Kitobni o'qish: «Украинское движение в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны. Между Веной, Берлином и Киевом. 1914—1918»

Новейшие исследования по всеобщей истории

Институт славяноведения Российской академии наук

Серия «Новейшие исследования по всеобщей истории» основана в 2023 г.

Книга рекомендована к печати решением Ученого совета Института славяноведения РАН от 28.02.2023

Научный редактор: Г.Ф. Матвеев, д.и.н., проф., заведующий кафедрой истории южных и западных славян исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова

Рецензенты: д.и.н. А.Ю. Бахтурина, к.и.н. Ю.А. Борисенок, к.и.н. М.Э. Клопова

© Парфирьев Д.С., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Слова благодарности

Книга, которую читатель держит в руках, начиналась как моя кандидатская диссертация, а та, в свою очередь, продолжала тему магистерской работы. Обе были написаны и защищены в рамках специализации по кафедре истории южных и западных славян исторического факультета МГУ. Я хотел бы выразить признательность всему коллективу кафедры, а особенно ее заведующему, моему научному руководителю и наставнику Г.Ф. Матвееву. Геннадий Филиппович помногу и с пристрастием редактировал и комментировал мои тексты, помогал добывать литературу на польском языке и связал меня с коллегами во Львове – без его посредничества моя работа во львовских архивах и библиотеках вряд ли была бы возможна. Я также благодарен сотрудникам кафедры Ю.А. Борисенку и З.С. Ненашевой, которые обстоятельно комментировали текст кандидатской диссертации перед выходом на защиту.

Я признателен всем специалистам, чьи ценные рекомендации и замечания помогли мне на разных этапах подготовки исследования. Это оппоненты на защите моей кандидатской диссертации А.Ю. Бахтурина, М.А. Булахтин и А.И. Миллер, а также мои коллеги по Институту славяноведения РАН – коллектив отдела истории славянских народов периода мировых войн во главе с Е.П. Серапионовой и сотрудники отдела восточного славянства Е.Ю. Борисенок и М.Э. Клопова.

В 2015–2020 годах я несколько раз выезжал во Львов для работы в местных архивах и библиотеках. Получить соответствующий доступ мне помогла кафедра истории Центральной и Восточной Европы Львовского национального университета имени И. Франко и лично заведующий кафедрой Л.А. Зашкильняк. После событий 2014 года я был одним из немногих российских историков, которые имели возможность посещать архивохранилища Украины. Сотрудники архивов и библиотек Львова вели себя профессионально и доброжелательно, и мои львовские штудии протекали в комфортных условиях.

Важным подспорьем в изысканиях мне служили друзья и однокурсники: Анна Корнеева и Анна Степанова помогали с литературными переводами с немецкого и французского языков, Аксинья Кудряшова и Тимур Максутов – с поиском и копированием литературы в немецких и польских библиотеках. В дискуссиях с друзьями по alma mater рождались новые мысли и идеи для будущей книги.

Введение

Одним из государств, на которые распалась многонациональная Австро-Венгрия после Первой мировой войны, была Западно-Украинская народная республика (ЗУНР), провозглашенная 13 ноября 1918 года украинскими деятелями Галиции и Буковины. Просуществовав восемь месяцев, это государство пало в борьбе с Польшей, но опыт государственности и войны с поляками оказал большое влияние на самосознание и дальнейшее поведение восточнославянского населения Галиции. Выпускник Дрогобычской гимназии И. Пасичинский, в 1911 году подчеркивавший, что он не «кацап» и не «украинец», а именно «русин», после Украинско-польской войны уже уверенно называл себя «сыном свободной Украины»¹.

Трудно сказать, когда именно произошел перелом в самоопределении Пасичинского и десятков тысяч его соплеменников – в конце 1918 – середине 1919 года или в течение предыдущих четырех лет, – ведь Первая мировая и польско-украинская войны для галичан были неразрывным процессом. Ожесточенные бои во Львове начались даже раньше, чем монархия Габсбургов подписала перемирие с державами Антанты, а ее русинские подданные смогли вернуться домой. Так, военный врач М. Каровец, проходивший службу на итальянском фронте, узнал о событиях на родине в первых числах ноября, когда его полк следовал с итальянского фронта в Македонию: «На Дунае сказали нам какие-то венгерские солдаты, что Галиция уже отделилась от Австрии. И мы не знали, что Австрии уже не спасем и что еще 1 ноября в Галиции уже было украинское государство»². Таким образом, рассуждая, что повлияло на распространение украинской идентификации среди русинов Галиции и Буковины, мы не можем отделить события середины 1914 – конца 1918 года от перипетий Украинско-польской войны.

Вместе с тем мы видим, что созданию ЗУНР предшествовала многолетняя деятельность украинских политиков и активистов монархии Габсбургов – тех, кого философ Н. Шлемкевич впоследствии назовет «украинской ведущей прослойкой» (укр. «провідна верства»). Именно в годы войны украинские деятели Австро-Венгрии подготовили почву для провозглашения отдельного государства, обеспечения лояльности населения и создания боеспособной армии. По мнению того же Шлемкевича, в неспокойные дни ноября 1918 года «творческий пафос ведущего слоя, а именно интеллигенции, был значительно сильнее силы народной стихии»³. Этот тезис не бесспорен, но роль организованного национального движения в подготовке условий для провозглашения ЗУНР трудно переоценить.

Многие исследователи из стран Центральной и Восточной Европы считают создание национальных государств после Первой мировой войны закономерным итогом исторического развития наций, их многолетней борьбы за независимость. При этом игнорируются как внутренние процессы, побудившие национальные элиты обратиться к идее независимости, так и внешние факторы – поддержка со стороны «своих» и иностранных государств, обстоятельства войны, связи с другими национальными движениями, наконец, кризисы многонациональных империй на завершающем этапе мировой войны⁴. При таком подходе трудно объяснить, как могло случиться, что украинское движение в Австро-Венгрии, которое полвека демонстрировало лояльность имперскому центру и не вынашивало сепаратистских планов, 1 ноября 1918 года заменило прежний лоялизм знаменем национальной государственности. Какую же политику реально вели на протяжении войны украинские деятели Галиции и Буковины в отношении монархии Габсбургов? Какие цели и задачи они считали для себя первоочередными и жизненно важными? Как, когда и под влиянием каких факторов и событий они переориентировались на независимость? Наконец, какими средствами и методами украинское движение пополняло свои ряды и расширяло свое влияние?

В настоящей работе украинское национальное движение в Австро-Венгрии впервые комплексно рассматривается как самостоятельный проект, а национальная мобилизация – как процесс и метод нациестроительства. Предметное внимание уделяется взглядам и поведению тех украинских деятелей, которые остались в оккупированных русской армией Галиции и Буковине и были сосланы вглубь Российской империи.

Под украинским национальным движением мы подразумеваем совокупность людей, которые считали украинцами себя и все восточнославянское население империи Габсбургов и содействовали распространению украинской идентификации⁵ среди этого населения. Речь идет именно о национальном, а не националистическом движении – об организованной попытке обрести атрибуты полноценной нации, не предполагавшей абсолютного приоритета ценностей нации над другими ценностями (в этом отличие от национализма)⁶. Средством, с помощью которого украинское движение расширяло влияние среди населения, была национальная мобилизация. Современный российский политолог С.Н. Цибенко характеризует национальную мобилизацию как «стратегически организованную, целенаправленную, долгосрочную деятельность по организации ресурсов для вовлечения индивидов и групп в коллективную деятельность с целью формирования и поддержания национальной идентичности»⁷. Движущей силой этого процесса были украинские политики и активисты, по определению этнографа М.Н. Губогло, «мобилизаторы»⁸. Провозглашая целью помощь представителям своей нации, «мобилизаторы» фактически метили именно в тех, кто не идентифицировал себя как ее представителей⁹. В этом смысле главной мишенью украинского движения в Австро-Венгрии были русинские крестьяне.

Необходима ремарка об употреблении терминов «русины» и «украинцы». Советские ученые, а также современные украинские и некоторые западные историки называют украинцами все восточнославянское население Галиции и Буковины в 1914–1918 годах. Однако, во-первых, не все русины считали себя украинцами, а во-вторых, называя украинцами даже русофилов, исследователи порой создают путаницу и противоречат самим себе. Так, современный историк С. Пахолкив пишет, что дискуссии между украинофилами и русофилами были «внутренними дискуссиями украинцев по поводу собственного вектора развития», а затем тут же добавляет, что «украинскую идентичность… русофилы оспаривали как таковую»¹⁰. Оперируя только понятиями «украинцы» и «украинский», автор не дает читателю возможности проследить сам процесс вытеснения этнонима «русины» («руськие») этнонимом «украинцы».

В настоящей работе украинцы фигурируют не как этнографически определяемая группа, а как сообщество, принадлежность к которому определялась индивидуальной идентификацией с украинской нацией¹¹. Когда речь идет не только о тех, кто считал себя украинцами, мы используем определения «русины» и «восточнославянское население». Понятия «украинцы» и «украинский» применительно ко всем русинам используются, в соответствии с подходом историка А.И. Миллера, только при изложении взглядов и планов деятелей украинского движения, мысливших этими категориями в их современном значении¹².

Обзор научной литературы

Первые попытки осмыслить роль украинского движения в Австро-Венгрии в минувшую войну предпринимались еще в 1920-х годах – журналисты и публицисты задавались вопросом, почему украинский национальный проект в 1918 году не был реализован. Некоторые авторы ставили это в вину всем соотечественникам – «в первую очередь лояльным гражданам Австрии, а уже после, и только в рамках этой лояльности, украинским патриотам»¹³, – но большинство критиковало за избыточную лояльность только нерешительных политиков, которые, приветствуя революцию в российской Украине, не готовы были принять ее у себя¹⁴. В 1930-х годах появились первые фундированные работы по истории украинского движения в империи Габсбургов во время войны, написанные на основе доступных мемуаров, документов и прессы. Их авторы, А. Кузьма и О. Думин, также противопоставляли общественность, которая постепенно избавлялась от лояльности Вене, политикам с их «заядлой сервильностью»¹⁵.

Оправдать себя и коллег пытался К. Левицкий, в период войны – ведущий украинский политический деятель Галиции. В своих трудах он доказывал, что именно благодаря политикам украинская национальная идеология во время войны «кристаллизировалась и крепла», а народные массы «стали нацией»¹⁶. Польский историк Ю. Скшипек, в 1939 году издавший очерк «Украинцы в Австрии во время Великой войны и генезис переворота во Львове», придерживался схожего мнения: лидеры украинцев искренне стремились к единению с соплеменниками из России и лишь по тактическим соображениям не заявляли об этом активно¹⁷.

Во второй половине XX века ученые – выходцы из Западной Украины, оказавшиеся в эмиграции, смягчили отношение к украинским политикам Австро-Венгрии. М. Стахив и П. Мирчук писали, что в годы войны те поддерживали Австро-Венгрию из безысходности, активно отстаивая права соплеменников, а к концу 1916 года и вовсе переориентировались на «доктрину борьбы собственными силами народа»¹⁸.

Советская историография стала уделять внимание истории Западной Украины после ее присоединения к УССР в 1939 году. Поначалу исследователи не разделяли украинское население Австро-Венгрии и политиков¹⁹, но к концу 1940-х годов позиция изменилась. В «кратком курсе» истории Украины (1948) западноукраинские политики начала XX века противопоставлялись простому народу, который стремился воссоединиться с собратьями в России²⁰. С тех пор к ним применялось укоренившееся в советском официальном лексиконе понятие «украинские буржуазные националисты». В 1950—1960-х годах этот подход закрепили работы В. Осечинского²¹ и И. Компанийца²², посвященные событиям 1914–1918 годов на Западной Украине. Авторы фокусировались именно на борьбе «народных масс», а не «буржуазно-националистических организаций и деятелей»²³. Украинских политиков эти историки называли «преданными трубадурами» и «верными холопами» немецкого империализма и агентами австрийской разведки. Осечинский и Компаниец подчеркивали социальный, а не национальный характер противоречий в Галиции, указывая на сходство между политикой украинских и польских «буржуазных националистов» и противопоставляя их «трудовым массам» обеих национальностей²⁴. Решение провозгласить независимую республику в октябре 1918 года историки объясняли желанием «буржуазных националистов» использовать «последствия освободительного движения» в своих интересах и задушить революционный подъем в регионе²⁵.

Вектор, заданный Осечинским и Компанийцем, до самой перестройки доминировал в советской историографии: украинские политики Австро-Венгрии показывались предателями национально-освободительного движения, которые до конца были верны Габсбургам и лишь в последний момент использовали ситуацию в своих интересах²⁶. Попытки пересмотреть картину жестко пресекались. Самый известный пример – случай с историком А. Карпенко. В 1958 году его статья «К вопросу о характере революционного движения в Восточной Галиции» была разгромлена на ученом совете Института общественных наук при ЦК КПСС. Главным предметом критики был тезис, что революция в ноябре 1918 года носила национально-демократический характер, а ЗУНР была плодом не «контрреволюционных действий украинской буржуазии», а «революционного движения народных масс». На научной карьере Карпенко это не поставило крест, но ему показательно преподали урок, который надлежало усвоить и другим историкам²⁷.

Тезис о постепенном переходе украинцев на центробежные позиции по мере ослабления Австро-Венгрии поддержали канадские историки украинского происхождения О. Субтельный и П. Мэгочи, чьи общие работы по истории Украины во многом определили нарратив современной украинской историографии²⁸. Сегодня украинские историки в целом разделяют этот подход, хотя и с полутонами – одни считают, что до октября 1918 года лидеры украинцев империи всегда претендовали как максимум на создание автономной провинции в составе Австрии²⁹, другие называют водоразделом между лояльностью и нелояльностью Вене ноябрь 1916 года³⁰.

Получение доступа к материалам германских и австрийских архивов во второй половине XX столетия дало историкам новый импульс к изучению взаимоотношений между украинским движением в Австро-Венгрии и Берлином и Веной. Исследователь из ГДР X. Лемке показал, что успехи украинского движения были во многом обусловлены совпадением их планов с намерениями австро-венгерских военных³¹. Австрийский исследователь В.-Д. Биль считал, что Вена и Берлин вели себя непоследовательно по отношению к украинцам и не использовали всех возможностей украинской политики³². В последние десятилетия XX века сразу ряд историков обратили внимание на предвоенные переговоры между галицийско-украинскими лидерами и Веной: было установлено, что власти двуединой монархии придавали большое значение тому, какую позицию в случае войны займут украинские элиты³³.

Из украинских историков с материалами архивов Австрии и Германии работали С. Попик и А. Кураев. Первый выделял в украинской политике Вены 1914–1918 годов два этапа: до конца 1916 года имперский центр пытался решать проблемы украинцев, а затем начался новый период – «голословных заявлений, пустых обещаний, которые превращались иногда в открытое заигрывание»³⁴. А. Кураев пришел к выводу, что украинцы пытались вести свою политическую игру, на протяжении всей войны разжигая конкуренцию между Веной и Берлином. Историк разделял подходы двух держав к взаимоотношениям с украинцами: Австро-Венгрия, нуждаясь в поддержке поляков, шла на уступки украинцам лишь с ухудшением ситуации на фронтах. Германия, напротив, стремилась к контролю над польскими территориями и воспринимала украинцев как вспомогательный геополитический фактор³⁵.

С 1990-х годов появился ряд исследований, посвященных деятельности Украинских сечевых стрельцов³⁶. В украинской историографии большое внимание уделяется связям западноукраинских политиков с «коллегами»-политэмигрантами из России – участие последних в работе общеукраинского представительства было важным фактором противоречий между лидерами украинцев Дунайской монархии³⁷. Но в целом украинская политическая жизнь в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны не нашла всестороннего освещения даже в общих трудах. В некоторых работах «выпадает» 1917 год: один раздел о западных украинцах завершается ноябрем 1916 года, а другой повествует уже о 1918 годе³⁸.

Распространение украинской идентификации среди русинов Галиции и Буковины стало предметно разрабатываться украинскими историками сравнительно недавно: ранее известный канадский исследователь украинского происхождения Д.-П. Химка приходил к выводу, что к началу XX века русинские крестьяне «были интегрированы в украинскую нацию в Галиции и стали ее прочным хребтом», не придавая принципиального значения самоназванию этих крестьян³⁹. И. Мысак показала, что в начале XX века украинская идентификация стремительно набирала популярность среди молодежи⁴⁰. О. Калищук изучила деятельность западноукраинских активистов на оккупированной Волыни и попытки приобщить местное восточнославянское население к украинскому движению⁴¹. Т. Романюк и У. Уская показали значительную роль украинских организаций по внедрению понятий «украинец» и «украинский» в сферы образования и делопроизводства⁴². А. Заярнюк⁴³ и Р. Лехнюк⁴⁴ прослеживали то, как во время войны «украинизировались» военнослужащие и представители греко-католического духовенства.

В современной российской историографии исследований по истории собственно украинского движения в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны не представлено. В первом обобщающем труде российских ученых по истории Украины, изданном в 2016 году, этой теме отведено несколько строк⁴⁵. На стыке 1990-х и 2000-х годов интерес к украинскому движению проявил А.И. Миллер – с одной стороны, он разрабатывал галицийские сюжеты⁴⁶, с другой – изучал развитие украинского движения в России, тесно связанного с соратниками по ту сторону границы⁴⁷. В.Н. Савченко в монографии «Восточнославянско-польское пограничье 1918–1921 гг.» отметил, что в годы Первой мировой войны в регионе наблюдались две противоречивые тенденции – успешная польско-католическая колонизация и рост национального самосознания у восточнославянского населения, как в «русском», так и в «украинском» ключе⁴⁸. Впоследствии Савченко дополнил свои наблюдения в ряде статей⁴⁹.

Несколько статей о проблемах западноукраинской политической истории начала XX века опубликовала историк-полонист И.В. Михутина⁵⁰. А.Ю. Бахтурина в монографии о национальной и конфессиональной политике русской оккупационной администрации в Галиции продемонстрировала, что непродуманные кадровые решения и насаждение православия способствовали разочарованию галичан в русской власти⁵¹. М.Э. Клопова в работе «Русины, русские, украинцы. Национальные движения восточнославянского населения Галиции в XIX – начале XX века», посвященной довоенному развитию национальных движений Галиции, подчеркнула особую роль внешних факторов в развитии украинского и русофильского движений в канун войны⁵².

Польские ученые обычно затрагивали проблемы австрийских украинцев в годы Первой мировой войны в общегалицийском контексте, и их основное внимание фокусировалось на поляках Галиции. Так, если в работе Е. Паенка «От автономии до независимости», посвященной Галиции в годы войны, внимание украинцам уделяется на всем протяжении книги⁵³, то в монографии Д. Шимчака о министерстве по делам Галиции они фигурируют лишь эпизодически⁵⁴.

Итак, история украинского движения в Австро-Венгрии в 1914–1918 годах в научной литературе до сих пор была представлена не во всей полноте. Большим «белым пятном» в его истории остается весь 1917 год. Почти не исследовались противоречивые взаимоотношения внутри западноукраинского лагеря. Сильными сторонами историографии вопроса были связи западноукраинских политиков с соотечественниками-политэмигрантами из России и взаимоотношения с австро-венгерскими и германскими властями.

Обзор использованных источников

Материал для монографии собран в российских, украинских и польских архивах и библиотеках. Источниковая база включает как неопубликованные архивные источники, так и опубликованные материалы: мемуары, дневники, корреспонденцию, прессу и публицистику. Охарактеризуем массив использованных источников по проблемному принципу.

Украинская политическая деятельность в Австро-Венгрии времен войны отражена в первую очередь в документах украинских партий и организаций. Большая их часть хранится в фондах Центрального государственного исторического архива Украины во Львове (далее ЦГИАУЛ). Это учредительные документы, протоколы и резолюции заседаний Всеобщего украинского совета, а также меморандумы и коммюнике Украинского парламентского представительства в рейхсрате. Некоторые меморандумы и пояснительные записки украинских организаций опубликованы в первом томе сборника «События на Украине 1914–1922», который издал в 1960-х годах в США украинский эмигрант Т. Горникевич⁵⁵. Ряд документов украинских организаций включил в текст своей «Истории освободительной борьбы…» К Левицкий. Немаловажным источником являются протоколы заседаний австрийского рейхсрата, где в 1917–1918 годах украинские политики многократно озвучивали свои требования и делали заявления⁵⁶.

Важным средством выражения политической позиции украинских деятелей была публицистика. Многие публикации на политические темы выходили на страницах газет и журналов, но некоторые появлялись в ежегодниках разных изданий и организаций⁵⁷ или печатались в виде брошюр, как работы М. Лозинского⁵⁸, Л. Цегельского⁵⁹ и других авторов⁶⁰.

Из опубликованной корреспонденции украинских деятелей можно выделить переписку эрцгерцога Вильгельма Габсбурга, который в 1917–1918 годах активно сотрудничал с украинскими политиками⁶¹, а также сборники писем епископа Перемышльского Константина Чеховича, ученых и педагогов К Студинского, С. Рудницкого, А. Крушельницкого, И. Пулюя⁶². В основном же в работе использовались неопубликованные письма, большей частью из фондов ЦГИАУЛ и отдела рукописей Львовской национальной научной библиотеки имени В. Стефаника НАН Украины (далее ОР ЛННБУ). Сотни писем разных адресатов хранятся в фондах газеты «Діло» и украинских политиков и ученых К. Студинского, В. Охримовича, Ю. Романчука, В. Старосольского, В. Томашевского. В фонде Научного общества имени Шевченко отложилась корреспонденция видного галицийского деятеля Е. Олесницкого, а в фонде Украинского парламентского представительства в рейхсрате – письма влиятельного буковинского политика Н. Василько. В ОР ЛННБУ, в фонде Барвинских, хранятся эпистолярные материалы лидера украинских христианских консерваторов А. Барвинского.

Некоторые детали поведения украинских коллег в годы войны описаны в дневниках и мемуарах польских политиков: Л. Билиньского, С. Гломбиньского, В. Витоса, С. Ланьцуцкого, В.Л. Яворского⁶³. «Польский взгляд» на украинское движение просматривается и по донесениям Ф. Чаки, сотрудника МИД Австро-Венгрии, информировавшего польских политиков о политической обстановке в Вене. Они хранятся в Национальном архиве в Кракове. Отдельные материалы, проливающие свет на детали украинско-польской конфронтации в годы войны, хранятся в варшавском Архиве новых актов среди документов Ю. Твардовского, де-факто министра по делам Галиции в 1917–1918 годах, и в фонде «Коллекция обработок и копий документов, касающихся отношений Польши с Литвой, Латвией, Российской Советской Республикой и Украиной» того же архивохранилища.

Проблема взаимоотношений между украинскими политиками отражена в опубликованных воспоминаниях. К. Левицкий, помимо своей «Истории освободительной борьбы…», издал очерки о западноукраинских политиках середины XIX – начала XX века, изобилующие ценными личными характеристиками⁶⁴. Ряд статей с воспоминаниями о деятельности коллег в годы войны оставил представитель УНДП С. Баран⁶⁵. Некоторые сведения о работе украинских политических партий и организаций в 1914–1918 годах дают воспоминания политиков И. Макуха, Л. Ганкевича, Т. Войнаровского, О. Назарука, Т. Окуневского, В. Стефаника⁶⁶.

Связи украинских политиков с украинскими политэмигрантами из России освещаются в мемуарах В. Дорошенко, А. Скорописа-Иолтуховского и Н. Зализняка⁶⁷. Большой материал для размышлений по этой проблематике дает переписка украинских деятелей Австро-Венгрии с политэмигрантом из России В. Степанковским, обнаруженная в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), в фонде Украинского пресс-бюро в Лозанне (ф. Р-7050), которое Степанковский возглавлял.

Опубликованные источники по истории Украинских сечевых стрельцов (УСС) представлены преимущественно мемуарами. Архивные документы, связанные с УСС, хорошо известны украинским ученым и введены в оборот, но до сих пор не опубликованы отдельным сборником – последняя большая подборка «стрелецких» материалов вышла в 1967 году в эмигрантском сборнике «За волю Украины»⁶⁸. Из политиков, которые имели отношение к УСС, воспоминания оставили бывшие офицеры легиона М. Галущинский, С. Шухевич и Н. Угрин⁶⁹, а также главный инициатор его создания К Трилевский⁷⁰. Воспоминания офицеров и бойцов УСС исчисляются сотнями. В основном это рассказы об участии в добровольческой военной организации и изложение личных впечатлений⁷¹.

Взаимоотношения украинцев и русофилов, а также репрессии против тех и других во время войны отражены в воспоминаниях украинского деятеля В. Маковского об австровенгерском лагере для интернированных Талергоф⁷², а также в свидетельствах, опубликованных на страницах «Талергофского альманаха», – многотомной подборки документов и воспоминаний о преследованиях галичан, издаваемой русофилами в межвоенной Польше⁷³. В Российском государственном историческом архиве (РГИА), в фонде известного галицийского русофила Д. Вергуна (ф. 909), который во время Первой мировой войны находился в России, хранятся материалы, связанные с деятельностью русофильского движения накануне и во время войны: документы организаций, поддерживавших связь с Галицией, переписка Вергуна с единомышленниками и земляками.

Взаимоотношения украинцев с русскими оккупационными властями в Галиции отражены в целом ряде источников. Некоторые бумаги русской администрации хранятся в ЦГИАУЛ, в фонде «Канцелярия Перемышльского губернатора». Ряд статей и воспоминаний о военной оккупации Галиции из малотиражных изданий составили в сборник «Московская оккупация Галиции 1914–1917 гг. в свидетельствах современников», выпущенный в 2018 году во Львове⁷⁴. Ценная информация содержится в русофильских газетах «Прикарпатская Русь» и «Голос народа», которые выходили в 1914–1915 годах в занятом русскими войсками Львове.

В Архиве внешней политики Российской империи (АВП РИ) сохранились десятки подборок документов по украинскому вопросу и проблемам политики России по отношению к Галиции и Буковине. Особое значение имеют записки и меморандумы, составленные тайным агентом МИД в Берне В.П. Сватковским, – тот перенаправлял в Петроград информацию, полученную по своим каналам от австрийских украинских политиков. Материалы Сватковского проливают свет на суждения, которые австрийские украинцы не могли выразить публично или в переписке, и содержат любопытные сведения об их деятельности в годы войны.

Судьбы украинских военнопленных и ссыльных в России прослеживаются по документам ГАРФ. В фонде П.Н. Милюкова собраны письма оказавшихся в России галичан с просьбами о помощи. В фонде Министерства юстиции удалось обнаружить разрозненные сведения о судьбе некоторых депутатов рейхсрата, сосланных вглубь России после оккупации русскими войсками Галиции и Буковины, а именно М. Петрицкого и буковинца Н. Спинула. Сведения об их коллеге Т. Старухе были обнаружены в Государственном историческом архиве Чувашской Республики (ГИАЧР).

Исчерпывающе освещена в опубликованных документах деятельность униатского митрополита Галицкого Андрея Шептицкого: в конце 1990-х годов на Украине издали часть его корреспонденции и бумаг военного времени, а также материалы, связанные с пребыванием иерарха в ссылке в России⁷⁵. В 2002 году обширная подборка документов российских ведомств, связанных с Шептицким, вышла в журнале «Исторический архив», ее основу составили ранее не публиковавшиеся материалы АВП РИ⁷⁶.

Свидетельств настроений украинцев на местах на разных этапах войны опубликовано мало. Из официальных источников палитру настроений украинского населения проясняют донесения поветовых старост и других чиновников, хранящиеся в ЦГИАУЛ, в фонде Галицийского наместничества во Львове. В основном же позиция западных украинцев прослеживается по воспоминаниям, которые появлялись спустя десятилетия после описываемых событий и едва ли точно передают ощущения тех времен⁷⁷. Интересный дневник оставил после себя украинский деятель из города Коломыя В. Глинский, в нем скрупулезно описаны события русской оккупации и последних двух лет ВОЙНЫ⁷⁸.

Кладезем интересующих нас свидетельств является фонд Заклинских (ф. 48) в ОР ЛННБУ, где собрана корреспонденция между членами этой семьи и сотнями третьих лиц: от известных политиков до провинциальных активистов, от сечевых стрельцов до оказавшихся в Сибири военнопленных. Материалы из собрания Заклинских помогают расширить представления о гамме настроений австрийских украинцев на разных стадиях войны.

Коллекцию семьи Заклинских дополняют эпистолярные материалы из фондов журналиста И. Калиновича и письма к жене известного украинского деятеля О. Маковея. Некоторые документы, связанные с историей украинского движения в годы войны, хранятся в фонде «Отдельные поступления». Материалы ОР ЛННБУ, касающиеся истории Первой мировой войны, почти не введены в оборот украинскими историками. Особенно это касается писем из фонда Заклинских. С большинством из них до автора этих строк никто не работал, хотя последний из братьев Заклинских, Ростислав, до своей смерти в 1974 году успел систематизировать семейный архив и снабдил многие единицы хранения информационными справками.

Подготовка взятия украинцами власти в Галиции и Буковине и провозглашение ЗУНР в ноябре 1918 года освещены в мемуарной литературе и документальных публикациях очень хорошо. Сотни материалов, связанных с этими эпизодами, вошли в пятитомный сборник документов по истории ЗУНР, изданный коллективом украинских ученых в 2001–2012 годах⁷⁹. Одни политики (К Левицкий⁸⁰, Л. Цегельский⁸¹, В. Панейко⁸², А. Артимович⁸³) опубликовали отдельные воспоминания о предыстории создания ЗУНР, другие (Е. Попович, А. Чернецкий) сделали в своих мемуарах особый акцент на этом этапе⁸⁴. Первые заседания УНСовета и атмосферу во Львове в преддверии 1 ноября 1918 года детально передал в своем дневнике один из лидеров стрелецкого движения И. Боберский⁸⁵. Контакты западных украинцев с соплеменниками с востока в 1918 году освещены в воспоминаниях политиков из Поднепровской Украины: А. Севрюка, П. Скоропадского и Д. Дорошенко⁸⁶, а также в дневниках Д. Донцова и Е. Чикаленко⁸⁷. Широко известны мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернина⁸⁸, в которых содержатся сведения о роли украинских политиков Австро-Венгрии в брестских мирных переговорах Центральных держав с УНР.

Массив опубликованных источников дополняют архивные материалы: в фонде политика Осипа Назарука в ЦГИАУЛ отложились написанные им от руки протоколы заседаний УНСовета в последние дни перед провозглашением ЗУНР. В варшавском Архиве новых актов сохранилась подборка переводов донесений украинских активистов о взятии власти в городах и поветах Галиции в ноябре 1918 года.

Глава 1
Украинцы империи к началу войны: объекты и субъекты национальной мобилизации

1.1. Украинское движение в Дунайской монархии
на пути к 1914 году

В державе Габсбургов восточнославянское население имело значительный удельный вес в трех регионах: Подкарпатской Руси (Закарпатье), Галиции и Буковине. В 1867 году Австрийская империя была преобразована в дуалистическую Австро-Венгрию, и эти регионы разошлись по разные стороны: первый вошел в состав Транслейтании (земли венгерской короны⁸⁹), а второй и третий – остались под управлением Вены, став частями Цислейтании. Сами автохтоны Галиции и Буковины называли себя «русинами», а в официальных документах на немецком языке именовались «рутенами» («die Ruthenen»). К концу XIX века этноним «украинцы» стал превалировать в среде русинской интеллигенции. Если у русинов Закарпатья украинская идентификация почти не была распространена, то в Галиции и на Буковине к началу XX века украинские деятели уже объединились в политические партии и избирались в австрийский парламент (рейхсрат) и местные представительные органы – галицийский и буковинский сеймы (ландтаги). Именно поэтому, говоря об «украинцах Австро-Венгрии», мы имеем в виду «украинцев Австрии».

Королевство Галиции и Лодомерии с центром во Львове, или просто Галиция, было самым крупным по площади коронным краем Цислейтании и составляло более четверти ее территории. В 1914 году во всей Галиции проживало 3 млн 380 тысяч русинов, то есть около 42 % населения региона, что немного уступало доле поляков (46,5 %). В составе Галиции выделялись две части – западная с центром в Кракове и восточная с центром во Львове. Если в Западной Галиции к 1910 году поляки составляли 88,2 %, евреи – 7,9 %, а русины – всего 3,6 %, то в Восточной Галиции – 24,5, 12,4 и 62,4 % соответственно. Таким образом, почти все галицийские русины проживали в восточной половине региона. Более 90 % их были крестьянами⁹⁰. Во Львове же русинов насчитывалось всего 19,1 %, тогда как поляков – 51,2 %, а евреев – 27,8 %. При этом почти все львовские евреи и многие русины в быту говорили по-польски. Как следствие, в социокультурном отношении Львов был безусловно польским городом⁹¹.

В коронном крае Герцогство Буковина с центром в Черновцах к 1910 году русины составляли 38,4 % населения и преобладали в северных районах, а румыны – 34,4 % и жили в основном на юге⁹². Значительный удельный вес в регионе имели также евреи (12,9 %), немцы (8,1 %) и поляки (4,6 %). Как и в Галиции, более 90 % местных русинов были крестьянами. В городах преобладали евреи.

Русины Галиции и Буковины, в отличие от малороссов по ту сторону границы, могли развивать национальную и культурную жизнь и получать образование на родном языке – принятая в 1867 году конституция гарантировала это право всем народам Цислейтании. Между галицийскими и буковинскими русинами существовал ряд различий: первые, за редким исключением, исповедовали грекокатоличество, вторые – в основном православие⁹³. Если в Галиции принадлежность к украинцам (русинам) определялась по вероисповеданию, то на Буковине – по языку, поскольку большинство румын тоже были православными. Наконец, на Буковине ни один народ не занимал доминирующего положения: политические споры разрешались в рамках межнациональных коалиций. Историки выделяют особое региональное сознание, построенное на основе межнационального согласия и многоязычия – так называемый «буковинизм»⁹⁴. В Галиции же во всех сферах первенствовали поляки: наместник императора назначался из числа польских аристократов, ключевые посты в администрации занимали поляки, делопроизводство велось на польском языке. Попытки русинов изменить статус-кво блокировались влиятельным польским лобби в Вене⁹⁵.

Во второй половине XIX века среди русинов Галиции зародились два политических течения – русофильское и народовское. Русофилы считали галицийских русинов частью большого русского народа, проживающего на территории от Карпат до Урала, а народовцы – частью единого украинского народа на территории от Карпат до Кавказа. Костяк русофильского лагеря составляли греко-католические священники и люди консервативных взглядов. Среди народовцев поначалу преобладали студенты, гимназисты и семинаристы. Русофилы не желали брать за основу литературного языка «народный» диалект и использовали в печати так называемое «язычие» – церковнославянский язык с примесью польских, русских и «своих» слов. Народовцы, вдохновленные творчеством Тараса Шевченко, наоборот, стремились создать литературный язык на основе крестьянского просторечия. Во Львове они основали общество «Просвита» (1868) и «Общество имени Т. Шевченко» (1873).

Галицийские народовцы редко бывали на Поднепровской Украине и вообще за пределами своего региона и считали путешествия «лишней и ненужной вещью», причем не столько из-за нехватки средств, сколько ввиду отсутствия «культурных и художественных потребностей»⁹⁶. Как отмечал один из мемуаристов, украинские политики Галиции старшего поколения разве что изредка выезжали в Италию подлечить ревматизм⁹⁷. Неудивительно, что долгое время Поднепровская Украина оставалась для них идеализированным национальным мифом. Народовцы зачитывались литературой о казаках, «затирали до дыр» издания Шевченко, наряжались в казачьи костюмы и называли друг друга «гетманами» и «есаулами»⁹⁸. В 1862 году в гимназии города Самбора была создана первая в Галиции «громада» – по подобию одноименных организаций Поднепровской Украины⁹⁹. Сближению народовцев с единомышленниками из Российской империи способствовали ограничительные меры Санкт-Петербурга по отношению к украинскому языку, а именно «Валуевский циркуляр» 1863 года и «Эмский указ» 1876 года, подтолкнувшие ряд видных украинских деятелей перебраться из России в Австро-Венгрию¹⁰⁰. Но этот интерес был односторонним: галичане, ездившие на Украину, не находили у местных «коллег» встречного энтузиазма¹⁰¹.

Народовские идеи среди образованной части галицийских русинов постепенно вытесняли русофильство. В 1874 году русофилы создали аналог «Просвиты», «Общество имени Качковского», но по числу членов и по аудитории его изданий оно уступало народовским организациям. В 1880 году народовцы основали ориентированную на массового читателя газету под названием «Діло», которая постепенно отодвинула на второй план русофильское «Слово» (в самом названии крылось противопоставление одного печатного органа другому) и стала самым многотиражным украиноязычным изданием в империи.

В середине 1870-х годов в Галиции возникло еще одно общественно-политическое направление украинского толка – радикальное. Главным идеологом этого течения был Михаил Драгоманов, профессор Киевского университета, после «Эмского указа» эмигрировавший в Швейцарию. Радикалы, как и народовцы, считали себя украинцами, но между ними были существенные различия. Осуждая за провинциальность и ретроградство и русофилов, и народовцев, радикалы предлагали галичанам альтернативную идеологию – аграрный немарксистский социализм. Радикализм стал типично галицийским явлением: русины Галиции были преимущественно крестьянами, и радикалы рассматривали как движущую силу революционного движения именно крестьян, а не рабочих. Приверженцы этого течения выступали за сотрудничество с польскими трудящимися, резко критиковали польскую шляхту и духовенство. На первых порах существования радикального движения идеи Драгоманова поддерживала небольшая группа украинских студентов, в которой выделялись Иван Франко и Михаил Павлик¹⁰².

Именно к народовскому и радикальному движениям восходили четыре украинские политические партии австрийской Галиции: национально-демократическая (УНДП), радикальная (УРИ), социал-демократическая (УСДП), а также Христианско-общественный союз (ХОС). Все они сформировались в 1890-х годах. К 1914 году в рейхсрате были представлены первые три, в галицийском сейме – первые две.

Первой партией украинского толка в Галиции и вообще в Австро-Венгрии стала Русинско-украинская радикальная партия (РУРП), учрежденная в 1890 году и позднее переименованная в УРП. Она переняла основные идеи радикалов – борьбу за права пролетариата и антиклерикализм. Особняком в партии стояла группа «молодых» радикалов, в чьих воззрениях сочетались марксизм и национальная идея. В 1895 году представитель этой группы Ю. Бачинский издал работу «Украина irredenta», в которой впервые выдвинул и обосновал идею политической независимости Украины.

В 1890 году лидеры народовцев договорились с польскими элитами Галиции о компромиссе: поляки гарантировали русинам уступки в образовательной, языковой, экономической и политической сферах. Решающую роль в достижении этого компромисса играла Вена. Во взаимоотношениях народов была провозглашена «Новая эра», но продолжалась она недолго. К 1894 году, видя, что ситуация почти не меняется, большинство народовцев разочаровались в «Новой эре», и движение раскололось¹⁰³. Сторонники сохранения компромисса при поддержке галицийской администрации вскоре создали партию Католический русинско-народный союз (КРНС), по сути – малочисленное объединение консервативных священников и чиновников. Лидером этой партии был Александр Барвинский. В программе КРНС соединились консервативные ценности и тезис, что украинская нация должна формироваться не на этнической, а на конфессиональной основе. При поддержке властей на выборах 1897 года в рейхсрат КРНС получил шесть мандатов из девяти, доставшихся украинцам, но после выборов партия никак себя не проявляла. В 1901 году ситуация повторилась: КРНС был реанимирован под названием «Русинская громада», провел своих представителей в рейхсрат, а затем прекратил активность¹⁰⁴.

После смерти в 1895 году М. Драгоманова в РУРП начался разлад. Одни партийцы сохранили верность идеям покойного лидера; другие углубились в марксизм; третьи – сблизились с противниками «Новой эры» из числа народовцев и начали подготовку к созданию новой политической силы. Это должна была быть общенациональная партия – выразительница интересов большинства украинцев¹⁰⁵. Так в конце 1899 года появилась Украинская национально-демократическая партия (УНДП). В принятой на учредительном съезде программе УНДП окончательной целью украинцев называлась «независимость всего украинско-русинского народа в вопросах культуры, экономики и политики, а также [его] объединение в один национальный организм»¹⁰⁶.

Тогда же, в 1899 году, левое, марксистское крыло РУРП организовалось в Украинскую социал-демократическую партию (УСДП). Фактически это была автономная составляющая Австрийской социал-демократической партии, не имевшая собственной программы с учетом галицийской специфики. По договоренности с Польской социал-демократической партией Галиции и Силезии (ППСДГиС) УСДП вела работу только в сельской местности. Как следствие, партия развивалась медленно: первый съезд прошел лишь в 1903 году, а первая местная ячейка была основана в 1907 году¹⁰⁷.

УНДП быстро стала флагманом галицийско-украинской политики. Она заявляла о себе как о «по-настоящему всенародной партии, под знаменем которой группируется сейчас огромное большинство нашего народа»¹⁰⁸. К 1914 году УНДП имела 18 из 24 украинских мандатов в рейхсрате и 23 из 30 в сейме (еще по два мандата в обоих случаях имели русофилы) и контролировала большинство украинских организаций и учреждений Галиции.

Наличие общего противника в лице поляков подталкивало украинские партии к консолидации в рейхсрате и сейме. Из четырех украинских политических сил, представленных в парламентах 1907 и 1911 годов избрания, – УНДП, УРП, УСДП и буковинцев, – неизменно сотрудничали только первые две. Сохранение единства для них было важнее разногласий по вопросам положения крестьянства и роли церкви. На парламентских выборах представители партий поддерживали друг друга ради получения обоих мандатов в округе¹⁰⁹. Так, в 1907 и 1911 годах радикал К Трилевский, безоговорочный лидер в своем округе, делал все для выигрыша второго мандата кандидатом от УНДП, «чтобы только не допустить избрания депутатом „кацапа“ или поляка»¹¹⁰.

Создать устойчивое объединение в рейхсрате украинским политикам не удавалось. В 1907 году национал-демократы, радикалы, буковинцы и даже русофилы образовали единый Русинский клуб, но к середине 1909 года там остались только члены УНДП и УРП. В 1911 году созыва даже радикалы создали отдельную фракцию и не стали присоединяться к коллегам из УНДП. Депутаты от Буковины под руководством Николая Василько были более лояльны Вене, чем галичане. Бывали случаи, когда исход голосования по предложению правительства зависел буквально от нескольких голосов, и Русинский клуб готовился выступить против, но в последний момент буковинцы голосовали за¹¹¹. УСДП вообще принципиально не объединялась в парламенте с «панами и попами»¹¹². В рейхсрате ее представители примыкали к интернациональной социал-демократической фракции. В буковинском сейме 1911 года созыва социал-демократ также был единственным украинцем, не примкнувшим к украинскому клубу¹¹³. В галицийский же сейм за всю его историю ни один член УСДП не прошел.

Сторонники А. Барвинского в 1911 году объединились в новую консервативную партию – Христианско-общественный союз (ХОС). Она имела четкую организационную структуру, но, в отличие от КРИС и «Русинской громады», не прошла ни в рейсхрат, ни в сейм в 1913 году¹¹⁴. УНДП отказалась от коалиции с «кучкой гимназических профессоров» и, «наряду с москвофилами, худшей заразой в нашем народе», предпочла союз с радикалами¹¹⁵.

Внутри каждой из украинских партий существовали противоречия, и наиболее чувствительным для украинской политики был внутренний конфликт в УНДП. Его главная причина крылась в положении лидера партии Костя Левицкого: с 1910 года он занимал все три ключевых партийных поста и был «фактическим диктатором всей украинской национальной жизни в Галиции»¹¹⁶. Он возглавлял украинские клубы в рейхсрате и сейме, а также Народный комитет – руководящий орган самой партии. Кроме того, Левицкий контролировал все украинские культурные и хозяйственные организации Львова; некоторые из них он же и возглавлял¹¹⁷. Политик дорожил своим положением, не допускал, чтобы кто-то добился сопоставимого влияния, и даже во время парламентских сессий каждые выходные ездил во Львов¹¹⁸.

В руководстве УНДП выделялись две группировки – умеренная и радикальная, или, как выражался один из членов партии, «два мировоззрения: дипломатично-утилитарное и оппозиционно-принципиальное»¹¹⁹. Первую группировку возглавлял к. Левицкий. Вторую группировку сам он впоследствии называл «деятелями более острого тона»¹²⁰, но современники и исследователи чаще используют термин «оппозиция»¹²¹. Оппозиционеры уступали сторонникам Левицкого в Народном комитете и в партии в целом, но преобладали в парламентской фракции УНДП. Предметом противоречий была тактика борьбы за постулаты украинцев: умеренные национал-демократы выступали за постепенное достижение целей без острой конфронтации с Веной и поляками, их оппоненты – за более жесткую риторику¹²². Самой заметной фигурой в оппозиции был адвокат Евгений Петрушевич, заместитель К. Левицкого на посту главы парламентского и сеймового клубов. Другими видными представителями этого лагеря были однофамилец лидера партии Евгений Левицкий¹²³ и Иосиф Фолис, приходской священник из пригорода Львова. Как и К Левицкий, Фолис пользовался в столице Галиции значительным влиянием и в парламент был избран жителями львовских предместий¹²⁴. По риторике и методам работы (активность в печати, общение с крестьянами на вечах и собраниях) оппозиционеры были близки к УРП – не случайно некоторые из них ранее принадлежали к фракции «молодых» радикалов в РУРП¹²⁵.

В руководстве второй по влиянию украинской партии Галиции, УРП, тоже выделялись умеренная и радикальная группы¹²⁶. Возмутителем спокойствия здесь был Кирилл Трилевский, основатель сети «Сечей» – влиятельных украинских военизированных организаций, – и самый популярный политик Гуцулыцины и Покутья, стремившийся возглавить партию. Весной 1910 года Трилевский стал публично критиковать руководство партии в прессе. Этим основатель «Сечей» ничего не добился, но и исключить столь авторитетную фигуру из УРП было нельзя¹²⁷. Фактически к началу Первой мировой войны Трилевский был уже самостоятельным, не зависевшим от УРП политиком¹²⁸.

Единственной украинской партией, где внутренние противоречия вылились в реальный, пусть и временный раскол, была УСДП. Камнем преткновения в диалоге между «старшим» и «младшим» крылами партии было отношение к польским социал-демократам: «младшие» критиковали оппонентов за чрезмерную лояльность ППСДГиС в ущерб национальным интересам. Раскол произошел на IV съезде партии в декабре 1911 года. «Младшие» покинули мероприятие и собрали отдельный съезд. В марте 1914 года стороны примирились: «старшие», вопреки нажиму польских коллег, пошли на некоторые уступки «младшим», и партия воссоединилась¹²⁹.

На Буковине в 1911 году произошел окончательный разрыв между двумя самыми влиятельными украинскими политиками региона, Н. Василько и Степаном Смаль-Стоцким. Когда на выборах в буковинский сейм Василько выдвинул в руководство¹³⁰ этого органа своих ставленников, Смаль-Стоцкий в знак протеста сложил мандат депутата сейма, а в рейхсрате примкнул к галичанам¹³¹. Сторонники обоих политиков стали открыто критиковать друг друга в прессе, а в 1913 году организовали две отдельные украинские партии¹³².

1.2. Украинская идентификация в городе и на селе

Еще в середине XIX века слово «украинец» применительно к галицийским русинам употреблялось в основном не в этническом, а в партийно-политическом значении, – как синоним понятия «украинофил». Одним из первых «украинцами» в этническом смысле галичан назвал М. Драгоманов. Подхваченное галицийскими народовцами, в 1890-х годах это значение постепенно прижилось в галицийской и буковинской печати¹³³.

Украинское движение рекрутировалось из трех социальных слоев, тесно связанных между собой, – интеллигенции, греко-католического духовенства и крестьянства (интеллигенты и сами были выходцами из крестьянских и священнических семей). Несмотря на активность народовцев, украинская идентификация распространялась не быстро. Еще в конце 1880-х годов в частном письме один из народовских деятелей признавал, что «национально сознательными» можно назвать около сотни русинов, а остальные «считают Украину чем-то чужим»¹³⁴. В два предвоенных десятилетия процесе ускорился. Это заметно по динамике развития общества «Просвита»: число членов «Просвиты» по сравнению с 1895 годом в 1914 году возросло более чем в пять раз, а количество читален – более чем в сто раз¹³⁵. У русофилов дела обстояли хуже, особенно после раскола в 1908–1909 годах: их ряды редели, местные организации почти не развивались¹³⁶. Да и однозначной идентификации для своих соплеменников они не предлагали: одни продолжали считать себя «русинами», настаивая на том, что это отдельный от великороссов народ, другие – «русскими». Впрочем, в некоторых районах Галиции русофилы до самой войны опережали конкурентов по популярности. Особенно это касалось западной части региона, Лемковщины, которую украинцы признавали «сильнейшей московской позицией»¹³⁷, а русофилы гордо называли «доблестной русской окраиной»¹³⁸. Серьезный ущерб русофильскому движению нанесли судебные процессы в Марамарош-Сигете и Львове в 1913–1914 годах, на которых русофилы обвинялись в государственной измене. Несмотря на то что последний закончился полным оправданием подсудимых, громкие публичные обвинения пошатнули репутацию русофилов, а официальный Санкт-Петербург стал осторожнее подходить к их финансированию¹³⁹.

Ответить на вопрос, сколько представителей русинской интеллигенции в Галиции к 1914 году считали себя украинцами, можно лишь примерно: две трети составляли украинцы и одну треть – русофилы. Эту оценку разделяли и информаторы российского МИД¹⁴⁰, и сами галицийско-украинские политики¹⁴¹. Такое же соотношение показывали итоги первого тура выборов в рейхсрат: в 1907 году соотношение между украинскими и русофильскими кандидатами составило 72 к 28 %, а в 1911 году – 75 к 25 %¹⁴². Очевидно, что голосования проходили с нарушениями на местах, но на них жаловались и русофилы, и украинцы¹⁴³.

Переход категории «украинец» из политической плоскости в этническую отметился промежуточной формулировкой «русин-украинец». Это сочетание, отразившееся еще в названии первой украинской партии – РУРП, использовалось и в предвоенные годы. За несколько лет до войны группа жителей одного из сел Ярославского повета просила поставить во главе сельской школы «русина учителя из Молодича Павлишина», который был «известен как хороший педагог, преданный своей профессии, украинец, охочий до работы для народа»¹⁴⁴. Украинский деятель Т. Ревакович писал в 1911 году об «искренних Русинах-Украинцах, которые завещание Тараса Шевченко: „Свободная самостоятельная Украина от Сандецких гор до самого Кавказа“ высоко держат на своем знамени…»¹⁴⁵ Один из лидеров Украинской радикальной партии К Трилевский в 1912 году распевал песни «Ми руські хлопи-радикали» и «Гей-но вставайте, руськие люди»¹⁴⁶. Таким образом, часть приверженцев украинской идентификации, несомненно, считала ее разновидностью или своего рода дополнением к русинской. Галицийские русофилы же трактовали «украинство» только как партийную принадлежность. Один из русофилов, сообщая единомышленнику о подборе ему невесты, писал, что «ее папаша „украинец“ (спокоя ради)», но сама она «без партий»¹⁴⁷.

Несмотря на усилия украинских активистов, в 1914 году чисто русинская идентификация продолжала превалировать: в 1910/11 учебном году из студентов греко-католического вероисповедания абсолютное большинство, 58 %, указали, что их родной язык – «русинский». Вариант «украинский» предпочли 20 %; «промежуточный» вариант «русинско-украинский» – еще 11 %. Столько же, 11 %, указали «русский» (пол. rosyjski)¹⁴⁸.

Труднее всего украинская идентификация приживалась в крестьянской среде. В мае 1913 года автор докладной записки в МИД России констатировал, что в Галиции «украинство почти не коснулось крестьянства»¹⁴⁹. Большинство сельских жителей в принципе мало занимал вопрос идентификации. Понимая это, на выборах украинские политики называли себя просто «нашими» кандидатами», чтобы не сужать круг потенциальных избирателей¹⁵⁰. Русинским крестьянам достаточно было того, что они четко осознавали инаковость по отношению к полякам. Историк и географ В. Кубийович, сын польки и русина, так передавал свое детское самоощущение: «По-украински говорил я слабо, но я знал, что я русин, и таким меня (с некоторым презрением) называли и другие». Кубийович вспоминал, как кузены-поляки Владек и Людвик довели его до слез словами, что «польский орел выклевал глаза льву»¹⁵¹.

Самоопределение целого села могло зависеть от конкретного активиста или священника: известны случаи, когда вслед за приходским священником жители селения массово «переходили» из читальни «Просвиты» в читальню «Общества имени Качковского» или наоборот¹⁵². В Новом Сонче украинская жизнь активизировалась с переездом туда бывшего депутата венского парламента В. Яворского: он основал в городе читальню «Просвиты» с библиотекой и другие учреждения¹⁵³. Нередко от «Просвиты» крестьян отпугивала необходимость платить членские взносы – чтобы решить эту проблему, в Самборском повете незадолго до войны украинская интеллигенция снизила размер членских взносов для беднейших крестьян¹⁵⁴.

Развитие украинского движения в сельской местности стимулировала деятельность двух военизированных организаций – «Сокол-Батько» и «Сечь». Появившись на рубеже XIX и XX столетий, они быстро стали движущей силой украинской идеи. «Сечь» охватила сетью ячеек всю Галицию, только за первые три года существования открыв полторы сотни филиалов. Формально «Сечи» не составляли единую организацию – так было задумано, чтобы галицийские власти не смогли одним распоряжением прекратить работу сразу всей сети¹⁵⁵. «Сечи», как и «Просвита», открывали на местах библиотеки украинской печати и содействовали росту грамотности крестьян, но действовали более решительно: тот, кто за три месяца не овладевал грамотой, исключался из организации, а приносить в библиотеки русофильские издания запрещалось¹⁵⁶. Основателем и идеологом «Сечей» был упоминавшийся выше адвокат из Коломыи К. Трилевский, амбициозный и энергичный политик. В публичных выступлениях он не стеснялся называть себя будущим «королем русинов», за что даже преследовался властями¹⁵⁷. Польская администрация Галиции вообще не упускала возможности уличить «сечевиков» в хулиганстве и искала их след в любом инциденте, вплоть до драки на сельских гуляниях¹⁵⁸.

В «Соколах» и «Сечах» перед войной активно развивалась идея «соборности», единства «двух Украин». Знамя «Сокола-Батька», утвержденное в 1911 году, наряду с галицийским львом украшал архангел Михаил – символ Киева, а знаками отличия стрельцов были сине-желтые кокарды¹⁵⁹. В 1913–1914 годах военизированные общества «Сечевые стрельцы» появились во Львове, при львовском «Соколе» также был организован стрелецкий курень. Всего к началу Первой мировой войны по Галиции действовало 96 таких обществ¹⁶⁰. Украинские стрелецкие организации создавались по прообразу польских – даже статут «Общества сечевых стрельцов» дословно повторял польский аналог¹⁶¹. Так было легче зарегистрировать добровольное общество в официальных инстанциях. В предвоенные годы стала более воинственной публичная риторика К. Трилевского. В 1913 году он заявил, что, случись в России революция, тамошние украинцы «вместе с братьями в Австро-Венгрии» создали бы независимое государство или, по крайней мере, «отдельную большую провинцию» в империи Габсбургов¹⁶². 27 июня 1914 года, за день до гибели эрцгерцога Франца Фердинанда, на очередном празднике К Трилевский предрек, что украинцы скоро «устремят штыки наших ружей к камню на Тарасовой могиле»¹⁶³.

Наряду с военизированными обществами в Галиции действовали молодежные объединения украинского толка – от тайных школьных кружков до легальных студенческих организаций. Из последних самой заметной была «Молодая Украина», в 1900 году открыто призвавшая к независимости украинского государства. В том же году съезд студентов и учащихся средних школ во Львове провозгласил, что «только в самостоятельном, собственном государстве украинская нация найдет полную свободу развития»¹⁶⁴. Молодежь, проникшаяся украинской идеей, активно боролась и за открытие университета. Апогеем напряженности стала демонстрация 1910 года, во время которой было много раненых, а один студент погиб¹⁶⁵. Выразителем радикальных взглядов был львовский студенческий журнал «Відгуки», выходивший в 1912–1913 годах. Он критиковал политиков за ультралояльность Вене и призывал украинцев «сформировать свою собственную силу и только на нее опереться», иначе в случае войны с ними никто не будет считаться¹⁶⁶.

Один из украинских студенческих активистов позднее признавал, что в предвоенном Львовском университете среди украинских студентов «молодые революционеры, люди великой идеи и сильной веры» были лишь небольшой группой. Преобладала точка зрения, что молодежь должна не бороться во имя «Свободной Украины», а учиться и вырабатывать «культурные ценности»¹⁶⁷. Журнал «Відгуки» в 1912 году сетовал, что за 12 лет лозунг независимости Украины превратился в «банальную фразу»¹⁶⁸. Разногласия поколений усугублялись еще и антиклерикальными взглядами молодежи. Левые партии и печать обвиняли священников в прислуживании полякам, паразитировании на простом народе и враждебности к науке и образованию¹⁶⁹. За год до войны студенческий конгресс во Львове поддержал идею постепенного вытеснения церкви из сферы образования, а студенческий журнал «Шляхи» даже предложил основать атеистическое общество¹⁷⁰.

Парадоксально, что, несмотря на эту тенденцию, грекокатолическая (униатская) церковь была одним из главных факторов национальной консолидации для галицийских украинцев. После запрета унии в России¹⁷¹ галицийские русины были крупнейшей в мире этнической группой, которая в массе своей исповедовала грекокатоличество. Униатская церковь была обречена стать «национальной» церковью, и даже конфронтация с антиклерикальной молодежью не могла поколебать ее влияния на украинское движение. Униатские священники участвовали в общественной и политической жизни, формировали народовские организации на местах, избирались в сейм и парламент. Это привело к тому, что к началу нового столетия церковь, с одной стороны, стала превращаться в инструмент светского движения и потеряла в престиже, а с другой – более тесно срослась с ним¹⁷².

«Украинизации» греко-католической церкви способствовало и отпадение от нее тех, кто считал себя поляками. К началу XX века среди грекокатоликов таких было немало, поскольку высшая иерархия церкви выступала против «национализации» духовенства и национализма как такового. Но время диктовало свои правила. Точкой невозврата стало убийство украинским студентом наместника Галиции А. Потоцкого в 1908 году. Униатские иерархи осудили убийство, но это не помогло: за этот год в одном только Львове в римокатолики перешло 168 униатов – больше чем за предшествующие пять лет. В 1910 году римокатоличество приняли около 250 униатов Львова, наоборот – всего три человека¹⁷³. Украинские деятели стали считаться с церковью, а та, в свою очередь, шла на встречные уступки. Так, в 1910 году на Шевченковских днях в Перемышле, когда со сцены прозвучало антиклерикальное стихотворение Шевченко «Ян Гус», зал покинул только епископ Константин Чехович – другие представители духовенства остались¹⁷⁴.

К началу Первой мировой войны тремя высшими иерархами УГКЦ были митрополит Львовский и Галицкий Андрей Шептицкий, епископ Станиславовский Григорий Хомишин и епископ Перемышльский Константин Чехович. К тому времени все они занимали свои кафедры более десяти лет, и каждый выработал свою стратегию взаимодействия со светскими кругами. Шептицкий предпочитал осторожный компромисс с украинскими лидерами, Чехович избегал участия в политике, а Хомишин активно вмешивался в политические процессы, противостоя в своей епархии русофилам и радикалам. Иерархи придерживались разных моделей поведения, но одно их объединяло – ни один не поддерживал русофилов, хотя среди последних было немало греко-католических священников¹⁷⁵.

1.3. Украинская политическая жизнь
в предвоенные годы

На вершине пирамиды украинского движения в Австро-Венгрии стоял политический истеблишмент. Политики формулировали цели и задачи, выдвигали требования к местной и центральной власти, вели с ней переговоры. При этом они не были оторваны от «народных масс»: депутатами рейхсрата и сеймов становились учителя и директоры гимназий, приходские священники, местные активисты. Многие из них в свободное от парламентских заседаний время жили в своих избирательных округах. В 1907–1918 годах украинские партии в рейхсрате представляли 12 адвокатов, 6 работников печати, 4 священника, 2 судебных чиновника, 2 университетских и 2 гимназических преподавателя и 2 крестьянина¹⁷⁶. Профессоров Львовского университета А. Колессу и С. Днистрянского лидеры УНДП уговорили баллотироваться в рейхсрат, чтобы с высокой трибуны ученые со знанием дела отстаивали одно из ключевых требований украинцев – создание во Львове отдельного украинского университета¹⁷⁷.

Главным требованием украинского политикума было разделение Галиции на две части, польскую и украинскую, и создание отдельной провинции на основе последней. Впервые вопрос о разделе Галиции еще в 1848 году поднял Главный русинский совет (укр. Головна руська рада) во Львове¹⁷⁸. В программе УНДП, принятой в 1899 году, вновь постулировалась необходимость раздела Галиции на украинскую и польскую части, а Буковины – на украинскую и румынскую. В дальнейшем оба украинских «отрезка» предполагалось объединить в отдельную провинцию с широкой автономией, собственной администрацией и сеймом. В январе 1900 года в воззвании к украинскому народу лидеры УНДП заявили, что компромисса с поляками не будет до тех пор, пока в Галиции не прекратится польское доминирование¹⁷⁹.

Ступенями на пути к этой конечной цели были три более реальные задачи: реформа выборов в австрийский парламент, реформа выборов в галицийский сейм и создание украинского университета. В 1900–1914 годах это были основные требования украинских политиков Галиции к центральным и краевым властям.

Проблема изменения правил выборов в рейхсрат сошла с повестки дня в 1907 году, с принятием новых избирательных законов в Цислейтании. К 1907 году русинские политики обеих ориентаций, русофильской и украинской, уже шесть раз участвовали в парламентских выборах. Австрийский парламент был двухпалатным: верхняя называлась палатой господ (нем. Herrenhaus), нижняя – палатой депутатов (нем. Abgeordnetenhaus). В палате господ за всю историю заседали лишь несколько русинов. Выборы в нижнюю палату проходили по пяти неравноправным куриям, русины могли баллотироваться только по крестьянской курии. Голосование было двухступенчатым, непрямым и явным, поэтому часто имели место злоупотребления и фальсификации¹⁸⁰. Лучший совокупный результат русины показали на выборах 1873 года: в парламент прошли 15 русофилов и один народовец, вместе они составляли 4,5 % от общего числа парламентариев. В рейхсратах пяти последующих созывов их процент колебался от 1,1 % до 2,6 %¹⁸¹.

Украинские политики выступали за отмену курий и переход ко всеобщему, тайному и прямому голосованию. Того же требовали некоторые польские политические силы. Революция в России и конституционный кризис в Венгрии¹⁸² подтолкнули Вену к принятию в январе 1907 года нового закона о выборах в рейхсрат. Восточная часть Галиции была поделена на 19 сельских двухмандатных и 21 городской одномандатный избирательный округ. В сельских округах для получения первого мандата требовалось 50 %+1 голос, а второго – 25 %+1. Округа были сформированы так, чтобы ни в одном из них русины не составляли более 77 % населения, – это давало полякам шанс на второй мандат. Украинцы гарантированно получали оба мандата лишь в семи округах. В городских округах шансов на успех у них не было вообще¹⁸³.

Новый избирательный закон позволил украинским партиям упрочить позиции в рейхсрате: выборы 1907 года принесли им 27 депутатских мандатов, еще 5 мест получили русофилы. Результаты выборов для украинцев были двойственными. С одной стороны, они увеличили представительство втрое, чем не могла похвалиться никакая другая народность австрийской части монархии. С другой стороны, это представительство по-прежнему не было пропорционально доле русинов в населении Цислейтании. В городских округах, как и ожидалось, ни один украинский кандидат не прошел, а во многих сельских округах второй мандат достался полякам¹⁸⁴. На выборах 1911 года численность и состав украинских депутатов почти не изменились – 29 вместо 27, но русофилы сумели провести в рейхсрат всего двоих депутатов¹⁸⁵.

После принятия нового закона о выборах в рейхсрат на первый план в деятельности украинских политиков Галиции вышли чисто национальные задачи: реформа выборов в сейм и создание университета. В галицийском сейме после 1867 года представительство украинцев было незначительным: в 1867 году – 38 депутатов из 150, в 1877 году – 14, в 1883 году – И, в 1889 году – 16¹⁸⁶. Польское большинство в сейме противодействовало любым посягательствам на свое доминирование. Выборы 1908 года, по мнению украинских политиков, сопровождались нарушениями и фальсификациями, в том числе в пользу кандидатов-русофилов, которых тогдашний наместник Галиции А. Потоцкий рассчитывал использовать как противовес украинскому движению. Итог выборов – 19 мандатов у украинцев и 9 у русофилов – обострил межнациональное напряжение в регионе. Потоцкий пытался умиротворить украинскую общественность уступками, но 12 апреля был застрелен студентом-украинцем М. Сичинским. Большинство политиков и греко-католическая церковь осудили убийство¹⁸⁷.

Новый наместник Галиции, известный историк М. Бобжиньский, взял курс на компромисс с украинцами. В 1908–1910 годах польская сторона предлагала оппонентам несколько проектов сеймовой реформы, но ни один не предусматривал отказа от национальных курий. Осенью 1910 года украинцам предложили 22,2 % мандатов. На большее поляки не соглашались, не желая, чтобы соседи реально влияли на местную политику. Украинская сторона требовала 40 % мест¹⁸⁸. Ответом на категорический отказ поляков были «музыкальные обструкции»: вооружаясь свистками, барабанами и трубами, украинские депутаты создавали шум и срывали работу сейма¹⁸⁹. По призыву политиков украинцы собирали веча в поддержку реформы выборов. В начале 1912 года переговоры о реформе возобновились, торг шел едва ли не за доли процента¹⁹⁰.

По счастью для украинских политиков, именно в этот момент в их поддержке остро нуждалось австрийское правительство: 6 % голосов украинских депутатов в рейхсрате было необходимо для принятия парламентом проекта военной реформы. По этой же причине в июне 1912 года правительство пообещало украинцам отдельный университет. Как следствие, украинские депутаты поддержали план реформы, а Вена посодействовала тому, чтобы польские власти Галиции проявили большую сговорчивость¹⁹¹.

В борьбе за реализацию своих планов украинские политики использовали напряженность в отношениях Дунайской монархии с Россией, нараставшую после Боснийского кризиса 1908 года. В меморандуме украинских парламентариев, который в ноябре 1912 года был передан главе МИД Л. фон Берхтольду, говорилось, что пассивное отношение Вены к устремлениям украинцев поколеблет их проавстрийскую ориентацию. Передавая меморандум, политик Е. Олесницкий отметил, что сеймовая реформа и создание украинского университета упрочат антироссийские взгляды украинцев, а «воскрешение ненавистного Польского королевства», напротив, заставит их «немедленно повернуть против Австрии»¹⁹². Это подействовало – в декабре фон Берхтольд дважды напоминал главе правительства о необходимости вести переговоры с украинцами и надавить на поляков¹⁹³. Содержание меморандума было доведено даже до сведения императора¹⁹⁴.

Свою лояльность Вене украинские политики стремились обозначить публично. 7 декабря 1912 года около 200 представителей УНДП, УРП и УСДП собрались во Львове и заявили, что в войне России и Австро-Венгрии украинцы поддержат монархию Габсбургов¹⁹⁵. Примечательно, что активнее всех за принятие антироссийской резолюции ратовал лидер УСДП Николай Ганкевич, хотя обычно социал-демократы высказывались в антивоенном ключе¹⁹⁶. 10 декабря К. Левицкий подтвердил заявленную львовским собранием позицию с трибуны рейхсрата¹⁹⁷.

К марту 1913 года компромисс по реформе выборов в сейм состоялся: украинцы согласились на 62 места из 228, или 27,2 %¹⁹⁸. Из-за отставки М. Бобжиньского принятие изменений затянулось до февраля 1914 года. Куриальная система не исчезла, но теперь курии формировались не по национальному, а по социальному принципу, и в каждой украинцам отводилось определенное число мандатов. Важный барьер на пути к реальному влиянию на политическую жизнь Галиции был преодолен. Сейм также передал украинским деятелям контроль над государственными русинскими школами – это стало очередной победой в противостоянии с русофилами. На осень 1914 года было запланировано открытие еще десяти таких школ. В галицийской политической жизни установилось временное затишье, лидеры украинцев взяли паузу для адаптации к новой ситуации. На Буковине аналогичную избирательную реформу провели еще в 1911 году: число депутатов сейма увеличилось с 31 до 63, и украинцам досталось 17 мандатов, больше получили только румыны¹⁹⁹.

Единственной из трех генеральных целей украинских партий, которую не удалось разрешить до начала войны, был собственный университет. К 1914 году во Львовском университете насчитывалось 10 кафедр с преподаванием на украинском языке. Польское коло в рейхсрате в 1912 году признало право соседнего народа на отдельный университет, но не в «исключительно польском» Львове. В качестве альтернативы предлагался Станиславов, причем со дня открытия там украинского учебного заведения преподавание на украинском языке во Львовском университете должно было прекратиться²⁰⁰.

Осуществив к 1914 году почти все намеченные в начале XX века планы, украинские политики перешли к решению главной стратегической задачи – полному освобождению Восточной Галиции от польского доминирования. Перспектива добиться от Вены согласия на раздел Галиции и создание украинской провинции, возможно, с добавлением части Буковины уже не выглядела невозможной. В мае 1914 года представители УНДП открыто называли «национально-политическим требованием» австрийских украинцев раздел Галиции на две национальные провинции и реорганизацию Австрии в «федерацию автономных народов»²⁰¹. На съезде УСДП в марте 1914 года Н. Ганкевич заявил, что партия считает своей главной целью разрушение России: «…Только с крахом этой империи падет последняя твердыня всемирной реакции, приблизится день политической независимости Украины, наступит день триумфа социализма во всех странах цивилизованного мира»²⁰². Большинство участников съезда поддержали этот тезис²⁰³.

1.4. Украинское движение в первые дни войны

28 июня 1914 года, в день убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, во Львове проходил слет «Сечей» и «Соколов», приуроченный к столетию Тараса Шевченко. Это была кульминация самых масштабных празднеств, которые когда-либо организовывали украинцы Австро-Венгрии, – торжества к юбилею поэта проходили по всей Галиции²⁰⁴. Новость из Сараево пришла в разгар праздничных мероприятий – К Левицкому о случившемся сообщил галицийский наместник В. Корытовский. Вечером того же дня иногородние участники и гости слета стали разъезжаться²⁰⁵. Многих украинцев встревожила гибель эрцгерцога. Этнограф В. Гнатюк писал коллеге в Россию, что убийство «может иметь для нас очень фатальные последствия»²⁰⁶. «У каждого невольно напрашивается вопрос: что же дальше будет?» – признавался в письме епископу Перемышльскому его помощник²⁰⁷. Главный украинский политик Буковины Н. Василько уже 28 июня, в поезде на пути из Львова в Черновцы, заявил коллегам, что война неминуема²⁰⁸. Конечно, эти опасения разделяли не все украинцы – большинство не предполагало скорой войны. Один из участников львовского слета вспоминал, что сараевское убийство «не могло нам, молодым, испортить этого прекрасного настроения… перед заслуженным отдыхом»²⁰⁹. Юрист В. Крушельницкий на следующий день после гибели престолонаследника пошел хлопотать о своем назначении на пост в галицийском наместничестве²¹⁰, а деятель УНДП Т. Войнаровский на целый месяц уехал отдыхать в Германию. В дни июльского кризиса он отнюдь не торопился возвращаться во Львов, чтобы вывезти свое имущество²¹¹.

Ничего серьезного поначалу не предрекала и украинская пресса. 29 июня газета «Діло» допустила «российскую руку» в подготовке покушения²¹², но не посчитала это поводом к войне. В последующие дни «Діло» писало о России исключительно в русле обвинений против поляков, уличая тех в пророссийских симпатиях²¹³. Лидеры украинских партий, комментируя возможные последствия убийства в партийной печати, Россию не упоминали даже завуалированно²¹⁴. Украинский деятель из Киева Д. Дорошенко, побывавший во Львове в начале июля, вспоминал, что местные украинцы верили в мирное разрешение кризиса²¹⁵. Даже К Левицкий в мемуарах признавал, что не предполагал «опасных последствий» инцидента в Сараево. 12 июля был распущен галицийский сейм, и политики стали готовиться к осенним выборам. На заседании Украинского парламентского клуба 16 июля обсуждались вполне «мирные» вопросы: будущий созыв рейхсрата, создание университета и назначение украинцев на административные посты в Галиции²¹⁶.

28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и это стало более тревожным сигналом. Украинские политики Галиции сразу вступили в соревнование с поляками в демонстрации преданности Габсбургам. 29 июля во Львове прошла многолюдная польская манифестация в поддержку императора, а уже на следующий день украинцы провели свою демонстрацию. «Діло» утверждало, что на ней собралось втрое больше людей²¹⁷. С. Баран в газете «Свобода» призвал соотечественников поддержать Австро-Венгрию как государство, чьи интересы совпадают с интересами украинцев, поскольку «только тут, в Австрии, а не в России… украинский народ имеет возможность свободно развиваться, расширять свои права и получать новые»²¹⁸.

Украинские лидеры принялись за консолидацию национальных политических сил в новых условиях. Соседи-поляки сделали это раньше, уже в последних числах июля создав во Львове Центральный национальный комитет. 1 августа К Левицкий собрал группу представителей УНДП, УРП и УСДП и предложил учредить межпартийный орган для определения вектора украинской политики во время войны²¹⁹. После недолгой дискуссии собравшиеся создали политическое представительство галицийских украинцев – по четыре делегата от каждой из трех партий. Так появился Главный украинский совет (ГУС; по-украински – «Головна українська рада», ГУР), его председателем предсказуемо стал К. Левицкий.

3 августа 1914 года ГУС издал воззвание к украинскому народу, в котором говорилось, что на Европу надвигается «буря войны» и Российская империя грозит украинцам Австро-Венгрии тем же «ярмом», под которым находятся 30 миллионов поднепровских украинцев. Поэтому члены ГУС призывали соотечественников поддержать монархию Габсбургов в борьбе с «историческим врагом Украины»: «Победа австро-венгерской монархии будет нашей победой. И чем большим будет поражение России, тем скорее пробьет час освобождения Украины»²²⁰. По справедливому замечанию польского историка Ю. Скшипека, текст создавал впечатление, что ГУС выступает и от лица Поднепровской Украины²²¹. О разделе Галиции в воззвании ГУС ничего не говорилось – чтобы не провоцировать поляков. Украинские политики Буковины во главе с Н. Василько адресовали землякам похожее воззвание с призывом пойти на любые жертвы ради императора и монархии²²². Как отмечал годы спустя С. Баран, заявление буковинцев было более верноподданническим по сравнению с «боевым текстом» галичан²²³.

Состав ГУС не отражал реальной расстановки сил на галицийско-украинской политической арене: УНДП была представлена наравне с партиями, многократно уступавшими ей по влиянию. Из 13 членов ГУС лишь пятеро были депутатами сейма последнего созыва, четверо из этих пяти также были действующими депутатами рейхсрата. К. Левицкий понимал это: накануне создания ГУС он сказал однопартийцу, что считал необходимым сформировать орган пропорционально числу мандатов партий в сейме и парламенте, но уступил во избежание споров²²⁴. Пожертвовать удалось лишь ХОС А. Барвинского: представителей этой непопулярной и малочисленной партии в ГУС вообще не пригласили. Еще одной причиной слабости состава ГУС было то, что создавался он в пору каникул, когда многих украинских политиков не было во Львове²²⁵. К Левицкий даже обратился через «Діло» к коллегам, которые находились за пределами Галиции, с просьбой срочно вернуться и связаться с ним²²⁶.

Больше всех от создания ГУС выиграли социал-демократы, до войны провалившиеся на парламентских и сеймовых выборах и пережившие раскол. Трое из четверых членов УСДП, вошедших в ГУС, потерпели полное фиаско на упомянутых выборах в рейхсрат: первые двое в своих округах заняли пятые места, уступив русофилам, а Темницкий и вовсе показал худший результат. Тогда, в 1911 году, «Діло» насмехалось над Темницким, который два месяца агитировал в селах и в итоге набрал меньше всего голосов²²⁷. Теперь вчерашний аутсайдер заседал в ГУС наравне с маститыми политиками. Впрочем, у деятелей УСДП были свои сильные стороны: они превосходили коллег в широте кругозора и интеллектуальной подкованности и лучше ориентировались в российской ситуации, поскольку сотрудничали с тамошними украинскими социал – демократами²²⁸.

В августе внимание ГУС было приковано к организации украинского национального формирования в составе австровенгерской армии – аналога польского легиона. Решение о его создании приняли на первом же заседании совета. Весь август члены ГУС собирались часто и засиживались допоздна²²⁹. С первого дня работы над созданием украинского формирования дала о себе знать взаимная неприязнь основателя «Сечей» К. Трилевского и лидера «Сокола-Батька» И. Боберского. Последняя ссора между ними случилась перед самой войной, во время подготовки слета к столетию Шевченко. Трилевский и Боберский спорили, кто возглавит торжественное шествие, потом договорились пойти рядом, но стали выяснять, кто будет справа, а кто – слева. За день до мероприятия Боберскому сказали, что Трилевский планирует появиться на мероприятии верхом в костюме гетмана. Боберский не находил себе места и даже задумал похитить костюм, но, к его счастью, известие оказалась слухом²³⁰. Этот комичный эпизод показывает, что трудности при создании украинского формирования во многом были предопределены заранее.

В новых обстоятельствах значение Трилевского как лидера массовой военизированной организации существенно возросло. В июле 1914 года именно он поехал в Вену договариваться с военным министерством о создании украинского легиона²³¹. Теперь Трилевский настаивал, чтобы в названии подразделения непременно фигурировало слово «сечевой». Боберский возражал, что оно будет непонятно иностранцам, и предлагал альтернативы типа «украинских стрельцов» и «украинских добровольцев», а также компромиссные «Сокольские сечи» или «сечевые соколы»²³². В итоге Трилевский добился своего – выбор пал на вариант «Украинские сечевые стрельцы» (УСС; «Українські січові стрільці»). Назвать руководство УСС «генеральным штабом» австрийские власти не разрешили, так появилась «Украинская боевая управа» (УБУ; «Українська бойова управа»). Трилевский сопротивлялся тому, чтобы в УБУ вошел Боберский, но в итоге уступил²³³.

7 августа «Діло» опубликовало совместное воззвание ГУС и УБУ к украинскому народу. Организации призывали украинцев, не подлежавших призыву на военную службу, – «молодых и старших, интеллигенцию, крестьян, мещан и рабочих», вступать в ряды УСС. На местах в Галиции должны были появиться общественные комитеты для информирования населения и набора добровольцев²³⁴. Галицийско-украинская общественность поначалу прохладно отнеслась к идее УСС – добровольцев считали романтиками и утопистами. Как вспоминал один из пионеров стрелецкого движения, «безразличием к этому делу веяло на каждом шагу»²³⁵. 46-летний преподаватель гимназии, записавшийся в УСС, был раскритикован старшими родственниками как «вечный фантаст, ради мечтаний оставляющий на произвол химерной судьбы семью и маленького ребенка»²³⁶. В некоторых местах добровольцев почти не собирали: депутат рейхсрата от УНДП М. Петрицкий впоследствии писал, что считал организацию УСС «национальным преступлением», и в его Гусятинском повете «вообще никто украинских стрельцов не организовывал»²³⁷. Эти настроения описал Н. Голубец в художественном очерке, посвященном первым шагам УСС. В нем приходской священник разговаривает с молодым абитуриентом и скептически отзывается о стрельцах:

«– Много бы чего я хотел, но в ваших „стрельцов“ не верю.

– Почему, если можно узнать?

– Потому что они если и будут, то будут не украинские, а австрийские стрельцы, потому что никто их за день-два не научит стрелять, а о том, что сечевые, нечего и говорить. Может, вы думаете иначе, но „сечевая“ традиция – это не традиция. И та, с Днепрового Луга, и та „сечь“ Трилевского, что только и умеет, что не сбросить шапки перед церковью»²³⁸.

Молодые люди, которые записывались добровольцами, придерживалась иной позиции. «Счастливыми были тогдашние мечты. Мерещились просторы Украины, степи, могилы, дороги Хмельницкого, Мазепы, Выговского, Черное море. Одним словом – романтика», – описывал свои впечатления бывший стрелец²³⁹. Вчерашний выпускник гимназии М. Хроновят после объявления войны попрощался с родителями и уехал на велосипеде в Перемышль, чтобы присоединиться к войскам²⁴⁰. Отцы несовершеннолетних добровольцев писали прошения о разрешении сыновьям на вступление в легион²⁴¹. Итоги призыва удивили скептиков и недоброжелателей: во второй половине августа сборные пункты зарегистрировали около 28 тысяч добровольцев²⁴². А. Чайковский, руководивший процессом в Самборском повете и поначалу не веривший в успех, был поражен результатами: «Молодежи вызывалось все больше, приходили даже хромые и такие мальчишки, которые на первый взгляд не годились в армию»²⁴³. Местные комитеты привлекали гимназистов к сбору средств на нужды украинских добровольцев²⁴⁴.

Больше всего желающих вступить в легион собралось во Львове. К концу августа там было сформировано несколько сотен УСС, и их объединили в два куреня. Взгляды новоиспеченных стрельцов на будущее были неопределенными: «Хотели прежде всего разбить Россию, а потом будет видно, что делать»²⁴⁵. Украинский легион имел одно безусловное преимущество перед польскими прототипами: если формирования поляков могли появиться и в русской армии (что и произошло), то аналогов УСС там быть не могло, потому что власти России не признавали украинской национальности как таковой.

4 августа 1914 года во Львове был создан Союз освобождения Украины (СОУ) – организация политэмигрантов из России, выходцев из тамошних Революционной украинской партии и Украинской социал-демократической рабочей партии. Первым главой СОУ стал Дмитрий Донцов. О создании союза члены организации уведомили Андрея Шептицкого и К Левицкого, те пообещали оказать поддержку. СОУ получил представительство в ГУС – два места с совещательным голосом²⁴⁶. Объединение с поднепровскими украинцами, пусть и никем не уполномоченными, стало для украинского движения в Австро-Венгрии важным символическим шагом.

С самого начала войны прямые контакты с австрийскими правящими кругами и военными властями поддерживали только К Левицкий и Н. Василько. Главной темой обсуждения был украинский легион. По иронии судьбы, 6 августа его главный идейный вдохновитель К. Трилевский слег из-за внезапной болезни и на десять дней вышел из строя²⁴⁷. К. Левицкий весь август провел в разъездах. В первых числах месяца он посетил ряд закрытых совещаний во Львове с участием дипломатического агента Э. Урбаса, специально прибывшего из Вены для переговоров с украинцами. На совещаниях обсуждались перспективы украинской государственности и проблема создания национальных частей в австро-венгерской армии²⁴⁸. 14 августа Левицкий встречался в Вене с главой правительства, военным министром и главой МИД, а 15 и 16 августа – с братом митрополита Галицкого, полковником генштаба С. Шептицким, которому поручили курировать украинский легион. На некоторых встречах главу ГУС сопровождал Василько. 24 августа Левицкий приехал в столицу Германии, где обсуждал с высокопоставленными чиновниками проблемы взаимодействия украинских лидеров с австро-венгерскими властями. О результатах своих визитов в Вену и Берлин Левицкий отчитывался перед ГУС. Вечером 29 августа, после очередного отчета, он отправился из Львова в Вену на новые переговоры²⁴⁹. Возможности вернуться ему пришлось дожидаться почти год.

С самого начала войны Левицкий и Василько поставили украинскую политику под свой контроль. Этот тандем сулил выгоду обоим: Левицкий был украинским политиком номер один в Галиции, Василько – на Буковине. Никто из украинских деятелей Австро-Венгрии не имел таких обширных связей в Вене, какими располагал Василько. По выражению одного журналиста, буковинец провел Левицкого «в глубокие недра практической политики»²⁵⁰. 15 августа на заседании УПК в Вене сформировалась «парламентская комиссия», куда вошли, кроме главы УНДП, его однофамилец Е. Левицкий, Т. Окуневский и Е. Олесницкий. К ним присоединился и Василько на правах представителя буковинцев. Было решено, что члены комиссии останутся в Вене для взаимодействия с правительством, а остальные депутаты переедут во Львов²⁵¹. Окуневский до Вены так и не доехал, попав в зону русской оккупации.

Пока Левицкий и Василько вели переговоры на высшем уровне, во Львове кипела работа по созданию УСС. Оправившийся после болезни Трилевский продолжал конфликтовать с Боберским. Во время визита в военное министерство Трилевский получил 15 тысяч крон, и некоторые политики поговаривали, что пять из них он вычел на расходы на «Сечи», а на остальные пригрозил самостоятельно организовать добровольцев, если его не изберут главой УБУ²⁵².

Военное министерство одобрило включение в состав легиона ста украинцев – офицеров запаса, некоторые из них уже участвовали в его формировании²⁵³. Трилевский пристально следил, чтобы «соколов» среди офицеров УСС не было больше, чем «сечевиков». Дискуссии по разным поводам перерастали в ссоры, во время которых Трилевский «с пеной на губах бросался на проф. Боберского»²⁵⁴. Целыми заседаниями УБУ обсуждала фасон головного убора стрельца, форму и цвета знамен и тому подобные вопросы²⁵⁵. Во Львов тем временем стекались добровольцы со всей Галиции. Некоторые украинские деятели возмущались медлительностью «генерального штаба» и готовились потребовать его отставки²⁵⁶.

ГУС и УБУ действовали разобщенно. В самом начале августа, когда добровольцы только стягивались к местам сбора, лидеры ГУС уже заверяли Э. Урбаса, что легион готов к походу на Поднепровскую Украину. Этого же требовали невоенные члены УБУ, беспокоясь, что конкурирующий польский легион уже вторгся в русскую Польшу. Многие искренне верили в успех – М. Павлик в письме однопартийцу предсказывал встречу через два-три месяца в «освобожденном Киеве»²⁵⁷. Военные же понимали опасность затеи: командир УСС Т. Рожанковский доказывал, что из-за нехватки обмундирования, оружия и дисциплины его бойцов быстро разобьют. Из-за противоречий с ГУС Рожанковский оставил легион, и ему на смену пришел директор гимназии в Рогатине М. Галущинский²⁵⁸. В довершение ко всему в середине августа во Львов пришло известие, что общая численность легиона УСС ограничена 3 тысячами добровольцев²⁵⁹.

В начале войны по городам Галиции прокатилась волна украинских манифестаций. В Коломые они шли два дня подряд – 31 июля и 1 августа, причем на манифестации 1 августа звучали антироссийские лозунги и призывы уничтожить «извечного врага»²⁶⁰. Во многих городах демонстрации были направлены и против местных русофилов: в Перемышле манифестанты пришли к зданию, где находились арестованные представители этого движения, а в Войнилове Калушского повета – к домам русофилов²⁶¹. Аналогичные манифестации прошли в Самборе, Бучаче, Радехове, Залещиках, Бережанах²⁶². Крупнейший русофильский политик Владимир Дудыкевич еще в конце июля уехал в Россию. 3 августа в его доме прошел обыск²⁶³.

Еще до начала войны с Россией Галицию и Буковину захлестнули шпиономания и массовые аресты, главной жертвой которых были русины. В первые дни войны в одной только Галиции было задержано около 10 тысяч «политически подозрительных» лиц, более 70 % из них – крестьяне. Многих казнили прямо на улицах городов и сел. Командование активно использовало тезис о «русинском предательстве», оправдывая военные просчеты нелояльностью населения. Основной удар закономерно пришелся по русофильской интеллигенции, которая в предвоенные годы не скрывала пророссийских симпатий. В дальнейшем русофильские деятели, а следом и некоторые историки²⁶⁴ будут показывать жертвами преследований исключительно тех, кто считал себя русскими, а украинцев преподносить как соучастников репрессий. На деле польские чиновники и военные не всегда разбирались, где «москвофил», а где нет. Как признавал еще во время войны один из русофилов, «взбешенные немцы и мадьяры начали преследовать вообще весь славянский народ[,] где только услышали на улице славянский разговор»²⁶⁵. Одну из активисток стрелецкого движения чуть не линчевала толпа в самом центре Львова, приняв за шпионку, – лишь военные спасли женщину от расправы²⁶⁶. Едва удалось остаться на свободе лидерам УРП И. Макуху и Н. Лагодинскому²⁶⁷. Их однопартийцу О. Назаруку повезло меньше: три месяца он содержался в разных тюрьмах и в результате попал в лагерь для интернированных Талергоф²⁶⁸. Таких историй было множество – в один только Украинский краевой комитет помощи переселенцам приходили десятки писем от бывших узников Талергофа, чье преследование затем было прекращено как безосновательное, и от их родственников²⁶⁹.

За лояльных Вене соплеменников заступалась греко-католическая церковь. В письме руководству галицийского наместничества от 8 августа митрополит Галицкий Андрей Шептицкий отметил, что административные органы на местах «представляют военной власти как опасных русофилов людей, которых нельзя ни в чем обвинить», и потребовал защитить их от преследований²⁷⁰. В конце августа Шептицкий и К Левицкий вновь попросили наместника и военные власти оградить «лояльных граждан» от «судьбы, предназначенной для тех, кто заслужил ее своей нелояльностью»²⁷¹.

В связи с наступлением русской армии в Восточной Галиции украинцы стали покидать Львов. 30 августа около двух тысяч стрельцов эвакуировались в Стрый. Из Львова уезжали украинские политики, члены ГУС и УБУ – в основном в Вену²⁷². Начался период «эмиграции» – так время отсутствия на родных землях называлось в западноукраинской прессе и публицистике²⁷³.

* * *

К началу Первой мировой войны украинское движение в Австро-Венгрии переживало подъем. Оно окончательно обошло по влиянию русофилов, повысило свой политический вес в масштабах империи и добилось уступок со стороны польских элит в Галиции. Из трех политических целей, поставленных украинцами в начале XX века, – увеличения мест в парламенте и в галицийском сейме и создания украинского университета – две были достигнуты, а осуществление третьей казалось вопросом времени. Новой большой целью украинского движения стало выделение из Галиции украинской части и ее объединение с Буковиной в единую украинскую провинцию. Это требование логически продолжало предвоенный курс галицийских украинцев.

Еще в конце 1912 года украинские политические силы публично заявили, что безусловно поддержат Австро-Венгрию в предстоящем конфликте с Россией, и выступили за независимость Поднепровской Украины. Последнее требование должно было повысить значимость украинцев Галиции в глазах Вены в ущерб польской элите этого региона.

Того, что убийство Франца Фердинанда станет толчком к началу европейского конфликта, австрийские украинцы не ожидали. Лишь после объявления Австро-Венгрией войны Сербии они стали поспешно предпринимать реальные шаги по консолидации национальных сил и готовить план действий на случай войны с Россией, в том числе посредством развития национального воинского формирования – легиона Украинских сечевых стрельцов. Быстро довести одно и другое до конца помешали противоречия внутри украинского лагеря, а также стремительное наступление русских войск в Галиции, заставшее украинцев врасплох.

Глава 2
«Эмиграция», «оккупация» и фронт: украинцы австро-венгрии осенью 1914 – весной 1915 года

2.1. «Эмигранты» в борьбе за репутацию и консолидацию

Центром притяжения галицийских беженцев всех национальностей была Вена. На фоне их постоянного притока в декабре 1914 года власти запретили въезд в столицу без особого разрешения. Для размещения беженцев были созданы специальные лагеря переселенцев, сформированные по национальному признаку. Русинов направляли в лагеря Вольфсберг и Гмюнд. К концу 1915 года, по данным МВД, в самой Вене насчитывалось 137 тысяч беженцев, включая 18 тысяч русинов²⁷⁴.

Украинская жизнь в Вене забила ключом: сюда перебрались редакции галицийских и буковинских газет, хозяйственные и просветительские организации. Украинский комитет вспомоществования (укр. Український запомоговий комітет) занимался проблемами беженцев, общество «Сельский хозяин» (укр. «Сільський господар») – просвещением в экономической сфере; «Просвита» выпускала издания на украинском языке и опекала читальню для беженцев, а Всеобщий украинский культурный совет (ВУКС; укр. Загальноукраїнська культурна рада) ведал делами образования. Политические партии в «эмиграции» почти прекратили деятельность, лишь УНДП сохранила руководящие органы, финансовые возможности и реальное влияние. Как следствие, политическая жизнь замкнулась в узкий круг партийных функционеров и депутатов рейхсрата и сеймов²⁷⁵.

Вынужденное пребывание в Вене угнетало «эмигрантов»: как писало «Діло», в Вене «активные элементы» украинского общества словно повисли в воздухе, а их надежды и устремления сменились тревожным ожиданием»²⁷⁶. По сравнению с поляками украинцы находились в невыигрышном положении: «их» часть Галиции была оккупирована войсками противника, а западная, «польская», – нет. Они были лишены возможности воздействовать на соплеменников и удерживать их от сотрудничества с русскими властями, в то время как из поляков в занятых русскими районах нелояльность Габсбургам демонстрировала лишь небольшая часть эндеков²⁷⁷. Но куда больше украинцам вредило повсеместное недоверие и подозрение в русофильстве. Украинским деятелям, по свидетельству одного из них, говорили: «Мы верим, что вы хотели бы с нашей помощью построить независимую Украину, но ваше большинство сочувствует и помогает России»²⁷⁸.

Если для украинских политиков в Вене недоверие оборачивалось неприветливостью и холодом, то их соплеменникам-крестьянам оно грозило смертью. В еще не занятых русскими войсками районах Галиции и Буковины продолжался террор против восточнославянского населения, в котором особенно «отличались» венгры. «Глядя в местные немецкие [газеты], читаешь, что больших героев, чем мадьярские солдаты, нет, а тем временем первыми, кто разграбил Галичину, были мадьяры…» – писал осенью 1914 года в частном письме один украинский деятель²⁷⁹. «Неблагонадежных» русинов после ареста отправляли в лагеря для интернированных, крупнейшими из которых были Терезин в Богемии и Талергоф неподалеку от Граца.

В сентябре – декабре 1914 года украинские политики стремились убедить правящие круги в своей лояльности и представить массовые преследования русинов как результат польских интриг. Безоговорочная верность монархии Габсбургов высказывалась при любой возможности: на аудиенциях у высокопоставленных лиц, в публичных выступлениях, в прессе. «Діло» писало об «историческом единодушии украинского большинства» в «верности монархии и династии»²⁸⁰, а Кость Левицкий на встрече с главнокомандующим армией и наследником престола признавался в «самой тесной привязанности к императору и государству»²⁸¹.

Вопросами освобождения лояльных украинцев из Талергофа и других мест заключения в Вене занималась так называемая Народная канцелярия²⁸². В. Маковскому было поручено составлять списки украинцев-узников Талергофа для последующего освобождения. Желающий попасть в список должен был назвать имя известного деятеля, который мог бы за него поручиться. В инструкции Маковскому глава Народной канцелярии В. Бачинский уточнял, что в списках должны быть только «настоящие украинцы», но на практике установка не соблюдалась – записаться украинцами приходили «целые процессии селян»²⁸³. В конце октября 1914 года Маковский отправил в Вену сначала список на 270 человек, а затем еще один – из 312 имен²⁸⁴. Депутат рейхсрата Лонгин Цегельский подготовил меморандум «Правда о предательстве в Восточной Галиции», где говорилось, что русофилы составляют не более 10 % от украинского народа²⁸⁵. В этом же духе высказывался Михаил Лозинский в брошюре «Русская пропаганда и ее польские покровители в Галиции». Он отмечал, что во всех случаях государственной измены «речь идет о тех индивидуумах украинского происхождения, которые принадлежат к так называемой русской национальной (русофильской, москвофильской, старорусинской) партии или находятся под ее влиянием, и ни в коем случае не о национально сознательных украинцах»²⁸⁶. Умаляя масштаб влияния русофилов, украинские политики понимали, что на деле он заметно выше²⁸⁷.

С ноября 1914 года украинскую комиссию по вопросам Талергофа при наместничестве в Граце возглавлял адвокат И. Ганкевич. Комиссия несколько раз приезжала в лагерь и ходатайствовала об освобождении не только тех, чьи имена были в составленных Маковским списках, но и тех, кто записывался украинцем на месте²⁸⁸. Даже русофильская газета «Прикарпатская Русь», выходившая в занятом русскими войсками Львове, со ссылкой на анонимного информатора признавала, что «мазепинским делегатам» удается склонить интернированных русофилов к «отречению от русской идеи» в обмен на свободу и материальную помощь²⁸⁹. Первые 77 украинских узников Талергофа были освобождены уже 10 ноября²⁹⁰. 19 мая 1915 года на очередном заседании БУС Кость Левицкий сообщил, что лагерь покинули все украинцы, кроме нескольких лиц на карантине (в Талергофе свирепствовал тиф)²⁹¹.

Отрицая свои пророссийские симпатии, украинские «эмигранты» предъявляли встречные обвинения полякам. Из-за цензуры печати делать это приходилось завуалированно. Доказывая, что только независимая Украина защитит Европу от России, «Діло» писало: «Любое другое новое образование Австро-Венгрии и Германии на востоке Европы вскоре развернуло бы свой фронт и вместо устранения российской опасности только укрепило бы ее»²⁹². Под «другим образованием», конечно, подразумевалась Польша.

Противостояние украинских и польских авторов, в основном ученых, шло и в немецкоязычной печати – как австро-венгерской, так и германской. Это была часть общеевропейского процесса, который польский историк М. Гурный называл «великой войной профессоров». Работы с изобличением русофильства поляков и критикой их претензий на украинские территории не только публиковались в прессе, но и рассылались в виде брошюр политикам и представителям властей. С украинской стороны самым активным участником «войны профессоров» был доцент Львовского университета, географ С. Рудницкий. В Германии он одержал убедительную победу над польскими визави: на его работы ссылались немецкие антропологи и географы, его тексты печатались в журнале Osteuropaische Zukunft. Успеху Рудницкого способствовало то, что его тезисы перекликались с популярной в Германии расовой историософией – война виделась как столкновение рас²⁹³. Уже в конце ноября 1914 года германский посол в Вене подмечал, что разъяснительная работа снизила градус недоверия правительства к украинцам²⁹⁴. Польские лидеры, наоборот, были встревожены встречными обвинениями – в феврале 1915 года польские депутаты рейхсрата непублично обсуждали «гнусные инсинуации, ложь и клевету со стороны украинцев»²⁹⁵. Впрочем, некоторые украинцы отмечали, что брошюры на немецком языке стали распространяться слишком поздно и уже не приносят реальной пользы²⁹⁶.

Одну из главных причин своего отставания от польских конкурентов – оторванность от родных земель и от своих соплеменников – украинские политики пытались конвертировать в преимущество. Они последовательно заявляли о себе как о главной жертве войны и главной силе в Восточной Галиции. Несмотря на все внутренние противоречия, украинский лагерь делал это консолидированно – в вопросах «общенационального» значения политики были едины. В январе 1915 года «Діло» подчеркивало, что из всех народов империи от войны больше всего страдают украинцы²⁹⁷, и, поскольку они подразумевали всех русинов, это было правдой – все полгода войны бои шли на территории их компактного проживания.

В пору «эмиграции» украинским политикам приходилось постоянно ограничивать себя в изложении своих амбициозных планов на будущее: как позднее отмечал один из них, «разводить дискуссию об общем положении украинского вопроса просто не было возможности»²⁹⁸. В марте 1915 года газета «Діло» называла главной задачей украинских политиков в «эмиграции» сохранение здорового украинского общества, готового после войны вернуться на родину и строить «новую, свободную Украину»²⁹⁹. Под «свободной Украиной» подразумевались автономия в рамках Австро-Венгрии и независимость Поднепровской Украины, но последнюю автор статьи признавал «утопической в нынешней ситуации», предлагая сосредоточиться на более реалистичной идее автономии³⁰⁰. Главным аргументом в пользу создания независимого государства на Поднепровской Украине была ее роль буфера, защищающего Европу от «экспансии московского племени»³⁰¹, но в диалоге с австрийскими и германскими властями украинские политики прибегали и к более прагматичным аргументам, указывая, что отрыв Украины от России серьезно ослабит экономику последней, а сама Украина станет важным источником сырья и рынком сбыта промышленной продукции для Центральных держав³⁰².

Лидеры украинцев исключали любое сотрудничество с поляками, которое касалось бы Восточной Галиции. Поначалу они и сами хотели создать в Вене единый польско-украинско-еврейский комитет вспомоществования беженцам, но потом неоднократно отказывались от этой идеи³⁰³. «Украинский комитет вспомоществования» помогал «своим» беженцам независимо от польского аналога. В мае 1915 года украинцы даже предложили польскому политику В.Л. Яворскому войти в комитет для вдов и сирот воинов, павших в Галиции, как единственному поляку среди нескольких украинцев³⁰⁴. При всем этом первые полгода войны украинский истеблишмент четко следовал по проторенному поляками пути: национальный представительный орган, национальный добровольческий легион, собственный комитет вспомоществования – все повторяло шаги, предпринятые ранее соседями.

Украинским политикам удавалось объединяться по ключевым вопросам, но всегда выступать единым фронтом мешали внутренние противоречия. На протяжении периода «эмиграции» они соотносились с колебаниями украинцев во внешних ориентирах. Этими ориентирами были Австро-Венгрия и союзная Германия.

Одним из главных противоречий между союзницами был польский вопрос: в состав обеих держав входили земли, населенные поляками. Глава австрийского правительства Карл фон Штюргк считал, что Берлин хочет сместить интересы Вены с Польши на Украину и скорее уступит ей украинские земли Российской империи, нежели польские³⁰⁵. Его соратник Василько, несомненно, был того же мнения, поэтому для себя в поддержке Германии они с Левицким не видели противоречий с австрофильским курсом.

«Яблоком раздора» между украинскими политиками Австро-Венгрии стал Союз освобождения Украины – единственная украинская организация в Вене, которая имела финансовую поддержку правительства, но не зависела от Василько и Левицкого. В начале войны именно с СОУ Вена связывала план организовать восстание на украинских землях Российской империи. Василько пытался подступиться к СОУ еще в начале сентября 1914 года, но ему дали понять, что подготовка восстания – это прерогатива МВД³⁰⁶. Власти Австро-Венгрии не жалели средств на украинских политэмигрантов: если ГУС получил 50 тысяч крон, то СОУ – 100 тысяч³⁰⁷. Левицкий, которому поручили передать деньги представителям союза, явно был не рад и даже пытался забрать часть средств себе³⁰⁸. От Германии, также заинтересованной в восстании в российской Украине, политэмигранты получили еще больше: если ГУС в сентябре 1914 года просил у Берлина 131 тысячу крон, то СОУ – 1 млн рублей и 100 тысяч немецких марок, то есть без малого 480 тысяч крон³⁰⁹.

Пользуясь благосклонностью Вены и Берлина, руководство СОУ не только вело свою игру, но и привлекало к сотрудничеству критиков Левицкого и Василько из числа австрийских украинцев. 25 сентября 1914 года бывший германский консул во Львове докладывал в Берлин, что оба политика не пользуются авторитетом у политэмигрантов из России³¹⁰. Как верно отметил Ю. Скшипек, германские власти, поначалу уверенные в единстве австрийских и «приезжих» украинцев, быстро поняли ошибку и «перешли на „великоукраинский“ курс, сохранив к австрийским украинцам приязненное отношение»³¹¹.

26 октября на заседании ГУС представители СОУ предложили преобразовать совет в общеукраинское представительство и включить туда их как делегатов от партий российской Украины. Идею поддержали члены УСДП и УРП, которым СОУ помогал деньгами. Обсудить условия реорганизации лидеры СОУ предложили на большой конференции³¹². Столь явного вмешательства в украинскую политическую жизнь Австро-Венгрии Василько и Левицкий стерпеть не могли. Понимая, что с присоединением членов СОУ ГУС выйдет из-под их контроля, два политика оспорили право СОУ представлять российских украинцев. Предлог был убедителен – отсутствие оснований для легитимного представительства. В противовес лидерам СОУ были использованы отвергнутые ими Дмитрий Донцов и Николай Зализняк, покинувшие СОУ еще осенью³¹³, но не отказавшиеся от политических амбиций. К дискредитации СОУ в печати был привлечен также украинский эмигрант из России Владимир Степанковский, которого в союз не приняли изначально. Всем троим присылал деньги Василько³¹⁴.

Левицкий, не желая усугублять раскол в своей партии, уклонялся от прямого отказа сотрудничать с СОУ, но Василько направлял его в нужное русло. 7 декабря он отправил компаньону письмо, где подчеркнул, что выходцы с Поднепровской Украины в Вене никем не уполномочены, а значит, не являются ее легитимными представителями и буковинцы не будут иметь с ними дел³¹⁵. Для большего эффекта Василько жаловался на УНДП своему покровителю К. фон Штюргку. В конце 1914 года, принимая Левицкого и Петрушевича как представителей УПК, тот посоветовал им не пытаться избавиться от людей, которым он доверяет³¹⁶.

К концу 1914 года отношение властей Австро-Венгрии к СОУ изменилось. Идея поднять население российской Украины на революцию утратила актуальность, к тому же официальная Вена не без помощи Василько обеспокоилась, что украинцы Дунайской монархии попадут под влияние радикальных социалистических идей (СОУ руководили социалисты). МИД и генеральный штаб предложили Союзу перебраться в нейтральную страну³¹⁷. Лидеры СОУ попросили защиты у УПК, и тот обратился к правительству с просьбой не выдворять Союз из Австро-Венгрии³¹⁸. Власти согласились, но при условии, что СОУ не будет давать оснований для «обоснованных жалоб австро-русинских кругов и их парламентского представительства»³¹⁹. Эффект от помощи галицийских депутатов был временным: в январе 1915 года МИД вновь потребовал от СОУ приостановить деятельность в Австро-Венгрии и переместиться в Константинополь³²⁰.

Если буковинцу Василько потеря влияния в своем регионе не грозила, то его компаньону Левицкому предстояла борьба за сохранение главенства в украинской политической жизни Галиции. В первую очередь это касалось контроля над возглавляемой им УНДП. В Вене параллельно функционировали два представительства УНДП: Народный комитет (НК) и парламентский клуб (УПК). Как и до войны, оба органа возглавлял Левицкий, но в НК большинство имели его сторонники, а в УПК – оппоненты. Ситуация была патовой, поскольку НК и УПК не могли изменить состав друг друга: НК избирался на больших партийных форумах, созвать которые в условиях войны было невозможно, а парламентский клуб состоял из легитимных народных избранников. Оттого и понятие «оппозиция» для противников политики К Левицкого внутри УНДП весьма условно: в НК и в масштабах всей партии это действительно была оппозиция, но в УПК она имела большинство. На будущее ГУС два органа смотрели по-разному: УПК разрабатывал устав новой общеукраинской организации, а НК голосовал за сохранение ГУС в существующем составе³²¹.

До весны сторонники и противники Левицкого ожесточенно конфликтовали. Сам он делал вид, что противостояние разворачивается между УПК и НК, а он, как глава обеих организаций, держит нейтралитет. Все закончилось тем, что 22 февраля 1915 года Левицкий от имени НК отозвал всех членов УНДП из ГУС и объявил, что тот прекращает деятельность до разрешения конфликта между НК и УПК После этого сам Левицкий и его сторонники покинули помещение³²².

На улаживание противоречий в УНДП ушло несколько месяцев. Больше всего в восстановлении ГУС были заинтересованы радикалы и социал-демократы, в условиях войны не имевшие ресурсов для активной политической деятельности. Как позднее писала газета УРП «Громадський голос», «долгие переговоры» по созданию ВУС «с наибольшим напряжением сил вели т. н. левые группы»³²³. Особенно старался социал-демократ Н. Ганкевич³²⁴. В «эмиграции» с этим политиком произошла метаморфоза: если до войны он держался в стороне от украинцев и имел репутацию «польского посланника в украинской партии»³²⁵, то с ее началом – «словно переродился, воспрянул духом и снова стал украинским трибуном»³²⁶.

К Левицкий упорно дистанцировался от конфликта внутри УНДП и просил переговорщиков обращаться не к нему, а к другим членам НК и УПК³²⁷– Левые и правые национал-демократы тем временем буквально не разговаривали друг с другом. Противоречия были во многом обусловлены личными амбициями и личной неприязнью, что впоследствии признавали обе стороны³²⁸.

Украинская пресса о сложившейся ситуации не распространялась: делать это в условиях «эмиграции» было нерезонно. Единственным изданием, где могли высказываться оппоненты Левицкого, был «Вісник СВУ» («Вестник СОУ»). В феврале 1915 года журнал опубликовал статью члена УСДП В. Старосольского «Мысли о демократии» с обезличенной критикой кулуарной политики Левицкого и Василько: «Пути демократической политики не есть дороги кабинетных переговоров и тайных соглашений. […] Самая удобная кабинетная политика вредна и пагубна, когда она усыпляет бдительность массы. Ценой сиюминутных выгод она уничтожает политическую силу народа в самом зародыше»³²⁹. «Діло», парируя, призывало критиков подумать, сумеют ли они «возложить на свои плечи груз управления государственным организмом […] в условиях совсем иных, нежели те, в которых развивалась наша национальная политика до сих пор»³³⁰.

Как перед войной польско-украинский компромисс ускорило вмешательство Вены, так в начале 1915 года примирение между украинскими политиками стимулировали усилия Берлина. Накануне предстоящего наступления на Востоке, запланированного на конец марта 1915 года, Германия решила «примирить» СОУ и ГУС – украинцы за пределами России должны были выступать единым фронтом. В начале марта заместитель статс-секретаря МИД Германии А. Циммерман, один из главных лоббистов идеи национальных революций на пространстве от Финляндии до Кавказа³³¹, встретился с лидерами ГУС и СОУ и референтом МИД Австро-Венгрии по украинскому вопросу Р. Оппенхаймером. В результате украинские организации договорились не вмешиваться в дела друг друга, а Вена поддержала включение членов СОУ в расширенное украинское представительство. Между австро-венгерскими властями и СОУ установился «худой мир»: прежнее сотрудничество не возобновилось, но и поддержке политэмигрантов Германией союзница препятствовать не стала. Теперь СОУ и политически, и финансово зависел от германского правительства³³².

В марте 1915 года представители украинских политических сил в Вене вернулись к переговорам о создании обще-украинской организации³³³. Процесс продвигался с трудом. «Діло» призывало политиков «оставить в стороне все партийные, фракционные и личные разногласия, амбиции и аспирации» и «укреплять авторитет политического руководства в глазах посторонних»³³⁴. Наряду с властями Центральных держав, политиков к компромиссу подталкивали «свои»: украинская общественность в «эмиграции», молодежь, стрельцы. Взятие русскими войсками крепости Перемышль 22 марта 1915 года вызвало всеобщее потрясение, а затем подавленность. «Казалось, пришел конец», – вспоминал С. Баран³³⁵. Нервничал даже К Левицкий. Ходили слухи, что после сдачи Перемышля он съязвил Штюргку, что, если бы вагоны, в которых вывозились интернированные украинцы, использовались для снабжения крепости, та бы не пала³³⁶.

Василько с оптимизмом смотрел на перспективы переговоров. Избавившись от конкурента в борьбе за австрийское финансирование, он согласился на включение членов СОУ в обновленный ГУС. Теперь реорганизации активно препятствовал именно Левицкий, опасавшийся за свою личную власть. Его сторонники считали, что в обновленный орган всех членов УНДП, включая депутатов парламента, должно делегировать партийное руководство, оппозиция – что делегатов от УПК должен избирать сам клуб³³⁷. Во время переговоров Левицкий ездил в Берлин и уговаривал Ццммермана «меньше опираться» на СОУ «в работе над украинским вопросом»³³⁸. Помимо Германии, в консолидации украинских политиков была заинтересована их собственная общественность. 12 апреля 1915 года съезд украинской студенческой молодежи в Вене призвал украинских лидеров найти компромисс и объединиться в общеукраинскую организацию, отбросив прежние личные склоки и взаимную дискредитацию в глазах правительства³³⁹. Левицкий был вынужден сдаться. К 13 апреля 1915 года переговоры о реорганизации ГУС завершились, а 30 апреля представители всех украинских политических сил приняли решение о создании «Всеобщего украинского совета» (ВУС; по-украински – «Загальна українська рада», ЗУР)³⁴⁰.

Вновь созданный ВУС позиционировал себя как «верховное и единственное» представительство украинского народа на время войны вплоть до «нормализации ситуации» на украинских землях. Прочие украинские организации должны были действовать сообразно директивам совета. В состав ВУС вошли 34 человека: 24 от партий Галиции, 7 – от партий Буковины и 3 – от СОУ. Из галицийских делегатов 14 представляли УНДП (10 из них выдвинул НК, 4 – УПК), 6 – УРП, 4 – УСДП; из буковинских – 5 были от местной национально-демократической партии и по одному от народной и социал-демократической³⁴¹. Среди галичан и буковинцев было 20 адвокатов, юристов и сотрудников судебной системы, 4 педагога и преподавателя, 3 священника, 2 журналиста и 2 служащих³⁴². Исполнительным органом ВУС стал президиум, куда входили председатель – представитель галицийской УНДП – и три вице-председателя: радикал, социал-демократ и буковинский национал-демократ. В президиум также входил представитель СОУ, но с правом голоса лишь в вопросах общенационального характера³⁴³. Положение представителей СОУ было щекотливым: австро-венгерские власти позволяли им находиться на территории империи, но при этом с 10 апреля официально отказывались поддерживать с Союзом какие-либо отношения.

ВУС не был общенациональным органом в полной мере. Во-первых, там не хватало представителей «венгерской Украины». При этом украинские политики продолжали считать эту территорию «своей», а местных русинов – украинцами³⁴⁴. Во-вторых, в ВУС, как прежде и в ГУС, не был представлен ХОС А. Барвинского. Еще в декабре 1914 года, в разгар споров о реорганизации ГУС, Барвинский тщетно убеждал лидеров УНДП «занять в столь важный исторический момент позицию по-настоящему народную, а не партийную»³⁴⁵. Однако общественность воспринимала Барвинского как пропольскую фигуру, и к тому же его партия не проявляла никакой активности с начала войны³⁴⁶, поэтому игнорирование ее ничем не грозило.

На первом заседании ВУС 5 мая 1915 года в Вене был единогласно принят устав организации и избраны президиум и секретариат. Главой президиума и всего совета предсказуемо стал Кость Левицкий, его заместителями – Н. Василько, Е. Петрушевич, Л. Бачинский и Н. Ганкевич³⁴⁷. На третьем заседании, 19 мая, в органе было выделено пять секций: политико-правовая, прессы, эмиграционная, экономическая и культурная³⁴⁸. Ключевая роль отводилась первой секции, которая готовила меморандумы правительству, в том числе связанные с будущим устройством украинских земель. Ее возглавил сам К Левицкий³⁴⁹.

На втором заседании ВУС призвал все украинские издания следовать намеченному им вектору и избегать на время войны личной и межпартийной полемики³⁵⁰. «Совет сформировался… пока что в идиллическом спокойствии и лояльности, – сообщал член ВУС В. Темницкий в письме однопартийцу. – Долго ли так будет – посмотрим»³⁵¹.