короля сразила внезапная боль в животе, сопровождаемая излитием крови (такое уже случалось с ним и раньше), – писал Гервазий. – Его отнесли в постель в [монастыре Дувра], где он и скончался». Стефан был похоронен в клюнийском монастыре в Фавершеме, в графстве Кент, рядом с женой, королевой Матильдой, чьего мудрого совета он лишился с ее смертью в мае 1152 года, и со своим вспыльчивым сыном Евстахием.

Стефан умер безутешным. Он был одержим королевским титулом и церемониалом, и горечь от невозможности свободно выбрать и объявить одного из своих сыновей наследником умножалась унижением, какое нанесла ему потеря лояльности и поддержки со стороны поклявшегося ему в верности нобилитета, переметнувшегося на сторону Генриха, стоило тому ступить на английский берег. Но, хотя царствование его было катастрофически неудачным, мир Стефана, тщательно спланированный и с охотой поддержанный крупными феодалами, имел оглушительный успех. Генриху и Стефану удалось сконструировать механизм, обеспечивший первую почти за 70 лет мирную передачу королевской власти. Генрих прибыл в Англию, чтобы востребовать корону, только в декабре 1154 года – он не спешил, зная, что политическое сообщество полностью признает его и нуждается в нем. Царствование Генриха обещало стабильность и неделимую королевскую власть, которой остро не хватало в прошлые, горемычные 19 лет. Более того, он уже хорошо себя проявил. Без сомнения, Генрих, епископ Хантингдонский, льстил в панегирике новому королю, но у него были основания для радужных надежд:

Англия, так долго скованная смертельным холодом! Ты согреваешься, оживленная теплом нового солнца. Ты поднимаешь склоненную голову и, вытирая слезы горя, плачешь от радости… Со слезами ты молвишь такие слова своему приемному сыну: «Ты дух, я плоть: с твоим приходом я возвращаюсь к жизни».

Часть II
Эпоха империи
(1154–1204)

Самый благородный и самый победоносный,
Что рождался на земле со времен Моисея,
За исключением лишь короля Карла [Карла Великого]…
Джордан Фантосм (о Генрихе II)

Король, что отстаивает свои права,
Имеет больше прав на наследство.
Войной и милосердием стяжает
Король себе славу и земли.
Бертран де Борн

Рождение и возрождение

Король Генрих II был коронован в Вестминстерском аббатстве 19 декабря 1154 года. Подле него сидела королева Алиенора на последних сроках беременности. Церемонию, за которой наблюдала вся церковная и светская знать Англии, провел старый архиепископ Теобальд Кентерберийский. Генрих стал первым правителем, коронованным новым титулом «король Англии», а не прежним – «король англичан». Коронация прошла в обстановке всенародного воодушевления. «По всей Англии люди кричали: "Да здравствует король!" – писал Вильям Ньюбургский. – [Они] предвосхищали лучшие времена при своем новом суверене, отличавшемся большим благоразумием и твердостью, в котором была видна строгая внимательность к правосудию и который с самого начала нес на себе печать великого государя».

Коронационная хартия Генриха была адресована всем знатным людям королевства. В ней король заверял, что гарантирует им все «уступки, дары, свободы и вольности», которые признавал за ними Генрих I, и что он упразднит «дурные обычаи». Никаких конкретных обещаний он не сделал и, в отличие от своего предшественника Стефана, не вспоминал о «добрых законах и обычаях», действовавших во времена Эдуарда Исповедника. Однако в хартии особо подчеркивалось желание Генриха трудиться ради «улучшения всего моего государства»

Новому королю Англии исполнился 21 год; он был хорошо образован, мыслил как законодатель и знал несколько языков, хоть и говорил только на латыни и французском – и, скорее всего, понимал не только северный его диалект, но и южный, поскольку родным языком его жены был окситанский. Он поражал современников своей невероятной целеустремленностью и особенно преданностью псовой и соколиной охоте – на головокружительной скорости он скакал верхом по лесам и паркам своих обширных владений, преодолевая за раз огромные расстояния. Геральд Камбрийский так описывал короля, с которым был хорошо знаком лично:

Его пристрастие к охоте не знает меры; как только забрезжит рассвет, он, оседлав коня, уже летит по пустошам, носится по лесам или взбирается на вершины холмов; и так он проводит дни без отдыха. Вечером, по возвращении домой, его нельзя застать сидящим ни до, ни после ужина… Он изматывает весь свой двор, вынуждая придворных постоянно стоять…

И еще:

Он был прост в общении, снисходителен, покладист и остроумен, сравниться с ним в любезности не мог никто… решительный на войне… очень осмотрительный в мирной жизни… Он был свиреп к тем, кто еще не укрощен, но милостив к побежденным; груб со слугами и приветлив с незнакомцами; расточителен на людях, расчетлив в глубине души… Он усердно старался достичь мира и сохранить его, милосердие его не поддается сравнению; преданный защитник святой земли; любитель смиренномудрия, притеснитель знати, презирающий спесивых.

Придворный писатель Уолтер Мап рисует похожий портрет. Генриху «посчастливилось иметь крепкое здоровье и привлекательную внешность… он хорошо образован… открыт к общению… всегда в разъездах, подобно гонцу, за раз он покрывает непомерные расстояния». Он испытывал «мало сострадания к слугам и домочадцам, его сопровождавшим… был очень опытен в псовой и соколиной охоте, и обожал борзых». Даже если в характеристиках, которые давали ему придворные писатели, немало общих фраз и прямой лести, очевидно, что люди, знавшие Генриха лично, считали его ярким, успешным, деятельным правителем.

С ранних лет Генрих вел бродячую жизнь. Он тратил огромные средства на свои великолепные дворцы и замки, но редко останавливался в них надолго. Путешествующий двор Генриха свидетели описывали как отвратительный, грязный и вонючий, и говорили, что вино там подавали такое кислое, что его приходилось цедить сквозь зубы. Жизнь в постоянном движении диктовала свои условия. Хронист Радульф де Дисето упоминал, с каким изумлением Людовик VII комментировал умение Генриха буквально из-под земли возникать где угодно и без предупреждения. «Он будто летает, а не скачет на лошади», – говорил французский король. Как писал биограф XII века Герберт из Бошема, Генрих был подобен «человеку-колеснице, которая все тащит за собой».

Но вряд ли король мог таскать за собой молодую семью, и после торжественной коронации Плантагенеты обнаружили, что им нужно где-то жить. Их первому сыну, Вильгельму, на момент коронации родителей было чуть больше года; второй сын, Генрих, родился 28 февраля 1155 года. Алиеноре и мальчикам нужен был дом на время пребывания в стране. Огромный англосаксонский Вестминстерский дворец в годы гражданской войны пришел в запустение и для жилья был непригоден. Поэтому в 1155 году королевская семья переехала в замок Бермондси, расположенный на противоположном берегу Темзы, в удалении от центра Лондона.

Отсюда Алиенора могла посещать Лондон, когда только пожелает. Английская столица, должно быть, показалась ей оживленным, процветающим городом: битком набитым торговцами и развлечениями, паяцами и жонглерами, преступностью, грязью, отчаянием и милосердием. Кентерберийский клирик и биограф Уильям Фиц-Стефен оставил известное восторженное описание города, каким он был в 1170-х, – вынеся за скобки бескрайний энтузиазм автора, можно предположить, что Алиенора, поселившись в Англии, увидела Лондон примерно таким же:

[Лондон] славен целебным климатом и христианским благочестием, мощью стен и местоположением, честью горожан и целомудрием горожанок, он приятен своими развлечениями и знаменит благородными мужами… в Лондоне и пригородах имеется 13 больших монастырских церквей, кроме 126 маленьких приходских. На востоке высится большая и мощная королевская цитадель, внутренний двор и стены которой воздвигнуты на глубоком фундаменте, скрепленном раствором на крови животных. На западе находятся два хорошо укрепленных замка, а стены города высокие и толстые, с семью двойными воротами и на севере укреплены через равные промежутки башнями… Также на западе над рекой возвышается королевский дворец – здание несравненное, с крепостным валом и укреплениями; он расположен в двух милях от города, в многолюдном пригороде… На севере также находятся поля, пастбища и живописные луга с бегущими по ним речками, которые с приятным рокотом приводят в движение мельничные колеса. Невдалеке стоит огромный лес с густой чащей, убежище диких зверей: оленей, серн, вепрей и туров…
Люди различных занятий, продавцы различных товаров и поденщики всякого рода ежедневно утром занимают свои места, каждый в зависимости от его занятия. На берегу реки в Лондоне, среди винных лавок, находящихся на кораблях и в погребах, имеется открытая для всех харчевня. Здесь ежедневно, в зависимости от времени года, можно найти тертые, жареные, вареные кушанья, крупную и мелкую рыбу, грубое мясо для бедных и более изысканное для богатых, дичь и разную птицу… В этом городе купцы всех народов, живущих под небесами и плавающих по морям, рады вести торговлю…¹

Это был шумный, живой, многонациональный город, и он наверняка пробудил воспоминания Алиеноры о Париже – величайшей из столиц Северной Европы, с его реками, дворцами и просторными лугами: город, где она впервые стала королевой. Однако Лондон явно подходил ей лучше, поскольку в свой первый приезд в Англию Алиеноре удалось то, что очевидно не удавалось, когда она была королевой Франции: она практически непрерывно рожала здоровых детей. В сентябре 1155 года, едва оправившись от рождения юного Генриха, она снова забеременела: девочка, Матильда, родилась в июне 1156 года и получила имя в честь императрицы, которая так долго сражалась, чтобы завоевать Плантагенетам новое великое королевство.

Возможно, рождение Матильды несколько облегчило горе, выпавшее на долю Алиеноры в июне 1156 года, когда умер ее первый сын, Вильгельм. Мальчику было всего три года. Его с почестями похоронили в Редингском аббатстве, в ногах прадеда, Генриха I. Это было время великой скорби для семьи. Но в Средние века от смерти ребенка не были застрахованы и короли, и лучшее, что можно было предпринять, – это рожать как можно больше детей. Без перерыва и без задержки в Англии родились еще два мальчика: Ричард, в Оксфорде в сентябре 1157 года, и год спустя, чуть ли не день в день, – Джеффри.

Генрих, Матильда, Ричард и Джеффри – к Рождеству 1158 года Генрих и Алиенора растили четверых здоровых детей, старшему из которых не исполнилось и четырех лет. Еще трое их детей доживут до взрослого возраста: Элеонора (родилась в 1162 году), Иоанна (1165) и Иоанн (1167). Два периода рождения детей разделяет разрыв в четыре года: это время Генрих провел вдали от жены, управляясь с отдаленными областями королевства.

Пока Алиенора была занята первым длинным циклом беременностей, Генрих разъезжал по королевству, занимаясь государственными делами и дипломатией, попутно уделяя время своей великой страсти – охоте. Путешествуя, Генрих определял подходящие места как для размещения правительственных учреждений, так и для собственно охоты. Очень скоро по его возвращении в Лондон началась работа по превращению охотничьих заимок в Кларендоне и Вудстоке в полноценные замки, не уступающие по комфорту и пышности европейским.

Но все дворцы мира не могли решить основной вопрос 1150-х годов: как новый король собирается восстанавливать страну, до основания разрушенную гражданской войной? Англия обеспечила Генриху Плантагенету то, что Ричард из Пуатье называл «уважением и почтением к его королевскому имени». Но эту богатую землю, с ее городами и портами, крепко пьющим, тяжело работающим населением и древней историей, нужно было спасать от застоя. Генрих должен был заново утвердить в государстве королевскую власть, которой обладал его дед Генрих I. Англию нужно было завоевать заново.

Страна лежала в руинах. При Стефане доходы казны упали на две трети. Королевские земли, замки и должности раздавались направо и налево, часто в вечное владение. Осуществляемых шерифами сборов с поместий, которые были основным источником доходов короля, поступало удручающе мало. Многие графства присваивали себе королевские полномочия, и казалось, что управление некоторыми районами страны не просто неудовлетворительно, но и в принципе невозможно. Отношения короны с Церковью зашли в тупик по причине длительного разлада между Стефаном и архиепископом Теобальдом из-за разграничения юрисдикций. Крепости, понастроенные, когда нормандцы завоевали Южный Уэльс, попали в руки баронов и местных князьков. Север Англии фактически находился под властью шотландского короля.

Основной задачей Генриха было потушить очаги мятежа. В своей коронационной хартии он довольно обдуманно избегал подтверждения любых привилегий и прав собственности, дарованных Стефаном, не делая исключения ни для служителей Церкви, ни для мирян. Все, что было приобретено после царствования Генриха I, считалось незаконным, если только владение не было утверждено новым королем. Генрих II приказал вернуть короне все замки, города и земли, полученные при Стефане, а затем отозвал графские титулы, которые Стефан раздавал своим сторонникам. Во многих случаях конфискованные земли возвращались затем прежним владельцам, но Генрих ясно дал понять: власть теперь исходит от него, и каждый лорд обязан своим положением и имуществом короне Плантагенетов.

Тогда же, сразу после Рождества 1154 года, Генрих развернул быструю кампанию по разрушению незаконных крепостей и высылке иностранных наемников. Сотни замков пали в 1155 году жертвой ошеломляющего проекта сноса. Бегство фламандских солдат, которых так не любили и хронисты, и обычные люди, сопровождалось треском ломающихся деревянных балок.

Генриху пришлось применить серьезные меры лишь к нескольким баронам. Вильям Омерльский, так укрепившийся в Йоркшире, что власть короля туда практически не распространялась, лишился своей земли и замка Скарборо, высокой каменной цитадели на мысу, господствовавшей над продуваемым всеми ветрами северо-востоком королевства и подходами к нему с моря. Роджера Херефорда же, лорда Валлийской марки, – из тех, что вечно готовы оспаривать власть короля, – убедили сдать крепости в Глостере и Херефорде при деликатном посредничестве его кузена, Гилберта Фолиота, епископа Херефорда.

Генрих Блуаский, епископ Винчестера и брат Стефана, предпочел бежать из страны, лишь бы не подчиниться преемнику брата. При этом он сдал Генриху шесть своих замков. Единственным феодалом, который заставил короля взяться за оружие, был Гуго де Мортимер, лорд Вигмор, который до поздней весны держался за три замка в центре страны и вынудил Генриха выдвинуть против него армию. И даже ему позволили сохранить свои земли после формального подчинения Генриху.

То, что эта операция мгновенной зачистки проводилась в духе примирения, а не отмщения, – в значительной мере заслуга предыдущих успешных дипломатических усилий Генриха в процессе утверждения и соблюдения условий Винчестерского мира. Тот факт, что он почти не встретил сопротивления, что не возникло угрозы серьезного соперничества за трон, демонстрировал широкую поддержку, какой пользовалась сильная, единая власть Генриха. Он обращался с мечом и весами правосудия как настоящий король; более того, он продолжал плодить детей, буквально сеял семена будущей стабильности. Но скорость, с которой шло воссоединение, была не роскошью, а необходимостью. Не стоит забывать, что Англия была лишь частью огромного домена Плантагенетов.

В 1156 году Генриху пришлось покинуть Англию, чтобы призвать к порядку мятежников в Анжу, возглавляемых его младшим братом Жоффруа. Проблемный юнец Плантагенет был уверен, что по условиям завещания отца Генрих, завоевав Англию, должен передать ему как второму сыну Анжу, Мен и Турень. И действительно, весьма вероятно, что именно таково было намерение старшего Жоффруа Плантагенета. Не бывало еще такого, чтобы Англией, Нормандией и Анжу правил один человек.

Но Генрих не собирался отдавать исконно принадлежавшие Плантагенетам земли докучливому младшему брату. Жоффруа показал свою ненадежность и вероломство, когда в 1151 году присоединился к Людовику VII и Евстахию, чтобы атаковать позиции Генриха в Нормандии. Отдать Жоффруа земли, расположенные как раз между Нормандским герцогством Генриха и Аквитанским герцогством Алиеноры, значило напрашиваться на неприятности. Кроме того, это разрушило бы мечту Генриха безраздельно править огромным лоскутным одеялом земель.

Но Жоффруа требовалось ублажить. Раскол между братьями был очень серьезным, что показало семейное совещание, состоявшееся в Руане 2 февраля 1156 года под материнским присмотром императрицы Матильды. Генрих провел переговоры с Жоффруа, самым младшим братом Гильомом и с тетушкой Сибиллой, графиней Фландрии. Чтобы изолировать брата дипломатически, в конце января Генрих принес ленную присягу Людовику VII за Нормандию, Анжу и Аквитанию и отправил послов к новоизбранному папе Адриану IV с просьбой освободить его от клятвы исполнить последнюю волю отца. Он был намерен сохранить контроль над Анжу любой ценой.

Миротворческие усилия не увенчались успехом. После встречи в семейном кругу Жоффруа взбунтовался. Распря завершилась позже в том же году, когда народ Нанта и нижней Бретани избрал Жоффруа своим новым графом. Счастливая случайность обеспечила Жоффруа богатой землей, которую он мог назвать своей, и сгладила обиду, которую, как он считал, нанес ему возвысившийся старший брат, лишив наследства отца.

Довольный Генрих обеспечил избрание Жоффруа на новую стратегически важную позицию. Из наследства Плантагенетов он выделил ему в качестве подарка один приграничный замок – Луден и денежное довольствие. Это была приемлемая цена за подавление семейного раскола, отвлекающего от более важных дел. К тому же новое положение Жоффруа в Нанте распространяло семейное предприятие Плантагенетов ниже по течению Луары и ближе к морской границе Бретани – практически единственному во Франции выходу к морю, который они еще не контролировали.

Жоффруа был удовлетворен, а вскоре, в 1158 году, очень кстати умер. Однако вся эта история показала, что, как бы искусно ни утихомиривал Генрих новое королевство, ему придется приложить титанические усилия, достойные Александра Македонского и Карла Великого, чтобы уберечь свои обширные континентальные владения от распада.

Вселенная плантагенетов

1150-е были славным десятилетием для Генриха. Еще в 1151 году его положение было сравнительно слабым и неустойчивым, но с тех пор он значительно расширил пределы своей власти. Он продвигался настойчиво и неустанно. В 1155 году папа Адриан IV (единственный в истории англичанин на этом высоком посту) дал Генриху благословение распространить власть английской короны на Ирландию, издав папскую буллу Laudabiliter, в которой призывал Генриха реформировать ирландскую церковь. Генрих не озаботился немедленным исполнением буллы, но принцип был установлен. В 1157 году Генрих принял оммаж Малькольма IV Шотландского в замке Певерил, вернув Англии северные земли, утраченные в годы гражданской войны: он обменял их на графство Хантингдон, исконно шотландское владение. В том же году Генрих распространил свое влияние и на Уэльс, желая вернуть Англии доминирующую позицию на юге, какой страна обладала во времена его нормандских предков. В ходе крупнейшей военной операции той кампании его чуть не убили из засады в лесу Эуло, недалеко от замка Флинт, и воинственные валлийцы, искушенные в партизанской войне, показались ему такими же свирепыми противниками, как и всем его предшественникам. Однако два великих валлийских князя – Оуэн Гвинед и Рис ап Гриффит из Дехейбарта – были вынуждены уступить перед лицом превосходящей военной мощи противника. Это развязало Генриху руки для дальнейших действий, и в 1158 году он под угрозой применения военной силы заявил права на графство Нант, распространив свою власть на герцогство Бретань. В том же году он обручил своего старшего сына Генриха с дочерью Людовика VII Маргаритой, приданым которой, подлежащим передаче при заключении брака, стал нормандский Вексен – крошечный, но стратегически важный участок границы между регионом Иль-де-Франс и Нормандией.

Шаг за шагом, фронт за фронтом Генрих доказывал всем князьям и королям, с которыми сталкивался, что Плантагенеты – это сила, с которой следует считаться. К концу 1150-х годов Генрих уже владел территориями, о которых даже не мечтал ни один из его предков. Однако он все еще не утолил своих амбиций. Казалось, ему и целого мира было мало.

В разгар лета 1159 года, когда солнце безжалостно жгло южные долины Франции, по направлению к Тулузе громыхала гигантская армия. В стенах города 35 000 душ тряслись от страха, прислушиваясь к поступи пехотинцев, топоту копыт боевых коней и скрипу повозок, к реву труб, к барабанной дроби, к чудовищному скрежету осадных орудий. Армия приближалась, громя все на своем пути. Кагор, Овиллар и Вильмюр были разорены и сожжены. Посевы пылали, имения опустошались. Весь регион Тулузы пристально следил за новым бичом Запада. «Генрих Второй запугал не только Прованс вплоть до Роны и Альп, – сообщал писатель и дипломат Иоанн Солсберийский. – Разрушая крепости и покоряя народы, он грозил и правителям Испании и Галлии».

Армия, с которой Генрих II пересек Южную Францию в июне 1159 года, превосходила все, что ему удавалось собрать прежде или впредь. Расходы на наемников превысили 9000 фунтов: весь доход королевской казны за предыдущий год. Поэт Стефан из Руана писал, что Генрих пришел с «железом, метательными орудиями и осадными машинами», а нормандский хронист Роберт де Ториньи называл армию Генриха «военной силой всей Англии, Нормандии, Аквитании и прочих подчиненных ему провинций». Цели его не вызывали никаких сомнений. Генрих пришел как завоеватель: он хотел отнять Тулузу у ее правителя, графа Раймунда V, и присоединить ее к своему герцогству Аквитанскому. «Король требовал наследство своей жены Алиеноры», – лаконично писал Ториньи. Но Генрих смотрел дальше. Он вел обширную кампанию с целью утвердиться в качестве владыки необъятных земель, простирающихся от шотландских гор до подножия Пиренеев.

В походе участвовали многие высокородные мужи. Малькольм IV Шотландский – сосед, с которым король недавно примирился, снарядил на юг флотилию и присоединился к армии Генриха в Пуатье. Южные лорды Раймунд Беренгер IV, граф Барселоны, и Раймунд Транкавель, лорд Безье и Каркасона, примкнули к нему, воодушевленные перспективой извести соседа. И где-то в центре этого войска ехал верхом священник в шлеме и в латах, организовавший всю кампанию: Томас Бекет, канцлер Англии и архидьякон Кентерберийский. Доспехи его сверкали на солнце. Говорили, что Бекет возглавлял личное войско в семь сотен рыцарей. Эта цифра почти наверняка преувеличена, но Бекет, без сомнения, собрал внушительный отряд, особенно для священнослужителя.

Осада Тулузы продлилась с июня по сентябрь 1159 года и показала, насколько амбициозные цели ставил перед собой Генрих II в начале правления. Король посвящал массу времени и усилий реорганизации и закреплению за собой обширных территорий, которыми завладел между 1149 и 1154 годом. Но останавливаться на достигнутом он не собирался. Тулузская кампания была логичным продолжением стратегии, принятой им после усмирения Англии. С высоты прошедших веков тактика Генриха напоминает имперскую экспансию: он собирал армии, часто довольно многочисленные, и вторгался на территории, прилегающие к его уже и так обширным границам, словно бы желая стать не просто герцогом или королем, но императором.

На самом же деле его политика была более прагматичной. Генрих хотел, говоря простыми словами, реализовать все свои права и использовать все подворачивающиеся возможности. Иногда он действовал военными средствами, а порой прибегал к дипломатии. При любом удобном случае он требовал признать его власть: развязывая войны на периферии, Генрих сплетал воедино непрочную сеть своих огромных территорий. Тулуза была еще одним приграничным регионом, в котором его власти бросили вызов. Он вел не столько завоевательную войну, сколько войну за официальное признание.

Тулуза оказалась пресловутым крепким орешком. Алиенора Аквитанская в какой-то мере могла претендовать на это графство через Филиппу, свою бабушку по отцу, которую обошли наследством в 1090-х. В 1141 году первый муж Алиеноры Людовик VII попытался овладеть городом, как Генрих в 1159-м, но потерпел поражение. Генриха II это не охладило. У него был удобный предлог, деньги для набора крупной армии и политический вес, приобретенный после покорения Уэльса и Бретани. Оба региона он принудил к повиновению, припугнув своей военной мощью. Принявшись за Тулузу, Генрих применил ту же стратегию.

Нет сомнений, как писал Иоанн Солсберийский, что принцы Испании и Галлии обратили внимание на размер войска, мобилизованного Генрихом и препорученного заботам блестящего канцлера Бекета. Однако они скептически оценивали шансы Генриха на победу. Тулуза, большой, хорошо защищенный город, располагалась в месте, где Гаронна делала крутой поворот. Город делился на три укрепленных района. Древний римский город примыкал к огороженному стеной поселению, которое позже выросло вокруг необъятной и великолепной базилики церкви Сен-Сернен. Стена огибала оба эти района и проходила между ними, а с юга располагался замок Нарбонне, резиденция правителя города. Тулузу нельзя было уморить жаждой и заставить сдаться, потому что река обеспечивала постоянный приток воды и не пересыхала летом.

Несмотря на все усилия солдат Генриха и на все невзгоды, какие они навлекли на деревни и замки региона, скептики оказались правы. Как и Людовик в 1141 году, Генрих обрушил на защитников города всю свою мощь – и обломал себе зубы.

Почему же это огромное войско не смогло заполучить такой сравнительно небольшой трофей? Возможно, либеральное правление графов Тулузских нравилось народу больше агрессивного господства, какое сулила им захватническая армия Генриха. Возможно, выгодное расположение города действительно сделало его неприступным. Но в любом случае решающий удар по кампании Генриха был нанесен ранней осенью 1159 года, когда его захватил врасплох подошедший к Тулузе Людовик VII.

Из всех французских властителей именно Людовику Генрих сильнее всего досаждал предпринятой им в 1150-х годах экспансией. Герцог Нормандии, повысивший свой статус до королевского, превратился в опасного для Капетингов вассала, обладающего военными ресурсами и аристократическим престижем, о которых ни один французский вельможа не мог и мечтать. Такое положение дел составляло проблему прежде всего там, где проходила граница между Французским королевством и герцогством Нормандским, в регионе Вексен. В 1156 году на церемонии великой пышности и политического символизма Генрих принес французскому королю ленную присягу, поклявшись: «Я, король Генрих, буду охранять жизнь, здоровье и земельные владения короля Франции как моего господина, если он гарантирует мне, как его верноподданному, мою собственную жизнь, и здоровье, и земли, которые он закрепил за мной, ибо я его человек». Но феодальный статус Людовика как сюзерена не стоил бы ничего, если бы он сложил руки и позволил Генриху завоевать Тулузу – регион, который он сам не смог взять под прямой контроль почти 20 лет назад. Более того, граф Раймунд был шурином французского короля. Подвести его значило показать себя очень слабым владыкой.

Людовик прибыл в Тулузу, зная, что само его присутствие за спиной графа Раймунда заставит Генриха серьезно подумать, может ли он позволить себе продолжать военную кампанию. Напасть на Раймунда – это одно, воевать же против Раймунда и Людовика одновременно значило проявить агрессию, способную навлечь на Генриха бесчисленные неприятности на севере – в Нормандии и Анжу, где он всеми силами старался поддерживать порядок. Более того, если бы он вступил в вооруженный конфликт с Людовиком и проиграл, это подорвало бы символическую ценность Тулузской экспедиции как демонстрации силы и совокупной мощи английской короны и владений Плантагенетов.

Генрих поговорил с владетельными баронами и своими главными советниками, в том числе с Бекетом. Опасаясь покушаться на королевскую честь, бароны Плантагенетов рассудили, что атаковать французского короля было бы неприемлемо. Бекет протестовал, требуя немедленно штурмовать город. Он остался в меньшинстве, и его мнение проигнорировали. Генрих отказался от битвы. Заявив, что он решил пощадить короля Капетинга и город, около Михайлова дня он отвел войска от Тулузы.

Хронист Роджер Ховеденский назвал Тулузскую эскападу Генриха «неоконченным предприятием». Не катастрофа, но, безусловно, провал. Самым полезным событием всей кампании стало случайное следствие осады: в октябре 1159 года, на обратном пути в Англию, умер Вильгельм, граф Булонский, последний оставшийся в живых сын короля Стефана. Его обширные английские земли вернулись во владение короны. Не считая этого, единственное, что можно сказать хорошего о дорогостоящем летнем предприятии по метанию камней в стены города – так это что оно помогло Генриху определить географические пределы своих военных возможностей и продемонстрировало, что Плантагенет может превзойти Капетинга: если не по рангу, то хотя бы в военной силе.

К тому же Англии пришлось заплатить еще одну цену за провал Тулузской кампании. Случившееся впервые поставило под вопрос отношения между Генрихом и его ближайшим советником, канцлером Томасом Бекетом.

Несвятая война

Летом 1158 года, за год до того, как повести войска Генриха к стенам Тулузы, Томас Бекет во главе еще более блистательной процессии въехал в Париж. Явившись с миром, как канцлер Англии и слуга английского короля, он излучал великолепие и торжественную гордость. Бекет был послан с поручением обсудить обручение трехлетнего сына и тезки Генриха и дочери Людовика, Маргариты: династический союз двух королевских домов Западной Европы, который должен был принести Плантагенетам нормандский Вексен. Неудивительно, что он старался впечатлить французского короля богатством и благородством своего господина.

Бекет устроил великолепное шоу. В частной жизни он был истово верующим человеком, регулярно себя бичевал, носил власяницу, скромно питался и хранил целомудрие. Но Бекет знал, как впечатлить толпу. Он прибыл в Париж с экзотическими дарами и обставил свое появление с театральной пышностью: собаки, обезьянки, бесконечная вереница слуг – все, чтобы продемонстрировать щедрость английского короля и блеск его двора. Живое описание этого события сохранил для нас Уильям Фиц-Стефен, который сопровождал Бекета и видел все своими глазами:

С ним была свита из 200 всадников, рыцарей, клириков, стюардов и камергеров, тяжеловооруженных воинов и оруженосцев из благородных семей, выстроенных согласно чину. И они сами, и все, кто шел с ними, были одеты в совершенно новую праздничную одежду. Он взял с собою 24 костюма… и множество шелковых плащей на подарки, и самые разные пестрые наряды, заграничные меха, портьеры и ковры для гостевой комнаты епископа.
В процессии были и гончие, и соколы… и восемь колесниц – каждая запряжена пятью лошадьми шайрской породы. На каждой лошади сидел крепкий грум, а в каждой колеснице – стражник. Одно только пиво везли на двух повозках… для французов, не знакомых с пивоварением: это здоровое питье, чистое, темное, как вино, и превосходного вкуса. Одни повозки были нагружены едой и напитками, другие – алтарными покрывалами, коврами, тюками с вечерними нарядами и прочим багажом. У него было 12 вьючных лошадей и восемь сундуков со столовой посудой, золотой и серебряной… Одна из лошадей везла церковную утварь, алтарь и книги из его часовни… При каждой лошади был грум в щегольском выезде; в каждой колеснице сидел – или бежал рядом на поводке – огромный свирепый пес, а на спине каждой вьючной лошади сидела длиннохвостая обезьянка…
Затем шли около 250 солдат, марширующих по шесть или по десять в ряд; они пели на ходу на английский манер. Следом надсмотрщики вели оленьих борзых и грейхаундов… затем шли воины со щитами и боевыми конями рыцарей, затем другие вооруженные люди, затем мальчики и мужчины, несущие соколов… Самым последним шел канцлер и некоторые из его товарищей…
Прибыв в Париж… он наделил каждого барона, рыцаря… профессора, студента и горожанина подарками: посудой, одеждой, лошадьми и деньгами.
Это было зрелище, достойное короля.

В 1158 году Томас Бекет стремительно сближался с Генрихом II и в итоге стал его лучшим другом и самым доверенным советником. Король встретил Бекета, когда тот служил у Теобальда, архиепископа Кентерберийского. Он спас его от прозябания в неизвестности и сделал лицом самой амбициозной королевской семьи в Европе. Бекет справился с задачей. Он преуспевал на королевской службе.

Управление государством в XII веке все еще было бессистемным, частным занятием. Придворный Уолтер Мап оставил нам выразительное и весьма правдоподобное описание того, как проходил прием у Генриха:

Как только король появляется, толпа окружает его, и тянет, и толкает туда и сюда. Ему орут в уши и грубо хватают; но он тем не менее слушает всех терпеливо и, как кажется, без раздражения. Когда же уже не может этого более выносить, он молча удаляется в какое-нибудь тихое место.

Чтобы справиться с этакой толчеей, королю требовалась большая и запутанная система домашних слуг, писцов, дипломатов и администраторов. Этой-то неформальной организацией и руководил Бекет. Подобно великим слугам королей будущих столетий – главному министру Генриха VIII Томасу Вулси, и терпеливому секретарю Елизаветы I Уильяму Сесилу, – Бекет освободил харизматичного монарха от тягот ежедневного управления и взялся воплощать в реальность его грандиозные планы.

Бекет достиг высот власти примерно в 1160 году, когда ему только исполнилось 40, а король приближался к 27 годам. Канцлер был высоким приятным человеком со старательно выученными манерами и отточенными навыками учтивой беседы. Его путь к власти, богатству и славе был удивительным. Он получил хорошее образование в Мертонском приорате в Суссексе и продолжил его в лондонской школе – вероятно, в школе Святого Павла. Но, когда пожар уничтожил дело его отца, все жизненные планы Томаса пошли прахом. В возрасте около 20 лет он два года проучился в Париже, но так и не получил законченного образования в каноническом и гражданском праве, которое имелось у любого честолюбивого молодого интеллигента в Средние века. Всю свою жизнь он будет пытаться компенсировать преследующее его чувство неполноценности.

Недостаток образования Бекет восполнял амбициозностью. Он был не только канцлером, но и архидьяконом Кентербери – важная позиция в английской церкви. Он имел обильные бенефиции везде, от Кента до Йоркшира, и содержал роскошный, отлично устроенный дом в Лондоне, куда некоторые бароны отдавали в обучение сыновей.

Высокий, светлокожий, темноволосый и длинноносый, канцлер во всем отличался от невысокого рыжего короля, с его буйной энергией и легкостью в общении – скорее врожденной, чем приобретенной. Бекет придавал большое значение ценностям, которые для короля значили очень мало, но были важны для поддержания королевского достоинства. Согласно биографу Бекета Фиц-Стефену, канцлер «едва ли когда-нибудь обедал не в компании графов и епископов». Он держал превосходный стол: изысканные блюда подавали на дорогой золотой и серебряной посуде. С дозволения короля Бекет наслаждался всей той вельможной роскошью, которая давно наскучила самому монарху.

Похоже, королю нравился почти комический контраст между ним и Бекетом, и он с удовольствием подшучивал над своим другом. Фиц-Стефен записал известную историю о том, как Бекет и Генрих, на заре их дружбы, ехали верхом по зимним улицам Лондона. Король указал на несчастного попрошайку, трясущегося от холода, и сказал канцлеру, что было бы неплохо пожаловать тому плотный теплый плащ. Когда Бекет согласился с тем, что это было бы действительно милосердно, Генрих схватил его, силком стянул дорогую алую с серым накидку и отдал ее остолбеневшему нищему. Природная напыщенность Бекета не позволила ему разделить веселье, которое эта выходка вызвала у спутников короля. Генрих при любой возможности пытался задеть гордыню друга. Рассказывали, как он въехал на лошади в столовую залу канцлера, спешился и уселся обедать. Ситуация так же взбесила Бекета, как развеселила короля. Но, несмотря на досаду, которую вызывало у него это поддразнивание, Бекет оставался другом Генриха, его преданным слугой и доверенным лицом.

И что важнее всего, в глазах короля Бекет был мостом между двумя мирами: короной и Церковью. В XII веке повсюду в Европе короли и светские лорды сражались с церковными иерархами из-за власти и полномочий. Чаще всего конфликты случались по поводу права короновать, права апеллировать к папскому, а не к королевскому суду, права епископов покидать страну для участия в соборах и права королей разводиться с женами. Практически каждого европейского короля Церковь пыталась припугнуть интердиктом (приговор, запрещающий отправление церковных служб и таинств на территории всего королевства) или личным отлучением. Папа Евгений III пытался наложить оба этих наказания на короля Стефана. Даже Фридрих I Барбаросса – правитель из династии Гогенштауфенов, император Священной Римской империи и единственный в Европе король, у которого было больше земли, чем у самого Генриха, – был отлучен от Церкви в 1160 году за отказ признать власть папы Александра III.

К 1160-м годам Генрих понимал, что его замыслы по управлению Англией вряд ли понравятся папскому престолу и английской церкви. Он чувствовал, что его права как короля Англии были ущемлены возросшим могуществом Церкви, и был полон решимости подчинить ее своей власти. Создать империю для Генриха значило не просто расширить границы своих владений. На кону стояла защита и упрочение королевской власти. Он не собирался устанавливать превосходство светской власти над властью Церкви или править как король и первосвященник в одном лице. Но ему, безусловно, хотелось точно определить права короля на своей земле и защищать их.

18 апреля 1161 года после долгой болезни в своем дворце в Кентербери скончался архиепископ Теобальд. Он дожил до весьма преклонного возраста, до 70 с лишним лет, и занимал архиепископский престол с 1138 года, когда его утвердил в этом сане король Стефан. Когда эта новость достигла ушей Генриха, он тут же ухватился за многообещающую возможность. Король строил планы на будущее, для реализации которых кресло в Кентербери должен был занимать покладистый епископ. Прежде всего, Генрих собирался короновать своего старшего сына как назначенного короля. Именно это наотрез отказался сделать для короля Стефана архиепископ Теобальд, когда Евстахий еще был жив. Кроме того, Генрих хотел пересмотреть границы юрисдикции Церкви и короны. Тут требовалась осторожность, и было бы хорошо, если бы во главе английской церкви в это время стоял союзник, а не враг.

Бекет казался Генриху идеальным кандидатом на место Теобальда. Фридрих Барбаросса посадил в архиепископские кресла канцлеров Майнца и Кельна и с их помощью правил Германией и Италией. Генрих решил поступить так же. Но для многих в английской церкви, в том числе для монахов кафедрального собора в Кентербери, которые пользовались правом выбирать архиепископа, кандидатура Бекета стала насмешкой. Они считали его неподходящим по множеству причин. Бекет был откровенно светской фигурой. Его образование оставляло желать лучшего. Он не был знатоком права, и уж точно не был богословом. Он был явным приверженцем короны. Он настроил кентерберийских монахов против себя, когда еще служил Теобальду. И не только монахи не одобряли выбор короля. Мать Генриха, императрица Матильда, которая живо интересовалась политической карьерой сына из своего уединения в Руане, писала Генриху, изо всех сил пытаясь убедить его отказаться от идеи продвинуть друга на пост архиепископа.

Но Генриха не мог поколебать никто. Плюсы утверждения Бекета на пост архиепископа-канцлера значительно перевешивали недовольство, которое могло возникнуть в Кентербери. В отдаленной перспективе Генрих хотел передать королевство старшему сыну, ментором и регентом при котором станет Бекет. Мальчик приближался к семи годам; в этом возрасте сыновья аристократов обычно оставляли дом матери и начинали подготовку к жизни мужчины. Король в 1162 году планировал передать юного Генриха под опеку Бекета. И лучше всего, чтобы мальчик обучался в доме архиепископа. Поэтому 2 июня 1161 года Бекет был рукоположен в священники. На следующий день он был посвящен в сан архиепископа.

Генрих был уверен, что возвышение Бекета станет грандиозным триумфом, но очень скоро оказалось, что в стратегию вкралась роковая ошибка. И этой ошибкой был сам Бекет.

Несмотря на все титулы, дары и привилегии, которыми осыпал его король, Бекет чувствовал себя абсолютно неподходящим для роли архиепископа. Прежде всего, почти все английские первосвященники до него были монахами. Но Бекет с первых месяцев на новом посту заметно выделялся своим светлым, немонашеским платьем и казался посторонним на высоком престоле. Его обуяла своего рода «статусная тревожность». Всю свою жизнь он старался стать великим канцлером, а теперь его выбросили в мир, где презиралось все, что он собой представлял. Он был плохо образован, он не был монахом, его близость к королю не одобрялась. Бекет чувствовал болезненную потребность показать себя достойным архиепископом как перед своей новой паствой, так и перед самим Богом. Под светской одеждой совершилось внезапное и резкое преображение взглядов и подходов, что полностью перевернуло его отношения с Генрихом.

Став архиепископом, Бекет практически сразу начал дистанцироваться от политики короля. Первым делом он отказался от поста канцлера, заявив, что «недостоин и одной должности, не говоря уже о двух», чем на корню разрушил все планы короля, связанные с назначением его на этот пост. Затем он влез в борьбу за церковные земли с несколькими светскими лордами, включая графа Хартфорда и Уильяма, лорда Эйнсфорда, еще одного землевладельца из Кента. Он объявил день своего посвящения новым праздником – днем Святой Троицы. Он обрушил на папу Александра III шквал ходатайств, испрашивая позволения укрепить авторитет Кентербери над соперничающим архиепископством Йорка. Союзник короля превратился – буквально за одну ночь – в его противника. Генрих ожидал, что Бекет смажет шестеренки королевской политики в отношении Церкви, а он вместо этого совал в них свои костлявые пальцы. Бекет расстроил все замыслы короля и до конца своей жизни оставался напыщенной, непримиримой и строптивой помехой всем попыткам Генриха обеспечить стабильное управление.

Какими бы ни были психологические причины трансформации Бекета, современникам она казалась чуть ли не обращением Савла. Неудивительно, что неизвестный хронист из аббатства Баттл изображал ее как своего рода сбрасывание кожи, как духовное преображение, вызванное повышением в статусе:

Пословица говорит, что «слава меняет человека», но он, в отличие от почти всех прочих, менялся не к худшему, но к лучшему – день за днем. Он отринул себя прежнего, скроенного для этого мира, и устремился к себе новому, созданному по образу и подобию Божию.

Впечатлился даже Вильям Ньюбургский, писатель, в целом не симпатизировавший Бекету:

Спустя некоторое время, относясь благочестиво и ответственно к несению столь высокой чести, он вдруг так изменил свое поведение и свои манеры, что некоторые усмотрели в этом «перст Божий», а другие решили, что «изменение это произведено рукой Всевышнего».

Превращение Бекета из верного королевского подручного в яростного защитника прав Церкви случилось с ошеломляющей скоростью. Генрих терпел раздражающее поведение своего друга со значительного расстояния. До осени 1162 года он был слишком занят нормандскими делами, и ему было не до английских проблем. Но, вернувшись с континента в январе 1163 года, он намеревался осуществить ряд законодательных и правительственных реформ, которые, как он считал, были критически важны для укрепления закона и порядка. Реформы, которые Генрих в 1164 году хотел провести в Англии, сейчас известны как Кларендонские конституции. Документ, состоящий из 16 пунктов, – один из самых известных в истории английского законодательства.

Конституции были попыткой Генриха провести четкую границу между размытой юрисдикцией Церкви и королевской властью. В этой области велись ожесточенные споры по многим вопросам, но он решил уделить особое внимание вопросу о преступных клириках.

Практически каждый шестой англичанин в XII веке технически был служителем Церкви. Хотя большинство из них не были и не имели шансов стать священниками, в церквях существовало множество мелких должностей, а кроме того, были еще и те, кто примкнул к Церкви ради получения образования, а потом ушел служить светскому господину. Многие приходские священники были слабо образованны и практически неграмотны. Их жизнь мало отличалась от жизни простых крестьян. Но, если некто преступал закон, духовный статус давал ему значительное преимущество. Церковь требовала права наказывать своих провинившихся служителей – тех, что воровали, насиловали, увечили и убивали, – самостоятельно. Но наказания, предусмотренные каноническим правом, были значительно мягче. Церковь не проводила испытания ордалиями, не калечила и не казнила виновных. Из-за этого, по мнению Генриха, постыдное количество преступлений оставалось безнаказанным. Зорко оборонявший свои королевские права Генрих считал грубейшим злоупотреблением позволять преступникам укрываться под широкой рясой канонического права, и он не собирался с этим мириться. Такое положение дел шло вразрез с его главной целью: вернуть короне могущество, которым она обладала во времена его деда.

Если свести запутанную полемику к простым понятиям, то Генрих хотел, чтобы священников, нарушивших закон, лишали духовного сана и передавали светским властям для телесных наказаний. Собственно говоря, он не собирался ставить светский суд выше церковного: он требовал, чтобы преступники из числа служителей Церкви несли, как он считал, справедливое наказание. Бекет же был настроен противостоять любому покушению на права Церкви, какую бы политическую цену ни пришлось за это заплатить.

На совете в Вудстоке летом 1163 года Бекет поругался с королем из-за выплат «шерифской помощи». Этот своеобразный налог землевладельцы традиционно платили напрямую местному шерифу, чтобы помочь ему поддерживать порядок в округе. Теперь Генрих хотел перенаправить этот платеж в казну: таким образом он обеспечивал короне значительные налоговые поступления, брал под контроль источник крупных доходов и при этом напоминал всей Англии, что именно король – непосредственный источник власти, делегирующий ее всем прочим политическим силам. Другими словами, это была финансовая реформа с политической подоплекой. Вопрос этот был важен разве что самим шерифам, однако архиепископ Томас Бекет, сам себя назначивший инспектировать королевскую программу реформ, запротестовал. Он сообщил королю, что «его светлости не пристало забирать себе то, что принадлежит другим», и добавил, что королевство нельзя «принуждать законом». Это так взбесило Генриха, что он выругался на чем свет стоит. Согласно Эдварду Гриму, современнику, который писал биографию Бекета, Генрих закричал на архиепископа: «Клянусь глазами Господними, эти деньги будут занесены в королевские книги, и вы будете платить их в виде налога; а тебе совсем не подобает противиться этому, ибо никто против твоей воли не тронет твоих владений».

Но архиепископ осадил его: «Благословлением тех самых глаз, которыми ты поклялся, милорд король, их не будут платить ни в одной из моих земель, и ни единого пенни [ты не получишь] с земель, которые принадлежат Церкви». Поведение Бекета было продиктовано чистым упрямством, учитывая, что сам он от реформы шерифской помощи почти ничего не терял. Но его выходка ясно давала понять: Бекет твердо настроен проявить себя на новом посту.

Летом отношения между бывшими друзьями в очередной раз ухудшились. Вопрос о преступных клириках не был решен. От своих советников Генрих узнал, что за девять лет, минувшие с момента его коронации, духовными лицами было совершено более 100 убийств и бесчисленное множество других преступлений, и никто из них не был наказан королевским судом. Бекет пытался удержать Генриха от внесения кардинальных изменений в юрисдикцию судов, изгнав, заклеймив или приговорив к пожизненному заключению нескольких священников, но этого было недостаточно, чтобы убедить короля отступиться. 1 октября 1163 года Генрих созвал английских церковных иерархов на королевский совет в Вестминстере. Обратившись к ним с речью, он потребовал, чтобы они подчинились ему в вопросе преступных клириков и соблюдали древние обычаи королевства. Разгорелась острая дискуссия: королевские стряпчие и знатоки канонического права старались переспорить друг друга. Генрих потребовал от епископов признать, что нарушивший закон священник, чья вина установлена церковным судом, должен быть передан королевскому суду для наказания. В случае же отказа – настаивал Генрих – пусть епископы скажут, согласны ли они вообще следовать «английским обычаям».

Неуступчивость Генриха и упрямство Бекета раздули дело до неимоверных масштабов. На встрече в Вудстоке возглавляемые Бекетом епископы ответили, что они согласны соблюдать обычаи Англии, «сохраняя свой порядок», – уклончивый ответ, который оставлял им возможность ставить каноническое право превыше законов короля.

Генрих взбеленился. «Разгневанный, [король] неожиданно покинул Лондон, не закончив дела и оставив тяжбу в подвешенном состоянии», – писал приближенный и биограф Бекета Герберт из Бошема. На следующее утро Генрих потребовал, чтобы Бекет вернул замки, пожалованные ему в бытность канцлером, и забрал сына из-под его опеки. Злобный жест, порожденный досадой, растоптал их десятилетнюю дружбу. Бекета назначили в Кентербери с конкретной целью, а он делал все наоборот. Позже, во время неудачной попытки примирения в Нортгемптоне, Генрих лично скажет Бекету, что архиепископ должен перестать читать ему проповеди и вспомнить, что всем обязан королевской милости. «Разве ты не сын одного из моих холопов? – спросил он Бекета. – Ты слишком занесся после своего возвышения». Это был острый укол.

Разрыв, случившийся в Вестминстере, оставил у обеих сторон неприятный осадок. И Генрих, и Бекет обратились к папе Александру. Изгнанный из Рима папа был слишком занят собственными проблемами. Его конфликт со светскими властителями – а конкретно с Фридрихом Барбароссой – вылился в Великую схизму. На престоле в Риме восседал антипапа – Виктор IV. Александр со всей деликатностью уговаривал Бекета сотрудничать с королем; то же делали Гилберт Фолиот, епископ Лондонский, Роджер, архиепископ Йорка, несколько кардиналов и уважаемый цистерцианский аббат Филипп из Омона. В ноябре, по утверждению Роджера из Понтиньи, «архиепископ, поколебленный советами папы и кардиналов и словами этого аббата и других, пришедших с ним», согласился подчиниться королю. Сделал он это приватно в Оксфорде. Торжествующий Генрих в конце января 1164 года созвал Большой совет в своем охотничьем замке и дворце Кларендон. Он хотел, чтобы Бекет был публично и окончательно унижен. Бекет был настороже и попытался уклониться, но Генрих угрозами и злобными нападками заставил его объявить перед собравшимися магнатами – баронами, чиновниками и епископами, что он будет соблюдать все законы и обычаи королевства без всяких оговорок.

Вот тут-то Генрих и захлопнул ловушку. Не удовольствовавшись моральной победой, он завершил атаку и довел дело до окончательного и недвусмысленного триумфа. 29 января Кларендонские конституции были выпущены в виде хирографа – рукописного закона, подразумевающего постоянство и универсальность. Одну копию Кларендонских конституций вручили Бекету, другая осталась у короля, а третья навечно отправилась в королевский архив.

Бекет был в ужасе. Документ состоял из 16 пунктов, перечислявших «обычаи», соблюдать которые он, выходит, согласился. Туда вошли предложенные Генрихом меры в отношении преступных клириков, а кроме того, новый закон запрещал обращаться к папе через голову короля и содержал ряд общих заявлений, утверждающих превосходство королевского суда над церковным.

Архиепископ видел западню, подстроенную Генрихом, но сам попал в двусмысленное положение: поддавшись угрозам короля и согласившись принять его политику в отношении Церкви, он поставил Церковь в положение беспрецедентного подчинения, чем подтвердил, что он именно тот, кем его и считали все это время, – марионетка короля.

Измученный Бекет сложил с себя духовные обязанности. Он сам наложил на себя епитимью и написал папе, признаваясь в совершенном и умоляя о прощении. Он был, писал Герберт из Бошема, «необычайно встревожен и мрачен». Жестокие рыдания сотрясали его тело, когда он оплакивал свое несоответствие сану по причине мирского прошлого. Его исступленные попытки утвердить себя в глазах Господа Бога, братьев во Христе, да и в собственных тоже, ни к чему не привели. Он полностью потерял расположение короля, его дружбу и поддержку, но и благосклонности высшего Владыки не приобрел: «Я ясно вижу, что заслуживаю того, чтобы Господь меня покинул, я недостоин занимать святой престол, который был мне отдан», – вскричал он. Ударившись в панику, он полностью потерял способность рассуждать здраво и в поисках поддержки написал врагу Генриха, Людовику VII, а летом безуспешно пытался бежать во Францию.

Генрих же пылал жаждой мщения. Осенью он вызвал Бекета на совет в Нортгемптонском замке. 6 октября 1164 года архиепископ и бывший друг Генриха был обвинен в растрате, совершенной в бытность канцлером. Бекет вновь обратился к папе. Так же поступил и Генрих. Он намеревался сместить архиепископа с поста и злонамеренно отклонил его жалобу папе как нарушение Кларендонских конституций.

Обвиненный в преступлениях против короны и против собственной души, Бекет запаниковал. Судебный процесс в Нортгемптоне приближался к развязке, когда он объявил, что отказывается выслушать приговор, развернулся и вышел из помещения. Ему удалось покинуть замок, и следующим утром, когда свинцовое небо пролилось дождем, посрамленный и промокший архиепископ ушел из города в сопровождении всего четырех человек. Он покинул Англию 2 ноября 1164 года: опасная и безрассудная переправа через Ла-Манш на небольшом судне в поисках приюта у французского короля привела его на берега Фландрии. Бекет не вернется в Англию еще пять долгих лет.

Наследные планы

Бекет ускользнул из Англии в унынии, которое очень скоро сменилось яростью. Во Франции он поселился в аббатстве Понтиньи. Там он и пребывал, разъяренный и негодующий, скрипя зубами обращался в письмах с протестом к папе и громко жаловался каждому, кто готов быть слушать. Товарищ Бекета Эдвард Грим писал, что он истязал себя суровой аскезой:

С этого времени он довольствовался овощами и грубой пищей и, отказавшись от вкусной еды, украдкой лишал себя разных деликатесов… Он опускался в ручей, протекавший между мастерскими монастыря [Понтиньи], и оставался там дольше, чем может выдержать бренное тело. От бесконечных истязаний жестоким холодом в попытках очиститься от страстей, которые, казалось, обитали в нем, его избавила лишь последовавшая в результате болезнь… У него развился абсцесс, который распространился вглубь горла и перерос в язву. Его долго терзала мучительная боль, и только после удаления двух зубов он постепенно поправился.

Письма, которые Бекет слал из Понтиньи, выдают обуревавшее его чувство яростного негодования. И чем дольше длилось его изгнание, тем чаще он пускался в разглагольствования о своей правоте. Он выпускал залп за залпом по главным министрам Генриха II, в особенности по юстициариям Ричарду де Люси и Джослину де Бэллиолу, основным авторам Кларендонских конституций. На Троицу 1166 года в Везле он прочел негодующую проповедь, приговорив всех своих английских врагов к отлучению от Церкви.

Но лаял он страшнее, чем кусался. Генрих иногда вспоминал о Бекете, но в основном был занят решением самых разнообразных проблем, возникающих на его огромных территориях. Время шло, и вся эта история с архиепископом ему уже поднадоела. Генрих приспособился к сложившемуся положению вещей. Он передал обязанности канцлера (хоть и не титул) Джеффри Риделу. Ему же демонстративно передали и прежний сан Бекета – архидьякона Кентерберийского. Генрих продолжал вести изнурительные пограничные войны с Людовиком и своими собственными мятежными вассалами. Он приступил к завоеванию Бретани, заключал союзы на восточных и южных окраинах владений Плантагенетов – от Альп до нормандского Сицилийского королевства, усмирял восстания аквитанских баронов и отражал французскую агрессию на границах Нормандии. Несмотря на гневные филиппики, выходившие из-под пера Бекета, у короля Англии, герцога Нормандии и Аквитании и графа Анжуйского, в конце 1160-х годов были поводы для волнения поважнее резонерствующего бывшего канцлера, грызущего морковку во французской глуши.

В сентябре 1167 года заболела и умерла императрица Матильда. Ей было 65 лет. В первые 13 лет царствования Генриха мать была для него мудрой советчицей и наперсницей в политических вопросах, особенно в отношениях со Священной Римской империей, где она провела свою юность. Время от времени Матильда исполняла обязанности гранд-дамы Нормандии; к ней обращались за советом и посредничеством великие мужи Европы, в том числе Людовик VII, который признавал ее авторитет в делах Руана. В 1162 году Матильда проявила предусмотрительность, отговаривая Генриха продвигать Бекета на пост архиепископа Кентерберийского, а всего за несколько месяцев до смерти, когда вражда двух королей в очередной раз обострилась, решала насущные политические вопросы, пытаясь помирить своего сына с Людовиком.

Матильда умерла в окружении монахов аббатства Бек, среди которых прожила много лет, удалившись от дел. Братья зашили ее тело в бычью шкуру и устроили пышные похороны. Этим они отдавали ей долг благодарности за несметные сокровища, которыми она осыпала церковь аббатства: два тяжелых золотых венца из Германии; переносной алтарь из серебра и мрамора; и ее собственная, отделанная золотом императорская мантия. Она умерла как жила: дочь, жена и мать трех выдающихся Генрихов: короля Генриха I Английского, Генриха V, императора Священной Римской империи, и Генриха Плантагенета, великого владыки, который грозил затмить их всех. Она пережила двух сыновей – Жоффруа умер в 1158-м, а Гильом в 1164 году, но оставила после себя поколение внуков, которые будут править всей Европой.

Смерть Матильды ознаменовала смену поколений. В 1168 году умер и Роберт, граф Лестер, переход которого на сторону Генриха в 1153 году стал переломным моментом в борьбе за английскую корону, и который с 1154 года был одним из юстициариев Англии. Ветераны гражданской войны друг за другом покидали этот мир, но Генриху уже удалось определиться с целями. Его уверенность в себе достигла апогея. Согласно Иоанну Солсберийскому, в 1168 году Генрих воскликнул, что «теперь он наконец-то добился власти деда (Генриха I), который был королем на своей земле, папским легатом, главой семьи, императором и всем, чего только мог пожелать». У него была семья, королевство, безопасность. Настало время подумать о будущем.

В 1167 году Алиенора родила свое последнее дитя, которому суждено было выжить. Мальчика назвали Иоанном, и с ним число детей Плантагенетов достигло семи: четыре сына и три дочери. Алиеноре было 43 года, когда родился Иоанн; ее репродуктивный успех был и политическим достижением, потому что с помощью этих семерых детей Генрих надеялся пустить корни своей династии по всей Европе. Их будущее было буквально будущим империи Плантагенетов, а предназначенные им браки должны были до конца века расчертить карту Западной Европы.

Основной заботой Генриха в конце 1160-х было установление прочных отношений со все более воинственно настроенным Людовиком VII. В августе 1165 года третья жена французского короля, Адель Шампанская, наконец родила ему сына, Филиппа. Долгожданное появление на свет наследника дома Капетингов улицы Парижа встретили ликованием, и груз упал с плеч Людовика. Однако рождение Филиппа стало не только облегчением, но и своего рода катализатором. Французский король беспокоился о будущем и все сильнее нервничал при мысли, что королевское наследство, которое он передаст сыну, за годы его правления сократилось в размерах, а престиж титула сошел на нет. Он начал при любом удобном случае искать способа досадить английскому королю (приютив Бекета, например). Участились столкновения в приграничных регионах, где территории постоянно переходили из рук в руки; Людовик принялся поощрять бунтовщиков из числа самых беспокойных подданных Генриха: короля Шотландии, валлийских князей, лишенных владений в 1157 году, и бретонцев, которым не нравились агрессивные попытки Генриха завладеть герцогством. Людовик был основным соперником Генриха в борьбе за господство на континенте, и эта его роль не укрылась от аквитанских баронов во главе с графом Ангулемским и графом Ла Марш, которые раздумывали, не предпочесть ли им в качестве сюзерена французского короля вместо английского.

В этих условиях Генриху приходилось строить планы на будущее с осторожностью и даже с некоторым сочувствием к своему сопернику Капетингу.

Возможно, в память о матери через год после ее смерти Генрих отдал старшую дочь Матильду замуж за Генриха Льва, герцога Саксонии и Баварии, сохранив тем самым связи английской короны с германскими государствами. Но у этой Матильды было четыре брата, и ее вряд ли когда-нибудь заберут из Германии, заставив защищать интересы Плантагенетов в Англии. По плану Генриха II эта честь принадлежала его старшему сыну и тезке. В 1162 и 1163 годах юный Генрих уже принял оммаж английских баронов, короля Шотландии и князей Уэльса. Ссора с Бекетом помешала короновать его как назначенного короля (rex designatus), потому что короновать короля Англии мог только архиепископ Кентерберийский. Тем не менее король Генрих ясно дал понять: он желает, чтобы в будущем этот мальчик правил всем наследством Плантагенетов: Англией, Нормандией и Анжу. Младший Генрих должен был стать правителем и повелителем львиной доли территорий, принадлежавших отцу.

К 1168 году в состав этих владений вошло все герцогство Бретань. Годами неустанно осуществляя военное и дипломатическое давление, Генриху II удалось женить своего третьего сына, Джеффри, на Констанции, единственной дочери Конана IV, герцога Бретонского. Затем он заставил герцога отречься. Отдав ему английское графство Ричмонд в качестве пенсионного обеспечения, в обмен он обрел контроль над Бретанью от имени Джеффри. Когда сын войдет в лета, распорядился Генрих, он будет править как герцог Бретани, сохраняя герцогство в феодальной зависимости от своего старшего брата, который, в свою очередь, принесет оммаж за него королю Франции. Пока же мальчик не достиг зрелости, Генрих будет править Бретанью сам.

Из четверых старших детей непристроенным оставался один Ричард. Второй сын Генриха был дитя юга – на это указывало и его имя, больше распространенное в Пуатье, чем в Руане или Шиноне. Он был любимчиком матери, и поэтому было решено, что он должен унаследовать ее часть империи Плантагенетов: герцогство Аквитанское и графство Пуату. Алиенора, которая не могла больше родить, мечтала вернуться в Аквитанию и править ею как герцогиня, которой она всегда была. С помощью Ричарда это можно было устроить.

Независимость Аквитании много значила для Людовика с тех самых пор, как он утратил контроль над герцогством, потеряв Алиенору, которая в 1152 году бросила его и вышла замуж за Генриха. И Генрих предложил, чтобы Ричард держал Аквитанию в прямой вассальной зависимости от французской короны, ослабив связи герцогства с остальными владениями Генриха. Чтобы подсластить пилюлю, Генрих предложил женить Ричарда на дочери Людовика Алисе, рожденной в 1160 году.

Этот план был представлен Людовику в Монмирай, в Мене, на встрече, состоявшейся в январе 1169 года. Это было, несомненно, великодушное предложение – как для сыновей Генриха, так и для самого Людовика. Генрих настойчиво строил свою империю, и в его эпоху ему не было равных. Тем не менее он продемонстрировал Людовику, что не намеревается навечно сохранять единым целым огромный домен, который он контролировал. Все же это не было полноценной империей – территориями, навечно объединенными под общим управлением. Это была скорее федерация, и связи между ее частями можно было при необходимости усиливать и ослаблять. Ни Аквитанию, ни Бретань не предполагалось присоединить навечно к огромному территориальному блоку под властью английской короны. План раздела, предложенный Генрихом, предполагал в будущем объединить Анжу с Англией и Нормандией, консолидировать власть в Аквитании и изменить феодальные отношения между Бретанью и французской короной. Предполагалось, что в день, когда Генрих последует за матерью в небытие, стрелки часов будут переведены обратно на 1152 год.

Это в некотором роде развеяло наихудшие опасения Людовика о вечной империи Плантагенетов под властью английской монархии, способной превзойти свою парижскую соперницу. В Монмирае короли заключили мирный договор и набросали новую картину будущих феодальных отношений, обеспечив себе долгожданную передышку. Встрече предшествовала изнурительная война: в 1167 и 1168 годах Генрих вел кампании в Бретани и Аквитании, сокрушая мятежников, восстающих против его власти. Заодно он опустошал земли, принадлежавшие вассалам Людовика, на границах Нормандии и в Перше. Даже для XII века, привычного к постоянным осадам, перестрелкам, разрушениям и рыцарям-грабителям, военные действия тянулись слишком долго.

Действительно, в подходящих обстоятельствах, соглашения, достигнутые в Монмирае, могли привести к беспрецедентному периоду мира и согласия между двумя королями. Но один вопрос не удалось решить за столом переговоров в большой французской крепости: дело Томаса Бекета.

Бекет и Генрих столкнулись в Монмирае лицом к лицу – впервые со времен их громкого разрыва. Их встреча была обставлена в духе миролюбия, пронизывающего все мероприятие. Бекет, на которого со всех сторон давили, заставляя извиниться, пришел к Генриху, чтобы преодолеть пагубную размолвку, тянувшуюся пять лет.

К несчастью, Бекет показал Генриху, что ни капли не изменился за пять лет изгнания. Герберт из Бошема наблюдал за встречей короля и архиепископа:

Архиепископа подвели к королю… стоявшему в окружении огромной толпы людей, пытавшихся с ним поговорить… Архиепископ немедленно простерся у ног короля… Но король удержал его и поднял на ноги.
Стоя перед королем, архиепископ начал униженно и усердно просить королевского милосердия к Церкви, порученной его, недостойного грешника, заботам. По обычаю праведников, в начале своей речи он признал себя виновным и приписал все беды Церкви и все причиненное ей беспокойство исключительно своим собственным ошибкам. Завершая свою речь, он сказал: «Милорд, что касается всего дела между мной и вами, я теперь вручаю себя вашей милости и справедливости в присутствии нашего господина короля Франции, и епископов, и знати, и всех здесь собравшихся». Но, к удивлению короля, посредников и даже его собственных людей, в конце добавил: «…сохраняя честь Божию».

Это был Бекет во всей красе. Посредники на переговорах в Монмирае неоднократно предупреждали его не прибавлять такой раздражающей оговорки к своему извинению. Фраза «сохраняя наш порядок» была камнем преткновения в жестоких спорах вокруг Кларендонских конституций, и Бекет никого не обманул, изменив ее на «честь Божию». Услышав последние слова Бекета, Генрих понял, что ничего не изменилось. «Король был оскорблен до глубины души и воспылал гневом на архиепископа, принялся оскорблять и унижать его, упрекать и бранить его, обвиняя в гордыне, высокомерии, забывчивости и неблагодарности к королевским милостям, которыми он был осыпан», – писал Герберт из Бошема, который заметил, что даже французский король, казалось, был раздражен непримиримостью Бекета. Людовик спросил его: «Лорд архиепископ, ты что, хочешь быть святее всех святых?» Итогом мирной конференции стали тщательно разработанные планы по разделу территорий, но разрыв между Бекетом и королем преодолен не был.

«Ты хочешь быть святее всех святых?» Эти слова Людовика стали пророческими. После неудачного примирения в Монмирае Генрих и Бекет предприняли еще одну, с треском провалившуюся попытку в Монмартре в ноябре 1169 года. На этот раз Генрих не предложил архиепископу примирительного поцелуя. Бекет угрожал наложить интердикт на всю Англию и пытался заручиться для этого поддержкой папы. В контексте наследных планов Генриха он становился уже не просто досадной помехой.

В июле 1170 года Генрих приступил к решительным действиям. Прибыв в Англию в сопровождении старшего сына и нескольких нормандских епископов, он отправился в Вестминстерское аббатство, где архиепископ Йорка, Роджер Понт л'Эвек помазал Генриха-младшего на царство как rex designatus – назначенного короля. На церемонии присутствовало и около десятка других епископов.

Узнав об этом возмутительном попрании его привилегий, Бекет пришел в ярость. После короткого периода непрочного мира 30 ноября 1170 года Бекет прибыл в Англию с намерением наказать епископов, принявших участие в неподобающей коронации. На Рождество он метал громы и молнии с кафедры Кентерберийского собора, отлучив от Церкви чуть ли не всех, кто когда-либо шел против него. Затем он объявил суровый приговор тем, кто принимал участие в коронации Генриха Молодого Короля.

Известие о провокационной выходке Бекета достигло ушей Генриха в Бюре, в Нижней Нормандии, где он проводил свою Рождественскую курию. Узнав новости, он пробормотал одну из самых печально известных фраз в истории: «Каких жалких дармоедов и предателей я пригрел и возвысил в своем доме, что позволяют безродному клирику с таким постыдным неуважением относиться к их господину!» (Эти его слова часто неверно передают как «Неужели никто не может избавить меня от этого назойливого попа?»)

Не прошло и нескольких дней, как архиепископ был убит. 29 декабря четыре вооруженных человека ворвались в боковую дверь Кентерберийского собора, разрубив ее топором. Архиепископ Кентерберийский ждал их внутри. Они были в бешенстве. Он был безоружен. Они попытались арестовать его. Он не подчинился. Они снесли ему череп и растоптали мозги сапогами.

Четыре рыцаря, убившие Бекета, кажется, верили, что выполняют желание Генриха. В недели и месяцы после смерти Бекета это убеждение распространилось по охваченному шоком христианскому миру. Генрих, еще недавно считавший себя величайшим из европейцев, наследником Генриха I, внезапно стал парией. Не только Церковь, но и все европейское общество было возмущено убийством. Казалось, папа Александр – который неделю отказывался разговаривать с англичанами, получив известие о смерти Бекета, – был готов отлучить Генриха. Колесо фортуны резко прокрутилось вниз. Положение Генриха, которое он так тщательно выстраивал, опираясь на свою политическую изворотливость и выдающиеся организаторские способности, внезапно разлетелось на куски, и все из-за нескольких сказанных в гневе слов.

Оказавшись в самой сложной ситуации за всю свою политическую карьеру, король счел за лучшее ретироваться. Он отправился в самый глухой угол своей империи, куда вряд ли кто-нибудь осмелился бы за ним последовать, – в Ирландию.

Генрих высадился в Уотерфорде в октябре 1171 года и пробыл в Ирландии до следующего года. Этот отвлекающий маневр обеспечил ему необходимую и небесполезную передышку: сфера его влияния на западе Британских островов расширилась, а сам он скрылся от внимания Европы, пока не смягчился шок, с каким было встречено известие о смерти архиепископа.

Ситуация в Ирландии была сложной. Еще в 1155 году Генрих получил от папы Адриана IV своего рода разрешение на завоевание Ирландии, однако дело не казалось ему срочным. Но в последнее время Ирландию охватила гражданская война. Коалиция недругов, возглавляемая Руайдри Уа Конхобайром (Рори О'Коннором), сместила короля Лейнстера, Диармайта Мак Мурхаду, который принужден был искать убежища в Англии. Генрих позволил Диармайту завербовать людей для вторжения из числа англо-нормандских баронов, и Диармайт не преминул воспользоваться их помощью, чтобы вернуть себе трон. Поддержавших его баронов он щедро наградил. В их числе был и Ричард Фиц-Гилберт де Клер, сын бывшего графа Пембрука, чье прозвище Тугой Лук гремело по всей Европе. Со временем Диармайт, Тугой Лук и их союзники овладели Ирландией и присвоили себе тот сорт самовластия, который не давал Генриху покоя, если принадлежал людям, которых он считал своими вассалами и подданными. Тугой Лук в особенности был опасной фигурой. Высокий, светловолосый, прирожденный государственный деятель, он пользовался уважением и восхищением со стороны тех, кто, как Геральд Камбрийский, писал о нем. Он женился на дочери Диармайта, Еве, и, когда Диармайт в мае 1171 года умер, Тугой Лук унаследовал Лейнстер и огромные территории в Южной Ирландии.

Генрих привез в Ирландию большую армию и грозное осадное снаряжение. Это была демонстрация силы, а не серьезная попытка изгнать из Ирландии людей типа Тугого Лука. Генрих удовлетворился бы признанием его прав, и он его добился: все вторгшиеся в Ирландию лорды и большинство местных князей ему подчинились. Тугой Лук лишился своих земель и титулов, а затем получил большую их часть обратно, но уже как феоды, дарованные непосредственно английским королем. Главенство короля и иерархия князей были прочно установлены. Организованный ум Генриха был удовлетворен.

Он провел в Ирландии шесть месяцев, пересматривая сферы полномочий, укрепляя свои права и прерогативы в качестве верховного правителя. Пока Генрих был занят делами, ужас, охвативший христианский мир после убийства Бекета, начал утихать. Папа Александр III оттаял настолько, что писал Генриху, похвалив его за усилия в Ирландии. Папа сообщил ирландским епископам, что английский король, «наш драгоценный сын во Христе», «покорил этот варварский и грубый народ, не знающий закона Божьего», и потребовал оказывать ему всяческое содействие. Весной 1172 года Генрих реабилитировался и вернулся на континент для заключения мира между короной и Церковью, известного как компромисс в Авранше.

Компромисс положил конец болезненному разрыву Генриха с Церковью. В этом мировом соглашении утверждалось, что между Церковью и государством теоретически должно царить согласие, но предусмотрительно не уточнялось, что для этого нужно предпринять. Генрих должен был отступиться и не заставлять английских епископов следовать букве Кларендонских конституций, а кроме того, в договоре содержались некоторые положения о благих намерениях, касающиеся крестовых походов. В результате все заинтересованные стороны, сохранив лицо и предотвратив конфликт, вернулись к своим делам. Современники же считали, что Генрих должен поплатиться за жестокие слова, сказанные на Рождество 1170 года. Так оно и произошло. Через год после компромисса в Авранше короля Англии настигло божественное возмездие. Хроника аббатства Баттл сообщает: «Мученик Господень или даже сам Господь от имени своего мученика, похоже, жаждал отомстить за невинную кровь». Удар пришелся туда, где причинил больше всего боли королю Плантагенетов: кара настигла его в собственной семье.

Орлиное гнездо

Мятеж, охвативший семейство Плантагенетов в 1173 году, следом за скандальным делом Бекета, стал самым серьезным кризисом, с каким пришлось столкнуться Генриху за все время царствования. Внезапно, ни с того ни с сего, жена Генриха и трое его старших сыновей ополчились против 39-летнего короля. В компании разношерстных союзников, среди которых были могущественнейшие персоны христианского мира, дети Плантагенетов по всем своим обширным территориям поднимали на бунт людей и крепости с дислоцированными в них гарнизонами. Генрих, поначалу захваченный врасплох, вскоре осознал, что столкнулся с единой оппозицией, подстрекаемой к действиям членами его семьи. Он больше года вынужден был сражаться на нескольких фронтах сразу, а империя его трещала по швам. Позже Генрих скажет, что в ту войну он ощущал себя орлом, которого сокрушили и заклевали собственные птенцы.

Неприятности начались с Генриха Молодого Короля. В начале 1173 года Генрих-младший приближался к 18-му дню рождения. Он стоял на пороге совершеннолетия и уже был женат на дочери Людовика VII принцессе Маргарите. Хронисты изображали Генриха безответственным и некомпетентным юнцом. Принц был высок, светловолос и миловиден и умел держать себя в обществе. Искусный наездник, он обожал турниры; Молодого Короля постоянно окружала толпа приспешников, играющих на его рыцарском честолюбии. Его дважды короновали как короля Англии: за сомнительной церемонией, совершенной Роджером, архиепископом Йорка, последовала вторая, состоявшаяся в августе 1172 года в Винчестере, где его жену короновали вместе с ним. В обоих случаях Генриха помазали елеем – особенно священным маслом, а присутствовавшие рыцари обращались с ним с необычайным почтением. На одном из коронационных банкетов отец лично ему прислуживал. Молодой Король упивался собственным великолепием, но окружающие считали его заносчивым, жадным и недалеким.

Несмотря на высокое положение наследника отца, Молодой Король, как это ни парадоксально, был лишен реальных плодов королевской власти. Генрих планировал отдать сыну Англию, Нормандию и Анжу. Но вот Молодой Король вошел в лета, а земельных владений и власти – в которых и заключается весь смысл царствования – у него не прибавилось. Наделенный титулами, он был обделен землями и доходами со своего королевства, герцогства и графства. Юный Генрих был по уши в долгах, не имея средств оплатить свой расточительный аристократический образ жизни. Гордость его была уязвлена. Генриху II было 16, когда он получил в свое безраздельное владение герцогство Нормандское. Генрих Молодой Король был почти на два года старше, но не имел за душой практически ничего. Досаду, снедавшую юношу во время томительного ожидания наследства, с энтузиазмом раздувал его тесть, Людовик VII.

Толчком к разрыву между Генрихом и его отцом послужили распоряжения старого короля относительно брака младшего сына, шестилетнего Иоанна. Чтобы обеспечить его будущее, в качестве свадебного подарка отец передал Иоанну три замка: Шинон, Луден и Миребо. Эти стратегически важные крепости располагались между Анжу и Меном. Шинон в особенности был важным центром власти Плантагенетов, и Молодой Король считал его опорой наследства, принадлежащего ему по праву. К тому же все они были частью властного ресурса, которого, по мнению младшего Генриха, он был лишен. Через несколько дней после передачи замков разъяренный Генрих удрал от отца и отправился ко двору французского короля. Мятеж начался.

Для Генриха II ссора со старшим сыном была закономерной – возможно, даже неизбежной. Но ситуация обострилась, когда Ричард (которому было 15) и Джеффри (14) поддержали бунт, уехав от матери из Пуатье и присоединившись к Людовику. «Сыновья подняли оружие на отца в дни, когда христиане повсюду складывали его из уважения к Пасхе», – писал хронист Радульф де Дисето. Молва гласила, что младшие сыновья Генриха присоединились к восстанию против старого короля по наущению Алиеноры Аквитанской. Сам Генрих определенно в это поверил, потому что попросил архиепископа Руана написать Алиеноре письмо, напомнив о ее обязанности «вернуть сыновей мужу, которому ты должна подчиняться и с которым должна жить».

Почему Алиенора пошла против мужа после столь долгого периода безусловной лояльности – загадка до сих пор. Причиной называли ревность и обиду на то, что Генрих оставил ее ради любовницы Розамунды Клиффорд (что не имеет под собой никаких оснований), или недовольство тем влиянием, которое оказывала на Генриха его мать, императрица Матильда (абсурд, потому что Матильда умерла в 1167 году). Похоже, у Алиеноры имелся более серьезный повод для возмущения.

В 1173 году Алиенора была так же политически бесправна, как и ее старший сын. Первые 15 лет брака с Генрихом она была занята рождением детей. С появлением на свет Иоанна этот период ее жизни закончился, и она заняла новое положение в огромной федерации Плантагенетов. Алиенора вернулась к обязанностям герцогини и правительницы крупной южной части домена Плантагенетов, которым она владела по собственному праву. Но в 1173 году она, как и Генрих Молодой Король, поняла, что на практике ее политическая роль ставится под сомнение. Номинально она была герцогиней Аквитанской, но реальный объем ее власти над герцогством медленно сокращался. Игнорируя права жены на ее владения, Генрих начал распоряжаться Аквитанией так, как сам считал нужным. Когда их дочь Элеонора вышла замуж за короля Кастилии, в качестве приданого он отдал ей Гасконь. Заключив мир с Раймундом, графом Тулузы, он заставил графа принести ленную присягу Генриху Молодому Королю, не имевшему прав на Аквитанию. Для Алиеноры этот жест означал, что ее муж считает Аквитанию территорией, подчиненной англо-нормандской короне, а не автономной частью большого домена Плантагенетов. Как и ее старший сын, Алиенора почувствовала, что обладает исключительно фиктивной властью. И решила бороться за власть реальную.

Нельзя сказать, что ее действия были продиктованы чистым эгоизмом – для Алиеноры независимость Аквитании была делом не только личного престижа: под угрозой оказались интересы ее любимого сына Ричарда. По плану наследования Ричард должен был стать герцогом Аквитанским. С этой целью его в 1170 году сделали графом Пуату – первый шаг на пути к титулу герцога. В помощь Ричарду Алиенора организовала регентский совет и живо интересовалась его развитием как политического деятеля. Соответственно, ее неприятности были и его неприятностями. Неужели Ричарду, достигнув совершеннолетия, придется довольствоваться жалкими крохами реальной государственной власти в герцогстве, которым Алиенора учила его управлять? Ни один из них не собирался мириться с таким положением дел.

Алиенора взбунтовалась. Призвав на помощь сыновей, она решила объединить силы с человеком, о союзе с которым за эти долгие годы не могла бы и помыслить: с бывшим мужем Людовиком VII Французским. В конце февраля она отправилась верхом через всю страну в Париж, где Генрих, Ричард и Джеффри уже укрылись под крылом французского короля.

Второй раз в жизни она совершала смертельно опасное путешествие по дорогам Франции. Хронист Гервазий Кентерберийский пишет, что Алиенора, выезжая в Шартрез из замка Фей-ла-Винез, расположенного недалеко от Пуатье, и опасаясь быть узнанной, нарядилась в мужской костюм. Но маскировка не помогла, и до Шартреза она не доехала. Алиеноре было почти 50 лет: это была уже не та энергичная молодая женщина, что в 1152 году улизнула от назойливых женихов, торопясь на встречу с Генрихом. В пути ее узнали. Люди Генриха схватили королеву и увезли в замок Шинон. Хронисты, которых достигли слухи, что в момент задержания Алиенора была одета как мужчина, не поверили своим ушам и на все лады обсуждали ее скандальное поведение.

Алиенору поймали, но сыновей она успела передать в руки французского короля. Узнав о ее предательстве, Генрих отправил в Париж послов, приказывая мальчикам отказаться от своей глупой затеи. Генрих Молодой Король встретил послов в компании Людовика VII. Когда они попросили юношу вернуться к отцу, Людовик VII вмешался:

– Кто просит об этом?

– Король Англии, – прозвучало в ответ.

– Неправда, – возразил Людовик, взглянув на младшего Генриха. – Король Англии перед вами.

Началась война, и обе стороны приготовились к длительному противостоянию. Людовик VII и юные Плантагенеты сформировали широкую коалицию недовольных, многих привлекли смехотворными обещаниями обогащения за счет владений Генриха Молодого Короля – потом, когда он их завоюет. Король Франции заказал для юного Генриха специальную печать, и тот, раздуваясь от гордости, принялся ее использовать, раздавая направо и налево тысячи фунтов вознаграждений, земли в Мортене и Турени, а заодно и графство Кент целиком. Привлеченные щедрыми дарами, к мятежу с энтузиазмом присоединились Филипп, граф Фландрии, Матье, граф Булонский, и Тибо, граф Блуаский.

В Англии на сторону бунтовщиков перешел Роберт Лестерский, сын того Роберта, что до самой смерти верно служил Генриху, выполняя обязанности юстициария. Кроме него, к мятежу присоединились несколько северных графов, епископ Дарема и Гуго Биго, граф Норфолка. И наконец, мятежникам удалось привлечь на свою сторону Вильгельма Льва, короля Шотландии, наследовавшего своему отцу в 1165 году, – человека, настолько ненавистного Генриху, что одно упоминание его имени в положительном ключе однажды спровоцировало приступ бешенства: король бросился на пол в своей опочивальне и принялся грызть солому матраса. Вильгельму пообещали все английские земли, которые удерживал его предшественник Малькольм IV в годы анархии.

Раздаривая земли и суверенитет, 18-летний Молодой Король демонстрировал свою неопытность и неосведомленность в государственных делах. На протяжении всей Великой войны, бушевавшей в течение следующих 18 месяцев, Генрих Молодой Король служил марионеткой Людовика VII и его союзников, мечтавших разрушить власть Плантагенетов везде, где только можно.

Первый этап войны пришелся на лето 1173 года. В мае союзники без особого успеха атаковали города Вексена. В июне и июле им удалось сделать больше: они взяли Омаль и Дрианкур – но у стен Дрианкура погиб Матье Булонский, смертельно раненный стрелой, выпущенной из замка. В июле Людовик и молодой Генрих осадили Верней, но осажденным удалось продержаться достаточно долго и дождаться прибытия Генриха II. Войска союзников бежали, а солдаты Генриха, бросившись в погоню, жестоко смяли их арьергард.

В конце июня Вильгельм Лев со своими шотландцами вторгся в Нортумбрию. Это была не особо выдающаяся кампания. Они то ли не смогли, то ли не захотели взять замки Варк и Варкворт, разорили местность вокруг Ньюкасла-на-Тайне и ввязались в кровавую рукопашную у мощных каменных стен Карлайла. Силы короля возглавлял кастелян Роберт де Во. Защитники замка бились доблестно и бесстрашно, отбили у шотландцев провиант и трофеи, что в дальнейшем помогло им выдержать осаду. Когда же шотландцы узнали, что с юга под командованием юстициария Ричарда де Люси приближается армия короля, они скрылись в приграничных землях, продолжая причинять там мелкие неприятности.

Стратегия, принятая мятежниками в 1173 году, была безыскусной и не увенчалась успехом. Они хотели напасть сразу со всех сторон, заставить Генриха метаться по его владениям и наносить самые сильные удары там, где он в этот момент отсутствовал. Вот тут-то Генрих и воспользовался своим основным преимуществом: способностью перемещаться с безумной скоростью, действовать решительно и с абсолютной точностью направлять наемников туда, где нужно сломить сопротивление. Он перебрасывал войска изматывающими марш-бросками: однажды пересек Нормандию от Руана до Доля за два дня. Он укомплектовал армию бесстрашными брабантскими наемниками, дорогими, но крайне умелыми, свирепыми и легкими на подъем. Генрих говорил, что ценит их за боевые навыки, бесстрашие в атаках и неистовство, которым они превосходят диких зверей.

Энергичные действия Генриха запугали его менее решительных противников. Такая тактика выставила французского короля неумелым полководцем и к тому же нерадивым и безынициативным правителем. Это стало понятно очень быстро, и Генрих изо всех сил старался воспользоваться ситуацией: на мирных переговорах в Жизоре он предложил сыновьям сложить оружие на весьма выгодных для них условиях. Но Роберт Лестерский, присоединившийся к бунтовщикам, сорвал переговоры: он устроил некрасивую сцену, обнажил меч и принялся оскорблять Генриха. Король явно нажил себе достаточно вооруженных врагов по всем своим громадным территориям, чтобы война продолжалась все лето.

Генриху приходилось вести войну на множестве фронтов, и тут ему весьма пригодились компетентные управленцы, имевшиеся во всех его землях. С самого начала он старался поставить каждую из территорий под управление одаренного администратора, способного рулить государственной машиной в его отсутствие. Ему, в отличие от сыновей и их союзников, не нужно было подкупать людей, переманивая их на свою сторону. Люди, подобные Ричарду де Люси, юстициарию Англии, поддерживали короля прежде всего из верности и чувства долга. Оставив прошлое в прошлом, Церковь тоже его поддержала.

В сентябре центр военных действий переместился в Англию, где граф Лестер и Гуго Биго, еще один мятежный барон, попытались устроить хаос, наняв во Фландрии войско из вчерашних ткачей. Они высадились во Фрамлингеме и двинулись на северо-запад через Восточную Англию в направлении центральных графств. Наемники вышагивали по дорогам, оглашая холодные равнины боевыми песнями.

Народ, помнивший мрачные дни анархии, не обрадовался возвращению фламандцев. В Данвиче женщины и дети бросали камни в армию мятежников. Английские магнаты оказывали юстициарию Генриха Ричарду де Люси всестороннюю помощь – и тем не менее, когда разразилась битва на болотах Форнхэма, недалеко от Бери-Сент-Эдмундс, армия короля, как говорят, в четыре раза уступала врагу в численности. Это не помешало роялистам одержать сокрушительную победу, рассеяв рыцарей графа и отдав наемников на растерзание местному населению. Множество фламандцев потонуло в торфяных болотах.

Зима – неподходящий сезон для средневековых войн – принесла с собой обычное перемирие. Но весной 1174 года военные действия возобновились. Теперь ситуация обострилась в Англии. Вильгельм Лев за зиму перегруппировался и увеличил численность своего войска. Роялисты потерпели ряд поражений в Нортгемптоне, Ноттингеме и Лестере, а ситуация в Нортумбрии оставалась неопределенной. Вдобавок ко всему Филипп Фландрский поклялся на святых мощах, что в начале июня 1174 года предпримет полномасштабное вторжение в Англию. Английские магнаты настойчиво просили Генриха вернуться, и в июле 1174 года он покинул свои континентальные владения и направился в Англию.

Генрих отплыл из Барфлёра в сопровождении огромной армии брабантских наемников, взяв с собой ближайших родственников: жену Молодого Короля королеву Маргариту и своих младших детей Иоанну и Иоанна, а также важных пленников, в том числе собственную жену.

Море штормило, дул порывистый ветер, вздымались гигантские волны. Моряки засомневались, стоит ли пускаться в плавание, и тогда Генрих встал перед командой и сказал: «Если Господь желает, чтобы король вернул себе свое королевство, Он доставит их в порт в целости и сохранности». Так Он и сделал.

Мысли о воле Божьей обуревали Генриха. Он прибыл в Саутгемптон, чтобы сделать одно важное дело, прежде чем вступить в бой. Наверное, это был самый гениальный его ход за всю кампанию. Вместо того чтобы прямиком отправиться в Восточную Англию, где высадился и собирался с силами Филипп Фландрский, Генрих поехал в Кентербери.

Генрих был упрямцем, но всегда внимательно следил за тем, какое впечатление производит на людей. Он знал, что многие думают, будто Господь наслал на него мятеж и рознь в отместку за смерть Бекета, и понимал, что, пока причины мятежа увязывают с делом святого мученика Томаса, надежды на мир нет.

За три дня Генрих добрался до Кентербери, полный решимости устроить яркое представление. Радульф де Дисето пишет:

Приехав в Кентербери, он соскочил с коня, отбросил свое королевское достоинство, принял вид паломника, молельщика, кающегося грешника и в пятницу, 12 июля, отправился в кафедральный собор. Там, заливаясь слезами, вздыхая и стеная, он дошел до могилы славного мученика. Простершись ниц и раскинув руки, он долгое время лежал там, предаваясь молитве.

Генрих в присутствии епископа Лондонского призвал Бога в свидетели и заявил, что не хотел смерти Бекета, но признал, что своими необдуманными словами он, не желая того, стал ее причиной. Дисето продолжает:

Он просил присутствующих епископов об отпущении грехов и подверг свою плоть жестокому бичеванию плетьми, получив три или даже пять ударов от каждого из монахов по очереди, а их там собралось множество… Он провел остаток дня и всю следующую ночь без сна, в душевной скорби, отдаваясь молитве, и три дня держал пост… Нет сомнений, что ему удалось умиротворить мученика…

Разумеется, удалось. Устроив великолепный спектакль публичного раскаяния, Генрих выиграл самую важную пропагандистскую битву той войны. Хроники гудели сообщениями об унижении великого короля, полуодетого, безжалостно бичуемого и истекающего кровью.

Как и писал Дисето, Господь и его мученик услышали короля. Далеко от Кентербери, наутро после королевского покаяния, Вильгельм Лев, сняв шлем, завтракал на привале. Король Шотландии возобновил начатые в прошлом году атаки на северные замки, которые ему пообещали в обмен на соучастие в мятеже. Крепость Варк выдержала неистовые удары кирками и осадными снарядами, не поддалась катапультам и попыткам поджога. Лев посылал войска на штурм Карлайла и Прадо, и также безуспешно. Завтракая, он обдумывал свой следующий шаг: нападение на внушительные многоугольные укрепления замка Алник.

И тут разразилась катастрофа. Группа йоркширских рыцарей, следовавших за шотландцами от Прадо до Алника, предприняла внезапную атаку. Завязался бой, в котором все шотландские рыцари были убиты или взяты в плен. Среди пленных оказался и сам Вильгельм Лев.

В Кентербери была ночь, и Генрих спал, когда пришла весть о пленении Вильгельма в битве при Алнике. Ее принес выбившийся из сил гонец, без остановки гнавший лошадей, чтобы первым доставить новости. Сияя от радости, король возблагодарил Бога и мученика Томаса за свою удачу. Он вскочил с кровати и поднял всех своих баронов, чтобы сообщить им потрясающие известия. Одно удачное сражение – и ядовитое жало мятежа вырвано.

Минимальными военными усилиями Генрих укрепил свою власть в Англии, одолев врагов в центральной и восточной части страны. Те, кого не подчинили силой, сами покорились старому королю к концу июля. 8 августа 1174 года Генрих вернулся в Барфлёр. Он отсутствовал на континенте меньше месяца.

В это время Людовик, Генрих Молодой Король и Филипп Фландрский вторглись на территорию Нормандии и осадили Руан. Генрих сильно рисковал, понадеявшись, что успеет усмирить сопротивление в Англии до того, как жители Руана сдадут город. Но риск оказался оправданным. Теперь, уверенный в победе, он собрал еще одну армию, в которую кроме испытанных брабантцев вошли и беспощадные валлийские наемники. Очень быстро французы сняли осаду. Вскоре после этого Людовик запросил мира.

Великая война была выиграна. «Мир был восстановлен после краха королевства, – писал казначей Генриха, Ричард Фицнил. – Самые могущественные люди из числа заговорщиков… поняли, как трудно – если вообще возможно – выбить палицу из рук Геракла». Как обычно, талант и везение Генриха позволили ему обойти уступающего во всех отношениях французского короля и своих собственных неопытных сыновей. Он пережил предательство жены Алиеноры, которая теперь сидела взаперти в английском замке, и мог проявить милосердие к сыновьям, заключая с ними мир в Монлуи в 1174 году.

Утвердив в Монлуи свою победу, Генрих позволил всем мятежникам сохранить свои земли и владения в том же состоянии, в каком они пребывали до мятежа. Он одарил каждого из своих сыновей замками или доходами – хотя и не властью, которой они жаждали: Генрих не без оснований боялся, что в этом случае его земельное могущество испарится еще при его жизни. Молодой Король получил два замка в Нормандии и 15 000 фунтов дохода с графства Анжу в обмен на отказ от пограничных замков, отданных Иоанну в качестве свадебного подарка. Ричарду достались два поместья в Пуату и половина годового дохода этого графства. Джеффри получил половину годового дохода Бретани; кроме того, был окончательно утвержден его брак с Констанцией, наследницей герцогства. Раздав все вышеперечисленное имущество, Генрих запретил своим сыновьям просить большего, чем он сам решит даровать им, и послал Ричарда в Пуату, а Джеффри в Бретань – гасить очаги мятежа, который они разожгли.

Генрих приберег свой гнев для старших мятежников. Сильнее всего его задело предательство жены. Алиенора злоупотребила своим положением, присматривая за аквитанским регентством еще не оперившегося Ричарда. Она побудила к мятежу трех своих старших сыновей и проявила при этом ту же бессердечность, что и ее бывший муж. Она восстала против своего пола и положения. Генрих держал Алиенору в заключении в замке Шинон еще несколько месяцев после окончания восстания. Затем, когда толстые каменные стены замка раскалились под июльским солнцем, ее перевезли через всю страну в компании двух мятежных английских графов (Лестера и Честера) и доставили в английский замок Солсбери. Генрих держал ее во вполне комфортном заточении в разных замках Южной Англии весь остаток своего царствования. В эти годы ее несколько раз видели при дворе, но Генрих II, который в какой-то момент даже испрашивал благословения папы на развод, никогда ей больше не доверял. Разрешения он не получил, а Алиенора не могла вернуться в герцогство, которое она так любила: наказание, отдававшее тщательно продуманной жестокостью.

Последним влиятельным бунтовщиком, с которым Генриху пришлось иметь дело, был Вильгельм Лев. Если Алиеноре досталась самая психологически тяжелая кара за участие в мятеже, то Вильгельм был наказан самыми жесткими политическими мерами. 1 декабря 1174 года его вынудили согласиться на условия Фалезского договора. Подписанный в Йорке договор превращал Вильгельма в личного вассала Генриха II и Генриха Молодого Короля – замки его были конфискованы, а шотландские бароны, епископы и клир должны были подчиниться сюзеренитету английского короля и английской церкви. Шотландская корона теперь была подконтрольна английской, а ее достоинство сокрушено.

Наказание все равно было сравнительно мягким: король, одержав величайшую в своей военной карьере победу, хотел не отомстить, а восстановить нормальное управление в своих владениях. Мир, заключенный в Монлуи, показал все величие и дальновидность Генриха. Пожалуй, этот момент стал кульминацией всего его царствования.

Генрих триумфатор

Двор Генриха в середине 1170-х годов был на редкость блистателен. Победив в Великой войне, он добился статуса величайшего из правителей Европы. Людовик VII был разбит наголову, а в 1177 году в Иври он подпишет пакт о ненападении, признав, что французский и английский короли «с этого момента друзья и что каждый из нас будет в меру своих возможностей защищать жизнь и здоровье другого». Сыновьям Плантагенетов, которые составят следующее поколение европейских государей, был преподан урок терпения. Им нашлось хорошее применение на время ожидания наследства: тушить последние тлеющие угольки мятежа, раздутого ими во владениях отца. Король Шотландский признал власть Генриха, подписав унизительный Фалезский договор. В 1175 году король Коннахта Руайдри Уа Конхобайр утвердил Виндзорский договор, сделавший Генриха феодальным сюзереном большей части Ирландии, что позволило ему через два года назначить своего младшего сына Иоанна верховным королем этой страны. Казалось, ни один из прославленных соседей Генриха не мог оспорить его превосходства. Даже успехи императора Фридриха Барбароссы бледнели на его фоне: пока король Англии грелся в лучах военной славы, император в мае 1176 года проиграл затянувшуюся войну с Ломбардской лигой, и власть его в Южной Европе серьезно пошатнулась.

Все считали короля Англии величайшим из правителей Европы. К его двору приезжали послы и представители со всего христианского мира: от Барбароссы, императора Константинополя, архиепископа Реймсского, герцога Савойского и графа Фландрии. Папа прислал своего легата, кардинала Хугузона, который несколько лет провел рядом с королем, пытаясь убедить его поддержать возрождающееся движение крестоносцев, возглавив крестовый поход. Даже Вильгельм Лев регулярно появлялся при дворе и на королевском совете. Князья Европы обращались к Генриху за помощью в урегулировании конфликтов. Двум его дочерям сделали очень лестные брачные предложения. Старшая, Матильда, в 1166 году вышла замуж за Генриха Льва и стала герцогиней Саксонии. Перед ее младшими сестрами открывались еще более блестящие перспективы, поскольку обеим суждено было выйти замуж за правящих королей. В 1176 году младшую, десятилетнюю Иоанну, отослали на Сицилию, где она должна была стать супругой короля Вильгельма II. На следующий год Элеонора, которой уже исполнилось 14, вышла замуж за Альфонсо VIII, короля Кастилии. Влияние Плантагенетов простиралось до самых дальних уголков Европы.

Не только международный престиж Генриха достиг апогея – он с поразительной скоростью и политической мудростью консолидировал власть и в собственных землях, особенно в Англии. Перед ним всегда стояли две основные задачи: укрепить границы империи и отстоять и расширить свою власть внутри нее. Победа в Великой войне не оставила шансов врагам, покушавшимся на границы его территорий. С 1174 года король сосредоточил все внимание на второй цели.

Всплеск насилия 1173 года снова привел к появлению в Англии множества замков и фортификационных сооружений, где окопались враги короля. Как и в царствование Стефана, эти деревянные и каменные укрепления с их неприступными бастионами и глубокими рвами заслоняли горизонт, заявляя о правах владеющего ими лорда. Генрих считал замки, занятые без его персонального позволения, оскорблением своего королевского достоинства. По словам Роджера Ховеденского, в 1176 году Генрих «прибрал к рукам все английские крепости». Он изгнал старых кастелянов и поставил на их место своих людей. Подчеркивая, что цель его не отомстить, а продемонстрировать свою верховную власть, Генрих заставил даже самых верных своих слуг – включая Ричарда де Люси, который так много сделал для победы в военных действиях на территории Англии, – сдать свои замки. Какие-то из них были разрушены, какие-то переданы другим вельможам. Послание считывалось безошибочно: власть, которой бароны и епископы Англии держат замки и оружие, проистекает из одного-единственного источника, и этот источник – король.

Крепости и их владельцы всегда были для Генриха жизненно важным вопросом. Нормандский хронист Роберт де Ториньи заметил, что в правление Генриха «замки возводились не только в Нормандии, но и в Англии, в герцогстве Аквитанском, в графстве Анжу, в Мене и в Турени». Со времен нормандского вторжения замки были высшим символом военной власти. Генрих не жалел на них денег – как минимум 21 000 фунтов потребовалась на реконструкцию замков в одной только Англии. Он подстегнул общую тенденцию в области строительства крепостей, и на месте деревянных укреплений по всей Англии вырастали прочные и долговечные каменные. Особенно дорого обошлись ему масштабные работы в Ньюкасле-на-Тайне, Ноттингеме, Орфорде, Виндзоре и Винчестере. Новые каменные стены замков в Скарборо и Боуэсе помогли укрепить границу с Шотландией.

Но жемчужиной проекта, сиявшей ярче всех прочих, стал Дувр, расположенный на вершине устремленного ввысь белого утеса, контролирующего морские подступы к Англии со стороны северо-западного побережья Франции. Когда-то там стоял форт, построенный еще в железном веке, и там же Вильгельм Завоеватель воздвиг свою крепость из дерева и земли. Масштабная реконструкция, которой король подверг замок прадеда, заняла 12 лет и обошлась почти в 6500 фунтов стерлингов, что составило больше двух третей всех денег, потраченных на английские замки в последнее десятилетие царствования Генриха. Когда Людовик VII в августе 1179 года впервые посетил Англию, предприняв четырехдневное паломничество на могилу Бекета, первым, что он и его спутник Филипп Фландрский увидели, ступив на английскую землю, стал замок Дувр. Прежде чем они двинулись дальше, Генрих с гордостью провел гостей по стройплощадке. Людовик был уже не молод – 59 лет – и слаб здоровьем, и Генрих, должно быть, получил массу удовольствия, сопровождая своего давнего соперника по великолепному укреплению. Впечатляющие стены выходили на скалы и контролировали подступы к ним с моря. Начались работы на массивной каменной башне, ничем не уступавшей башням известнейших замков континентальной Европы: анжуйским Лошу, Лудену, Монбазону, Монришару, Божанси и знаменитым нормандским сооружениям в Фалезе, Кане и на границе с Францией.

В 1170-х годах строительство замков стало для английского короля лишь одним из способов расширить пределы своей власти. Генрих был не только солдатом, он был еще и прозорливым, законодательно мыслящим политиком. Перестраивая военный фасад Англии, он одновременно вступил в десятилетие правовой революции, которая будет влиять на английское государственное управление и в следующих поколениях.

Самым крупным вкладом Генриха в законодательство в период до начала Великой войны была Кларендонская ассиза, выпущенная в феврале 1166 года. Этот законодательный акт привел всю систему английского уголовного права в подчинение королю. Во времена нормандского правления правосудие вершили разномастные поместные суды и инстанции, которые могли быть подчинены не только королю, но и Церкви или какому-нибудь барону. Теперь же, намереваясь положить конец беззаконию 1160-х годов, Генрих передал окончательную ответственность за решение судьбы грабителей, убийц, воров и тех, кто их укрывает, королевским шерифам и судьям. Манориальные (баронские) и духовные суды еще существовали, но по всей Англии их постепенно замещало правосудие короля. Были введены стандартные процедуры разбирательства преступлений. Нарушителей закона предполагалось извести с корнем с помощью присяжных – такое жюри, как правило, состояло из 12 мужчин, которые должны были под присягой сообщать шерифу или судье обо всех совершенных в общине преступлениях. После этого подозреваемых подвергали испытанию водой – жуткий ритуал, в котором обвиняемого связывали и погружали в пруд, реку или озеро. Если вода принимала его и он начинал тонуть, обвиняемый считался оправданным, если же всплывал – вина его считалась доказанной и в качестве наказания ему отрубали правую ступню, изгоняли или казнили. Имущество осужденного переходило в собственность короны.

Кларендонская ассиза наделяла королевских шерифов правом расследовать преступления везде, где требовалось, даже если они подпадали под юрисдикцию каких-то вельмож. «Не должно никому, хоть владеющему замком, хоть не владеющему им… чинить препятствия шерифу и мешать ему явиться в суд лорда или в его земли» – гласила ассиза. Это была действительно революционная мера, потому что таким способом рука королевского правосудия могла дотянуться до самых отдаленных уголков Англии. Правосудие короля теперь действительно стояло выше всех прочих юрисдикций. В вопросах законотворчества и юриспруденции Генрих также провозгласил себя главой всего королевства.

В 1176 году сама эта идея была символически важнее, чем когда-либо, и в январе была принята Нортгемптонская ассиза, уточняющая и подкрепляющая законы, объявленные ранее в Кларендоне. Хаос, посеянный Великой войной, вызвал рост беспорядков и преступности. Поэтому наказания ужесточили: осужденные лишались теперь не только правой ноги, но и правой руки; подозреваемых, выдержавших испытание водой, но пользовавшихся устойчиво дурной славой, изгоняли в любом случае. Выстраивая систему правосудия, Генрих и его советники разделили Англию на шесть судебных округов, в каждом из которых действовал свой выездной суд, и королевские судьи поскакали по стране, восстанавливая порядок, наказывая злодеев и преступников и утверждая правосудие короля в качестве высшей и окончательной формы публичной власти. Судьи рассматривали преступления задним числом, чтобы показать, что королевский суд вправе наказывать, говоря словами ассизы, «все преступления… кроме мелкого воровства и краж, совершенных во время войны, таких как кража лошадей, скота и другого мелкого добра».

Реформируя уголовное законодательство, Генрих одновременно сделал королевский суд центральным звеном и гражданского права. Выездные суды сообщали, что незаконный захват земли стал такой же серьезной проблемой, как и уголовные преступления. Генрих решил создать механизм, позволяющий легко и быстро устранять земельные споры, обратившись к королевскому суду. Ассиза о новом захвате (novel disseisin) привела его в действие. Теперь королевские судьи имели право спрашивать присяжных и о том, кому принадлежат оспариваемые земли. Если присяжные утвердительно отвечали на вопрос, был ли истец несправедливо лишен земельного надела, тогда судьи решали, виновен ли в этом ответчик. За причиненный убыток проигравшая сторона наказывалась конфискацией земель и штрафом.

В Англии XII века земля означала власть, и решение крупных земельных споров было прямой обязанностью короля. Теперь же – теоретически – все земли в Англии можно было защитить, оспорить или возвратить владельцу, просто оплатив приказ королевской канцелярии. Приказ предписывал местному шерифу начать действия, предусмотренные ассизой о новом захвате. Текст его был кратким и шаблонным. Брактон, правовед, живший в XII веке, писал, что подбор слов для формулировки приказа стоил Генриху и его советникам множества бессонных ночей. Если это правда – а похоже, так оно и есть, – у них была на то серьезная причина. Королевский закон и королевские чиновники должны были обеспечивать функционирование привязанного к земле политического сообщества не только в случаях, когда крупные землевладельцы обращались в королевский суд, но каждый день, на уровне графств. Более того, важнейшая с точки зрения баронов обязанность короля была теперь возложена на немудреный бюрократический аппарат. Споры можно было уладить, обратившись в канцелярию, а не лично к королю – бесценное усовершенствование, учитывая огромные размеры империи Плантагенетов и привычку Генриха безустанно и быстро перемещаться по ней из конца в конец.

В 1178 году Генрих реорганизовал королевский совет (королевскую курию). Вместо того чтобы следовать за королем, куда бы он ни поехал, и выслушивать обращения и жалобы на местах, теперь пятеро членов королевского совета должны были находиться в Вестминстере и выносить свои вердикты на постоянной основе. Этот институт, по сути, стал Верховным судом Англии, а позже будет называться Судом королевской скамьи. Тем самым были заложены основы правовой системы Англии, независимой от короля Генриха, но выражающей полноту его власти (и взимающей неплохие комиссионные за свои услуги).

К 1179 году были разработаны новые виды указов, регулирующих владение землей, а канцелярия взяла на себя еще больше полномочий, традиционно принадлежавших королю. Ассиза последнего представления, или Darrein presentment, регулировала права на получение церковного прихода. Mort d'ancestor, ассиза о смерти предшественника, решала споры о наследстве. Указ de recto, или «указ о праве», позволял людям, считавшим, что манориальный суд был к ним несправедлив, обращаться через голову своего лорда в суд короля. Этот указ применялся и раньше, но теперь форма его была унифицирована: он назначал шерифа основным органом власти, призванным обеспечить правосудие на уровне графства. Новшества повлекли за собой кардинальные перемены в управлении страной.

Итак, пока Генрих наводил порядок в державе Плантагенетов после пароксизмов Великой войны, Англия медленно менялась. Замки, усеивающие ландшафт, теперь были заняты слугами короля или отданы им в пользование баронами и стали символами королевской монополии на военную силу в целом. Ассиза об оружии 1181 года способствовала росту щитового налога – платы, которую магнаты вносили в казну вместо того, чтобы поставлять в войско рыцарей или самим отправляться на военную службу, – и дальнейшему разоружению английских баронов. В одночасье щупальца королевского правосудия проникли в каждое английское графство. Власть короны пустила прочные, глубокие корни в структуру английского общества. Из этих корней она самым удивительным образом прорастет в будущем.

В феврале 1182 года Генрих, приготовившись праздновать свой 49-й день рождения, созвал большой совет в Бишоп Уолтем, в Гемпшире, где объявил, что готов обнародовать свою последнюю волю. В завещании он намеренно не затрагивал политических вопросов. Король сделал крупные пожертвования орденам тамплиеров и госпитальеров. Он оставил 5000 серебряных марок монастырям Англии и 1000 серебряных марок таковым в Анжу. Двести золотых марок отписал в качестве приданого бедным девственницам Нормандии и Анжу. Генрих приказал своим четверым сыновьям – Генриху, Джеффри, Ричарду и Иоанну – проследить, чтобы «его воля была твердо и непоколебимо исполнена; а кто воспротивится или оспорит ее, навлечет на себя негодование и гнев Господень и мой и будет проклят Богом».

Объявив свою волю, Генрих не перестал разъезжать по своим владениям, в основном уделяя время Англии и Нормандии. Но в каком-то смысле он завершил свою миссию. Юридические реформы 1170-х стали последней активной фазой его энергичного правления. Он не знал покоя больше трех десятилетий. Пришло время подумать, что он оставит после себя. С 1182 года Генриха в основном занимали мысли, как наилучшим образом передать свои обширные земельные владения новому поколению правителей-Плантагенетов. И тем не менее именно об этот камень преткновения в конце концов разобьются все жизненные достижения старого короля.

Мир в огне

В 1183 году Генриху должно было исполниться 50, и, несмотря на всю свою предприимчивость и природную энергичность, он чувствовал, что постарел. Жизнь в постоянном движении брала свое. Ноги, навсегда искривленные жизнью в седле, теперь постоянно болели. В 1174 году лошадь лягнула его в бедро, и он получил серьезную травму – вероятно перелом бедренной кости, который так никогда толком и не сросся. Здоровье его ухудшилось, и он уже не был так быстр, как раньше. Скорее всего, он постоянно хромал. Генрих по-прежнему непрестанно переезжал с места на место, но теперь его путешествия прерывались периодическими приступами нездоровья. Хотя Рим принудил Генриха принять крест и обязательство возглавить новый поход на Восток, становилось ясно, что этому не бывать.

Жизнь продолжалась. Король Людовик VII умер 18 сентября 1180 года в возрасте 60 лет, после долгой болезни, которая сопровождалась серией ударов и параличом. Его 15-летний сын был коронован как соправитель за год до смерти Людовика; теперь же он полностью вступил в права наследства и именовался королем Филиппом II. Генриху приходилось вести переговоры и вершить политику, прислушиваясь к мальчику-подростку, а не к мужчине на десять лет старше его самого. Филипп был младше троих сыновей Генриха и только на считаные месяцы старше самого младшего, Иоанна. Генрих в их окружении выглядел фигурой из другого времени. Казалось, вся Франция вскоре будет принадлежать этим мальчикам.

Новым «спарринг-партнером» Филиппа II должен был стать Генрих Молодой Король. Казалось, он не в силах дождаться этого момента. Он тоже был коронован как младший король и время от времени именовал себя в хартиях «королем Англии, герцогом Нормандии и графом Аквитании, сыном короля Генриха», к имени которого прибавлял слово «достопамятного». Молодой Король был одержим перспективой наследовать отцу, и окончательное восшествие Филиппа на трон Капетингов только обострило его жажду.

Тем не менее реального опыта управления Молодой Король почти не имел. В феврале 1183 года ему исполнилось 28 лет, но, несмотря на все присвоенные ему титулы и женитьбу на принцессе из рода Капетингов, его фактически не допускали к власти. В результате он не приобрел ни политической мудрости, ни навыков полководца. Современники, как и раньше, считали его тщеславным, недалеким и незрелым, обожающим роскошь, но без всякого представления о реальных обязанностях короля. Не имея возможности изучать искусство управления, Молодой Король посвящал массу времени и энергии участию в рыцарских турнирах. Вместе с Филиппом, графом Фландрии, и Болдуином, графом Геннегау, он стал постоянным участником аристократических спортивных состязаний. Его тренером на турнирах был Уильям Маршал, человек, который до 1170 года был его наставником и числился среди самых блестящих и благородных рыцарей Европы. Молодой Король тратил космические суммы, создавая себе имидж героя-рыцаря, чья слава гремит по всей Европе. Когда Филипп II в 1179 году короновался в Реймсе, Плантагенетов на церемонии представлял Молодой Король: он нес корону Капетингов, возглавляя торжественную процессию, а на праздничный турнир выставил 500 рыцарей.

Но при всем внешнем блеске роль Молодого Короля на коронации Филиппа только подчеркнула, как мало реальной власти отдано в его руки. Раздосадованный, он начал бряцать оружием на территориях Плантагенетов, поставив Генриха в неловкое и опасное положение.

В конце лета 1182 года Молодой Король снова потребовал, чтобы отец, как писал хронист Роджер Ховеденский, дал ему «какую-нибудь землю, где он мог бы жить со своей женой и с которой мог кормить рыцарей, служивших ему». Если точнее, он хотел получить в свое распоряжение герцогство Нормандское. Генрих ему отказал. Как и в 1173 году, Молодой Король обиделся, разозлился и удалился ко французскому двору, чтобы демонстративно объединить силы со своим шурином Филиппом II. И только неустанными посулами увеличить его содержание Генриху II удалось заманить Молодого Короля на семейный совет, состоявшийся сразу после Рождества. Генрих председательствовал на встрече в Ле-Мане, где присутствовал Молодой Король, два его брата – Ричард и Джеффри, и герцог Саксонский, которого вместе с женой, старшей дочерью Генриха Матильдой, недавно изгнали из их герцогства.

Генрих хотел убедиться, что все трое его старших сыновей по-прежнему придерживаются разработанных им планов по разделу державы Плантагенетов. Он хотел задобрить старшего знаками статусного превосходства и при этом не слишком раззадорить младших. Генрих попытался выйти из ситуации, потребовав, чтобы все сыновья по очереди торжественно поклялись отцу в верности, а Ричард и Джеффри принесли оммаж Молодому Королю за герцогства Аквитанию и Бретань соответственно.

Ричард отказался. Как герцог Аквитании, он должен был приносить ленную присягу королю Франции, а не королю Англии, и не собирался менять статус-кво. Он провел почти все десятилетие со времен Великой войны утверждая свое господство в Аквитании и оттачивая военные таланты в бесконечных попытках усмирить мятежных вассалов в герцогстве матери. В последнее время действия старшего брата значительно усложнили эту задачу. Молодой Король делал авансы баронам Аквитании, внушая им мысль, что уж он-то будет править лучше Ричарда, создавая напряженность и возбуждая мятежные настроения, которые его брат с трудом мог обуздать. Никакой братской любви между блистательным солдатом Ричардом и этим тщеславным позером, его старшим братом, не осталось. В Ле-Мане их вражда вылилась в бурную ссору: Ричард в гневе покинул семейный совет и вернулся в Аквитанию укреплять свои замки. Молодой Король отправил жену под защиту стен Парижа и объединился с Джеффри, которому Геральд Камбрийский дал такую образную характеристику: «…многоречивый, мягкий, как масло… способный разрушить два королевства одним языком; неутомимо предприимчивый, коварный во всем, обманщик и пройдоха», – и приготовился атаковать. У Генриха II не было другого выбора, кроме как поддержать Ричарда. 5 марта 1183 года старый король встретил свой 50-й день рождения, пытаясь навести порядок в деле, грозившем вылиться в разрушительную свару в младшем поколении семьи Плантагенетов.

Последовавшую недолгую войну Молодой Король вел отвратительно. Он не соблюдал договоренности с отцом, поощрял нападения своих слуг на дипломатических представителей, грабил города, церкви и святые места по всей Аквитании, чтобы заплатить своим наемникам, и пытался – не добившись, впрочем, большого успеха – поднять лордов Аквитании на общий бунт против Ричарда. Генрих II и Ричард наняли солдат и метались от города к городу, изо всех сил пытаясь взять ситуацию под контроль.

В конце концов не стратегия, а судьба положила конец военным действиям. В начале июня, вскоре после кощунственного нападения на церковь в Керси, Молодой Король подхватил дизентерию. 11 июня, после короткой и тяжелой болезни, он умер в южном городе Мартель. Перед смертью Молодой Король попросил своего бывшего наставника и товарища по турнирам Уильяма Маршала отнести в Иерусалим крест крестоносца, который он недавно принял. В конце месяца его похоронили в Руане, в столице герцогства Нормандского, о котором он так давно мечтал. Мир был избавлен от легкомысленного и взбалмошного юноши. Молодому Королю так и не дали стать взрослым, но он, судя по всему, и сам не очень-то к этому стремился. Как бы там ни было, смерть Генриха-младшего смешала все тщательно выстроенные наследственные планы его отца.

Оправившись от горя, Генрих начал планировать новое будущее для державы Плантагенетов. Осенью 1183 года он сказал Ричарду, что тот должен отдать Аквитанию младшему брату Иоанну, то есть занять место Молодого Короля в качестве наследника Англии, Нормандии и Анжу и позволить Иоанну вступить во владение Аквитанией.

Ричард снова решительно отказался. Аквитания принадлежала ему, он не отдал ее старшему брату и не собирался отдавать младшему. В конце 1184 года Генрих понял, что не сможет его переубедить. Он позволил Ричарду вернуться в Аквитанию и приготовился отослать Иоанна в Ирландию, чтобы закрепить за ним номинально принадлежащий ему титул короля. Между делом он подумывал, не продвинуть ли на место Молодого Короля среднего сына Джеффри, навсегда присоединив Бретань (герцогство, принадлежавшее Джеффри после женитьбы на Констанции) к владениям Плантагенетов, а Ричарда предоставить самому себе в его обожаемой Аквитании. Но и на это Ричард не согласился. Он собрал армию и вторгся в земли Джеффри.

В досаде Генрих потерял самообладание. Он привез из Англии единственного человека, имевшего на Аквитанию значительно больше прав, чем Ричард. Королева Алиенора, многолетняя смиренная узница, приняла сторону Генриха, и старый король потребовал, чтобы Ричард вернул герцогство матери. На деле это, конечно, означало отдать Аквитанию Генриху: хотя Алиенору и освободили, она по-прежнему была скорее пленницей Генриха, чем его женой, и уж тем более давно не являлась независимым правителем. Но Ричард, наконец, позволил себя убедить. Он сдался и передал формальный контроль над Аквитанией отцу. Следующие два года Генрих избегал делать какие-нибудь определенные заявления относительно будущего державы Плантагенетов.

Проблем удалось избежать, но их причина устранена не была. Генрих притормозил и тянул время, прорабатывая вопрос безопасности границ, возникший между ним и Филиппом II в результате смерти Молодого Короля. Но так как ни Ричард, ни Джеффри не был назван ни соправителем, ни предпочитаемым наследником, контроль Генриха над будущим – всегда так же важный для него, как власть в настоящем, – по-прежнему был неустойчив.

В июле 1186 года в дело вновь вмешалась судьба. В духе вероломства, которое так широко приписывали ему хронисты, Джеффри завязал близкие отношения с Филиппом II, предполагая, вероятно, что может настать день, когда ему понадобится военная поддержка французского короля в борьбе против отца или братьев. Он проводил лето в Париже и был опасно ранен на проходившем там турнире. 19 августа он умер, вероятно от осложнений ранения. Его похоронили с великими почестями в кафедральном соборе Нотр-Дам в Париже. Говорили, что на его похоронах короля Филиппа обуяло такое горе, что он чуть не бросился в разверстую могилу своего друга.

Генрих потерял еще одного сына. И хотя не многие скорбели по Джеффри с такой силой, как Филипп, – Роджер Ховеденский называл Джеффри сыном погибели и сыном беззакония – положение Генриха становилось все серьезнее. Он даже не рассматривал очевидного решения сделать Ричарда своим единственным преемником. Похоже, Генрих не верил, что кто-то может сравниться с ним в способности удержать от распада огромный конгломерат земель Плантагенетов. Даже когда патриарх Иерусалима в январе 1185 года проделал долгий путь в Англию и сложил у ног Генриха ключи от священного города, Башни Давида и Гроба Господня, умоляя его отправиться на Восток и принять титул короля Иерусалима, Генрих, проконсультировавшись со своими крупнейшими баронами, решил, что он лучше будет защищать земли Плантагенетов в Европе, чем христианские сокровища от армии Саладина. Именно упрямое неумение отступиться сделало Генриха таким великим правителем, но оно же вскоре приведет его к погибели.

Смерть Джеффри изменила отношения Генриха II и Филиппа II, которого его сподвижники скоро станут называть Филиппом Августом. Первые шесть лет правления молодого французского короля они были вполне сердечными. Генрих помог Филиппу заключить мир с графом Фландрии, а с Генрихом Молодым Королем и с Джеффри Филиппа связывала близкая дружба. Но теперь 24-летнего Филиппа начало злить влияние, каким Генрих пользовался во Франции, а между ним и Ричардом или Иоанном не существовало дружеских отношений, способных смягчить юного короля. Более того, отношения его с Ричардом уже давно осложнялись тем, что еще с 1161 года принц из дома Плантагенетов был обручен со старшей сводной сестрой Филиппа, Алисой. Алиса жила при дворе Генриха с самого детства: ей уже стукнуло 25 лет, но свадьбой так и не пахло. Вдобавок ходили мерзкие слухи, что Генрих сам ее соблазнил.

С 1186 года отношения между Плантагенетами и Капетингами резко ухудшились. Вспыхнуло несколько приграничных войн. Генрих так и не утвердил брак Ричарда и Алисы, а значит, принадлежность района Вексен, расположенного на границе Франции и Нормандии и заявленного в качестве приданого Алисы, снова оказалась спорной. Филипп притязал на статус верховного сюзерена Бретани, где Джеффри оставил по себе двух дочек и младенца-сына по имени Артур. Обострились противоречия в Берри и в графстве Тулузском – плацдарме, на котором в 1159 году громко выясняли отношения Генрих и Людовик. Это был первый крупный период конфликтов между английским и французским королями со времен Великой войны.

Филипп пока не мог сравняться с Генрихом в богатстве, опыте или военной хитрости, и в 1187 году он стал искать другие способы расстроить планы соперника. Самой очевидной мишенью был Ричард. Отношения между герцогом Аквитании и его отцом дали трещину, и Филипп постарался вбить в нее клин пошире. Генрих категорически не желал делать Ричарда единственным наследником, но все больше приближал к себе Иоанна, а это значило, что судьба наследия Плантагенетов еще далеко не решена. Ричард мечтал покинуть Европу и присоединиться к движению крестоносцев на Востоке. Но сделать этого он не мог, пока не был прочно утвержден в качестве преемника.

Летом 1187 года Филипп постарался завязать дружбу с очередным, уже третьим принцем Плантагенетом. Когда Ричард пожаловал в Париж, французский король обрушил на него все свое очарование. Согласно Роджеру Ховеденскому, «Филипп чествовал Ричарда так усердно, что каждый день ел с ним за одним столом и с одного блюда; и ночью постель не разлучала их. Король Франции любил его всей душой, и их взаимная любовь была так велика, что милорд король Англии был ошеломлен ее силою». Замечание Роджера, что Ричард и Филипп делили постель, часто трактуют как намек на сексуальную ориентацию Ричарда. Ничего подобного. Скорее автор хотел подчеркнуть силу и внезапность политической дружбы, расцветшей между молодым королем Франции и предполагаемым наследником Плантагенетов. Филипп играл на страхе Ричарда, который опасался, что отец лишит его наследства, и, возможно, даже нашептывал другу, что Генрих хочет выдать Алису за Иоанна.

План сработал. Ричард покинул Париж и вернулся к отцу, но, когда Европу охватила лихорадка крестовых походов, а мечты Ричарда о Святой земле окрепли, его отношения с отцом опять стали натянутыми. Уязвленный измышлениями Филиппа, Ричард уверился, как писал Гервазий, «что отец хочет обойти его в порядке престолонаследия и намеревается, по слухам, передать корону своему младшему сыну Иоанну». В ноябре 1188 года нарыв вскрылся. Филипп и Генрих вступили в войну из-за споров по поводу Берри и Тулузы. Мирная конференция в Бонмулене проходила в нервной обстановке: Филипп и Генрих ругались так яростно, что чуть не подрались, а Ричард потребовал, чтобы отец немедленно подтвердил, что передаст королевство ему. Генрих ничего не ответил. «Тогда я могу лишь посчитать правдой то, что раньше считал невозможным», – сказал Ричард, если верить Гервазию Кентерберийскому. Он преклонил колено перед Филиппом и принес ему ленную присягу за Аквитанию и Нормандию. Это был окончательный, непоправимый разрыв.

В январе 1189 года Генрих тяжело заболел, и его хворь продлилась до Пасхи. С одра болезни он слал письма Ричарду, умоляя вернуться. Но Ричард был непоколебим и вместо этого помогал Филиппу устраивать приграничные набеги на земли своего занедужившего отца. В начале июня Генрих достаточно восстановил силы, чтобы посетить мирную конференцию в Ла-Ферте-Бернар, но дело опять закончилось ничем из-за подозрения – с энтузиазмом раздуваемого Филиппом, – что старый король по-прежнему хочет сделать своим наследником Иоанна.

Сразу после провала мирной конференции Филипп и Ричард нанесли неожиданный удар по замку Ла-Ферте, захватив и его, и все другие замки поблизости. Быстро перегруппировавшись, 12 июня они атаковали Генриха на его базе в Ле-Мане, городе, где он родился 56 лет назад.

Ле-Ман был не готов к атаке, и в качестве экстренной меры, пытаясь задержать нападающих, защитники замка подожгли пригороды. Поднялся ветер, который понес огонь прямо на город, и скоро весь Ле-Ман охватило пламя. Генриху и его свите удалось скрыться. Затем, несмотря на летнюю жару и ухудшившееся здоровье, король предпринял форсированный марш-бросок на север Нормандии. И тут Генрих сделал то, чего никогда прежде не делал за всю свою долгую жизнь. Он сдался. Не дойдя десяти миль до пограничной крепости Алансон, Генрих повернул обратно, отправив большую часть своего эскорта в Нормандию, и вернулся в Анжу. Совершив опасное путешествие длиною в 200 миль по дорогам и проселкам, наводненным людьми Филиппа, Генрих прибыл под защиту внушительных стен замка Шинон – крупнейшей крепости Плантагенетов и одной из любимых своих резиденций. Но ко времени, когда король, наконец, попал внутрь, он был полностью истощен. На следующие две недели он слег в постель и слабел с каждым днем.

А за стенами замка рушилась его империя. К началу июля сдался Мен и пал Тур. Генрих еле поднял себя с кровати, чтобы 3 июля лицом к лицу встретиться с Филиппом в Баллане, недалеко от Тура. Пока Филипп зачитывал длинный список требований, в который входила полная капитуляция Генриха и утверждение Ричарда наследником всех земель по обе стороны Ла-Манша, спутники поддерживали старого короля, чтобы он не упал с лошади. Жаркий день разразился грозой. Генрих согласился на все требования Филиппа. Он был слишком слаб, чтобы вернуться в Шинон верхом, и слуги отнесли его туда в паланкине.

Очутившись в Шиноне, Генрих, который уже с трудом держался на ногах, послал за списком своих подданных, вставших на сторону Ричарда. По словам Геральда Камбрийского, первым в списке значился его любимый сын Иоанн. Боль и шок были слишком сильны, и старый король не смог этого вынести. Его сразил последний приступ болезни, который сопровождался галлюцинациями и бредом. Ненадолго придя в себя, Генрих причастился святых даров в часовне замка. Затем, 6 июля 1189 года, он умер.

Невероятная, проведенная в непрерывном движении жизнь окончилась печально. Генриха предала жена и все до единого сыновья, он увидел, как место, где он родился, превратилось в гору дымящихся камней, претерпел унижение от короля Капетингов, который был на 30 с лишним лет его моложе. Но что ни говори, а Генрих оставил свой неизгладимый след в бесчисленном количестве мест, где побывал, разъезжая по Франции и Британским островам. До последних лет жизни он мог одолеть любого короля, графа или герцога, намеревавшегося проверить его на прочность. Он был, вероятно, самым известным человеком своего времени. И слава его воссияет в веках. С Генриха II, короля Англии, герцога Аквитании и Нормандии, графа Анжу, Мена, Турени и лорда Ирландии, началась династия, которая просуществует больше 200 лет.

Новые горизонты

Ричард в молчании стоял над телом отца, всматриваясь в лицо, на котором оставили свой след почти полвека тревог и триумфов. Генрих II умер жалкой смертью: всеми покинутый и ожесточенный. Последние его слова, которые он злобно прошипел на ухо Ричарду, когда отец и сын по традиции обменивались примирительным поцелуем по заключении унизительного мира в Баллане, были: «Господи, не дай мне умереть, пока я не отомщу тебе». Но такого подарка Господь его не удостоил. С 1187 года Ричард, при поддержке Филиппа II, силой оружия прибрал к рукам большую часть своего королевского наследства: Мен, Турень и множество анжуйских замков. После смерти Генриха остальное перешло ему по закону.

Теперь тело Генриха лежало в церкви аббатства Фонтевро, в крупном монастыре, расположенном в глухомани между Анжу и графством Пуату – политическим центром герцогства Аквитанского. Стоя в холодном нефе возле тела своего отца, Ричард мог слышать биение собственного сердца. Над ним возвышались массивные стылые колонны и сводчатый потолок церкви. Сохраняя молчание над бездыханным телом отца, Ричард, этот человек действия, имел возможность остановиться и подумать. У изголовья смертного одра он не произнес ни слова и ничем не выдал своих чувств. Он лишь посмотрел на недвижное лицо своего некогда неугомонного родителя, повернулся к нему спиной и вышел вон. Легендарному царствованию пришел конец. Начиналось новое – его собственное.

И сутью его станет война. Уже было понятно, где она начнется. В 1187 году Франция узнала о падении Иерусалима, не выстоявшего под напором мусульманского войска Саладина. Опасность угрожала и всему Утремеру (общее название христианских государств, основанных на Ближнем Востоке после Первого крестового похода). Ричард услышал о страшных зверствах, творимых от имени Саладина: о безжалостных расправах над святыми рыцарями; о казнях великих воинов, в том числе Рено де Шатильона, которого Саладин зарубил мечом, а затем отсек ему голову. Он узнал о жестоком разгроме армии крестоносцев 4 июля в битве при Хаттине, где погибли тысячи. Франкским солдатам пришлось сражаться в огне и дыму от горящего кустарника; их запекшиеся языки трескались, когда они падали под градом стрел, выпущенных отборными мусульманскими лучниками. Ему наверняка рассказывали о страданиях бедных христиан, проданных в рабство в Северной Африке. Но больше всего Ричарда беспокоила потеря Святого Животворящего Креста Господня, священнейшей реликвии королевства Иерусалим, который носили во главе каждого христианского воинства, пока его не отбила армия Саладина в битве при Хаттине.

Третий крестовый поход манил Ричарда и как воина Христова, и как принца Плантагенетов. Ричард разделял ненависть к неверным, обуревавшую каждого христианина, присоединявшегося к Третьему крестовому походу. Но, кроме того, он помнил, что Сибилла, королева Иерусалима, приходилась ему родней: их общим предком был прапрадед Ричарда Фульк V Анжуйский. Муж Сибиллы, Ги де Лузиньян, был вассалом Плантагенетов. Для Ричарда крестовый поход был и религиозным обязательством, и семейным делом.

Осенью 1187 года Ричард принял крест – первым среди титулованных вельмож к северу от Альп. Однако из-за конфликта с отцом ему пришлось отложить отъезд на Святую землю на два долгих года. И как бы он ни мечтал возглавить силы европейского воинства, эта честь выпала его зятю, Вильгельму II, королю Сицилии, снарядившему на Восток 50 кораблей и сотни рыцарей – сразу, как только до него дошли новости о падении Иерусалима. Старый Фридрих Барбаросса тоже повел войско в Утремер: в 1188 году оно отправилось в долгий путь по суше вдоль Дуная. (Именно в этом походе Барбаросса погиб: утонул, купаясь в реке.) Ричард не в силах был больше ждать. Однако, прежде чем нашить крест на одежду и отбыть на Восток, ему нужно было закончить два серьезных дела: во-первых, утрясти вопрос своего наследства; во-вторых – урегулировать отношения с французским королем, Филиппом II. Две эти проблемы были тесно связаны.

Ричарда короновали в воскресенье, 13 сентября 1189 года, в Вестминстерском аббатстве. Только второй раз, считая с нормандского завоевания, король сравнительно мирным путем передавал корону избранному сыну. Событие привлекло толпы людей, мечтавших краешком глаза взглянуть на человека, которого они нечасто видели в предыдущие 32 года. Их приветствовал элегантный долговязый мужчина с золотисто-рыжими волосами, в ореоле славы устремляющийся к первой на памяти этого поколения коронации. Легко было поверить, что присутствуешь при начале новой славной эры.

Впереди Ричарда шествовал строй епископов и аббатов, баронов, рыцарей и официальных лиц. Его друзья из числа светских вельмож несли перед ним великолепные золотые мечи и церемониальные скипетры. Представители духовенства были облачены в пурпурные ризы и белые одежды. Во главе процессии несли огромный крест; аббатство было залито ярким светом свечей. Густой дурманящий запах фимиама наполнял осенний воздух и тянулся вслед за процессией, направляющейся во внутренние помещения аббатства.

Внутри аббатской церкви гудели торжественные гимны. Ричард прошествовал к алтарю. Со всех сторон за ним наблюдали крупные церковные иерархи и могущественные бароны Англии. Самой знатной из них была, несомненно, Алиенора Аквитанская. Своими глазами увидеть, как коронуют Ричарда, – чем не славный итог долгого пути к исполнению пророчества Мерлина: «Орел со сломанной судьбой воспрянет духом в [ее] третьем гнезде».

Перед алтарем Ричард дал три клятвы. Он поклялся на Евангелии и святых мощах, что будет хранить мир, почитать Господа Бога, Святую Церковь и ее служителей; что будет вершить суд в интересах людей; и что отменит плохие законы и обычаи в пользу хороших. Стоя там в одном исподнем, в рубахе, распоротой на правом плече, в золоченых сандалиях, этот набожный рубака, должно быть, с особым благоговением произносил первую из своих клятв. Его провозгласили молотом Божьим.

Ричард держал скипетр в правой руке, а королевский жезл в левой; Болдуин, архиепископ Кентерберийский, помазал святым елеем его голову, плечи и предназначенную для меча правую руку. Ричарда облачили в освященные одежды из льна, ризу, хитон и далматику – особую литургическую тунику с широкими рукавами, которые развевались вокруг его рук. Затем ему вручили королевские регалии: Болдуин дал ему меч, которым король должен наказывать врагов Церкви, а два графа пристегнули к его ногам золотые шпоры из королевской сокровищницы.

Полностью облаченного Ричарда подвели к алтарю, и архиепископ прилюдно предупредил его, что он теперь несет огромную ответственность за королевство. В нетерпении Ричард ответил, что знает это, схватил корону с алтаря, сунул ее Болдуину в руки и позволил архиепископу возложить ее ему на голову. «Вот так, – писал хронист Роджер Ховеденский, – коронованный король был возведен на трон».

Король немедля начал сборы. Англию и остальные земли Плантагенетов охватила горячка крестового похода. Проповедники разъезжали по Европе, собирая в дни церковных праздников толпы народа: рекрутируя новобранцев, записывая верных тысячами, обещая отпущение исповеданных грехов и вечную жизнь для тех, кто присоединится к кампании. Неслучайно области, известные воинственностью своих жителей, удостаивались особого внимания миссионеров: архиепископ Болдуин совершил продолжительное путешествие по Уэльсу, набрав там 3000 свирепых валлийских солдат, славившихся смертоносным мастерством в обращении с луком и пикой. Живший в XIII веке биограф благородного рыцаря Уильяма Маршала писал:

Король Ричард во время своего пребывания в Англии снарядил большую флотилию судов, на которых хотел отправиться на Святую землю… Множество прекрасных кораблей, усиленных башнями, прекрасно вооруженных и с такими умелыми командами, что без страха могли противостоять любой галере или враждебной силе.
Ричард вез с собой столько серебра и золота, столько мехов горностая и серой белки, столько утвари, чудесных дорогих одеяний и оружия всякого рода, что никто из видевших это не смог бы все перечислить. В припасах не было недостатка: копченые свиные туши, вино, зерно, мука и сухарей вдоволь… перец, тмин, воск, пряности и снадобья лучшие из возможных. Много разных напитков, вареньев и сиропов, луки, арбалеты и арбалетные болты – острые и быстрые…

Ричард за год истратил около 14 000 фунтов, с сентября 1189 года оплачивая крупные поставки товаров: 14 000 вяленых свиных туш, 60 000 подков для лошадей, неимоверное количество сыра и бобов, тысячи и тысячи стрел. Груды провизии и необходимых припасов он оплатил, задействовав одновременно все мыслимые источники королевских доходов.

Перед смертью Генрих II собрал огромную сумму в 100 000 фунтов стерлингов с помощью «десятины Саладина»: налога в 10 % на все движимое имущество, подкрепленного угрозой отлучения. Десятину собирали рыцари-тамплиеры и госпитальеры. Но для Ричарда эти 100 000 были лишь началом. Он смотрел на унаследованную им империю Плантагенетов и видел потоки денег там, где не видел его отец. Генрих в целом старался уравновешивать доходы, получаемые от продажи должностей и королевских привилегий с необходимостью поддерживать в государстве стабильное правление с помощью компетентных служащих. Ричард никогда не был таким мудрым управленцем. Как заметил Роджер Ховеденский, «он выставил на продажу все, что только мог: должности, титулы, графства, шерифства, замки, города, земли – все». Он, конечно, не продавал земли так легкомысленно, чтобы поставить под удар свое правление, но тем не менее торговал ими достаточно активно. Говорили, что Ричард шутил, что продал бы и Лондон, если бы нашел покупателя.

Пока Англия бурлила активностью, Ричард озаботился политикой. Он встретился с Филиппом II в Нонанкуре после Рождества 1189 года, чтобы проработать пакт о взаимной обороне. Французский король тоже должен был отправиться в крестовый поход, но, чтобы оставить Европу без верховной власти, требовалось серьезное взаимное доверие. Ричард и Филипп поклялись не вторгаться в земли друг друга, защищать имущество всех крестоносцев и поступать честно по отношению друг к другу. Их бароны дали обязательство сохранять мир. Однако это не помогло развеять взаимное недоверие. Два короля достаточно хорошо узнали друг друга в годы правления Генриха II и прекрасно представляли себе пределы доброй воли другой стороны.

Прежде чем покинуть королевство, Ричарду нужно было разобраться с самой серьезной проблемой: решить, как поступить с 22-летним братом Иоанном, не принявшим крест. В годы правления их отца получивший прозвище Jean sans Terre, или Иоанн Безземельный, сейчас он был лордом Ирландии. Ему был обещан ежегодный доход в 4000 фунтов с английских земель, и Ричард выполнил это обещание. Иоанн получил нормандский титул – граф Мортен, ему были отданы графства Дерби, Ноттингем, Корнуолл, Девон, Сомерсет и Дорсет, а также бесчисленные замки в центральных графствах. Его женой была Изабелла Глостерская, наследница Бристоля, Гламоргана и Ньюпорта. Опираясь на такой массивный силовой блок, Иоанн легко мог дестабилизировать власть. Ричард никогда не доверял своему младшему брату и, когда заключал мир с отцом в их последней войне, настаивал, чтобы Иоанн сопровождал его в крестовом походе. Сейчас он колебался: сначала изгнал Иоанна из Англии, а затем сменил гнев на милость – возможно, по совету Алиеноры. Не существовало простого способа решить такую проблему, как Иоанн, – единственным возможным выходом было оставить ему его обширные земли, но лишить всякой официальной власти.

Ричард поручил группе верных людей править в его отсутствие – в надежде, что они смогут справиться с Иоанном. Алиенора Аквитанская, вернувшая себе политический вес после долгих лет заключения и в возрасте 66 лет явно не планировавшая второй раз отправляться в крестовый поход, должна была по-матерински присматривать за младшим сыном. Управление делами в Англии было поделено между Гуго де Пюизе, епископом Дарема, и Уильямом Лонгчампом, епископом Или: граница их ответственности проходила по реке Хамбер. Епископы получили четкие инструкции по управлению страной, но было бы удивительно, если бы их не обуревали дурные предчувствия. Хотя Генрих II доказал на собственном примере, что король Плантагенетов может без особых проблем покидать Англию на долгое время, но и он никогда не уезжал дальше южного побережья Франции.

Собрав и снарядив армию и огромный флот, который должен был ждать его в Марселе в конце июля 1190 года, Ричард встретился с Филиппом II в Бургундии. Они поклялись поровну разделить всю будущую добычу и военные трофеи. 4 июля два короля двинулись на юг в сопровождении своих гигантских армий. В Лионе их пути разошлись: войско французского короля проследовало в Геную, где он собирался нанять флот; люди Ричарда же направились в Марсель. Ричард, который заботливо взращивал романтический миф о себе самом, постоянно носил меч – якобы легендарный Экскалибур, меч короля Артура. Лихорадка крестовых походов расчищала ему путь.

Герой Востока

В середине зимы 1191 года по заснеженным ущельям Альп медленно ехала Алиенора Аквитанская. С нею была юная девушка. Их путь лежал через горы и далее вниз, по равнинам Ломбардии в направлении Пизы. Они провели в дороге уже несколько недель. Останавливаясь на ночлег в монастырях, днем они медленно пробирались по неприветливой местности. Передвигались они в паланкинах, в окружении многочисленной челяди. Но в таком трудном путешествии нелегко обеспечить комфортные условия. Хотя они были весьма знатными путешественницами, дорога была в ту пору опасна для всех.

На исходе лета Алиенора Аквитанская увезла девушку – 18-летнюю Беренгарию Наваррскую – из семейного гнезда, новехонького замка-дворца Отиле, воздвигнутого недалеко от Памплоны, на высушенных солнцем равнинах Наварры. Она везла Беренгарию к своему сыну Ричарду, чтобы они могли пожениться. Увидев Беренгарию своими глазами, Алиенора убедилась, что она, как и писали хронисты, более умна, чем красива, зато скромна и целомудренна.

Эпопею с путешествием Беренгарии планировали несколько лет, и, видимо, Ричарду и его дипломатам пришлось постараться, убеждая Санчо VI отпустить дочь в долгое и опасное путешествие по труднопреодолимой местности через земли враждебных королевств вдогонку за королем, направляющимся в опаснейшую зону военных действий. Вдобавок Беренгарию пришлось вверить заботам Алиеноры, самой знаменитой и самой скандально известной женщины в Европе, что не столько успокаивало, сколько добавляло волнений.

Беренгария знала, что ее брак с Ричардом будет воспринят крайне неоднозначно. Английский король все еще был обручен с сестрой Филиппа II, Алисой, которой был предназначен с детства. Ходили слухи, что Алису соблазнил его отец, но и это не освобождало Ричарда от обязательства жениться на ней.

Если что и могло успокоить Беренгарию, так это путешествие в компании спутницы, знавшей гораздо худшие времена. Годы были не властны над Алиенорой. В дороге она решала дипломатические вопросы: в частности, встретилась с сыном и наследником Фридриха Барбароссы, Генрихом VI, в Лоди, недалеко от Милана. Юная Беренгария наверняка понимала, на какую высоту поднимет ее этот брак: входя в семью Плантагенетов, она присоединялась к династии, чьи контакты и влияние простирались от Германской империи до Иерусалима.

Не застав короля в Пизе, Алиенора и Беренгария 30 марта 1191 года догнали его на Сицилии. Сам Ричард находился на острове уже шесть месяцев, пережив по дороге немало приключений. Огромное воинство Плантагенетов высадилось в Лиссабоне, где проявило свое религиозное рвение, насилуя женщин и разоряя земли. Затем, воссоединившись в Марселе с Ричардом, армия переправилась на Сицилию. На долю Ричарда выпали и другие испытания: на итальянском побережье он наткнулся на неаполитанских крестьян, запускающих сокола, и отчитал их за занятие, приличествующее лишь аристократам. Те в ответ чуть не забили его камнями до смерти. Добравшись до Сицилии и овладев Мессиной, он рискнул поднять над стенами города английский флаг, нарушая данное Филиппу обещание разделить с ним военную добычу. Мессинский пролив был забит его высокобортными, широкими боевыми кораблями – к неудовольствию французского короля, считавшего помпезность, с какой путешествовал его союзник, несколько утомительной.

Но если бесцеремонный стиль ведения войны всего лишь раздражал Филиппа, то, узнав, что на Сицилию вот-вот прибудет Беренгария Наваррская, французский король пришел в ярость. В неприятном разговоре, состоявшемся за несколько дней до приезда новой невесты, Ричард наконец сообщил Филиппу, что не собирается жениться на Алисе. Он говорил, что девушку растлил его отец, и утверждал, что плодом этой связи стал внебрачный ребенок. Филиппу не оставалось ничего другого, как смириться с тем, что его годами водили за нос. Проглотив постыдную новость об отмене свадьбы, он согласился принять компенсацию в 10 000 марок, но все равно, шокированный и оскорбленный, покинул Сицилию, на пару дней разминувшись с Беренгарией.

Алиенора сделала на Сицилии трехдневную остановку, достаточную для того, чтобы повидаться с любимым сыном и дочерью Иоанной, королевой Сицилии, которую Ричард освободил из заточения, завоевав Мессину. Алиенора не видела Иоанну с тех пор, как в 1177 году в возрасте 11 лет ту отослали на остров с целью выдать замуж. Но воссоединение семьи было кратким. Дела в Англии и Нормандии, где Иоанн продолжал мутить воду, требовали присутствия Алиеноры. Армия крестоносцев готовилась покинуть остров и отплыть на Святую землю, и взять на себя роль дуэньи при Беренгарии пришлось Иоанне.

Следующим перевалочным пунктом предполагалось сделать Крит, но на море поднялся шторм, и около 25 кораблей Ричарда снесло к Кипру. Остров тогда был независимой греческой территорией, и правил им византийский «деспот Кипра» Исаак Комнин. Кипр был важной базой для прибрежных городов Утремера, но полагаться на Комнина было невозможно. Когда корабли крестоносцев потерпели крушение у берегов острова, подданные Комнина жестоко обошлись с пассажирами. И что самое оскорбительное, Комнин попытался захватить судно с Иоанной и Беренгарией, стоявшее на якоре у Лимассола.

Корабль Ричарда в шторм не попал. 22 апреля, высадившись на Родосе, он узнал об опасности, угрожавшей его сестре и невесте. Он решил наказать киприотов, как и жителей Мессины, и пойти на них войной, как будто позабыв, что Кипр – христианское государство, а сам он – крестоносец. 5 мая Ричард и его люди атаковали Лимассол с моря и устроили кровавую резню на улицах города. Киприоты были отброшены к городу Фамагуста, расположенному на восточном побережье. 12 мая, празднуя победу, Ричард женился на Беренгарии Наваррской. Церемония прошла в Лимассоле, в византийской церкви святого Георгия. Молодую королеву венчал на царство нормандский епископ Эврё. Среди гостей наверняка присутствовал Ги де Лузиньян, бывший король Иерусалима и вассал Ричарда как граф Пуату. Это без сомнения была самая необычная королевская свадьба и коронация в истории Англии: девушка из Наварры стала королевой Англии, а короновал ее нормандский епископ – в церкви на Кипре, в присутствии аквитанско-иерусалимской знати. Пожалуй, сложно придумать более убедительное доказательство широчайшего влияния английской короны при Плантагенетах.

Отпраздновав свадьбу своего короля, войско Ричарда потратило следующие три недели на окончательное завоевание Кипра. Ричард разбил флот на две части и отправил их вокруг острова навстречу друг другу. Где бы не причаливали его корабли, в воздух взмывали крики ужаса, когда солдаты английского святого воинства, в одеждах с белым крестом, высаживались на берег, грабили города, захватывали замки и брали на абордаж вражеские суда. Главным врагом и главным трофеем был сам Исаак Комнин. Деспот какое-то время держался, но, когда его любимая дочь попала в западню в крепости Кирения, его воля к сопротивлению угасла. Он сдался Ричарду с одним лишь условием: уважать его положение и не заковывать в железо. Ричард, неизменно галантный, оказал ему эту милость. Комнина заковали в специально изготовленные серебряные кандалы.

С завоеванием Кипра империя Плантагенетов дотянулась, в прямом смысле слова, до окраин Ближнего Востока. Ричард писал домой, своему канцлеру Уильяму Лонгчампу: «Мы подчинили себе целый остров Кипр со всеми его крепостями». Он приказал кипрским мужчинам брить бороду и отправлять местные законы и обычаи под контролем его официальной администрации. Но Ричард, в отличие от отца, больше интересовался звонкой монетой, чем укреплением своей власти. Завоевав Кипр, он незамедлительно продал его тамплиерам за 100 000 сарацинских безантов.

С некоторых высот Кипра был виден берег Ливана. Близость Святой земли дразнила. Ричард не стал терять времени даром и поднял паруса. 8 июня 1191 года он добрался до Акры и узнал, что осада города тянется уже больше года. Филипп II поехал в Акру прямо из Мессины и находился там уже несколько месяцев. Его войско было расквартировано к востоку от города; недавно к нему присоединились армии христиан Востока, германцы, пизанцы и все остальные. Они выставили огромную катапульту Мальвуазен («Злой сосед») против такой же с мусульманской стороны – эта звалась Малькузен («Злой кузен»). Мальвуазен постоянно страдал от вражеского огня, но Филипп снова и снова восстанавливал его. Свист и грохот огромных камней, врезающихся в городские стены и глубоко увязающих в земле снаружи, приводил в ужас всех, кто мог его слышать.

Акра открылась Ричарду с моря: город, затянутый пылевыми облаками многомесячной войны на истощение. Это была картина такого неимоверного человеческого страдания, какую только можно себе вообразить. Гниющие тела солдат распространяли заразу, а мертвыми лошадьми и павшими воинами христиане засыпали крепостной ров, чтобы подтащить к стенам осадные орудия; тени гигантских камней и шквал смертоносных стрел заслоняли полуденное небо.

Искать здесь спасения было бессмысленно. Люди озверели. Женщины-христианки захватили египетскую галеру и запытали команду до смерти. Мусульманские военачальники планировали устроить теракт, запустив в лагерь христиан сотни ядовитых змей. Французы строили громадные осадные машины, а мусульмане исправно сжигали греческим огнем обслуживающих машины солдат. Голодающая германская армия съела своих мулов. Копатели траншей работали на износ, не в силах справиться с позывами рвоты из-за зловония, окутывающего поле битвы. Хваткие проститутки из «квартала красных фонарей», выросшего в лагере христиан, работали на две стороны. Море кишело разлагающимися человеческими останками.

Как только Ричард прибыл в Утремер, конфликт между Плантагенетами и Капетингами обострился. Вместо того чтобы единым фронтом выступить против неверных, европейцы привезли на Святую землю все свои распри. Ричард был гораздо богаче Филиппа, и с его прибытием ряды христиан пополнились хорошо оплачиваемыми солдатами, жадными до славы и добычи. Он увеличил английское войско и подбрасывал дровишки в огонь гнева Филиппа, предлагая вербуемым солдатам плату выше, чем мог дать им французский король.

Даже без осады и междоусобиц Акра была опасным местом для завоевателей. Не прошло и недели с приезда Ричарда, как он серьезно заболел. Хворь, похожую на авитаминоз, называли «арнальдия» или «леонардия». У него начали шататься зубы и отслаиваться ногти, а волосы лезли пучками. Однако Ричард умел вести бои и на поле пропаганды. Болезнь подрывала его силы, но нельзя было позволить ей помешать военной кампании. Чтобы не снижать темпа, он слал письма Саладину, требуя секретных переговоров, а еще персиков и льда, чтобы облегчить жестокую лихорадку. Саладин прислал фрукты, встречаться отказался, но поддерживал переписку и проникся уважением к новому предводителю франков.

Болезнь мучила Ричарда большую часть его карьеры рыцаря-крестоносца. Но он не собирался ей поддаваться. В начале июля, когда христиане усилили натиск на Акру и город практически пал, Ричарда принесли на поле боя в паланкине, затянутом великолепным шелковым королевским покрывалом, и он принялся стрелять из лука по мусульманам, убив нескольких и укрепив боевой дух своих людей тем, что прямо на линии фронта руководил типичной для него дерзкой атакой.

Оборона Акры была прорвана 5 июля. Победа стала заслугой как настойчивых атак Филиппа с востока, так и обстрелов, которые Ричард вел с севера. Кто только не делал подкопов под стены Акры, не дробил их тяжелыми камнями, не взбирался на них по лестницам и не палил по ним из арбалетов за последние два года – чуть ли не все знатные христиане Востока, объединенная военная мощь империй Плантагенетов и Капетингов, пизанцы, генуэзцы, датчане, германцы и пилигримы всех мастей. То, что город продержался так долго, свидетельствует о невероятной доблести его защитников-мусульман.

Перед падением Акры между Саладином и христианскими королями была заключена сделка, предотвратившая кровавую резню. Крестоносцы позволили защитникам Акры сдаться с честью и водрузили над городом флаги Ричарда и Филиппа, минимизировав кровопролитие. В обмен Саладин согласился уплатить выкуп в 200 000 динаров, отпустить почти 2000 пленных, а также вернуть Животворящий Крест. Христиане захватили большую часть египетских галер, стоявших на якоре в гавани города, упрочили свое господство на побережье Леванта и развеяли надежды мусульман, планировавших усилить свои позиции в западной части Средиземного моря. На улицах города, за стенами королевского дворца, собирались толпы христиан: они пели и танцевали от радости после долгих суровых испытаний, наводняли питейные заведения и публичные дома в самых грязных городских кварталах. Но эта победа посеяла семена катастрофы, которая повлечет за собой серьезные последствия для европейских владений Плантагенетов. Хотя Акра была взята совместными усилиями, в королевский дворец въехали Ричард, Беренгария и Иоанна: Ричард сорвал со здания стяг своего союзника, герцога Леопольда Австрийского, сражавшегося на Святой земле с апреля и много сделавшего для победы. Заносчивость Плантагенетов страшно разозлила и герцога Леопольда, и Филиппа, который претерпел от Ричарда столько обид, что для него весь крестовый поход превратился в одну длинную череду унижений.

В дни, последовавшие за падением Акры, движение крестоносцев получило и щелчок, и толчок. Филипп II, в душе которого смешалась зависть, тоска по дому и раздражение, объявил, что, взяв Акру, считает свою клятву крестоносца исполненной. Он едет домой.

Общественное мнение посчитало его поступок проявлением трусости, подрывающим достоинство французской короны. На самом деле Филипп был сыт по горло унижениями со стороны Ричарда – его женитьбой, завоеванием Мессины, а позже и силовым противостоянием, в котором английский и французский короли поддерживали разных кандидатов на Иерусалимский престол: Ричард – своего вассала, Ги де Лузиньяна, а Филипп – Конрада Монферратского.

Кроме всего прочего, в боях за Акру погиб влиятельный вассал французского короля, Филипп, граф Фландрский. Это была крупная потеря для аристократов Востока, но громче всего событие отозвалось в Европе. Фландрия была европейской столицей шерсти и ткани, весьма богатым графством, и, если бы удалось прибрать ее к рукам, могла серьезно пополнить французскую казну. Служить славе Господа на Востоке дело важное, но Филипп был Капетингом до мозга костей. Его желание завладеть землями графа Фландрского было гораздо сильнее. Французский король предпочитал отстаивать интересы своей короны на северо-западе Европы, а не плясать под дудку своего вассала в запекшейся от зноя сточной канаве Востока. 3 августа Филипп покинул Утремер, отплыв из Тира во Францию.

Теперь никто не мог оспорить лидерство Ричарда в Третьем крестовом походе. У него было вдосталь людей, денег, огромный флот и растущий авторитет. В его руках сосредоточилось и военное командование. По словам хрониста Ричарда из Девайзеса, Ричард заявил, что, пока Филипп торчал на Востоке, сам он чувствовал себя котом, к хвосту которого привязали молоток. Что ж, избавившись от молотка, кот мог мчаться куда хочет. Пребывание Ричарда в регионе одарит его еще большей славой, и теперь ее не нужно будет делить с Филиппом. Но с каждым месяцем, проведенным в походе, проблемы дома, в оставленной им империи Плантагенетов, приобретали все более угрожающие размеры.

Предательство

Джеффри, архиепископ Йоркский, как и всякий гость Дувра, разглядывал строящийся замок, возносящийся над гаванью. К сентябрю 1191 года работы несколько продвинулись с тех пор, как почивший король Людовик VII осматривал стройку. Джеффри поднял глаза на внушительную квадратную башню и подумал о своем отце, потратившем целое состояние, чтобы довести цитадель до уровня, достойного великого короля, и превратить ее в храм, прославляющий земную власть династии Плантагенетов.

Джеффри и сам был примечательной личностью. Талантливый военачальник, образованный священник и наполовину принц Плантагенет. Он был незаконнорожденным сыном Генриха II и женщины по имени Хикенай, сделал карьеру в Церкви и на королевской службе. В администрации отца он занимал должность канцлера и рисковал жизнью, возглавляя блестящую военную операцию на севере в дни Великой войны 1173–1174 годов. Сейчас, в правление своего брата Ричарда, он был вторым по значимости иерархом английской церкви. Но, хотя он и был верным слугой Плантагенетов в прошлом, присутствие богатого, властного и амбициозного Джеффри в стране, которую король покинул, не оставив прямого наследника, было довольно опасным. Уезжая на Святую землю, Ричард заставил Джеффри – как и Иоанна – поклясться не показываться в Англии в течение трех лет. Заботы по управлению страной были возложены на плечи Уильяма Лонгчампа, исполняющего обязанности епископа Или, папского легата, юстициария и канцлера, – пусть не короля, но фигуры, настолько близкой к воплощению высшей власти в Церкви и государстве, насколько это вообще возможно.

Джеффри, сговорившись со своим единокровным братом Иоанном, нарушил клятву. В пору краткого пребывания на Сицилии, Ричард намекал, что в случае гибели в крестовом походе хотел бы видеть своим преемником в Англии племянника, Артура Бретонского. Артур был сыном старшего брата Ричарда – Джеффри Плантагенета, убитого на рыцарском турнире в Париже в 1186 году. Когда Ричард отбыл в Утремер, Артуру было около четырех лет. Иоанн, которому стукнуло уже 24, резко отреагировал на такой выбор брата. Добившись поддержки Алиеноры Аквитанской, он вернулся в Англию, захватил замки Ноттингем и Тикхилл и поднял восстание против канцлера. Иоанн строил свои планы, зная, что Лонгчамп не пользуется популярностью в Англии. Канцлер родился и вырос в Нормандии, и надменность, с какой он себя держал, рассорила его со множеством баронов, которыми он должен был править. В переговорах, устроенных с целью уладить конфликт, младший брат короля принудил Лонгчампа оставить сторону Артура Бретонского и признать престолонаследником по праву его, Иоанна. Прибытие в страну Джеффри стало следующим шагом Иоанна, стремящегося в реальности осуществить свое теоретическое право на власть.

Высадившись неподалеку от неприветливого замка, Джеффри получил известие, в котором Иоанн предупреждал архиепископа о грозившей тому опасности. Канцлеру стало известно о его приезде, и агенты Лонгчампа уже мчались в Дувр, чтобы арестовать Джеффри. Его хотели обвинить в незаконном вторжении в королевство и, вероятно, сделать пленником канцлера. Архиепископ поспешил в город, надеясь укрыться в приорате святого Мартина; люди Лонгчампа висели у него на хвосте.

Джеффри удалось добраться до монастыря чуть раньше преследователей и найти убежище в монашеской обители. Люди Лонгчампа осадили приорат, но через четыре дня потеряли терпение и проложили себе путь оружием. Они нашли архиепископа у алтаря. Это было безопасное место – святое место. И к тому же, в контексте недавних событий, весьма символическое место. Когда люди канцлера схватили архиепископа Джеффри и вытолкали его из монастыря, сцена до боли напоминала убийство Бекета, случившееся двумя десятилетиями ранее. Стража тащила его за руки и за ноги по улицам Дувра, а голова его билась о землю.

Для Джеффри это, конечно, было неприятным приключением, но для Уильяма Лонгчампа – политической катастрофой. Король отсутствовал уже 18 месяцев, и все это время Лонгчамп держал в руках английское правительство. Несмотря на свои благие верноподданнические намерения, теперь он восстановил против себя всех без исключения английских церковников.

Иоанн не упустил шанса обернуть скандал себе на пользу. Его пропагандисты лихорадочно взялись за работу. Верные Иоанну авторы, такие как Гуго де Нонан, называли Лонгчампа обезьяной, карликом, развратником и педофилом. Его обвиняли во всех грехах и извращениях, какие только могло измыслить средневековое воображение. Граф между тем намеревался овладеть Лондоном. И пока Лонгчамп пытался не пустить Иоанна в город, горожане заперли ворота перед его собственным носом и объявили канцлера предателем.

Торжествующий Иоанн притащил Лонгчампа в регентский совет, где Джеффри Йоркский обвинил того в ряде преступлений, включая позорный арест и финансовые злоупотребления. Его репутация была полностью разрушена. Совет лишил Лонгчампа полномочий и заставил выдать заложников за его замки; неделю ему пришлось промаяться в тюрьме Дувра. Когда его выпустили, он был разорен и не теряя времени сбежал во Фландрию. Совет утвердил Иоанна верховным правителем королевства. Именно таких ситуаций надеялся избежать Ричард.

Крестовый поход Ричарда продвигался довольно успешно. Несмотря на тяжелые условия и болезнь, он укрепился в Акре и громил Саладина, хотя и прибегал к весьма неприглядным стратегиям. В августе 1191 года он казнил у стен Акры 2600 пленных мусульман. Вслед за этим христиане отправились на юг и взяли Яффу, иерусалимский портовый город. Дипломатические связи с Саладином поддерживались постоянно, и два полководца прощупывали друг друга предложениями мирного урегулирования. Ричард даже ехидно предложил выдать свою сестру Иоанну замуж за брата Саладина при условии, что тот примет христианство.

Тем не менее на Восток регулярно просачивались и английские новости. Слухам о заговорах и темных делишках Иоанна не понадобилось много времени, чтобы достичь ушей короля. В начале апреля 1192 года Ричард узнал о смещении Лонгчампа. Новости настораживали, но у Ричарда был план на случай такой экстренной ситуации. Он отправил Вальтера де Кутанса, епископа Линкольна, улаживать конфликт Иоанна и Лонгчампа и регулировать работу правительства в качестве юстициария.

Но в конце мая 1192 года Ричард получил известие, которое встревожило его гораздо сильнее сплетен о захвате регентской власти в Англии. Он узнал, что Иоанн сговаривается с Филиппом II. Посланец, доставивший новости, предупредил его о «гнусном предательстве» и вероятной потере Англии. Одна только Алиенора Аквитанская пока еще сдерживала сына. Ричард по личному опыту знал, сколько бед может обрушиться на державу Плантагенетов, если принц крови объединится с Капетингами. В конце концов, он сам так поступил со своим отцом.

К весне 1192 года Ричард наконец осознал, что время работает против его крестового похода. Королевство Иерусалимское было отвоевано лишь наполовину, но чем дольше он торчал тут, пытаясь завершить свою миссию, тем выше становились шансы, что к его возвращению его родной брат, единокровный брат и Филипп II превратят английское королевство в руины. Вот-вот должен был начаться заключительный сезон его военной кампании в Утремере. Последняя возможность добиться славы, последний шанс поставить Саладина на место, и потом – домой, в Анжу, Нормандию и Англию.

В середине апреля 1192 года итальянский аристократ Конрад Монферратский получил потрясающее известие. Увенчав свою долгую военную карьеру на Святой земле, он, наконец, станет королем Иерусалимским. Его длительная борьба с основным конкурентом, Ги де Лузиньяном, была позади: Ги отказался от королевства в обмен на Кипр. Конрад должен был стать постоянным главой христианского сообщества в Утремере. Когда западные вельможи отчалят, на него ляжет ответственность по сдерживанию Саладина. Это была великая честь, о которой он так долго мечтал.

Ночью 28 апреля Конрад, все еще в прекрасном настроении, отправился на ужин в Тир в гости к Филиппу, епископу Бове. Возвращаясь с оживленной вечеринки, Конрад ехал домой через город в сопровождении пары телохранителей. Повернув на узкую улочку, он увидел двоих человек, сидящих по обе стороны дороги. Когда Конрад приблизился, они встали и направились к нему. Один из них держал письмо. Конрад был заинтригован, но спешиваться не стал. Он свесился с лошади и потянулся за письмом. Человек вытащил нож и нанес удар, вонзив лезвие глубоко в тело Конрада. В то же мгновение второй вскочил на спину коня и ударил Конрада ножом в бок. Бездыханный, тот упал наземь. Королем он числился меньше двух недель.

Конрада убили два ассасина, подосланные таинственным Рашидом ад-дин Синаном, «старцем гор» – лидером воинствующей сирийской секты, объединившимся с Саладином в борьбе против христиан. Это убийство стало концом крестового похода Ричарда. Тут же поползли слухи, что убийство заказал Ричард, потому что он в свое время поддерживал Ги де Лузиньяна. Политический кризис вновь охватил Утремер. Дело оборачивалось против Ричарда, да и военная ситуация ухудшалась. Летний поход на Иерусалим окончился неудачей и препирательствами. Саладин разрушил и отравил все колодцы в Иудее, а командиры христиан разошлись во мнениях, что стратегически выгодней – атаковать Иерусалим или же сосредоточить внимание на Южной Палестине, чтобы пресечь связи Саладина с Египтом. Противостояние длилось: Саладин контролировал Иерусалим, а христиане – морские порты. Война измотала обе стороны. Как писал Саладину Ричард, «и вы, и я, мы оба уничтожены».

Впереди была еще одна, последняя победа. В конце июля Ричард нанес отвлекающий удар в районе Акры, надеясь убедить Саладина, что нацелился на Бейрут, и отвлечь его силы с южного фронта. Саладин на эту приманку не попался. В отсутствие Ричарда он яростно атаковал Яффу. Это был блистательный успех. Мусульмане мастерски устроили подкоп под крепостную стену и заминировали его: 31 июля гигантские сегменты стены с грохотом обрушились, подняв в воздух тучи пыли. Беснующиеся сарацины разгромили город. Это была катастрофа: Яффа, порт Иерусалима и стратегически важная крепость, обеспечивающая христианам превосходство на море, пала.

Но в ночь на 31 июля в дело вступил Ричард с небольшой флотилией кораблей. Он плыл против ветра в припадке отчаянного безрассудства. Его маленький флот пристал к берегу, сияя рыцарским алым: красный тент укрывал корабль, с которого сошел рыжеволосый король; над отрядом развевался его алый стяг. Король провел своих людей через город, где над каждым кварталом реяли флаги мусульман, а улицы звенели криками «Аллах акбар!». Пока команда укрепляла береговые позиции с помощью собранных тут же досок и бревен, Ричард возглавил атаку на город.

Нападение было бесстрашным и неожиданным. Вопреки всякой вероятности, люди Ричарда очистили Яффу от захватчиков-мусульман, поливая их градом арбалетных стрел, и отбросили их вглубь страны. Несколько дней спустя мусульмане вернулись к разоренному городу, но нападение удалось отбить: в этот раз рыцари открыли огонь из арбалетов, построившись «ежом». И снова Ричард одержал победу, которая казалась невозможной, подкрепив тем самым свое громкое имя легенды Востока.

Это была последняя крупная битва Третьего крестового похода. Война истощила силы противоборствующих сторон. Ричард писал Саладину, предупреждая, что, если боевые действия продлятся, «и вы, и я, мы оба [будем] уничтожены». Противникам не оставалось ничего другого, как прибегнуть к дипломатии. В среду, 2 сентября 1192 года, был наконец заключен мир сроком на три года. Саладин сохранял за собой Иерусалим, но согласился пропускать некоторое число христианских паломников к Гробу Господню. Христиане удерживали территории от Тира до Яффы. Святой Крест оставался в руках Саладина.

Ричард никогда не встречался с Саладином лично и так и не совершил паломничества в Иерусалим. Он отправил послание султану, обещая вернуться и возобновить противостояние: вызов, который Саладин решительно принял, написав в ответ, что не может представить себе другого короля, кому он охотнее проиграл бы в бою. Но Саладину оставался всего год жизни, и этим двоим не суждено было сойтись в матче-реванше.

В октябре 1192 года Ричард вышел в море и взял курс на Европу. Должно быть, он покидал Восток в большой тревоге, не зная, что ждет его впереди. Исходя из того, что ему было известно, его брат к этому времени вполне мог узурпировать трон. Ричард оставил в Иерусалиме нового короля: 26-летнего Генри, графа Шампанского, который приходился племянником и ему, и Филиппу II. Но король этот контролировал только половину королевства. По большому счету крестовый поход Ричарда вряд ли можно назвать удачным. Но в одном он, несомненно, преуспел: создал легенду о Львином Сердце. К сожалению, это еще не значило, что все теперь будут его обожать.

Во власти императора

Весной 1193 года Ричард I написал песню. Это была баллада уныния и одиночества, обиды и тоски по дому. Запоминающаяся мелодия сопровождалась стихами на окситанском наречии. По первым своим словам она известна как «Ja nus hons pris». Песне суждена была долгая жизнь: уже более восьми столетий.

Вот текст двух ее самых известных куплетов:

Ja nus hons pris ne dira sa raison
adroitement, se dolantement non;
Mes par confort puet il fere chancon.
Moult ai amis, mes povre sont li don;
honte en avront, se por ma reancon
sui ces deus yvers pris.
Ce sevent bien mi homme et mi baron,
Englois, Normant, Poitevin et Gascon,
que je n'avoie si povre compaignon,
cui je laissasse por avoir en prixon.
Je nei di pas por nule retracon,
mes encor suit ge pris.

Поскольку речи пленного напор
Не свойствен, как и речи тех, кто хвор,
Пусть песнь утешно вступит в разговор.
Друзьям, не шлющим выкупа, позор!
Мне из-за тех, кто на дары не скор,
Быть две зимы в плену.
Пусть знает каждый в Англии сеньор,
В Анжу, в Гаскони, словом, весь мой двор,
Что я их безотказный кредитор,
Что мной тюремный отперт был запор
И нищим был, скажу им не в укор, –
А я еще в плену².

Скорее всего, Ричард сочинил свою печальную песнь в императорском дворце в Хагенау – огромном укрепленном охотничьем замке на реке Модер. Великолепное здание построил Фридрих Барбаросса, а сейчас оно принадлежало его преемнику, новому императору Священной Римской империи, Генриху VI. Дворец был напичкан драгоценными камнями и невероятными сокровищами. Но в 1193 году не было в нем сокровища ценнее, чем Ричард Львиное Сердце.

Несмотря на проявленный героизм, вернувшись в Европу из крестового похода, Ричард обнаружил, что его имя опорочено. Те, кто оставался с ним на Востоке до самого конца, признавали его заслуги, но союзники, вернувшиеся раньше, считали Ричарда негодным королем. Он самым унизительным образом отверг сестру французского короля. Он сместил правителя Кипра, родственника ряда влиятельных европейских вельмож. Он лишил военных трофеев людей вроде Леопольда Австрийского, чей флаг Ричард сорвал с дома, который Леопольд захватил во время разграбления Акры. Распространились слухи, что Ричард был заказчиком убийства Конрада Монферратского, погибшего в Тире от рук наемных убийц в апреле 1192 года. Почти у каждого владетельного принца Западной Европы были свои причины ненавидеть Ричарда, и когда он осенью вернулся из Утремера, то быстро понял, как мало в Европе найдется земель, по которым английский король мог бы путешествовать без опаски.

Из Святой земли Ричард возвращался совсем другой дорогой, не той, которая привела его туда. Сначала он добрался до Корфу, где узнал, что враги объединяют силы против него. Они отрезали ему практически все морские пути, сделав невозможной высадку где бы то ни было между Северной Италией и южной оконечностью Иберии. Практически все дороги в империю Плантагенетов проходили через вражескую территорию.

В ноябре море было неспокойно; Ричард с горсткой доверенных офицеров нанял галеру и отправился на север. В бурном осеннем море они потерпели крушение у берегов Истрии, в Адриатике. Теперь предстоял долгий путь домой через Центральную Европу и далее, по Северо-Западной Германии, землям его зятя Генриха Льва. И практически каждый шаг на этом пути вел их по вражеским территориям. Небольшой отряд замаскировался под пилигримов и отправился в путь пешком. Но вряд ли самый известный король-крестоносец в Европе мог сохранять инкогнито. Всего через три дня в 50 милях от Вены их заметили и разоблачили. Ричарда арестовали и доставили пленника к Леопольду, герцогу Австрийскому. В феврале 1193 года Леопольд продал его императору Генриху VI.

При нем он и оставался. В плену у императора с Ричардом обращались осмотрительно, но без жестокости. Аристократический этикет требовал домашнего ареста, а не заключения правящего короля в темницу. Ричард был крестоносцем, и технически папа запрещал сажать его в тюрьму – на что в самых несдержанных выражениях упирали в Риме дипломаты Плантагенетов. Заморить его голодом в сырых застенках значило навлечь на себя анафему и бесчестье. Но тем не менее Ричард был несвободен: как его мать, которую держал под надзором его отец, и как Роберт Куртгёз в царствование его прадеда, Генриха I. Ричарда наверняка обуревали думы о том, что мать его была узницей 15 долгих лет, а Куртгёз так и умер, проведя в заточении все 30. Сколько же самому Ричарду суждено просидеть в плену? Никто в Европе не мог ответить на этот вопрос.

Дома, в Англии, человеком, сильнее прочих заинтересованным в содержании Ричарда под стражей, был, конечно, его брат Иоанн. Ничего граф так страстно не желал, как вечного заключения Ричарда в императорской или во французской тюрьме, открывающего ему путь к английской короне. Иоанну, такому же честолюбивому и бессовестному, как все Плантагенеты, не нужно было особого приглашения, чтобы попытаться узурпировать трон.

В январе 1193 года в Париже Иоанн принес ленную присягу Филиппу II за все домены Плантагенетов и согласился жениться на Алисе, отвергнутой невесте своего брата. После чего, вернувшись в Англию, попытался поднять восстание.

К счастью для Ричарда и для Англии, страну возглавляли разумные люди, вполне справлявшиеся со своими обязанностями и в отсутствие короля. Алиенора Аквитанская и Вальтер де Кутанс сосредоточили внимание на защите побережий, которым теперь угрожала с моря Фландрия: не зря Филипп Французский так торопился вернуться из крестового похода и заявить права на эти земли. Вильгельм Лев, король Шотландии, помня об обещании защищать имущество отправившихся на войну крестоносцев и о великодушии, проявленном к нему Ричардом в 1189 году, отказался бунтовать. Хьюберт Уолтер, товарищ Ричарда по крестовому походу, ныне избранный архиепископом Кентерберийским по настоянию Ричарда, который в марте отправил из Хагенау соответствующее поручение, собрал Большой совет, и члены его сошлись на том, что король жив, но отчаянно нуждается в помощи. Пока его английские союзники геройствовали, Ричард с королевским апломбом оспаривал свое заключение. В марте император привлек его к суду. Ричард обратился к собравшимся магнатам и придворным с таким величием, любезностью, красноречием и достоинством, что многих растрогал до слез, и приобрел друзей среди местных аристократов. Уильям Бретонский писал, что Ричард «говорил так красноречиво и царственно, в манере, подтверждающей его прозвище – Львиное Сердце, как будто сидел на троне предков в Линкольне или Кане». Когда Филипп II попытался организовать его доставку ко французскому двору, Ричард связался с мятежными лордами Рейнланда, расположенного на границе Священной Римской империи и Французского королевства, примирил их с империей и благодаря этому хитрому дипломатическому ходу добился сохранения статус-кво: остался при дворе императора. И даже получив донесение, что силы Филиппа опустошают Нормандию, что величественная крепость Жизор пала, а столица герцогства, Руан, в осаде, он не поддался панике, но слал подбадривающие письма своим сторонникам в Англии, создавая крайне нужное впечатление, что его освобождение не за горами.

Однако для освобождения нужна была крупная сумма денег, такая, что требовала предельного напряжения сил всей империи Плантагенетов. Уже выжатые досуха необходимостью финансировать крестовый поход, подданные Ричарда были вынуждены заплатить бесчеловечный налог в 25 % с доходов и движимого имущества. Великим баронам пришлось отдельно жертвовать деньги на выкуп короля. Монастыри и церкви по всей Англии дрожали, заслышав стук копыт, возвещавших о приближении слуг короля, явившихся, чтобы забрать шерсть или ценную утварь. Как писал хронист Радульф де Дисето:

Крупные церкви расстались с сокровищами, сохранившимися с давних времен, а мелкие приходы лишились серебряных потиров… Архиепископы, епископы, аббаты, приоры, графы и бароны пожертвовали четвертью своего годового дохода; цистерцианские монахи и премонстранианцы отдали годовой урожай шерсти, а клирикам пришлось выживать на жалкую одну десятую поступлений.

Карманы Церкви и крупных подданных безжалостно обшарили под внимательным взором Алиеноры и королевских юстициариев. Судя по всему, подданные Ричарда высоко ценили легитимное правление прославленного воина: королевство Ричарда сплотилось, чтобы заплатить грабительскую цену за его освобождение, игнорируя отчаянные попытки братца Иоанна захватить власть.

Но, несмотря на такие упорные усилия, чтобы собрать деньги на выкуп, потребовалось больше шести месяцев. Всю осень Ричард чах во власти императора, а легенда о плененном Львином Сердце распространялась по Европе. Много позже будут рассказывать, будто любимый менестрель Ричарда, Блондель, скитался по континенту в поисках своего господина, и в конце концов определил, где того держат, услышав припев песни, которую они сочиняли вместе. Этот миф – творение последующих веков. Но, похоже, что Ричард в заключении действительно не падал духом и навещавшим его дипломатам казался веселым и жизнерадостным, несмотря на то что его вероломный брат пытался подмять под себя королевство.

4 февраля 1194 года Ричард обрел свободу. Он заплатил за нее 100 000 марок, оставил заложников в качестве гарантии, что заплатит еще 50 000, и поддался на уговоры матери, согласившись подчиниться неджентльменскому, балансирующему на грани приличий требованию Генриха VI: Ричарду пришлось передать английскую корону императору и затем получить ее обратно уже на правах вассала. Это была дикая цена, поистине королевский выкуп. И все же это была свобода – после полутора лет в плену. Его империя трещала по швам, но ждала его. Согласно хронисту Роджеру Ховеденскому, Филипп II немедленно написал Иоанну, чтобы сообщить ему новости. «Берегись, – писал король, – дьявол на свободе».

Ричард высадился в Сэндвиче 20 марта, после почти четырехлетнего отсутствия. Три дня спустя, как пишет Радульф де Дисето, «к великой радости клира и мирян, его приветствовали процессией в празднично украшенном городе [Лондоне], в церкви Святого Павла». Возвращение на родину было радостным. Но Ричард не мог позволить себе долгих торжеств. Ему предстояла большая работа.

1.Цит. по: Городская жизнь в средневековой Европе. – М.: АН СССР, 1987/Пер. Н. А. Богодаровой.

2.Пер. А. Г. Наймана.

Bepul matn qismi tugad.